Ян Один
Страна зелёного солнца

Посвящается тебе.

От всего сердца.

ЧАСТЬ I

Вы получаете то, что занимает ваши мысли.

Хотелось бы вам того или нет, ваши мысли

служат приглашением.

Альфа

ХРОНИКИ

Выдержка из мемуаров майора Жан-Ив Ле Дриана «Падение Страны. Начало и конец Третьей мировой войны».

« <…> "Отказ в противоракетной обороне №1. Отказ в противоракетной обороне №2. Запущена программа… Отказ. Запущены протоколы безопасности… Отказ…"

Когда представитель власти совершает ошибку, его, как правило, охватывает злость или недоумение. Но лицо Дэниела Леруа было непроницаемым. Он сидел в кабинете один, облокотившись о стол. По правую руку от него стоял телефон для экстренной связи. На той стороне провода командный пункт рапортовал о начале конца.

Услышав несколько раз подряд сообщения об отказах, я впал в состояние, близкое к панике, и сказал:

– Cэр, мы должны эвакуировать вас в безопасное место.

– В поражениях рождается сила, – ответил он. – Я остаюсь.

Это были последние слова полковника сухопутных войск Городской армии Дэниела Жан-Луи-Бриджит Леруа <…>.

А наше отступление было тяжёлым. Огромная толпа наводнила дороги, площади и мосты Города. Люди бежали из Страны. Бежали от самой мысли, что всего за двенадцать часов наша Родина, эта величайшая конфедерация трёх держав Евросоюза, может быть стёрта с лица Земли <…>.

В результате бомбардировки были уничтожены все крупные города, разрушены и повреждены предприятия, склады, дороги, порты, вспомогательные суда, отравлены радиацией вода и почва, подчистую разорён Город – столица Страны… <…>

Ещё один раз я видел полковника Дэниела Леруа на набережной Бранли, около моста Анли. Он не пытался спастись из Города <…> ».

ПРОЛОГ

Отдалённый взрыв раскатился над Пригородом.

Полковник Дэниел Леруа выглянул из приоткрытого окна гостиной и увидел, как далеко за горизонтом взметнулось чёрное облако, и как Томменсы, соседи напротив, выбежали из дома. Мари Томменс тянула за руку трёхлетнюю дочку, которая потирала сонные глаза и всхлипывала. Рон Томменс катил два чемодана в непромокаемых чехлах. Колёсики застревали в швах брусчатки, и Рон негромко ругался. Звуки его голоса, как шарики льда, медленно таяли в предрассветных сумерках.

На широкоскулом лице Дэниела отобразились сложные чувства. Он с трудом соображал, потому что голова раскалывалась от боли, а от засохших пятен крови на кителе к горлу подступала тошнота.

Новый взрыв сотряс округу. В ответ ему свет фонарей моргнул один или два раза и погас.

Дэниэл перевёл взгляд вглубь гостиной – на светловолосую миловидную женщину, которая вытаскивала вещи из платяного шкафа и заталкивала их в дорожную сумку. В домах электричество пропало с первыми взрывами, и в полутьме она близоруко щурилась, отчего её лицо казалось обессилевшим.

С минуту полковник наблюдал за ней, а затем негромко проговорил:

– Анни, ты слышала меня?

Не оборачиваясь, женщина раздражённо повела плечами.

– Ты твердишь одну и ту же фразу с тех пор, как вернулся, – ответила она. – Я не глухая. Разумеется, я всё слышала.

Холодный голос жены обжёг Дэниела. Головная боль усилилась, грозя свалить с ног. Он достал бы из кармана синюю таблетку и немедленно проглотил её, но Анни и без того напугана. Он понял это, как только переступил порог дома, и она прижалась к нему всем телом. Мягкие руки с нежным трепетом гладили широкую спину и поседевшие от пепла волосы. Всхлипывания перемежались словами.

Через эти прикосновения Дэниел медленно, как яд, впитывал страхи Анни. Он снова слышал сирены военных кораблей на речной пристани Города. Слышал гудки заводов и голос диктора в радиоприёмнике, который передавал информацию о «грязных» бомбах и об эвакуации выживших.

Вынести этого полковник не мог. «Я возвращаюсь в Город», – сказал он – и в одно мгновение выросла между мужем и женой глухая стена отчуждения.

– Не говори, что не думала об этом, – подавив приступ головокружения, Дэниел опустился в своё рабочее кресло и положил руки на подлокотники. – И всё-таки ты меня ждала.

На этот раз женщина наконец посмотрела на мужа, и выражение её лица внезапно стало жёстким и очень настороженным.

– Ну говори же. Я пока совершенно ничего не понимаю, – произнесла она.

– Не понимаешь? – переспросил полковник.

– Не понимаю!

– Это чёртово радио несёт полную чушь, Анни. Взгляни на меня. Я там был.

– И ты здоров?

Он медленно кивнул:

– Всё наладится. Вот увидишь.

Едва полковник договорил, как с улицы донёсся протяжный вой сирен экстренной эвакуации Пригорода. Уже второй за это страшное утро. Женщина нахмурилась и снова повернулась к шкафу.

– Ты военврач, Анни, – чувствуя нарастающее раздражение, Дэниел заговорил громче. – В Городе много раненых. И все они ждут помощи.

– Здесь я бессильна помочь, – женщина бросила в сумку своё лучшее платье и застегнула молнию. – Жаль это говорить, но к утру они будут мертвы, потому что шесть часов назад по нашей Стране был нанесён ракетный удар. Дэниел, это были «грязные» бомбы, осколочные снаряды, бактериальное оружие и кристаллы с вирусами. И ещё такое, о чём даже ты не слышал. А теперь вот что. Час назад ветер переменил направление. Он дует с северо-запада. Значит, скоро это будет здесь. И мы все умрём, потому что от «грязных» бомб нет лекарства. А я не хочу умирать. В конце концов, эвакуационный самолёт летит в Бельгию, к нашему сыну…

На широком лбу полковника налилась вена. Он не общался с Леруа-младшим с тех пор, как тот внезапно бросил институт и уехал за границу. А после ошеломляющей новости о женитьбе сына Дэниел отнёс его вещи в гараж, снял со стен фотографии, запечатал их в коробку и засунул на чердак.

Анни как будто накрыло волной ужаса, когда она увидела голую стену над лестницей, освещённую косыми лучами тёплого сентябрьского солнца. В тот же день она сходила в фотостудию и распечатала снимок двухлетнего внука. Едва научившийся стоять малыш с большими серьёзными глазами сжимал в руке рисунок с тремя то ли детьми, то ли подъёмными кранами на забавных ножках. И Дэниел, озлобленный на сына, к внуку проникся внезапной симпатией. «Этот мальчишка, – отметил полковник про себя, – знает, чего хочет. Он обязательно будет счастлив».

Да, полковник искренне желал внуку счастья. Но сына продолжал презирать. Анни об этом знала. Но гораздо хуже было то, что долг присяги ничего для неё не значил…

С минуту Дэниел просидел неподвижно и в полном молчании, а потом вдруг встал, сжимая кулаки. Вскрикнув, женщина подалась назад, однако удара не последовало.

Не отводя от жены взгляда, полковник думал о человеке, которого всего несколько часов назад вытащил из-под обстрела. Молодой парень с длинными светлыми волосами корчился на мостовой и кричал, пока Дэниел закрывал его своим телом. Снаряды разрывались так близко, что чувствовался запах горелого пороха.

Нет, ещё не всё было потеряно.

Далеко не всё.

– Убирайся, пока я тебя не убил, – медленно поговорил полковник. На его мрачном лице проявилось отвращение. – А я не отступлюсь. Я возвращаюсь в Город.

Анни села на кровать и заплакала.

– Ты всегда любил клятый кусок земли больше, чем меня. Это сумасшествие… Я знаю… Всегда знала… – прошептала она, всхлипывая. Веки её опухли. Губы дрожали. – Ты даже забыл про годовщину нашей свадьбы, Дэниел. Мой подарок – в спальне, на прикроватном столике. Ужасно, что до семьи тебе нет никакого дела.

Возможно, в глубине души женщина ещё надеялась на то, что муж последует за ней, однако полковник остался стоять там, где стоял. Потемневшими глазами он проследил, как Анни накинула на плечи пальто, взяла сумку и вышла из комнаты. Затем он приблизился к распахнутому окну.

Слева, из-за кирпичной стены соседнего дома, разливался по небу рассвет. Воздух был пряным и густым, – чёрное дыхание Города ещё не достигло Пригорода, раскинувшегося в тридцати милях от пожарища.

Вдруг третий, самый продолжительный вой сирен, разогнал повисшую в доме тишину. Он оповещал округу о завершении эвакуации. Усмехнувшись, полковник отвернулся от окна и приступил к сборам.

Он взял с собой два комплекта белья, пакет с едой, хороший револьвер бельгийского производства, стоивший не менее пятисот долларов, и две сотни патронов. Всё это Дэниел сложил в рюкзак. Затем после недолгих раздумий он вернулся в спальню и забрал с прикроватного столика продолговатый предмет в праздничной упаковке. Им оказалась шахматная доска с вырезанной на торце монограммой семьи Леруа.

Даже не оглянувшись в последний раз на свой дом, полковник закинул рюкзак на плечи и зашагал прочь от этого места, прочь от солнца – в сторону, противоположную той, куда ушла его жена.

Рюкзак за плечами был тяжёл. Но ещё тяжелее было у Дэниела на сердце. Упрямо сдвинув брови, он шагал навстречу туманной дымке утра совершенно один перед лицом изувеченного войной мира.

1

«Я должен писать ясно, – сказал себе полковник Дэниел Леруа, – так, чтобы прочитать это можно было через много лет. И, самое важное, должен писать мелко, потому что в бумаге я органичен. И я хотел бы оперировать большим количеством фактов, однако приходится довольствоваться тем, что есть».

Порыв яростного ветра из оконных щелей поколебал пламя свечи. Он бесновался над руинами Города уже второй день. Серый пепел тучей ложился на воды реки, которая дугой обхватывала окраины Города. Гладь её была тёмной и неспокойной. И от этого красноватый отблеск из окна унылого дома полковника казался зловещим.

Но Дэниела не заботило то, как его дом выглядел со стороны. Ящик, чтобы сидеть. Печь, чтобы согреться. Стол, ручка и листок, чтобы писать. Это всё, что сейчас ему было нужно.

Встряхнув ручку, он написал близко к краю страницы: «История об окончании моей вражды с людьми. Написана полковником Дэниелом Леруа в доме, который он отстроил сам на окраине Города у набережной Бранли».

После этого он отложил ручку и всё перечитал. И добавил, неудовлетворённый: «Я честен перед собой».

«Да, – подумал полковник, – я действительно честен». Затем он снова взял ручку и продолжил: «Я не писатель, а солдат. Моё призвание – служить обществу и Стране. Даже пишу я потому, что привык нести отчёт перед собой, перед Отечеством и перед Богом. А за сегодняшний день отчёт таков: я убил своего друга. Он был рядом со мной почти шестнадцать лет. Ровно столько же я служил Стране. За эти годы меня награждали орденами и медалями, я встречался с президентами и давал им советы. Но война всё перечеркнула. Разорён Город, столица Родины. Уничтожен ревущим пламенем Пригород и всё вокруг на сотни миль вглубь Страны.

Первое время после начала конца я жил, как в тумане. Некому было убирать трупы и тушить пожары. Повсюду торчали мёртвые руки, ноги и головы. На мостовых мешками валялись туловища. До самых холодов держался невыносимый смрад. С их приходом небо затянуло, и посыпал пепел. Теперь от него нет спасения. Он повсюду…»

И тут – словно бы в противовес – на ум полковнику пришло воспоминание из прошлой жизни: солнце, синее небо, река, напоенная влагой и свежестью… Но потом в окно снова ударил ветер, и видение пропало.

«…Однако жить дальше как-то было нужно, и я жил. Жил в бесконечном напряжённом труде. Мне не хватало пропитания и самых необходимых вещей. Всё своё время я тратил на их поиски. Ситуацию усугубляли неясный сумрак и подземные толчки. Раз в месяц, а может быть и чаще, земля начинала глухо дрожать, и ландшафт Города менялся.

И я не переставал думать о том, что кто-то другой мог бы справиться лучше меня. Изобрёл бы электричество, посадил дерево или отстроил дом, а не лодочный сарай. Но что имелось у меня в багаже? Летучая мышь, вытатуированная на руке, клок волос на груди да сильное тело и выносливость, позволявшая мне брести до последнего, – пока не рухну замертво. А всё остальное – невежество. Все мои знания об управлении государством и командованием армией сейчас – не более чем бесполезный хлам. Я не разбираюсь в хирургии, агрохимии или строительстве. И у меня, в отличие от Анни, нет флегматичного склада ума. Более того. Я даже плавать толком не умею. Выходит, я вообще ни черта не умею и руководствуюсь в поступках только целями и идеалами. Я предан им настолько, что даже после смерти моё тело продолжило бы шагать вперёд вопреки всему.

…Так продолжалось до тех пор, пока над Городом не разразилась буря. Сам факт непогоды меня не удивил, поскольку после войны бури здесь регулярные. Но таких, как эта, я ещё не видел. Молнии в ночи били сплошным потоком, взметая осколки кирпича и бетона, и в рёве грома звучала леденящая кровь жестокость. Казалось, буря насмехалась надо мной, словно бы говоря: «Мертвецы служат кормом для червей, а никакой не Родине!» А я смеялся в ответ. Я не боялся, потому что находился в царствии небесном на земле. Я был в раю.

На следующий день, когда немного прояснилось, я осмотрел окрестности и в нескольких милях от дома наткнулся на контейнер. Его измятые бока были покрыты сероватой взвесью, а двери держались на честном слове. От контейнера к подошве холма с одной стороны тянулась расщелина глубиной около пятнадцати футов, а с другой – вывороченные ветровалом деревья. Значит, ночью прошёл торнадо. Он оставил после себя разрушительный след и контейнер. Контейнер, доверху набитый ящиками с бутилированной водой, консервами, зубными щётками, мылом, чистой одеждой и медикаментами…

Таким образом, проблема моего жизнеобеспечения решилась в один миг. Я принял появление контейнера возле дома как чистой воды подарок судьбы. Как дар за верность долгу и Отечеству.

Да, в тот период времени я всё ещё верил в судьбу. Абсурдно? Возможно. Я согласен, это абсурд – считать себя кем-то вроде избранного. Однако именно вера в это помогала мне тогда держаться на плаву. И благодаря ей же я мог наконец приступить к выполнению своих прямых обязанностей.

В первую очередь, меня интересовал центр Города. Уцелел ли он?.. От этого зависели мои дальнейшие действия.

Тёмные улицы и руины, местами сохранившие форму домов… К этому времени мои глаза полностью адаптировались к вечным сумеркам, и я знал, что иду по жилому району. И даже пытался возродить в воспоминаниях то, как он выглядел прежде – его улицы с деревьями и домами посреди зелёных лужаек. И людей на этих улицах. Вот здесь живёт врач. Здесь – адвокат. А немного ниже – владелец магазина. На лужайках носятся дети и собаки, у обочины стоит автомобиль…

Так я прошёл одну четвёртую часть Города и оказался на главной площади.

На первый взгляд, всё выглядело хуже некуда – площадь превратилась в развалины. Под пеплом проступали очертания мертвецов. Кое-где чернели погнутые фонарные столбы. И ещё здесь было тихо. Очень тихо. Ветер бесшумно мёл по земле пыль и сухую листву. Бесшумными были и мои шаги.

Я уже собрался повернуть назад, но вдруг из-за облаков на мгновение выглянула луна, мелькнула в небе зеленоватая точка – и из темноты надвинулась настолько огромная тень, что её очертания терялись в поднятой ветром пелене.

Это была старая викторианская церковь в северо-западной части площади. Здание, практически не пострадавшее при бомбардировке, хранило память о великих свершениях предков. Несколько сотен лет назад они заложили здесь фундамент будущей Страны. И именно отсюда свою историю моя Родина начнёт вновь.

Вот что я понял в тот миг, когда увидел церковь.

С тех пор каждый божий день я возвращался на площадь, вынимал из трехколёсной тачки лопату и принимался копать. Тяжёлые булыжники я складывал в тележку и ссыпал в воронки – выравнивал землю. Как мог, восстанавливал раздробленную и обуглившуюся от пожаров брусчатку, отмывал витражи и удалял пыль с картин в церкви. И иногда мысленно разговаривал с ней. Я обещал, что люди скоро вернутся в Город, что Родина не будет ими забыта. Я свято в это верил. Но с течением лет вера уступила место непониманию. Чего все боятся? Радиации? Последствий применения «грязных» бомб?.. Гнусная ложь сплошь и рядом. И я – живое тому подтверждение.

В конце шестого года что-то во мне надломилось. Я стал разговаривать вслух, и слова мои звучали безрадостно. Всё сводилось к тому, что жизнь – это беспросветная ложь, а истина открывается лишь в конце пути.

Моя психика стала напоминать маятник, который переносил мысли из одной крайности в другую. И на то имелась причина. Из глубин сознания, а может быть откуда-то извне ко мне потянулся бессловесный шёпот. Вот тогда-то я и предпринял попытку узнать хотя бы что-то. Что-то такое, что помогло бы мне не сойти с ума.

С этой целю я вышел за пределы Города и прошагал около семидесяти миль вдоль северо-западной границы центрального района Страны. Руины, брошенные машины, человеческие кости в засохшей траве у дорог… И больше – ничего. Ни единой живой души.

Я был буквально уничтожен увиденным. Вернувшись в Город, всё время что-то путал, в основном сидел дома и молчал, представляя, что война – это плод моего воображения. Всё, что было, – сны: предательство женщины, вой воздушной тревоги и тысячи отступающих перед несуществующей угрозой солдат. При этом внутри меня нарастала злоба. Да, злиться всегда проще, чем ждать чуда.

А чуда всё равно не произойдёт. Принять этот факт непросто. Ещё сложнее справиться с последствиями. С последствиями, которые заключались в том, что люди оказались для меня навсегда потерянными. Потерянными потому, что утратили для себя Родину. Для них теперь нигде нет места. Бессмысленно бормочущие идиоты бредут чужими дорогами в чужих землях, – а в дороге нет ничего, что имело бы смысл. Даже здесь, на развалинах Города, лично у меня есть чувство цели, и куда бы я ни направился, оно всегда будет со мной. Я один буду нести его до самой смерти.

Хотя нет. Тут я не прав. Не один.

Спустя пару недель после возвращения в Город на пороге моего дома появился щенок. Он просто сидел там, длиннолапый, и смотрел на меня ярко-зелёными глазами. Так же просто я взял его на руки и потрепал за ушами. И от этого прикосновения кровь прихлынула к голове, и всё вдруг стало просто и легко.

С появлением щенка моя жизнь вновь обрела некую форму постоянства.

С первыми сумерками мы уходили в Город, а домой возвращались в ночи. Я растоплял печь, ставил на плиту воду и готовил ужин. После этого садился за шахматы. Джек не выделялся умом, но зато любил риск. Он был отличным игроком. И почти всегда мне отвечал – ласково и без запинки.

Возможно, наши с Джеком вечера, расскажи я о них кому, могли бы показаться вполне обыденными, но это не так. Они помогали отвлечься от работы, отогнать как можно дальше все сомнения и покрыться неуязвимой будничной кожей. Да, за шахматами – будь я за это проклят – я испытывал некую извращённую форму счастья.

Однако не всё шло так гладко. За пятнадцать лет истощились запасы провианта. Их хватило бы на неделю. А дальше?..

Но эта проблема снова разрешилась неожиданно.

Как только опустел первый контейнер, ранним утром прямо перед домом я увидел второй. Его поверхность была горячей и пульсировала, как расплавленный свинец. При этом внутри самого контейнера стоял холод, а его полки ломились от еды.

Джек, уши которого от палитры запахов встали торчком, заскулил от нетерпения. Ну а я на минуту опустил голову. Эта ночь прошла спокойно. Никаких намёков на бурю. Да и какова вообще вероятность подобного совпадения?.. А потом вдруг Джек залаял. Я поднял голову и, обойдя контейнер, наткнулся на вереницу следов. Они тянулись от задней стены дома к берегу реки и там обрывались.

Не устояв на ногах, я осел на землю. И погрузился в размышления.

Ход моих мыслей угадать несложно. Конечно, я думал о людях. Думал о том, что они вернулись в Город. Вернулись очень давно, но только не ради Родины, а из любопытства. Люди жаждали посмотреть на то, как поживает полковник Леруа, подкармливали его, чтобы не сдох, и наблюдали за ним, не пытаясь помочь или хотя бы заговорить с ним. Возможно даже, люди снимали Дэниела Леруа на камеры и, насмехаясь, показывали всему свету – вот, мол, посмотрите, как цирковая крыса скачет на задних лапках.

Яркие образы и внутреннее озарение сместили все сомнения, и мои догадки превратились в твёрдые убеждения. Следом пришла злость. Я – человек! Человек, который пятнадцать лет ждал помощи. Но со мной был только тот самый голос. Он звучал сейчас намного громче и настойчивей, чем прежде, но я отмахнулся от него. Я думал только о том, что пора действовать, – прямо сейчас сделать так, чтобы эти чёртовы наблюдатели навсегда оставили меня в покое, и чувствовал, как в груди нарастает возбуждение, почти сумасшествие. Мои мысли растворились в каком-то головокружении. Я превращался в рыхлую массу, – без разума и без жалости, – и эта масса потянулась к револьверу, который был у меня всегда с собой.

С твёрдым намерением и заряженным оружием в руке я вышел на берег. Джек легко взял след, но и так же быстро его потерял, потому что пепел пошёл сильнее, а темнота не рассеялась даже под утро. Но сдаваться я не собирался и потому скоро оказался довольно далеко от дома.

Я шёл вдоль реки, в сухих зарослях. В отдалении стоял полуразвалившийся дом, окружённый маленькой рощей. Из неё доносился лай Джека.

Когда я вошёл в эту рощу, пепел сыпал не переставая, а ветер рвал кроны. Начиналась буря. Джек по-прежнему лаял где-то впереди. А я вдруг услышал позади себя шевеление. Рябь воздуха. Шепоток. И у меня появилось ощущение, как будто за спиной кто-то стоит.

То, что произошло в следующее мгновение, было сделано чисто импульсивно. Вскинув револьвер, я развернулся и не целясь выстрелил.

Тишину разорвал визг. В кустах что-то дёрнулось. Я медленно приблизился к зарослям и осторожно раздвинул ветви.

Это был Джек. Он лежал на боку. Шерсть на его груди взмокла и потемнела от крови. Я склонился над ним, и пёс приподнял веки, силясь взглянуть вверх, но через секунду всё его тело как-то сразу обмякло, и он вытянулся на земле.

Без сомнений, Джек умер. Ускользнул туда, куда уходят друзья.

Я поднял его и понёс домой. Бог знает зачем. Потом опустил на землю. Снова поднял. И снова понёс – один шаг за другим. И всю дорогу говорил с ним. И он, как всегда, удивительно терпимо воспринимал и мои гневные выкрики, и уговоры, и тысячу извинений за сквозную рану в груди…

Добравшись до дома, я оставил Джека на крыльце, а сам отправился за лопатой.

Клянусь, прошла всего минута – никак не больше.

Лопата стояла между кроватью и печкой. Печь я не топил со вчерашнего утра, но деревянный черенок лопаты, несмотря на прохладу в комнате, был тёплым. Это ли не странно?.. Но ещё более странно то, что случилось, когда я вышел из дома.

Зеленоватый рассвет медленно ощупывал край неба. В этом свете Джек напоминал призрака. Раскачиваясь, как травинка на ветру, он сидел на нижней ступени – живой и практически невредимый.

А от крыльца в сторону реки тянулась вереница следов…»

Дэниел закрыл глаза, чувствуя, что к горлу подступила тошнота. Ему было тяжело вспоминать произошедшее. Ещё сложней было поверить в реальность происходящего. Однако он заставил себя открыть глаза и продолжил писать.

«Излишне говорить о том, что я пережил. Скажу только, что очень сожалею о том выстреле. Я не должен был этого делать. Я не такой – совсем не такой. Я думал об этом и смотрел на спящего Джека. Спина и грудь в крови, грубый рубец вместо открытой раны. Грудь медленно поднимается и опускается. Воздух с тихим шелестом выходит из лёгких…

Да. Джек, несомненно, жив. Он всё ещё со мной. Но как такое возможно? Неужели это они спасли его? Но как? И, главное, зачем?.. Неужели я для них – не просто экспонат, неужели они таким образом пытались положить конец вражде, которую я начал? А вдруг им нужна моя помощь так же, как и их – мне? Но тогда к чему эти прятки? Может быть, я неким образом стал угрозой для общества? Или общество представляет угрозу для меня?

Или нечто страшное произошло по ту сторону жизни – настолько страшное, что я не имею права об этом знать?..

Но – к чёрту. Бессмысленно изводить себя вопросами. Я должен всё выяснить раз и навсегда. Для этого нужно всего лишь усмирить злобу. И это намного проще, когда ты уже больше не тот, каким был.

С этими мыслями я вышел на крыльцо, вынул из револьвера патроны и ссыпал их на землю.

Всё это произошло несколько часов назад.

…Джек по-прежнему спит на койке. За окном метёт буря. А я пишу эти строчки и жду. Я знаю, сегодня я встречусь с ними…»

И тут до слуха полковника донёсся какой-то звук.

Дэниел с ужасом понял, что в дверь стучат.

2

Днём раньше в трёх тысячах миль от Города, вдоль южной границы мёртвой Страны, мчал на всех порах двухприцепный грузовик компании «Даймлер-Экспресс». Он мчал так уже около четырёх дней, и вот, на пятый, остановился на северной окраине Нэтфорта у кафе «Каса-Браге». Лэджеру это местечко нравилось гораздо больше, чем все остальные, где он останавливался в продолжительных рейсах. Нравилось потому, что все здесь относились к нему с уважением.

Как всегда, вечером в кафе было полно завсегдатаев. За стойкой сидел Норман Брют, в прошлом работавший на кондитерской фабрике. За столиком ели спагетти Генри Кармишель и Стью Редмен. Они до сих пор трудились на лодочном заводе, но были заняты не более тридцати часов в неделю. Рядом с ними в серой рубашке тянул пиво автомеханик Виктор Коберрон.

Все эти люди были давними знакомыми Лэджера. Он знал, что сейчас им приходится непросто. Ещё совсем недавно в Нэтфорте работало два промышленных предприятия – кондитерская фабрика и завод, производивший моторы для прогулочных лодок. Теперь фабрика закрылась. Завод ожидала та же участь. Для города наступили сложные времена.

– Привет, Лэдж, – поздоровался Норман. – Ты как всегда – минута в минуту. Ехал всю ночь?

– Да, – ответил Лэджер, чуть заметно улыбаясь уголком красивого рта. – Ехал и ни о чём не думал. Лучшего занятия человек ещё не изобрёл.

– Надеюсь, не зря ждём?

– Со мной по-другому не бывает. Рон на месте?

– Скоро подъедет. Позвонить, чтобы поторопился?

– Я подожду.

Взяв в баре-автомате безалкогольное пиво, Лэджер подсел к Виктору Коберрону – по всеобщему мнению, самому спокойному человеку в Нэтфорте. Было заметно, что Виктор задумчив. Одной рукой он неторопливо смахивал со стола крошки. Другой крепко сжимал бокал.

– Здорово, дружище! – Лэджер пожал его крепкую широкую ладонь. – Ты какой-то потерянный. Случилось что?

– Нет, всё в порядке. – Виктор сунул в рот сигарету и чиркнул спичку, но сигарета так и не попала на огонёк, не закурилась. – Просто в последнее время я слишком много думаю.

– Неужели?

Коберрон бросил спичку, догоревшую до ногтей.

– Вот слушай, – проговорил он. – Раньше мне казалось так. Есть дети. Свои, чужие. Дети как дети, в общем. Может быть, со слабостями, с чудачествами, но добрые и ясные. А теперь я в этом не уверен. Плохой я, значит, человек, а, Лэдж?

– Нет, Виктор, не плохой.

Коберрон посмотрел на него исподлобья.

– У тебя со своим часто бывают ссоры? – спросил он.

Лэджер снисходительно улыбнулся.

– Бывают, конечно, но редко. Мой парень из покладистых. – Он осёкся, но поздно. Виктор угрюмо нахмурился и покачал головой. – Да брось ты! – попытался успокоить его Лэджер. – Дети разные бывают. Томас у тебя сорвиголова, но что поделать? Перерастёт.

– Да если б Томас, я бы и не думал…

Отпив добрую половину бокала, Виктор грохнул им по столу. Его руки опять начали беспокойно смахивать со стола крошки. Рядом лежала свёрнутая пополам газета. Заголовок гласил: «Интервью с врачом-эпидемиологом и политиком, первым заместителем председателя комитета по образованию и науке Николаем Сергеевичем Асомовым, занимающимся разработкой вакцины «Marbas».

Пробежавшись глазами по заголовку, Лэджер с интересом развернул газету. И сразу же, с первых строчек, у него перехватило дыхание, как от удара под дых.

«Я понял, что это необычная болезнь, как только приступил к исследованиям. Микроб Marbas, более известный как вирус «вдовы», обнаружить практически невозможно. Я провёл сотни исследований на добровольцах, прежде чем вывел алгоритм действий. Благодаря ему удалось получить ужасающие результаты. Девяносто девять процентов из ста были инфицированы.

За это время я общался с очень многими людьми. Мне мало кто верил. В это действительно непросто поверить, так как инфицированный долгое время не чувствует себя больным. И тут следует вспомнить о демографическом кризисе и ускоренном старении молодого поколения. Эти два факта неразрывно связаны между собой.

Пока не будет изобретена вакцина, человечеству грозит вымирание. Первый удар, который «вдова» уже нанесла одной трети населения Земли, это бесплодие. Второй – сокращение продолжительности жизни до 20-25 лет в самом ближайшем будущем. Мутагенные процессы у детей, рождённых от инфицированных, уже запущены.

Больше всего мы опасаемся мутаций вируса. Вспышка репродуцирующей мутации «вдовы» в Вильнюсе по оценкам специалистов всего за два дня унесла жизни от пятисот до тысячи человек. У заболевших наблюдалась лихорадка, сыпь, фарингит и острые приступы глаукомы. К счастью, благодаря слаженным действиям властей взрывное распространение репродуцирующей «вдовы» удалось не только сдержать, но и подавить на корню. Мы делаем всё, что в наших силах. Большего я пока сказать не могу…»

Лэджер свернул газету дрожащей рукой и на секунду прикрыл веки. В наступившей темноте из глубины подвала вновь сверкнули налитые кровью глаза. О бетонный пол заскребли коготки. Забегал луч фонарика.

– Лэдж, всё в порядке? Ты побледнел, – произнёс Виктор.

– Не стоит беспокоиться. – Лэджеру было нелегко заставить свой голос звучать беспечно. – Так, припомнил, как наткнулся в паре городов на противоэпидемические мероприятия.

– Эта дурь влияет даже на тебя, – нахмурился прислушивавшийся к разговору Норман. – Карантинные меры явно преувеличены. В Нэтфорте больше десяти тысяч человек – и все здоровы. Карантин и перекрытые границы лишают нас прибыли и нарушают конституционные права, и только.

– Эти меры тебя спасают. Никакие деньги не вернут с того света, Норм, – произнёс Лэджер.

– Я знаю серьёзных людей, которые не согласились бы с тобой, – возразил тот. – Они утверждают, что жители побережья никогда не заболеют. И дело тут не в трепыханиях политиканов, а в морском воздухе и правильном питании.

– И вот что я ещё вам скажу, – вставил Стью Редмен. Лэджер глянул на него с раздражением. Он знал, что Стью был круглым идиотом – из тех, кто нахватается по верхам, а потом блещет эрудицией. – Вся эта хрень прёт из Пустоши. Это точно. В задницу все церемонии. У нас есть ядерные бомбы. Нам надо запустить их в сторону Города, чтобы камня на камне не осталось от этого чёртова места. Мать вашу, ну чего хорошего от этих старых развалин хотят получить учёные, которые шляются по Пустоши, как по собственному дому?! Да-да, это именно они притащили проклятую «вдову» в нашу благословенную Республику!

– А что в других городах, Лэдж? – перебил Стью Виктор. – Поговаривают, что армия их блокирует, и всё из-за вильнюсской трагедии. А мы ведь даже толком не знаем, что там произошло.

Лэджер вспомнил Вильнюс. На окраине города два больших грузовика заблокировали дорогу. Остальные въезды тоже перекрыли. Город был полностью изолирован от внешнего мира. На жёлтом стенде перед КПП огромными буквами была выведена надпись: «ВОДИТЕЛЬ, ПРИ ТРАНЗИТЕ ЧЕРЕЗ КАРАНТИННУЮ ЗОНУ ИСПОЛЬЗУЙ АВТОНОМНУЮ СИСТЕМУ ОЧИСТКИ ВОЗДУХА. ДЕРЖИ ОКНА И ДВЕРИ ЗАКРЫТЫМИ. МАШИНЫ БЕЗ АВТОНОМНОЙ ОЧИСТКИ ВОЗДУХА И АВТОМАТИЧЕСКОЙ СИСТЕМЫ РАЗГРУЗКИ-ПОГРУЗКИ В ГОРОД НЕ ДОПУСКАЮТСЯ».

И рядом другая: «ВОДИТЕЛЬ, ОСТАНОВИСЬ ДЛЯ УСТАНОВКИ КОНТРОЛЬНЫХ ПЛОМБ!»

Лэджер испытал ощущение нереальности происходящего, когда парни в защитных комбинезонах опечатывали двери и окна его грузовика. Все они были в респираторах.

В двадцати милях от Вильнюса на КПП пришло уведомление: «КОНТРОЛЬНЫЕ ПЛОМБЫ ДЕАКТИВИРОВАНЫ. СЧАСТЛИВОГО ПУТИ!»

– Молчишь, дружище? – рассмеялся Норман, глядя на Лэджера. – Ну, я так и знал, что ты водишь нас за нос в попытке доказать, что правительство всегда право, а жить в бедности – это плата за безопасность. Видимо, ты сам никогда в бедности не жил.

Лэджер взглянул на него и, пожевав бритым ртом, произнёс:

– Очень хорошо.

На самом деле он знал о бедности абсолютно всё.

Лэджер ушёл от родителей в восемнадцать лет и сразу же устроился работать. Сперва – грузчиком на биржу, где ему пришлось солгать насчёт своего возраста, чтобы получить право трудиться двадцать часов в неделю, а после – к владельцу автопарка Роджу Такеру.

Поначалу зарплаты хватало только на то, чтобы не умереть с голоду, но Лэджер делал определённые успехи, и спустя несколько лет ему предложили попробовать себя в должности водителя в компании «Даймлер-Экспресс».

С рождением сына Лэджер обрёл новый смысл жизни. Он пообещал себе, что его семья никогда не будет ни в чём нуждаться. Он работал не покладая рук.

Иногда, в особенно неудачные дни, Лэджера охватывала странная тоска по прошлому и родителям. Однако тосковал он не настолько, чтобы обрадоваться внезапному появлению матери на крыльце его дома. По щекам женщины текли слёзы. Возможно, она уже тогда понимала, что тяжело больна.

Виктор, Норман и Стью продолжали разговор о карантине и о вынужденной бедности. Небо ещё не совсем потемнело, но земля уже подёрнулась лёгкой дымкой сумерек. Из серых туч накрапывал дождь.

Лэджер смотрел в окно. Сквозь него виднелась полоска земли, на которую падала тень. Рядом пролегало шоссе, и Лэдж увидел, как вдалеке показался автомобиль. Заходящее солнце тускло отражалось на его запылённом бампере. У Лэджера было отличное зрение. Он узнал «фольксваген» Рона.

Автомобиль поравнялся с окном, и мотор стих. Лэджер вышел навстречу полному мужчине с одутловатым лицом. Тот тепло пожал ему руку:

– Рад тебя видеть, Лэдж. Мне жаль, что я заставил тебя ждать.

– В следующий раз опоздаю я, и будем квиты.

Рон с признательностью ещё раз сжал его руку:

– Я хотел бы угостить тебя ветчиной, Лэдж, ведь ты весь день провёл за рулём и наверняка голоден. Я неплохо её готовлю. Так, во всяком случае, считает моя жена.

– Некогда, Рон. У нас небольшая проблема. Разгружать придётся вручную. А иначе сработает система контроля местоположения, и ко мне возникнут вопросы. С этим всё строго.

– Нашёл проблему! С парнями часа за три управимся. Они в помощи не откажут.

– Полагаю, часа за два, – поправил Лэджер.

Рон заметно осунулся.

– Так мало? – уточнил он.

– В Вильнюсе карантин.

– Чёрт побери! – выругался Рон. – Неужели всё так серьёзно?

– Запрещены любые контакты с местными, не говоря уже о закупках. Как и в большинстве городов нашего сектора. – Лэджер неосознанно потёр запястье левой руки. – Повезло ещё, что кое-какие запасы остались на окраине города. Я получил о них информацию за пару дней до карантина. Но из-за чёртовых маяков пришлось намотать лишние сорок миль…

…Он спустился в подвал заброшенной продовольственной базы, подсвечивая путь фонариком. Несмотря на то, что он нацепил фильтрационную маску, ему было очень страшно, но Рон хорошо платил. К тому же в подвале никого не было. Только пыль. И крыса, которая выскочила из-за бака. Шум мотора, по-видимому, отвлёк её от пожирания дохлой кошки. Лэджер поёжился. Зрелище было не из приятных. Кто сказал, что самые крупные крысы живут в Городе? Эта по размерам никак не уступала Городским. Ну да ладно, не стоит так много думать об этих тварях…

Пока Лэджер подгонял грузовик к бару, Стью, Норман и Виктор подошли к зоне выгрузки. Лэджер открыл дверь прицепа. Железные стеллажи были доверху забиты упаковками с пивом. Вильнюсская пивоварня славилась качеством своего продукта на всю северо-западную часть Европейского сектора.

3

В седьмом часу вечера Виктор Коберрон поднялся из-за столика, накинул подбитую овчиной джинсовую куртку и вышел из бара. Ветер, мокрый и студёный, подхватив полы куртки, обдал его ржавыми каплями. Виктор до самых глаз закутался в меховой воротник. Кто-то из прохожих, обгоняя, шутливо произнёс над самым его ухом:

– Потрясный вечерок, а?

Несмотря на осеннюю непогоду и тревожные новости, жизнь для обитателей прибрежного городка была не самой плохой. Виктор этого не замечал. Шагая по зыбким полосам электрического света, он думал о семье. Он искал разгадку, способную расставить всё по местам, – разгадку, которая позволила бы объяснить самому себе, как можно долгие годы отрицать очевидное, – но разложить всё по полочкам в голове никак не удавалось.

И тем не менее Виктор представлял, как всё исправить. Решение проблемы зрело внутри него как нечто неизбежное. Оно позволит отодвинуть в сторону отвратительный вариант Лизы.

Хотя на самом деле отчасти его жена была права. Всё давно шло к тому, чтобы обратиться к врачу. Однако Виктор, взяв себя в руки, настоял на своём – вступил в силу голос его гордости. И он прислушался к этому голосу, потому как, кроме жены, дочери, сына, шестисот долларов на счёте и «фольксвагена», она, гордость, находилась в числе того немногого, что он имел.

Впрочем, она не мешала Виктору быть хорошим отцом, потому что он старался. Делал всё, что от него зависело. И тем не менее из школы продолжали поступать жалобы.

На его ребёнка!

«Устал», – подумал Виктор. Работы труднее, чем быть отцом, он не знал.

И, в противоположность этому, в памяти Виктора всплыл дождливый день ранней весны. Он уже забыл, что делал тогда в кабинете, – вероятно, просто сидел и читал книгу, – однако с поразительной ясностью помнил то, как, открыв ящик стола, обнаружил там стопку листочков, вырванных из книг и исписанных убористым почерком.

У Виктора не было ни малейшего сомнения, что это записки его сына. Но самое необычное заключалось в том, что мужчина не понимал, чему они посвящены, – слишком сложной ему показалась тема, в которую погрузился с головой десятилетний Томас.

И точно так же Томас застал его врасплох, когда принёс коробок из-под спичек.

– А у меня там снежинка, – улыбнулся мальчик, вытирая левую руку о рубашку. Она была вся красная от малины, которую он собирал в саду. – Я поймал её прошлой зимой и сохранил в холодильнике. Никто не догадался, что я держал зиму в морозилке. Правда, папа?

Нижняя губа у Томаса была разбита. Неудачно упал с велосипеда. Он облизнул её. А затем рассмеялся чистым смехом. Над чем он тогда смеялся? Над собственной глупостью? Или над тем, как восхитительна жизнь? Ведь жизнь – это «величайшее счастье». Так мальчик однажды сказал Виктору…

Томас мог без конца болтать о том, как в первый раз в этом году бегал босиком по траве. О том, как впервые купался в море. Про первый арбуз. Или про первый сбор ягод… Всё это происходило из года в год, но Томас помнил каждый из этих моментов так, словно это случилось вчера.

«Да, – подумал Виктор, – мой сын умён не по годам, и в нём чувствуется стержень». Он с первого взгляда выделил эту особенность в характере Томаса, потому что сам был мягкотелым – и безуспешно пытался измениться. Так от кого, интересно, мальчик унаследовал эту основу?..

Хотя куда важнее то, что твёрдость характера Томаса может принести семье пользу. Надо всего лишь направить ребёнка в нужную сторону. Всё-таки десять лет – это уже достаточный возраст для того, чтобы стать чуточку серьёзней.

Виктор остановился и медленно протёр глаза. Ему захотелось перекусить. Со стороны дороги доносились звуки уличного движения и лёгкая песенка-зазывала из автокафе.

Вновь неторопливо зашагав по дорожке, он довольно скоро приблизился к автокафе, купил хот-дог и кофе в бумажном стаканчике, кивнул кучке гуляющих и свернул на боковую улицу. Здесь было совсем тихо и пустынно. Только на ступенях крыльца одного из самых старых домов Нэтфорта, опираясь на палку, стояла тощая старуха. Она слушала вальс «Амурские волны», долетавший из-за опущенных занавесей соседского особняка.

– Здравствуйте, мисс Норман, – поздоровался Виктор.

Старуха по-птичьи склонила голову, всматриваясь в сгустившуюся темень.

– Как будто Виктор Коберрон? – неуверенно проговорила она.

– Он самый, миссис Норман. Как вы нынче себя чувствуете?

– Да так, терпимо, – ответила старуха. – Лучшего мне ждать не приходится. Я так и подумала, что это ты, а потом засомневалась. Уж очень стала слаба глазами.

– Славный выдался вечерок, миссис Норман. Погодка – лучше и не надо.

– Верно, верно. А я вот ищу Сайли. Он куда-то запропастился. Ты его не видал, нет?

Виктор покачал головой. Уже дней десять никто не видел кошки миссис Норман.

– От беды кошки бегут, – покачала головой старуха. За толстыми стёклами очков её выцветшие голубые глаза блеснули влагой. – Ох, беде быть…

– Не тревожьтесь. Побродит и придёт.

– Может, у тебя есть минутка свободная? Зашёл бы в дом, выпил чаю. Теперь редко кто заходит на чашку чая. Времена, видно, не те. Все спешат, всем недосуг, чайку попить – и то некогда.

– Простите, никак не могу, – ответил Коберрон. – Меня ждут.

– Если, часом, увидишь Рона, передай ему мои пожелания скорейшего выздоровления.

– Разве он болен? – удивился Виктор.

– Молли, жена его, жаловалась, – пояснила миссис Норман. – Только-только здесь была, лекарства просила. Аптека-то по вечерам не работает.

Пообещав передать её слова, Виктор пересёк улицу, открыл калитку, обогнул густо разросшиеся кусты сирени, шагнул ещё раз-другой и остановился, чтобы оглушительно чихнуть. Прикрыв рукой рот, он чихнул ещё раз. «Странно, – подумал Коберрон. – И когда это я успел простудиться?»

– Будь здоров, папа.

На тротуаре сидел Томас. Просто сидел, уперев локти в бёдра, окунув подбородок в ладони, – десятилетний малыш, поджидавший отца с работы.

4

В девятом часу вечера на нэтфортское побережье налетел промозглый восточный ветер. Из узкого окна столярной мастерской было видно, как он потрясал рамы в старом сарае на холме. Снаружи мастерской было холодно и промозгло, а внутри – тепло, и пахло машинным маслом.

Виктор Коберрон сидел за столом, придвинув к металлическим тискам лупу. Он ремонтировал аккумуляторные пластины электрокара Вэнди Саймона. От паяльника исходил терпкий запах и струйкой поднимался дым.

С другой стороны стола жался Томас. Худой нескладный мальчик с некоторым волнением поглядывал на отца своими проницательными глазами.

Прищурившись, Виктор несколько раз подул на пластину, потом отложил паяльник и взглянул на Томаса:

– Сын, ты догадываешься, о чём я хочу с тобой поговорить?

Мальчик пристыжённо опустил голову.

– Да, папа.

– Расскажи, что произошло у тебя сегодня в школе.

– Тебе ведь уже всё рассказали, пап…

– Я бы хотел услышать эту историю от тебя.

А история вышла непростая. Тринадцатилетняя дочь Виктора повздорила с лучшим другом Томаса – Аланом Ридли. И Томас не придумал ничего лучше, чем наподдавать обоим.

Виктор молча выслушал мальчика, потом с минуту сидел, что-то обдумывая.

– Послушай, сын, – наконец неспешно заговорил он. – Я считаю, что ты поступил неправильно.

– Но это вышло случайно! Я всего лишь её оттолкнул! – воскликнул Томас.

– И всё-таки, сын, ты не прав.

– Папа, ты не понимаешь!..

Но Виктор всё прекрасно понимал. Вспышки агрессии Сайи пугали не только детей, но и её родителей. В такие моменты они видели перед собой не дочь, а нечто опасное и непредсказуемое. Нечто такое, что, как скрежет мела по грифельной доске, заставляло всех содрогаться. Всех, кроме Томаса.

Он был единственным другом девочки. Она прижималась к брату, когда в январе температура воздуха за окном квартиры падала до минус двадцати, а также и в других случаях, если чувствовала необходимость. Томас провожал сестру до школы, приводил домой, убеждал поесть, когда родители, выбившись из сил, бросали все свои попытки, убеждал помыться или вовремя лечь спать. Он был для Сайи главным человеком. И она ревновала его к окружающим до такой степени, что в её душе просыпался какой-то совсем другой человек – бесформенный и страшный. Но стоило мальчику окинуть её беспомощным взглядом и взять за руку, как горло у неё перехватывало, и злость отпускала. С самых пелёнок они были, как говорится, не разлей вода.

Так осознаёт ли полностью Томас, насколько его сестра, – а равно и благополучие семьи, – зависят от него?..

Посуровевшим голосом Виктор произнёс:

– Я хочу донести до тебя одну очень важную вещь, сын.

Мальчик затаил дыхание и поднял голову.

– Часто люди обижают близких и даже не думают об этом. Только нет ничего важнее семьи, малыш. Пусть Сайя отличается от других детей, но она – твоя сестра. А мы с тобой, Томас… мы очень похожи. Мы сильнее таких, как мама и Сайя. И поэтому должны о них заботиться. Всегда. Понимаешь?

Виктор поднялся из-за стола и, подбоченясь, улыбнулся. Томас несмело улыбнулся в ответ.

– Папа, я обязательно… я, честное слово, стану хорошим братом. Я обещаю. Я даю тебе слово, папа! – воскликнул Томас и разрыдался от переполнявших его чувств, обжигающего тепла отцовской любви и от этой улыбки.

Поздно ночью, вернувшись из мастерской, Виктор заглянул в комнату Томаса. В детской царил сон. Мальчик спал крепко, не двигаясь, в своей обычной позе – на спине. Сердце Виктора внезапно захлестнула волна любви. Он на цыпочках приблизился к кровати, поцеловал свои пальцы и осторожно поднёс их к щеке Томаса.

Мальчик глубоко вздохнул и повернулся на бок.

– Спи спокойно, малыш, – прошептал Виктор.

Возле спальни дочери он остановился, потому как зашёлся в мучительном кашле. Когда приступ миновал, Виктор уже не думал о том, чтобы поцеловать Сайю, поскольку ему пришлось срочно выхватить из заднего кармана носовой платок. В пятый раз за вечер он оглушительно чихнул.

«Этого ещё хватало! – подумал Виктор, спускаясь на кухню, чтобы умыться. – Похоже, я подхватил что-то серьёзное».

5

Спустя шесть часов, уже под самое утро, Виктору Коберрону приснился сон, в котором миссис Норман, шамкая беззубым ртом, звала Сайли. Затем её дряблый голос потонул в раздражающе резких звуках сирены.

Виктор проснулся, сел в кровати – и прямо перед собой увидел испуганное лицо жены. Лиза пристально смотрела в приоткрытое на ночь окно. Из него доносился леденящий душу вой воздушной тревоги.

По дороге, поднимая столб пыли, промчался военный грузовик с красными крестами. В его крытом кузове стучали зубами от страха и озноба миссис Махроэ и трое её маленьких детей. Глава семейства, Рон Махроэ, умер, не доехав до больницы каких-нибудь пяти миль.

Под вечер второго дня следом за Роном отправился на тот свет Норман Брют. К этому времени бригаде эпидемиологов, в срочном порядке доставленной в Нэтфорт на вертолёте, удалось выявить в крови Рона активный вирус «вдовы» с изменённым геномом – крысиную «вдову». Десять минут спустя над городом взвыла сирена. Её-то и услышали Виктор и его жена.

Ещё через три часа были введены меры, направленные на сдерживание вируса, но люди продолжали умирать.

Из присутствовавших тем вечером в баре дольше всех продержался Виктор Коберрон. Он умер на собственной кухне – за обеденным столом. Рядом с ним полулежала Лиза. В её потухших глазах застыло страдальческое выражение, от которого Томас не мог оторвать взгляда. Мальчик надеялся, что этот кошмар вот-вот закончится. Разумеется, он не мог знать о том, что сверху уже поступил приказ – ровно через пять часов начать полномасштабную зачистку Нэтфорта.

6

Пять часов.

Вполне достаточно, чтобы провернуть задуманное.

– Я иду. – Высокий плечистый мужчина упрямо посмотрел на полного человека в военной форме. – Что бы ты тут мне ни говорил, я иду. Ты со мной?

Глаза полного под очками медленно, как у змеи, моргнули:

– Конечно.

Две фигуры в костюмах химической защиты республиканской армии, под прикрытием тьмы покинув полевой лагерь, выдвинулись в сторону Нэтфорта.

Первым шёл плечистый.

Он всегда и во всём был первым.

Второй об этом знал – и всегда держался позади.

7

Они приблизились к Нэтфорту ранним утром, пересекли ручей и по склону холма вышли к ветхому дому, когда, разрушая тишину, довольно близко от них раздался стрёкот вертолётных лопастей.

Не оборачиваясь на звук, Первый быстрыми шагами приблизился к дому и толкнул дверь плечом. В сумраке коридора он едва не споткнулся о труп мужчины. Второй, перешагнув через труп, осторожно выглянул в окно и тут же отпрянул.

– Спокойно, – голос Первого звучал из-под маски глухо. – Это подрывник. Переждём.

Он снял с крючка полотенце, накрыл им распухшее лицо покойника и сел напротив, скрестив ноги. Через минуту раздался едва различимый гул, и в небо взвился сноп пламени. Второй, прислонившись к стене, на мгновение зажмурился, что-то вспоминая, а затем стал неторопливо произносить слова стихотворения:

– «Ночь стоит у взорванного моста. Конница запуталась во мгле… Парень, презирающий удобства…»

– «…Умирает на сырой земле», – закончил Первый. Он смотрел на покойника на полу. – Сэнфорт мёртв уже несколько дней. Как и Ллоис в ста милях отсюда. Нет никакого смысла в подрывании мостов.

– Люди должны знать, что делается всё возможное для их спасения. Считай, что это – во имя надежды, – отозвался Второй.

– А ведь ещё недавно в Ллойсе жили. Я зашёл в один дом. Думал, найду там что-нибудь, кроме трупов, но… Боже, сколько же там оказалось мертвецов! Причём все эти люди умерли совсем недавно – часа два-три назад.

– Мы нигде не видели ничего живого.

– Ничего. В каждом городе этого района одно и то же. Тысячи трупов. А ведь могли это предотвратить.

– Лучше подумай о спасённом Вильнюсе. Или о куполе над Кэр-Калифорнией. Благодаря нам без малого тридцать миллионов человек будут жить.

Десять минут спустя, когда гул лопастей утих, они распахнули дверь и оказались на соседней улице.

Повсюду царило запустение. Дома казались мрачными и тёмными, как ущелья, несмотря на ослепительный блеск солнца. Крепчавшие порывы ветра гнали с юго-востока тяжёлые тучи. Во влажном воздухе копилась духота.

Примерно через милю Первый остановился. Его глубоко впалые и холодные, как кусочки льда, глаза неотрывно смотрели на одноэтажный коттедж, утопавший в зарослях отцветшей сирени.

Второй истолковал причину заминки неверно. Он проговорил:

– Если дверь заперта, стоит поискать другой вход.

Мотнув головой, Первый зашагал по дорожке к коттеджу, взялся за круглую ручку, открыл дверь и неуверенным шагом двинулся по коридору.

В доме царил полумрак. День внезапно потемнел. Послышался гром, и по стёклам забарабанил дождь. Окно гостиной было наполовину открыто, и белая занавеска то взлетала над столом, то вырывалась наружу.

Включив фонарик, Первый прошёл на кухню. Раздался очередной раскат грома. Сверкнула молния. Призрачный свет, голубыми потоками заливший комнату, озарил за обеденным столом трупы женщины и мужчины с закинутой назад головой. Кожа под глазами у трупов посинела. Густой тёмный гной, сочившийся из язв на их лицах, успел подсохнуть. Над язвами, время от времени опускаясь на мраморную кожу мертвецов, в тошнотворном от зловонья воздухе кружили мухи.

Второй стоял за спиной товарища, исподлобья глядя на привычную картину. В его голове крутилась страшная цифра.

Девяносто четыре.

Уровень смертности от вируса составлял девяносто четыре процента.

Девяносто четыре процента населения должно умереть, потому что человеческий организм не способен вырабатывать антитела ни до, ни после болезни. Антитела, необходимые для того, чтобы остановить губительное продвижение нового штамма – крысиного вируса «вдовы». Смертельно опасного штамма «вдовы». По установленным данным, заражённые сгорали за считанные дни. А люди, по чистой случайности избежавшие заражения, попадут под зачистку. Таковы правила.

Внезапно в углу послышался еле уловимый шорох.

Пальцы Первого, схваченные судорогой, разжались. Фонарик покатился по полу. Его неровный луч выхватил из темноты холодильник, газовую плиту и ворох одеял на матрасе между ними.

Шорох повторился.

Спотыкаясь от напряжения и едва не падая, Первый бросился к одеялам и увидел лежащего на спине мальчика лет восьми-десяти. Из его носа текла кровь, короткие вдохи сопровождались клокочущим грудным звуком, а кожа под глазами почернела.

Словно не замечая этого, Первый, бережно повернув голову мальчика к себе, неловко обнял его угловатые плечи. От прикосновений ребёнок немного ожил и хрипло застонал. Спустя несколько мгновений стало ясно, что он пытается что-то сказать.

Второй бесшумно подошёл ближе. Его тёмные глаза неотрывно следили за мальчиком.

Струпья, круги под глазами, помутнение роговиц, кровь в лёгких и жар, как от раскалённой печки. Бесспорно, это последняя стадия крысиной «вдовы». Ребёнок должен был умереть ещё много часов назад – точно так же, как и люди за столом.

Медленно моргнув, Второй перевёл взгляд на Первого, и невозмутимое выражение лица исказилось резкой морщиной между бровей.

Врождённый иммунитет – вот в чём дело. Иммунитет, доставшийся от биологического отца. Он помогает организму бороться с тяжелейшей инфекцией. Удивительный, редкостный, уникальный по всем меркам случай.

– Сайя, – пробормотал мальчик, – папа… проверь Сайю. В спальне…

– Томас, – Первый легонько стиснул его плечо, – я заберу тебя отсюда.

– Нет… Сайя…

– С ней всё будет в порядке.

Второй невольно усмехнулся.

Врать умирающему ребёнку? Даже если эта Сайя существует не только в воображении мальчика, даже если она по какой-то причине не заразилась или попала в число «шестипроцентников», способных пережить первую атаку «вдовы», группа зачистки не оставит её в живых ни при каких обстоятельствах.

Первый знал об этом не хуже Второго. Знал – и всё-таки лгал.

Внезапно тело мальчика задёргалось в судорогах.

– О господи, помоги! – вскричал Первый, но раньше, чем кто-либо успел сдвинуться с места, судороги прекратились. – Прошу, придумай что-нибудь… Мой сын…

Где-то вдалеке завыл двигатель тяжёлой машины.

– Контроль не выпустит ребёнка из города, – подойдя к окну, вполголоса проговорил Второй. Он приподнял плотную занавеску. – Начинается зачистка. Мы должны убираться отсюда.

– Да, но он жив, посмотри…

Второй медленно опустил занавеску и не оборачиваясь холодно ответил:

– Всё, что ты предпримешь, превратит и твою, и его жизнь в ад.

Глаза мальчика снова раскрылись. Теперь их наполняла тревога. Он попытался сесть. Капли пота катились по его лицу.

– Папа, я заболел… – Воздух входил в лёгкие мальчика и выходил обратно с тихим рокотом. – Они тоже заболели. Мама… и… и… и… Папа?.. Папа, это ты?! Я видел… Ты и мама…

– Да, я твой папа, малыш! – отозвался Первый. В его голосе слышались истерические нотки. – Ты просто пока ложись. Ложись, ладно? Теперь всё будет хорошо.

– Сайя…

Последние слова мальчика перешли в невнятное бормотание. Он опустился на одеяла и затих.

Звук двигателей грузовиков между тем раздавался всё ближе и ближе. Послышались первые отдалённые выстрелы.

Второго охватила паника:

– Ты хотел попрощаться и сделал это. Теперь уходим.

– Без него не уйду. Мой сын… Боже мой, подумай о Мэгги!

Лицо Второго побагровело, и лишь величайшим усилием он сумел заставить себя не наброситься на Первого.

– У тебя хватает смелости о ней вспоминать? – не разжимая зубов, процедил он. – Ну надо же! А скажи мне, где ты был, когда он родился? Когда я уносил от Мэгги ребёнка, она плакала. Я думал, это от тоски, и даже было остановился. Но она сказала: «Если бы мне снова пришлось выбирать между жизнью сына и его жизнью, то я бы выбрала его». Но тебя там не было. Потому что ты всегда думал только о себе и об этом чёртовом долге.

Второй внезапно замолчал. Он вспомнил её образ: всегда – такая лёгкая, почти воздушная… Она умела танцевать так, что голова шла кругом. Две тяжёлые косы, ровный пробор и колючие глаза под чёлкой. Она как будто никого не замечала, и он страшился приблизиться к ней…

Первый не боялся ничего. И всегда был Первым.

А тот, другой, Вторым.

Всегда и во всём.

Там, у подъезда заброшенной многоэтажки, он зажал рот младенцу в надежде, что тот перестанет звать свою мать – женщину, лежавшую за дверью обшарпанной квартиры на грязных простынях среди клопов и крыс. Но когда неразумный взгляд младенца остановился на нём, он не выдержал и опустил руку.

Пронзительный северный ветер, воющий в кронах деревьев, заглушил истеричный плач ребёнка. Второй снял с себя куртку, закутал в неё дрожащее тельце и направился в сторону автомобиля.

Заброшенный городок на краю света. Он собирался вернуться туда, как только избавится от ребёнка. Вернуться в квартиру, пропахшую её духами, с её туфлями на коврике, халатом в шкафу и аптечкой с таблетками на прикроватной тумбочке. Тем более что… это ведь он сам когда-то сказал ей, что каждый волен поступать так, как ему заблагорассудится. Сказал не подумав. У Мэгги была депрессия. Она принимала таблетки, но продолжала мечтать о смерти. Это был её выбор.

Таблетки…

Он не помнил, что это были за таблетки.

Но её образ… Нет! Он никогда его не забывал.

Первый, ссутулившись, молчал. Не оправдывался, не умолял и не просил – просто молчал. Второй, выждав время, которое, как ему показалось, длилось бесконечно долго, подошёл к ребёнку, прислушался и спустя пару секунд вынес вердикт:

– Твой сын очень послушный мальчик. Он умер.

Первый вздрогнул и, отвернувшись, затрясся от беззвучных рыданий.

– Он умер, – повторил Второй. – Можешь быть спокойным. Ты сделал всё, что мог.

Взгляды товарищей встретились.

– А девочка? – нерешительно спросил Первый.

– Мы ей уже ничем не поможем, – коротко отозвался Второй.

Но на пороге он на мгновение замер и прислушался. Мрачная тишина не была полной. Там, в глубине дома, пульсировала слабая энергия угасающей жизни. Мужчина с остервенением рванул ворот химкостюма в попытке его расстегнуть и бросился вниз по ступеням.

8

Ночь незаметно опустилась на Нэтфорт. Хоть она и сгустилась, над рекой было несколько светлее. С противоположного берега тёмной полосой ползли тяжёлые тучи и сверкали молнии. Отчётливо звучали неутихающие раскаты грома.

Очередная вспышка молнии на мгновение озарила небо, выхватив из тьмы окрестности и колонну грузовиков, которая медленно пробиралась по узким улицам. Рядом, вокруг и вдоль неё мелькали солдаты. Они прочёсывали округу. Раскаты грома заглушали тяжёлые торопливые шаги и одиночные выстрелы.

Большинство домов были помечены красными крестами. Их уже зачистили, а окна и двери забили легкосплавными металлическими пластинами. Солдаты изолировали дома до тех пор, пока трупы нельзя будет сжечь, не заразив почву и воду. Слишком много было покойников – и слишком мало плодородной земли осталось после войны.

У одного из домов произошла заминка. На крыльце капитан негромко совещался с лейтенантом.

– Точно, – сказал капитан. – Мальчик и девочка. Девочка в спальне на втором. Здорова. Подлежит ликвидации. Мальчик на последней стадии, но подаёт признаки жизни. Похоже, иммунитет.

– Беркенсон просил сообщать ему о таких случаях, – ответил лейтенант. – Как поступим?

Капитан задумался, а потом произнёс:

– Генерал не любит, когда в наши дела вмешиваются яйцеголовые. Свяжись с ним. Ждём подтверждения.

Через десять минут у крыльца припарковался чёрный внедорожник. Дверь распахнулась, и на землю спрыгнул высокий человек с серым бесстрастным лицом. Это был генерал Джон Блэйк Неллер. Ему недавно исполнилось тридцать семь лет.

– Живые? – стальным голосом спросил он.

– Так точно, сэр, – отозвался капитан. – У мальчика последняя стадия, но он ещё жив. Поставить в известность Беркенсона и Асомова?

Генерал, перепроверив фиксаторы на маске, потянул на себя круглую ручку двери и вошёл в дом. Два выстрела развеяли сомнения капитана и лейтенанта. И почти в эту же самую минуту снова пошёл дождь. Сплошные струи забарабанили по крыше, производя такой шум, что все остальные звуки растворились.

– Глаза разуйте, идиоты. Мертвы оба, – бросил Неллер, забираясь в машину. Его лицо под фильтрационной маской сохраняло бесстрастие, а серые глаза по-прежнему оставались безжизненными и пустыми. – Закругляйтесь. Времени в обрез.

9

Время, время!..

Благодаря слаженной работе специалистам в кратчайшие сроки удалось установить источник распространения болезни, и фирма «Даймлер-Экспресс» получила от вневедомственной службы распоряжение остановить транзит товара через южное направление Европейского сектора Вильнюс – Нэтфорт – Брарио. На всех грузовиках сработала удалённая блокировочная система, и машины встали в ожидании прибытия групп быстрого реагирования.

Лишь один грузовик продолжал движение в направлении Нэтфорт – Брарио. Над этим районом не работала из-за бури ни телефонная, ни спутниковая связь.

Буря пришла из центра Пустоши, накрыла огромные приграничные территории и создала устойчивые электромагнитные помехи.

Лэджер не сразу заметил перебои в работе машины, потому что вот уже несколько часов мучился от сильной головной боли и озноба.

Год назад профессор Асомов предсказал появление нового штамма вируса «вдовы». А три месяца спустя произошла вспышка эпидемии в Вильнюсе. Первые признаки «вдовы»-X проявляются по истечении инкубационного периода. Его длительность зависит от дозы полученного вируса и от состояния иммунной системы и в среднем составляет от трёх часов до нескольких суток.

Лэджер сделал всё, чтобы избежать заражения: он не открывал окна и двери в карантинной зоне, использовал автономную систему очистки воздуха и не контактировал с больными.

Но, проехав Вильнюс, повернул назад, спустился в подвал и…

Крыса.

Бешеная крыса с гнойными язвами на теле и красными навыкате глазами.

Некоторые люди, когда обстоятельства слишком серьёзны, начинают шутить, курят или жуют жвачку. Это способы держать себя в руках.

Лэджер чувствовал необходимость с кем-нибудь поговорить. С любым человеком – лишь бы только прошёл страх. Он попытался набрать жену, но телефон не отвечал.

Тем временем дорога, соединяющая Нэтфорт и Брарио, стала ещё хуже, да и повороты выскакивали слишком неожиданно, чтобы можно было чувствовать себя в безопасности. Но тряска должна была вот-вот закончиться. Ещё немного, и покажется автострада. Автопилот выхватит «окно» в потоке машин, выберется на асфальтовое покрытие и понесёт на всех порах домой, в Брарио.

Лэджера не отпускали мысли о родном городе. Ему виделся его десятилетний сын и жена – то за столом за какой-нибудь домашней работой, то за газетой, то за книгой. После долгого рейса он хотел снова стать частью своей маленькой семьи.

Однако при этом в голове Лэджера крепло понимание того, что и с ним тоже что-то не так. Нестерпимо болела голова, мучил сухой кашель, в глазах двоилось и плыло. Нет, ему, конечно, и раньше приходилось болеть, – и причём достаточно часто, – но теперь…

Лэджер боялся.

Он так сильно боялся, что едва решался признаться в этом самому себе. Такой страх мог свести с ума или указать путь к спасению. В конце концов, Лэджер решил, что стоит остановить машину и как следует всё обдумать. Да, именно так и нужно поступить, если через укус крысы он заразился чем-то похуже бешенства. Чем-то таким, что способно прикончить его семью всего за пару дней.

Потянувшись к панели управления, Лэджер вдруг ощутил странную вибрацию. Тысячи иголок пронзили кабину – от крыши до его ступней – и, словно часовой, уснувший на посту и внезапно разбуженный командой «смирно», он, пристально посмотрев в окно, увидел в нём чёрную тучу.

Она разрасталась на востоке с невероятной быстротой. В одно мгновение земля сравнялась с небом, мир погрузился во тьму, а затем точно кто-то всемогущий обрушил на машину Лэджера все стихии разом. Мощный порыв ветра хлестнул по правому боку грузовика, его качнуло. На приборной панели вспыхнул сигнал – сработала система стабилизации.

После этого на несколько мгновений всё притихло. А затем, словно спохватившись, с новой силой задул резкий ветер и поднял над поверхностью земли серые волны. Ослепительная молния вспорола небо – и в тот же миг резко и пугающе, как выстрел, прогремел гром. На землю обрушилась лавина дождя. Она била мощными плетями, а волны, огрызаясь, вздымались навстречу дождевым нитям.

Это продолжалось по меньшей мере минут тридцать. И оборвалось так же внезапно, как и началось. Буквально в одно мгновение тучи рассеялись и исчезли за горизонтом, долину озарило сияние луны. И это сияние являлось бледным отражением того, что надвигалось со стороны Пустоши: по земле рваным покрывалом расползалась сумеречно-зеленоватая мгла.

И Лэджеру, которому вдруг показалось, что какое-то кошмарное существо из его снов почему-то ожило, и что мглу гонит сам дьявол, и что вся сатанинская сила вложена в эту атаку, вопреки всему вновь захотелось оказаться рядом с семьёй.

Он опять набрал номер жены. На этот раз вместо коротких гудков послышался треск, а после раздался знакомый голос:

– Алло! Лэджи? Ты слышишь меня? Ты здесь?

– Слышу тебя, милая, – ответил он, – но довольно плохо.

– Говорят, проблемы с электростанцией. Со стороны Пустоши… зарево. Может, пожар. – Наступила недолгая пауза. – А у тебя всё в порядке, милый?

Лэджер на мгновение прикрыл глаза.

– Не могу пока сказать наверняка.

– Лэдж, ты меня пугаешь. К тому же последние новости… везде военные… перекрыли въезд в город… – Треск в телефоне стал сильнее, и часть слов терялась. – Ты наверняка об этом слышал?..

– Я ничего не понимаю, милая.

– Где ты едешь?

– Миль через пять буду на автостраде.

– Хорошо. Я… – И снова пауза. Секунд на пять. – Боже, какая буря! И пожар. Кажется…

Связь оборвалась.

Лэджер был растерян и беспомощен. Он остановил грузовик и около десяти минут просидел с отсутствующим лицом. Его головой владели две мысли, казавшиеся одновременно и взаимосвязанными, и совершенно не относящимися одна к другой.

Первая мысль заключалась в том, что дорога стала лучше.

А вторая – в том, что мощнейшая электростанция в секторе неисправна. В последние годы она обслуживалась спустя рукава. Причина была очень простой: электростанция находилась на территории Пустоши.

А Пустошь, это серое безмолвие, раскинулась всего в пятидесяти милях от Брарио. Страшная история павшей Страны привлекала толпы любопытных. Люди готовы были проехать сотни миль, только чтобы сделать одну-единственную остановку в Брарио, подняться на колокольню местной церквушки, посмотреть, какой открывается отсюда вид, и спросить у местных, как живётся вблизи Пустоши и каков на вкус гонимый с мёртвых земель Страны воздух. А воздух – чистый и вкусный – не выдавал близость невидимой границы…

Иногда Лэджер и сам поднимался на колокольню. И там он пытался представить себе вневременную Страну – ту Страну, где он родился и вырос. Но воображение рисовало ему серую пустоту, в которой не имелось ни света, ни запахов, ни цвета. После войны от Страны осталась одна бескрайняя бездна под свинцовым небом с тяжёлыми ватными облаками, выжженной землёй и чёрными силуэтами руин.

Лэджер считал, что последнюю войну развязали сатанисты. Сатанистами он называл патриотов и всех тех, кто хотя бы раз в жизни направлял оружие на людей. Они отвратительны в своей нравственной извращённости. С них начинается любая война. Так он сказал отцу во время их последней встречи – и с тех пор ни разу не пожалел о своих словах.

До боли сжав виски, Лэджер попытался принять хоть какое-то решение.

До автострады оставалось около двадцати миль. Вдоль таких дорог связь поддерживается на должном уровне, так что он сможет поговорить с женой. Поразмыслив над этим как следует, Лэджер в конце концов решил, что ничего плохого не произойдёт, если он выедет на автостраду, и повернул ключ дрожащей от озноба рукой.

«Да, – повторил он про себя, – не будет ничего плохого в том, что я доберусь до автострады. А там? Там будет видно».

10

В дверь снова постучались.

Дэниел застыл как парализованный.

«Непривычно», – вертелось в его голове.

Непривычно после стольких лет одиночества встретить незнакомца и остаться равнодушным, потому что в одиночестве отвыкаешь от разнообразия, теряешь способность к контактам, и в сердце зарождается страх.

Стук повторился.

Неимоверным усилием воли полковник превозмог отупение. Он сделал шаг, потянулся к щеколде, но опомнился и опустил руку. Он не мог встретить гостей в дрянной одежде.

Выдвинув из-под стола грубо сколоченный ящик, Дэниел аккуратно сдвинул крышку и вынул своё самое главное сокровище – форму полковника сухопутных войск Городской армии Дэниела Жан-Луи-Бриджит Леруа.

И хотя полковник каждое утро молча, как привидение, стряхивал пыль и пепел с ящика, другая – невидимая – пыль всё гуще покрывала его дорогие вещи. От этой пыли не было лекарства, и пуговицы на тёмно-синем мундире с фалдами и лацканами поблекли, перчатки утратили белизну, а кожа парадных сапог размякла и потрескалась.

Через несколько минут Дэниел не без страха взглянул в крохотное зеркало над умывальником и поражённо застыл в тишине.

Парадная форма сидела на нём превосходно. Наградной крест гордо поблёскивал на вытертых шнурках. Запавшие глаза твёрдо смотрели с обветренного лица, не имевшего ни единой морщины. И что самое удивительное – Дэниел словно бы даже стал выше ростом и шире в плечах.

«Я как будто заморожен…» – отстранённо подумал он, и в глубине его сознания возникло неописуемое чувство радости и восторга – чувство, свойственное не шестидесятилетнему старику, а восьмилетнему мальчишке, который, набегавшись за день, вечером забрался под тёплое одеяло.

Ободрённый этим чувством, сдержанный, но счастливый, Дэниел открыл дверь.

Возле крыльца возвышались четыре рослые фигуры в чёрных, как смоль, химкостюмах. Пепел мягко ложился на их широкие плечи, под их ботинками вычерчивалась тень.

– Добрый вечер, – на негнущихся ногах Дэниел сделал несколько шагов в сторону стола и пригладил волосы на темени. – Я не предлагаю вам присесть, потому что на койке лежит Джек. Вы знаете Джека. Недавно вы спасли ему жизнь. И я останусь стоять вместе с вами. В знак уважения.

Пришедшие ни единым жестом не выказали ни радости, ни гнева, однако Дэниел был уверен, что они не сводят с него глаз, скрытых под затемнёнными забралами масок. Невидимые взгляды ощущались практически на физическом уровне. «Мы принимаем твой знак», – казалось, говорили они, – и полковник продолжил:

– Что ж, вы долгое время за мной следили. Сложно представить, сколько труда это стоило. Не то чтобы я успел многое обдумать. Я хочу сказать, что не сидел и не ломал голову над этим фактом, но склоняюсь к мысли, что вы изучали меня. Это так?

Стрелки настенных часов мерно считали секунды. И – больше ни звука. Полковник вновь принял молчание за согласие.

– Сегодня я понял вот что. Если это послужит на благо Родине, продолжайте. Но вначале ответьте на некоторые вопросы. – Дэниел вынул из нижнего ящика стопку бумаг и аккуратно развернул пожелтевшие от времени листы на столе. – Это подробная карта Страны с указанием мест, куда были нанесены первые удары. Что произошло дальше, мне неизвестно. И, разумеется, я хочу знать, кто отдал приказ, хочу знать названия уцелевших городов, знать число выживших и то, какие действия предпринимает правительство для ликвидации последствий войны.

В окно, высвечивая на полу белую дорожку, заглянула луна. Подобно выстрелу из пушки раздался бой часов. Пять утра.

Один из пришедших неспешно повернул в их сторону голову. Затем обернулся к столу, на котором лежала шахматная доска. Партия была разыграна наполовину. Счёт – на стороне Дэниела. Джек проигрывал. Незнакомец взял слона и, повертев его, сделал ход.

Несколько мгновений полковник стоял не шевелясь. Затем он сделал шаг вперёд.

– Играть сюда пришли? – Лицо Дэниела побагровело, глаза зловеще засверкали.

Он пристально следил за гостями. В тёмных забралах масок весело отплясывал дрожащий огонёк свечи. Свеча догорела почти до конца, и темнота, несмотря на ранее утро, сгущалась.

– Скажите, – в голосе Дэниела появилась мольба, – неужели совсем ничего не осталось?..

На этот раз его услышали. Стоявший у стола медленно кивнул.

– Ну что ж, – проговорил Дэниел, – раз так…

Уголки его губ дрогнули, и точно обручем стиснуло сердце.

Он наконец всё понял.

Всё почувствовал.

И сквозь пламя догорающей свечи увидел то, чего всегда так боялся – человечество, которому он не был нужен. Он, фигурка, выброшенная за пределы шахматной доски. Оторванный от единого сознания фрагмент, надеющийся – и жестоко обманутый.

И эта правда ранила Дэниела сильнее лжи. В его синих глазах появился испуг, но он пересилил себя и задал последний вопрос:

– Родины больше нет?

И вновь – медленный кивок.

Дэниел тяжело опустился на койку возле Джека и, уронив голову на грудь, горько усмехнулся:

– Значит, моя Родина, моя великая Страна, перестала существовать. Осталось только место, где народ сложил оружие. И я, должно быть, смешон – жалкий человек на развалинах старого мира. Но я уж хотя бы не трус. Я верил, что выживу, и, по существу, так и произошло. И вот вы… Зачем вы пришли? В этом мире для меня больше нет счастья. – Он стиснул лежавшие на коленях большие кулаки так, что посинели пальцы. – Это всё сон. Детский сон. Нет никого на свете, кроме меня. Во всём мире – ни одного живого существа. Всё надо самому. Всё надо заново…

Некоторое время Дэниел сидел не шевелясь. Тишина давила невыносимо. Он поднял голову – и столкнулся с пустотой. В доме никого не было. Полковник с силой втянул воздух в лёгкие, закрыл лицо руками и глухо – собачьим, трудным голосом – зарыдал.

Это был миг отчаяния – и ощущение полной пустоты. Постепенно оно начало уступать место леденящему ужасу, когда Дэниел осознал: нечто стоит возле него и следит за ним. Он подумал: «Что-то обязательно должно произойти» – и поднял голову.

За окном низко над долиной сверкнула зеленоватая звезда, и зарево обагрило землю. Рядом заскулил Джек. На его серой шерсти, то исчезая, то появляясь снова, заиграл лёгкий зеленоватый оттенок.

Что-то явно было не так. Дэниел оторвал взгляд от собаки и обомлел. Зловещее предчувствие стало явью: по дощатым стенам дома ковром вздымались зеленоватые языки пламени.

За долю секунды огненный столб взмыл к потолку. Подхватив Джека на руки, Дэниел выскочил на улицу. В ту же секунду в странном, совершенно оглушающем беззвучии пламя взорвало дом, и он пластом рухнул, разметав каскады дыма и брызги искр.

Одно мгновение, и ничего не осталось.

Тупое недоумение исказило зеленоватое в отсветах лицо Дэниела. Прижимая к груди собаку, он взвыл, как раненый зверь. А затем первые раскаты грома разорвали глухое затишье, земля под ногами вздрогнула и затряслась. Сразу же за громом горизонт вспыхнул алым, и полковник увидел чёрную громадину, повисшую в небе, – и так сильно подался назад, что с трудом устоял на ногах.

Громадина разрасталась с чудовищной быстротой, буквально раздирая небо пополам. Страшный грохот сотряс округу. Воздух смыкался следом с таким рёвом, что у Дэниела заложило уши.

Оглушённый, наполовину ослепший и раздавленный от бессилия, полковник стоял в самом эпицентре и смотрел на небосвод – стоял с невыразимым ужасом в глазах. Он не знал, что происходит. А когда из-под земли вырвались глыбы-исполины и с треском слились с громадиной в небе, образуя титанический конус, полковника сковал мертвенный холод.

– Джек! – закричал он, охваченный отчаянной нуждой спасаться бегством, хотя бежать было некуда. – Они строят саркофаг! Они нас погребают!

Когда последний крик отчаяния человека оборвался, потонув в неописуемом грохоте чудовищных машин, послышался шёпот. Шёпот, невыразимый на земном языке, но осознаваемый на интуитивном. Он повторял, точно пробуя на вкус, одно-единственное слово:

11

«Счастье».

12

Лэджер вздрогнул и прислушался.

Стояла пронзительная тишина. Утро было мглистое и мягкое. Вдали над раскоряченными вершинами сосен кружили стаи галок. Птицы садились на ветки, снимались с них и исчезали в зеленоватой вышине.

Этот шёпот. Неужели он ему померещился?

Лэджер не успел это как следует обдумать – впереди показалась автострада. При одном взгляде на тёмную полосу дороги у него похолодело внутри.

Скоростная автострада Сильверсайт – Брарио – Город, на которую беспрепятственно выехал грузовик, казалась незнакомой. Она была безлюдна и мертвенно неподвижна.

И это выглядело тем более жутковато из-за пурпурно-зеленоватого оттенка. Он придавал местности сияние, распространявшееся над Пустошью, которая раскинулась по правую сторону от дороги. А ещё полчаса спустя вдали стало уже невозможно что-либо различить.

Лэджер выругался:

– Да что, чёрт побери, происходит?!

Телефон жены по-прежнему не отвечал. Не отвечали ни друзья, ни знакомые.

Внезапная мысль пронзила мозг Лэджера.

Из Пустоши в Брарио пришёл ужас.

Его семья в опасности.

«Счастье…»

У Лэджера перехватило дыхание. На этот раз он мог поклясться, что слышал шёпот. И рация, и очиститель воздуха здесь были совершенно ни при чём.

Сглотнув, Лэджер в напряжении навис над рулём. Тусклые огни приборного щитка подсветили его бесстрастное лицо, под маской которого извивался страх.

Он смотрел на автостраду, и его словно раздирало надвое. Сердце ныло от того, что его и дом разделяют всего какие-то тридцать миль. Но в то же время Лэджера захлёстывал ужасный, исступлённый страх, надсадно требовавший того, чтобы он немедленно остановил машину, потому что болезнь уже добралась до мозга. Головная боль – тошнотворная и мучительная – не отпускала. Состояние напоминало похмелье. А теперь ещё этот голос… Так что дела его, похоже, чертовски плохи.

Да. Лэджеру было действительно очень страшно.

И этот страх перерос в сокрушающий всё на своём пути, – будто слон, – когда сияние со стороны Пустоши пульсирующей волной накрыло приграничные территории Страны, и в уши Лэджера ворвался тот самый звук, который до этого раздавался еле уловимо.

На этот раз он грянул сразу со всех сторон и на полной громкости. Звук нёсся с высоты небес, он пробивался из глубин самого существа Лэджера, разрушая тишину мира, он доносился с какой-то неведомой точки вблизи холодной блеклой луны.

Подобно грому, этот голос грохотал в душе у Лэджера.

«Приди…»

Голос обращался к нему, окутывая музыкой слов, заменяя мысли и высасывая чувства.

«Свобода…»

Невидимая ледяная рука сжала сердце Лэджера, и мир, качнувшийся перед его глазами, распался на осколки. И в этих осколках, как в отражении зеркал, вспыхнули ответы на всё, что оставалось для него непонятным и необъяснимым. Ответы на все сомнения, на все колебания и утешение во всех своих поисках.

Не стало боли и переживаний. Не стало прошлого и настоящего. Всё слилось в единую точку пространства. Точку эфемерного счастья, которому невозможно было противостоять.

И Лэджер, опустив приподнятые брови, улыбнулся. Этой улыбкой он навсегда распрощался с жизнью.

Но мозг человека вопреки всему продолжал функционировать. Он подчинился неизвестной силе, и эта сила принудила непослушные пальцы рук вздрогнуть, несколько раз медленно согнуться и разогнуться. Когда это было сделано, вычлененный из глубин сознания навык направил руки к приборной панели.

Стрелка спидометра метнулась вправо – дополнительная тяга за доли секунды разогнала многотонную махину до двухсот миль в час – и вскоре на навигационных экранах показались жавшиеся к обочинам колонны машин с распахнутыми дверьми.

Ближний свет фар выхватывал мчавший на всех парах грузовик. С неумолимым упрямством он двигался прямо на перегородившие автостраду военные машины и противотаранный шлагбаум.

Взвыл зуммер, предупреждая об опасном сближении с препятствием. Следом на крыше кабины вспыхнул тысячеваттный прожектор, и кабину пронзила едва ощутимая вибрация: легкосплавные щиты, вынырнув из-под обшивки, сомкнулись вокруг корпуса. Поверхность окон замерцала полупрозрачной плёнкой низковолнового силового поля.

Даймлеровский грузовик шёл на таран.

Скрежет металла ворвался в кабину и саданул по барабанным перепонкам сидевшего в ней человека. Морда грузовика врезалась в шлагбаум. Металлический каркас затрещал и разлетелся, осыпая окна осколками стальных труб и запорных элементов. Вильнули, складываясь гармошкой, прицепы; сработал экстренный сброс. Потеряв основную массу, грузовик взвыл, подмял бока машин и, вскарабкавшись на их вдавленные крыши, рухнул на землю всеми восемью парами колёс.

Застава осталась позади.

Человек за рулём, временно дезориентированный шумом и тряской, как пьяный болтался в ремнях безопасности. Грузовик без управления мотало из стороны в сторону – он то и дело пересекал разделительную полосу. Система отслеживания состояния водителя, зафиксировав неладное, включила автопилот и, выровняв машину, задала конечную точку маршрута на парковке компании «Даймлер-Экспресс».

Через сорок пять минут впереди появились очертания Брарио. Как и база «Даймлер-Экспресс», окраина города утопала во тьме. И в этой тьме шёпот полыхал по округе с небывалой силой, катился по земле и шелестел в ветвях деревьев. Он обращался к людям, окутывая музыкой слов, заменяя мысли, высасывая чувства и задавая новый – совсем непривычный – ритм жизни.

Человек, сидевший в кабине, радостно засмеялся в ответ. Он остановил машину, распахнул дверь, спрыгнул на землю и ринулся навстречу мелодии, которая в благодарность усилилась в сотни раз и зазвучала набатом в его голове. Человек больше уже не мог ни о чём думать и что-либо понимать. Он просто шёл вперёд, отдавшись на волю течения эфира.

По улицам, пропахшим бензиновой гарью, среди испарений и пыли, поднятой ногами недавно ушедших людей, человек пересёк Брарио и повернул в сторону Пустоши.

Он не замечал ни усталости, ни головной боли, ни крови, которая текла из его носа и капала на рубашку. Не видел тёмные провалы окон домов, стоявших с распахнутыми дверьми. И не слышал ветер, который дышал в окна стужей и залетал в опустевшие подъезды.

Но когда кто-то, издавая назойливые всхлипывания, завертелся у человека под ногами, он невольно посмотрел вниз и перехватил взгляд, полный отчаяния и страха, – и таким острым было это чувство, что и у него против воли тоже выступили слёзы.

Но шёпот усилился.

И человек ускорил шаг.

Звучание достигло апогея:

«ПРИДИ – И ОБРЕТЁШЬ СЧАСТЬЕ!»

И человек побежал. Спотыкаясь, заходясь в кровавом кашле, падая и снова поднимаясь, он бежал туда, откуда неслась сладкая мелодия Зова, слагавшаяся в слова:

«ПРИДИ – И БУДЕШЬ СВОБОДЕН».

13

После прорыва заставы в течение следующей недели по автостраде в сторону Брарио проследовало более полумиллиона машин.

Люди уходили с окраин Страны в Пустошь как в светлое будущее.

ЧАСТЬ II

Тот, который так долго

страдал во тьме,

открыл глаза и узрел свет.

ХРОНИКИ

Выдержка из выступления генерала Д.Б. Неллера на закрытой конференции Республики.

«Я изучал историю по видеотекам, учебникам и архивным документам. Я собственными глазами видел, как сгорали города в последней войне, как человечество дробилось, как оно распадалось на мелкие группы, видел, как эмоциональные привязанности утрачивали всякий смысл, поскольку люди оказались в тех условиях, когда они вынуждены были принимать ложные отношения за истинные. Тогда бегство от жизни стало почти естественным, убийство – законным, а закон – пустым отголоском прошлого. Это был процесс вырождения рода человеческого.

И эта угроза подтолкнула людей к борьбе. Это был момент появления на свет первых мэйтулов. Судьи стали символом возрождения. Они доказали, что преступление всегда наказуемо.

Стало бы это возможным, если бы человечество не столкнулось с угрозой? Ответ отрицательный. Карась на горячей сковороде пляшет не от великого веселья, а от великой нужды. И здесь возникает вопрос более важный: что будет, когда угроза исчезнет? И, опять же, всё очевидное просто. Сильные люди умеют прощать, но делают это неохотно, ведь, хотя бы единожды возомнив себя богом, от этого так просто не отказаться. Я уверен, кто-нибудь из них рано или поздно осуществит программу перестройки и направит огонь по штабам. Разработает планы самоистребляющей идеологической внутренней войны и спровоцирует национальные конфликты. Движение из подполья наберёт обороты, и начнётся новая революция, которая положит конец Республике и вернёт прежнее мироустройство.

Итак, подведём итоги: новая Республика хрупка, любая мелочь может разжечь пламя войны. Судьи – вот залог того, что это не произойдёт.

Но не будем забывать о том, что Судьями руководит идея. Искази её, выверни наизнанку, докажи, что новое не хуже старого, – и учреждение, которое стоит сейчас на страже интересов Республики, вольно или невольно станет одним из её могильщиков. Чтобы этого не произошло, мы должны первыми нанести удар по возможному врагу. Мы должны создать Альфу. Оружие, обладающее двумя сознаниями. Оружие, которое возглавит Судей и встанет на сторону человечества».

1

Тучный коротконогий человечек проскользнул в кабинет и уселся в предложенное ему кресло. На его лице застыло выражение крайней степени усталости, точно он сутки напролёт решал непосильную для простого смертного задачу.

Сопровождавший коротконогого здоровенный тип удалился, тихо прикрыв за собой дверь, и человечек остался наедине с мужчиной, восседавшим за массивным письменным столом. Небольшая табличка, прикреплённая к столу, извещала, что его владельца зовут Лукрецио Джованни. Это был действующий премьер-министр Республики ОСМ – Объединённых Стран Мира.

Поприветствовав вошедшего коротким кивком, Джованни спокойно и жёстко произнёс:

– Вы заставили меня поволноваться, мистер Кросс. Четыре года. Немалый срок, не правда ли? На днях я как раз обдумывал очень интересную мысль – о том, как сильно вы прикипели к месту главы внутренней разведки Республики. – Он выдержал паузу, оценивая реакцию собеседника. К чести Джима, ни один мускул не дрогнул на его лице. – Надеюсь, теперь вам есть что мне рассказать?

– Да, сэр.

Кросс извлёк из дипломата несколько листков и протянул их через стол.

– Это результаты от дешифровальной группы «Бэт-А» и группы «Бэт-С». Мы получили их три дня назад. Две части текста, сэр. Обе готовы.

– Хорошо, – ответил Лукрецио, даже не взглянув на содержимое документов. – Так с чем мы имеем дело, мистер Кросс?

– Изначально мы полагали, что в послании используется новый и незнакомый нам язык, включающий символы и, возможно, цифирные обозначения. – Джим исподлобья взглянул на премьер-министра. – А три недели назад нам поступила информация от гражданского.

– От гражданского? – Премьер-министр с удивлением посмотрел на своего собеседника. – По секретному каналу связи?

– Иван Риджуэй. Хакер, и очень умелый, – ответил Кросс.

– Откуда он узнал о послании?

– Увёл информацию с сервера первой дешифровальной группы, сэр.

– Гм, – отозвался Джованни, и это междометие не содержало ровным счётом ничего – ни одобрения, ни досады. – А зачем он с вами связался, мистер Кросс?

– Он передал ключ, с помощью которого в послание были внесены некоторые изменения.

– Что представляет собой этот ключ?

– «Гавот в форме рондо», сэр, – невозмутимо ответил Джим. – Западная классическая музыка с Золотой пластинки «Вояджёра», запущенной на космическом аппарате «Вояджёр-1» в 1977 году. Последовательность нот этой мелодии и есть ключ. Остальная часть текста составлена из символов, включающих в себя термины, фразы, звуки и слова, выбранные из сотни мёртвых языков жителей нашей планеты. Думаю, что за нами уже довольно давно наблюдали. – Кросс наклонился вперёд, и его тон стал многозначительным. – В послании они использовали только то, что было создано на Земле. В том числе – заимствование фраз из «Божественной комедии» Данте Алигьери, сэр.

Брови Джованни удивлённо поползли вверх.

– А это ещё откуда?

Закинув ногу на ногу, Джим пристально посмотрел на главу ОСМ.

– Из Сирианского хранилища, сэр. Буквально за день до происшествия нам сообщили, что совершена кража. Похитили одну-единственную книгу. Думаю, вы догадываетесь, какую именно.

– Почему вы решили, что эти события связаны?

– На её месте стояла миниатюрная копия Эйфелевой башни.

– Наслышан об этом инциденте. Некоторые специалисты считают, что это проделка шутов, – отозвался Лукрецио и хлопнул мясистой ладонью по столу. – У вас есть опровержение?

– Да, сэр, – заверил его Джим. – Материал, который использовался при постройке Замка, может выдержать прямое попадание лунной ракетной установки «Дюнфэн». У шутов нет подобных технологий.

Несколько помедлив, Кросс добавил:

– С Сирианской библиотекой тоже не всё так просто. Пропажу книги заметили в первую очередь потому, что башня проломила полку, а затем все тринадцать этажей хранилища. Её масса равна удвоенной массе настоящей Эйфелевой башни. Однако самое интересное заключается в том, что Сирианское хранилище расположено под землёй.

– Хорошо, мистер Кросс, – бесстрастно заключил Джованни.

– Сэр, этим занималась лучшая аналитическая группа по делам внеземного интеллекта. Впервые за всю космическую компанию у ребят появилась работа…

– …и надеюсь, что мы не зря платим им зарплату.

Недовольно заёрзав в кресле, Джим добавил:

– …и они не упустили шанса пошевелить мозгами. Один из вариантов развития событий – операция «Исцеление». Подробности вы найдёте в пункте 2.2.1…

– Мистер Кросс, – взмахом руки снова прервал его премьер-министр, – позвольте мне решать, на что именно нам стоит надеяться. – Лукрецио забарабанил пальцами по столу. – Так что там с этим гражданским, Джим? Он знает слишком многое.

Кросс понял, что официальная часть позади и можно расслабиться. Откинувшись на спинку кресла, он тяжело вздохнул:

– Не только знает, но и угрожает этим.

– То есть? – переспросил Джованни.

– Прямым текстом, Лукрецио. Либо он вместе с группой идёт к Замку, либо разглашает информацию.

– Джим, ты хоть представляешь, что произойдёт, если люди узнают о Замке?

– Этого не произойдёт. За него взялся генерал Неллер.

– Его методы мне известны, – кивнул Лукрецио. – Он отправится в Кэр-Калифорнию?

– Уже на пути к Шестому сектору вместе с группой сопровождения. Кэр-калифорнийские ожидают нас на границе.

– Нас?

– Конечно, – как само собой разумеющееся произнёс Кросс.

Наступила пауза. Джованни взглянул в окно. На подоконнике нахохлившийся воробей чистил перья.

– Я слышал, – как бы между прочим заметил премьер-министр, – что исследовательская группа недавно вернулась из Пустоши. Есть что-нибудь новое?

– Конечно. На этот раз нам удалось заснять Замок.

Джим нажал кнопку под центральным монитором. Изображение появилось с обескураживающей быстротой, свойственной надёжному оборудованию государственного учреждения. На экране возник ландшафт, причём настолько бесцветный, что трудно было различить границу между линией горизонта и небом.

Кросс снова нажал на кнопку, и камера поменяла ракурс.

На этот раз весь горизонт заняло гигантское строение. Недвижимое и непоколебимое, оно стояло в самом сердце долины, и во всех его гигантских очертаниях присутствовали порядок и пропорции, которые не могли быть созданы ни природой, ни человеком, даже если представить, что это совсем чужая природа – природа планеты, вращающейся за тысячи световых лет от Солнца. Идеально ровные стены без единого стыка и шва смыкались, образуя огромный купол с выступающими гранями. Возле каждой из граней высились башни громадного диаметра с чашами наверху. Чаши были обращены в небо, и их сверкающий металл впитывал свет мириад созвездий.

– По некоторым данным, – произнёс Джим, выключив камеру, – стена Замка имеет структуру, аналогов которой нет на Земле, а его площадь составляет около ста пятидесяти квадратных километров. Иначе говоря, ровно пятнадцать лет назад Замок полностью накрыл Город и его окрестности. При этом содержание кислорода рядом с границами Замка в три раза меньше, чем на границе Пустоши. Эта штука подпитывается не только космической энергией, но и кислородом.

Кросс сделал небольшую паузу.

– И ещё один интересный факт, сэр, – спустя несколько мгновений продолжил он. – Нам удалось провести динамические показатели основных параметров и установить, что уровень радиации вблизи Замка, как и уровень электромагнитных колебаний, нестабилен. Он напрямую зависит от присутствия человека. Эффект избирательных блуждающих волн, как мы прозвали данный парадокс, ставит нас в тупик точно так же, как и избирательный эффект Зова. С одной стороны, и тот и другой агрессивно настроены против военных. Зов не призывает их, а целенаправленно уничтожает даже с заглушками. И можно было бы сделать вывод, что Зов всех либо призывает, либо уничтожает, но ведь есть ещё и командир Леруа. Он пересекает Штормовой барьер как порог собственного дома и не реагирует на Зов. Кроме того, каким-то образом те, кто находится с ним рядом, тоже перестают слышать призыв.

При этих словах Джим Кросс внутренне содрогнулся. Он вспомнил, как однажды ему пришлось побывать в исследовательском центре у Штормового барьера. Даже сквозь метровые бетонные стены он слышал завывание ветра и чувствовал вибрацию под ногами. И у него никак не укладывалось в голове, каким образом командир Леруа без вреда для себя пересекает стену из пепла и песка, несущихся со скоростью около трёхсот километров в час. Штормовой барьер появился через три недели после возведения Замка, тем самым отсекая мир живых от мира мёртвых. «Да, – в который раз подумал Джим, – кто бы ни возвёл Замок и ни устроил Зов, он позаботился о том, чтобы его не тревожили понапрасну». Но можно ли после этого назвать тот мир окончательно умершим?..

В тот день в центре он, Джим Кросс, стоял напротив Заблудшего – первого, кого удалось привести из Пустоши. Джим задавал ему вопросы, но словно слепленное из воска лицо подростка оставалось неподвижным. Стеклянный взгляд был направлен в никуда. И лишь при появлении командира Леруа Заблудший издал нечленораздельные звуки, отвернулся к стене камеры, за которой бесновался ветер, и прижался к ней всем телом.

Нет, ни за какие коврижки он, Кросс, не пересечёт границу Пустоши.

– Конечно, – спохватившись, продолжил Джим, – даже после стольких лет исследований мы так и не смогли установить причину данной аномалии. Тут мог бы помочь более детальный анализ, но генерал ни на секунду не выпускал мальчика из поля зрения.

– Вы к чему-то ведёте, мистер Кросс? – поинтересовался Лукрецио.

– Как вы знаете, сэр, на последнем совете было принято решение об отправке двенадцатой группы к Замку.

– Одиннадцать групп, – сухо произнёс Лукрецио. – И никто не вернулся. Что изменилось?

– Командир изъявил желание возглавить группу, сэр. Генерал не в восторге от этой идеи. Он считает, что Леруа принесёт больше пользы по эту сторону барьера. Однако ситуация безвыходная.

– Но командир ведь не бывал у Замка?

– Нет, сэр. Кроме одиннадцати добровольческих групп, никто там не бывал.

– Нет доказательств, что и они дошли, Кросс. Высокая радиация, Заблудшие, электромагнитные поля, постоянные землетрясения и прочие штуки, которые нормальному человеку даже в голову не придут…

– У командира есть преимущество. Как уже было сказано, он не реагирует на Зов и защищает от него остальных. Экспериментальный анализ показал, что наивысший уровень защиты устанавливается при количественном соотношении «один к трём».

– Четверо, – нахмурился Джованни. – Маловато для такого опасного дела.

– Первые одиннадцать групп состояли сплошь из бывших солдат, космолётчиков и первоклассных учёных, но результата это не принесло. Согласно расшифровке Риджуэя, нам нужны не бойцы и первопроходцы, а люди, зацикленные на идее спасения. Поиском подходящих индивидуумов занимался старший Судья Блэд. Он остановился на двадцатишестилетнем механике Майро Герхате и двадцатитрёхлетней Чарли Ван де Мерге. Они уже бывали в Пустоши, и командир Леруа остался ими доволен.

– Генерал пользуется уважением и почётом как среди обычных людей, так и в самых высших кругах. Никто в здравом уме не пойдёт наперекор его мнению.

– Да, и Джон Блэйк продолжает стоять на своём. Вакцина Асомова дошла до стадии клинических испытаний, и генерал считает, что, если дело выгорит, нужда в походе отпадёт. В противном случае иного пути, как согласиться с командиром, у нас не будет. У человечества осталось мало времени. Риски высоки. Я говорил с Неллером. Он это понимает.

– Итак, подведём итоги, Кросс, – проговорил Джованни. – Либо мы получим вакцину, либо два человека под руководством командира Леруа в ближайшее время предпримут очередную попытку добыть в Замке философский камень. Всё верно?

Кросс коротко кивнул.

– Ну что ж, – губы Лукрецио судорожно искривились, что означало, видимо, улыбку, – я обдумаю эти новости. Благодарю за проделанную работу. Можете быть свободны.

Кросс встал и незамедлительно покинул кабинет.

2

Ближе к полуночи пошёл дождь. На шоссе стало скользко, и водитель сбавил скорость. Было темно и неуютно. Зарево городских огней ушло за предгорье старого района Кэр-Калифорнии, и казалось, что тяжёлый бронемобиль идёт через пустыню.

Стеной, уходящей в небо, его со всех сторон окружал чужой город. В вышине пылала белая луна, и в её свете лица людей за прозрачными забралами дыхательных масок казались мертвенно-бледными.

Их было семеро, закованных в тяжёлые химкостюмы. Трое на переднем сиденье, четверо – в модульном отсеке. Солдаты из группы сопровождения переругивались короткими фразами и смеялись над пошлыми шутками начальника сопроводительной группы Беркенса Чаррингтона. Беспокоиться было не о чем. В пределах Кэр-Калифорнии они находились в безопасности.

Через несколько минут далеко впереди загорелся неровный красный огонёк. Он был слаб и мерцал, как звезда на неспокойном небе. Водитель сбавил скорость, и теперь бронемобиль катился очень медленно. Стал слышен шорох дождя.

В свете фар прямо посередине дороги возникли три фигуры в блестящих от воды плащах. Стоявший справа держал над головой фонарик и медленно размахивал им из стороны в сторону. Водитель подвёл машину поближе и остановился.

«Ну и застава», – подумал Джим Кросс.

Человек с фонариком что-то неразборчиво крикнул в шелесте дождя, после чего все трое двинулись к бронемобилю, неуклюже шагая в огромных мокрых плащах.

Водитель выключил дальний свет и открыл дверцу.

– Двигатель! – крикнул человек с фонариком. Он подошёл вплотную. – Выключите наконец двигатель. И свет в машине. Да побыстрее!

Вытащив ключ зажигания, водитель вылез на шоссе под мелкий частый дождь.

Кросс повернулся, но свет в кабине уже погас.

– Кем будете? – спросил человек с фонариком.

– Из-за купола, – ответил водитель сердито.

Благодаря встроенной в шлем рации Кросс отчётливо слышал каждое слово.

– Ваш пропуск, «из-за купола».

– Вы знаете, кто перед вами?

Трое в плащах молчали, и красный неровный свет пробегал по их лицам.

– Генерал! – окликнул Джим сидящего по правую руку от него Джона Блэйка Неллера.

Никакого ответа. Высокий, с настороженным хладнокровным лицом генерал, вытянув ноги и сложив руки на животе, дремал, прислонясь затылком к высокой спинке.

Джим толкнул его в плечо:

– Блэйк, пора вставать.

Джон Блэйк уставился на Кросса припухшими, ещё сонными глазами.

– Что?.. – переспросил он хрипло.

– Приехали.

– А, чёрт, – пробормотал генерал по-прежнему невнятно. – Я совсем падаю. Голова как чугун. А ещё этот дождь. И прохладно…

С трудом выбравшись из бронемобиля, он протянул документы:

– Генерал Джон Блэйк Неллер.

Глаза человека с фонариком от удивления округлились.

– Сэр, – он поспешно отдал честь, – меня не предупредили, что вы… Если б я знал…

– Спокойно, солдат. Вы всё правильно сделали. А теперь отведите нас к вашему командиру.

– Да, сэр, – быстро ответил военнослужащий. – Я покажу вам дорогу. – Затем он повернулся к людям в плащах и произнёс: – Я поеду с ними. Больше никого не пропускайте.

Провожатый задавал направление, и скоро они выехали на широкий проспект, который выглядел нежилым. Только намётанный взгляд военного мог различить металлический отблеск снайперских винтовок на крышах и почувствовать угрозу, исходящую от припаркованных на обочинах машин.

Бронемобиль остановился у одной из них, и из темноты сразу же возник могучий мужчина с тяжёлой челюстью и длинными волосами, собранными на затылке в пучок. Он стремительно зашагал к их машине.

– Ну и видок, – усмехнулся Кросс, выбираясь наружу. – В наши годы мы выглядели иначе.

Генерал нахмурился.

– У тебя туго с юмором, когда ты не выспался, – заметил Джим.

– Мне не до шуток. – Серое лицо Джона Блэйка передёрнулось от звука хлопнувшей двери. – Шагай молча.

Они поравнялись с незнакомцем, и фигура генерала – огромная, как скала, – возвысилась над ним.

Незнакомец поспешно отдал честь.

– Командир тайной полиции Кэр-Калифорнии Возз, – представился он. Из его наушников доносилась музыка. Это была песня «Тет-а-тет» Тётки Смайл. – Кто вы, мне известно. Это большая честь.

– Доброй ночи, командир Возз, – кивнул генерал. – Что у вас?

Командир указал на дом на противоположной стороне улицы.

– Риджуэй окружён. Мы готовы начать в любую минуту.

– Он вооружён?

– УЗ-сканеры показали, что нет, сэр. Мы вышли на него несколько часов назад. За это время он не проявлял активности. Брать живым?

– Да.

– И ещё, сэр. Мои люди на взводе. Риджуэй их здорово разозлил. Служба безопасности на ушах. Они из нас все соки высосали. – Он взглянул за спину генерала, где безмолвно замерла группа Чаррингтона. – Мы бы хотели довести дело до конца и провести задержание самостоятельно.

Генерал обернулся:

– Ну что, парни, даёте добро?

Чаррингтон сардонически ухмыльнулся:

– Только не давайте своим распускать руки, Возз.

Оглянувшись, Возз рубанул рукой воздух и крикнул:

– Начать штурм!

В ту же секунду улицу наполнил топот бегущих ног.

Спасаться бегством, удрать из дома, пока не поздно, – только идиоту могла прийти в голову такая мысль, когда за дело принималась тайная полиция Кэр-Калифорнии.

Послышался щелчок, будто открыли щеколду. Зазвенело разбитое стекло. Мужчины в чёрном, в кованых башмаках и с автоматами наизготовку взламывали дверь. Внизу, вокруг дома и во дворе затопали тяжёлые сапоги. Что-то со звоном посыпалось на землю. Кто-то спускался с крыши к окну. На лестнице послышался топот многих ног. Комнату на втором этаже наполнили резкие голоса, и через минуту люди в чёрном вывели из дома задержанного.

Джим наблюдал за происходящим неподвижно, но в убаюкивающей безмятежности его тёмных глаз чувствовалось напряжение.

Сама по себе ситуация не вызывала у него интереса, потому что два дня назад информация уже лежала у него на столе, – ведь, как-никак, на Кросса работали лучшие ребята из республиканской разведки ОСМ, – а компьютер просчитал вероятность исхода событий с точностью в восемьдесят восемь процентов. Подробности значения не имели. Если Иван Риджуэй пошёл против генерала, расправа неизбежна.

Куда как более важной являлась та информация, которой завладел Иван. Она не подлежала обнародованию, а значит, следовало выяснить, каким именно образом тот собирается воплотить задуманное, – а заодно и то, на кой чёрт парню понадобился Замок.

Всё это входило в задачу Кросса, и он, повинуясь своей натуре, осматривался и подмечал всё, что только мог подметить его внимательный взгляд – вплоть до мельчайших подробностей. Так что, когда яркий свет многочисленных фонариков выдернул из темноты невысокую фигуру молодого парня, Джим сфокусировался на его внешности.

Умное, с выражением внутренней настойчивости лицо Ивана – его широкие, дугами, брови, тёмно-серые глаза и острые скулы – всё это показалось Кроссу отдалённо знакомым.

Внезапно за спиной Джима что-то звякнуло, и ход его мыслей оборвался. Он с раздражением обернулся. Полицейский, который нёс тяжёлый металлический саквояж, споткнулся и едва не упал. Командир перекинулся с ним парой слов, вернулся к генералу и отрапортовал:

– Обыск закончен, но результат вас не обрадует. Парни не нашли ничего похожего на передатчик. Сэр… – он сбился, но всё-таки добавил: – Было бы гораздо проще, знай мы наверняка, что за данные вас интересуют.

– Извините, это конфиденциальная информация. Благодарю за работу, – отозвался генерал. Затем он кивнул в сторону Ивана: – Чаррингтон, в машину его. Поехали.

Мотор взревел, и бронемобиль рванул с места. Сзади и спереди на почтительном расстоянии пристроились полицейские гиромобили. Гавкая короткими сигналами, они расчищали дорогу и предупреждали пешеходов о необходимости убраться с пути колонны.

Из-под опущенных ресниц Кросс лениво наблюдал, как за окном мелькают футуристические небоскрёбы, зелёные парки с перекидными мостиками, люди, наряженные в броские одежды, и бесконечные рекламные щиты.

– Красиво тут, Джон, и спокойно, как у Христа за пазухой, – негромко проговорил он, повернувшись к генералу. – Наши усилия в кои-то веки принесли людям пользу.

– Это хорошо, – нехотя отозвался Неллер.

– Что будешь делать с парнем, Джон?

– Потерпи. Скоро узнаешь.

Односложный ответ генерала не был неожиданностью для Джима – и всё-таки заставил его насторожиться. Полуобернувшись, он проводил взглядом красную, как кровь, неоновую рекламную вывеску помады, бегущую по фасаду красивого здания. Он подумал о том, как Джон Блэйк убьёт Ивана сразу за городом и закопает там же, в красных холмах кэр-калифорнийской долины, – с жутким наслаждением будет смотреть, как Риджуэй упадёт и умрёт, – и улыбнётся от переполняющего его превосходства над всем сущим.

Две недели тому назад, когда генералу передали требование Ивана, он не выказал ни малейших признаков неудовольствия. Но близко знакомый с генералом, Джим быстро догадался, что за этим скрывается на самом деле. Слишком много сил и времени потратил Джон Блэйк на подготовку предстоящего похода к Замку. И вот, когда всё, казалось, уже было готово, появляется Риджуэй. Мало того что Иван – элемент неизвестный, – а сама по себе неизвестность априори представляла опасность, – так он ещё и угрожает всему республиканскому руководству обнародовать украденные данные. Два этих факта в совокупности с решительной и непреклонной натурой генерала должны были довести Джона Блэйка до белого каления. И Джим был уверен, что так оно и произошло.

И тем не менее глава республиканской разведки попытался отделаться от мыслей об убийстве. В конце концов, Иван чётко дал понять, что в случае его смерти весь белый свет узнает о месте, которое, как лампа Алладина, исполняет любое желание. Нет. За односложным ответом генерала должны скрываться действия куда более сложные, чем банальное убийство.

Машина тем временем выехала за город. Полицейские гиромобили сбавили скорость и остались далеко позади.

Сквозь кроны деревьев выглянула зыбкая поверхность моря. Над его серебрящейся в лунном свете гладью отчётливо переливалась поверхность фильтрационного купола. Огромный вибрационный поток воздушных масс под невероятным углом забирал вверх и терялся в беззвёздном небе, и даже на таком расстоянии было слышно, как шумят очистительные сооружения.

Джон Блэйк скривил в губы и с неприязнью глянул на массивное сооружение из гранита, железа и бетона, которое возвышалось у самой оконечности побережья. Там начинался подземный дезинфекционный шлюз.

– Башка трещит, – бросил он хрипловатым голосом. – Обойтись бы без этого шумопредставления…

– Никак нельзя. – Джим смотрел на огромную фигуру генерала, на его тяжёлые пыльные сапоги, на тёмное стекло фильтрационной маски, сквозь которое поблёскивали красноватые роговицы стальных глаз, и испытал некоторое подобие сочувствия. – Отдохнуть бы тебе. Все болезни от нервов.

Джон Блэйк откинул голову и захохотал злым деревянным смехом:

– Благодарю, но у меня уже много лет отвращение к отдыху.

– Как и у всех нас, – негромко отозвался Кросс.

Шум между тем перерос в болезненно-острый. В динамиках зашипело, и приятный женский голос произнёс:

– Внимание, вы приближаетесь к дезинфекционному шлюзу номер пять. Пожалуйста, активируйте ваш электронный пропуск.

Поверхность купола мерцала теперь в каких-нибудь полуфутах от бронемобиля. Территорию перед бетонным спуском, ведущим к гермоворотам, ограждал высокий забор с предупредительными надписями.

Водитель выжал сцепление, выждал, пока интеллектуальная система считает пропуск, и медленно двинулся вниз по спуску. Гермоворота медленно подались в стороны. Сверкая бронзой и алюминием, бронемобиль въехал в чёрное жерло туннеля. Ворота закрылись – и тут же с бешеным шумом заработали очистители воздуха и дезинфекторы. Мощные вентиляторы гнали потоки воздуха по туннелю, препятствуя проникновению заражённого воздуха в Кэр-Калифорнию.

Сидевший вплотную к генералу, Джим почувствовал, как того охватила внезапная дрожь. На лице Джона Блэйка было написано, насколько сильно ему всё это претит. Однако очень скоро стало тише, впереди замаячил бледный просвет, и бронемобиль, как серебряная пуля, в одно мгновение устремился по спирали вверх. Город, накрытый куполом, остался позади.

Внутри машины всё сразу же пришло в движение – бойцы меняли химкостюмы на бронежилеты с металлокерамическими вставками и неторопливо вооружались. Только Иван сохранял неподвижность. Привалившись к стеклу, он смотрел на бесплодную красноватую долину, расстилавшуюся по обе стороны от дороги, и на стену, которая тянулась вдоль линии горизонта вправо и влево, насколько хватало глаз.

– Впервые такое видишь? – спросил наблюдавший за ним Чаррингтон. – Не лучшая картина, скажу я тебе, но ничего не поделать. Люди рвутся в Кэр-Калифорнию. Верят, что там спасение, а сами заражены. Оттесним одних – приходят другие. Задержимся – растерзают. Даром что по одну сторону баррикад. Даже не посмотрят на это. – Он щёлкнул предохранителем автомата и, обращаясь к своим подчинённым, произнёс: – Боевая готовность. Сыграем в прятки, ребятки!

Было раннее утро, когда бронемобиль проехал через ворота пропускного пункта. Градус напряжения в машине к этому времени повысился до предела.

Здесь, за стеной, воздух был пропитан грязью, дымом от сотен костров и сладковато-кислым запахом, тянувшимся из выгребных ям. Этот воздух сотрясался от криков и стонов больных в разбросанном вдоль стены палаточном городке и гудел угрюмым бормотанием толпы людей в грязных одеждах, которая липла к сетчатому ограждению.

Свирепые женщины со спутанными волосами, мужчины со ссадинами, дети с угрюмыми взглядами стариков – все они ненавидели сверкающий автомобиль, несправедливость этого мира и город. Они ненавидели Кэр-Калифорнию – и одновременно с этим желали её.

Забористые ругательства сыпались со всех сторон вместе с отскакивающими от обшивки камнями. Кто-то пробовал перебраться через ограду, но тут же отступал под угрозой автоматических пулемётных установок и военных, которые гнали людей, как непослушное стадо, от дороги, работая дубинками и шокерами, наседая и тесня их обратно – к вонючим палаткам.

Бронемобиль прибавил скорость, и минут через тридцать обезумевшая толпа, палаточный городок и военные окончательно скрылись из виду. Впереди, за заброшенными кварталами трущоб, замаячили ровный квадрат посадочной площадки и военный вертолёт маскировочной окраски.

– Сегодня без приключений, – отметил Чаррингтон и подмигнул Ивану. – Мы на месте.

Джим, первым спрыгнувший на бетонное покрытие, подставил лицо под поток тепла и втянул в лёгкие воздух, вобравший в себя запахи сухостоя, авиационного керосина и марева, исходящего от земли. Кроссу нравились дни, когда на небе не было ни облачка, а солнце нещадно опаляло округу.

Вышедший следом генерал одёрнул пояс, расправил плечи и приблизился к задержанному, который стоял возле Чаррингтона.

– Вот что я тебе скажу, парень, – произнёс Джон Блэйк. – У тебя есть выбор. Ты можешь уйти прямо сейчас, будешь держать язык за зубами, и мы обо всём забудем. Или второй вариант. Я передам тебя Судье. Ты будешь умолять, чтобы тебе дали тот, первый шанс, но его у тебя уже не будет.

Иван качнул головой:

– Я не побегу.

– Ну что ж, ты сам приговорил себя к этому.

Повисла гнетущая тишина. Она волнами накатывала с севера, со стороны кряжистого холма, где, справа от дороги, одолевая короткий спуск, появились Судья и его мэйтул.

Джим Кросс удивлённо приподнял брови.

– Так вот что ты задумал, Джон, – негромко произнёс он. – Собрался устроить судилище прямо тут?

– Ты верно подметил, Джим, – пожал плечами генерал.

– Но как Судья оказался здесь? И почему сегодня?

– Это распоряжение Альфы.

Кросс, с трудом оторвав взгляд от злого лица Джона Блэйка, перевёл его на приближавшуюся пару.

Это была самая необычная пара, которую кто-либо когда-нибудь мог встретить в своей жизни.

Первым, похожий на закованного в латы рыцаря, шёл Судья. Его стальная маска отливала багровыми тонами рассвета, а его ноги необычайно плавно ступали по земле с размеренным стуком.

Возле Судьи бесшумно скользил мэйтул – белёсый и гибкий, как огромная кошка. Он, казалось, весь был вырезан из слоновьей кости. Шесть пар крохотных глазок на вытянутой голове светились тусклым блеском, а длинные чёрные отростки, покрывавшие всё его тело, устремились вперёд. Стоит кому-нибудь проявить к его Хозяину враждебность – и мэйтул незамедлительно атакует.

Это чувствовали все, кроме Ивана. Риджуэй был напряжён до предела. Призрачное, ощущаемое на ментальном уровне естество мейтула тянулось в его сторону, как паутина. Иван вздрогнул и широко раскрыл глаза. Он совершил усилие, чтобы отойти, но не смог оторвать ног от земли.

Вот Судья остановился напротив задержанного, и шаги умолкли. Кросс смотрел на его склонённую шею, на стальные бесшовные латы, на длинные пальцы, подрагивающие так, словно они вот-вот схватят и сокрушат, – и думал о том, что, конечно же, это смерть в человеческом обличье.

А она, смерть, и в самом деле приходила очень быстро. Так, преступник, полагавший, что находится в полной безопасности, вдруг начинал ощущать в своей голове присутствие иного разума. Обернувшись, он видел следовавших за ним Судью и его мэйтула – генно-модифицированное существо, которое, как и его человек-Хозяин, было абсолютно неподкупным. И с этой минуты преступнику становилось ясно, что всемогущий мозг, наделённый способностью проникать в чужие мысли, вынес свой приговор.

Но вот рука в перчатке легонько коснулась вытянутой морды мэйтула, и смертоносные отростки притаились в складках белёсой кожи. Суд завершился. Мэйтул и его Хозяин развернулись и неспешно зашагали вверх по склону.

На лице генерала замерло тупое изумление, через мгновение сменившееся яростью. Его тяжёлая челюсть выдвинулась вперёд. В эту же минуту Кросс, бросившись к Джону Блэйку, схватил его за руку у кисти, не давая поднять пистолет. Чаррингтон заслонил собой Ивана. Все трое тяжело дышали.

– Генерал, расследования не было! Это незаконно! – У Кросса задрожали уголки глаз. – Будь же благоразумен, Джон! Судья близко!

Джон Блэйк вырвался и, сунув пистолет в кобуру, рявкнул:

– Потеха закончилась! В Норк-Марш!

И они направились через выжженную солнцем стоянку к вертолёту.

3

– Понимаешь ли, в чём дело, – начал Кросс некоторое время спустя, сидя в кабинете начальника тюрьмы Норк-Марш напротив Джона Блэйка. – Я ознакомился со всеми аспектами этого дела, и вот что мы имеем на данный момент. Риджуэй удалённо взломал базу данных и расшифровал послание со стены Замка. Теперь он представляет для нас угрозу. Иван дал понять, что, получив отказ в участии в походе, он обнародует информацию о Строительстве. Таким образом, приступая к расследованию, я определил для себя главную задачу – выяснить причину, по которой он так рвётся в Замок, и совпадает ли его цель с целью других членов двенадцатой группы. Если бы Риджуэй соврал, попытался увильнуть или сказать неправду, я бы это узнал.

– Не зря же ты, Джим Кросс, считаешься самым уважаемым профайлером в Северном полушарии, – ответил генерал. – Тебе бы следовало испробовать на нём старые методы. Раньше ты неплохо с этим справлялся.

Несмотря на бессонную ночь, Джон Блэйк пребывал в отличном настроении. Кросс не понимал причины его веселья и находился в напряжении. Он с важным видом налил себе чаю. А затем неторопливо продолжил:

– Я испробовал всё, что только можно, но ни один из методов не выявил ни фальшивых эмоций, ни жестов лжи. Риджуэй честен, открыт для контакта и поддерживает диалог. В общем, смотри сам.

Джим активировал телеэкран, занимавший всю противоположную стену, приложил руку к ЭРТ-панели, пролистал взглядом файлы, выделил те, что требовали повторного анализа, смонтировал в один видеофайл и запустил его. Бледное свечение заполнило просторный кабинет, обставленный по последнему слову техники.

В кабинет входит Джим Кросс. Кидает на стол увесистую папку, растекается в кресле и дырявит пристёгнутого наручниками к стулу Ивана притворно-скучающим взглядом.

– Что это там у вас? Моя биография? – первым задаёт вопрос Иван.

– Да. Расскажи-ка мне о себе ещё разок.

– Я ведь уже рассказывал.

Джим поставил видео на паузу и заметил:

– Крайняя степень истощённости. Недельное заключение в одиночной камере, голод и некоторые, как ты выразился, «старые» методы допроса сделали своё дело.

– Голод? – Джон Блэйк весело взглянул на Джима. – Измором решили взять?

– Господи, Джон, не перегибай! – Похвала генерала пришлась Джиму не по вкусу. – В Кэр-Калифорнии Иван вместо привычной еды принимал «Псиллиум». Совершенно безвкусный, но чрезвычайно питательный препарат. Он был очень популярен в голодные годы. Со слов специалистов, после десяти лет его беспрерывного применения у Ивана нет шансов перейти на нормальную пищу. Мы порыскали по складам и, к счастью, нашли довольно большое количество этого препарата в Первом секторе. Партия должна прийти на днях. Парню хватит её до скончания века. Заметь, кстати, что «Псиллиум» – его личный выбор. Никто его к этому не принуждал. Да, и ещё. Обнаруженные при нём вещи. Ничего существенного.

Он протянул генералу небольшой пластиковый пакет. Неллер убрал его во внутренний карман кителя – и тут же об этом забыл.

Джим снова запустил видео.

– Меня это не волнует. – Кросс взмахивает рукой. – Будешь отвечать на вопросы столько, сколько потребуется. Меня интересуют некоторые моменты в части психологического ракурса этого дела.

– Я не в том положении, чтобы скрывать от вас информацию, – отвечает Иван.

– Говори конкретно. Что заставило тебя выйти из Кэр-Калифорнии? Поступок довольно странный, учитывая твой уровень эмоциональной устойчивости.

– Я хочу быть творцом своей судьбы.

– Что ты имеешь в виду?

Запись прерывается. Начинается следующая.

Иван потирает глаза тыльной стороной ладони.

– Дело в недомолвках, сэр. В Кэр-Калифорнии не принято говорить о людях за пределами купола. Нет информации. Нет новостей. Но Кэр-Калифорния не может существовать без внешней поддержки. Что станет с моими родными, близкими, друзьями, со мной, в конце концов, если помощь извне перестанет поступать? Я хотел удостовериться, что этого не произойдёт.

– И что ты выяснил? – интересуется Кросс.

– Тот мир, который мы знаем, висит на волоске.

– Но это не ответ на вопрос, зачем ты так рвёшься к Замку.

– Отец всегда говорил, что каждый имеет право быть, а не существовать. – На лице Ивана отразились отголоски тяжёлых мыслей. – Я верен этому принципу.

– Ты хочешь быть творцом своей судьбы. Я тебя правильно понял?

– Да.

– Ты иммун второго порядка, не так ли?

– Да.

– Значит, ты заразился, как только вышел за пределы купола. Это тебя не пугает?

– Нет. Я готов к последствиям.

Запись закончилась. Джим погасил экран и принялся мерить комнату широкими шагами.

– Риджуэй выглядит самым честным человеком в мире, – проговорил он. – Но что-то неуловимое всё равно не давало мне покоя, и я связался с доктором Рокфортом из юго-западного медицинского центра Кэр-Калифорнии. Тебе известно, что дети из Кэр-Калифорнии с десяти лет и до совершеннолетия проходят тестирование на психоэмоциональную устойчивость. Каков, думаешь, результат Риджуэя?

– Вот ты мне сам и ответь, – отозвался генерал.

– Идеальный. Никаких отклонений. Тут-то я и припомнил один интересный факт из биографии Ивана. – Джим снова опустился за стол, взял лежащую перед ним папку и раскрыл её. – Закончил школу с отличием, обладает незаурядным умом, свободно говорит на семи языках… Так… А, вот. В десять лет попал в автокатастрофу, пережил ампутацию левой руки и практически ослеп. Единственная автокатастрофа за всю историю Кэр-Калифорнии. Понимаешь, к чему я? Риджуэй каждый год проходил тестирование. Результат оставался неизменным – девяносто баллов из ста. И только в десять лет – двадцать два балла. Но уже через месяц повторное тестирование показало наивысший результат. Интересно, как это ребёнок мог так быстро прийти в себя?

Кросс отхлебнул чай и поморщился. Холодный.

– Неординарен и способ, с помощью которого Иван решил выбраться за пределы купола, – продолжил Джим. – Законных путей для этого не существует. Всё-таки Кэр-Калифорния – закрытый город для иммунов. Да и прецедентов, по правде сказать, тоже не было. Понимая это, Риджуэй прибегает к незаконному пути. Но ради чего? Ради того, чтобы предотвратить падение цивилизации от вируса с помощью вакцины, которую мы надеемся получить в Замке.

– Это ему тоже известно? – удивился Джон Блэйк.

– Ему известно абсолютно всё.

– Про падение цивилизации?..

– С его слов, конечно. Так к чему я, собственно, веду. Благодаря эксперименту «Ново-пять» мы знаем, что иммуны второго порядка, – дети, рождённые от природных иммунов, – неустойчивы к заражению «вдовой». Иван об этом знал – и всё-таки добровольно покинул Кэр-Калифорнию. Из всего этого следуют два вывода. Либо Иван герой, либо тупица. Третьего не дано.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.