Влад Шустов
Лабиринты забвения

Возможно, что жизнь – это всего лишь сон ангела.

А возможно, мы живем лишь в воображении Творца

Как выдумка, как тусклый и далекий сон Бога,

который, стоит богам очнуться, тут же рассеивается, и мы вместе с ним…

Пролог. «Зависшие в безвременьи»

Далеко в мирах Плеромы, где не существует ни начала, ни конца, и где всякая душа есть дыхание Бога – дуновение, вдохнувшее в себя сам образ Его, – но где душа забывает, что она – свет.

Там, за пределами времени, где сердце Вселенной стучит в ритме всего сущего, – там возникали дивные Сны, столь живые и яркие, что сами становились мирами.

И миры эти звались Эонами. Каждый Эон был подобен сну Бога, в котором спящие ангелы познавали себя, проживая в бренных телах, забывая свою истинную ангельскую природу. Эти сны назывались Великим Забвением. Живя людской жизнью, ангелы пытались вспомнить самих себя, но захватившая их сознание тьма стирала всю их память, погружая в свое темное, злое забвение.

И только в центре Плеромы, там, где зарождались Эоны, росло Древо Жизни. Корни его уходили в Великое Безвременье, а ветви касались живых душ и обвивали сны каждого, сплетая их судьбы в бесконечном многообразии существования. Ведь каждый плод на ветвях Древа Жизни был душой, готовой раскрыться.

Созревая, плод падал в Эон Сна, чтобы вновь забыть и чтобы вновь вспомнить. Так было с Адамом. Так было с Евой. Когда пришло их время, они добровольно шагнули в Колыбель Жизни, где свет их тел, свернувшись в каплю и пройдя сквозь свет извечной Плеромы, стал плотью. И был ли это грех, путь их судьбы, или долгое странствие, которое когда-нибудь должно было закончиться, – этого они еще не знали. Но так начался их сон. Так началась эта история.

Вступление

Когда в блаженном раю ангелы засыпали, им снилась далекая Земля. Длинный ангельский сон был протяженностью в человеческую жизнь, начинаясь с рождения и заканчиваясь смертью. И только во сне земном люди-ангелы вспоминали иную, прежнюю жизнь, цепляясь за тонкие края фрагментов прошлой жизни, видели миражи, отпечатки иного и сущего бытия; своей интуицией и совестью они тонко чувствовали ту запредельную связь с собственной душой, что проникала сквозь сон, бытие и дух.

Эту связь невозможно было заглушить ничем, ведь она исходила из таких глубин подсознания, где темная Природа не в силах полностью заглушить свет знания и запереть ангелов в беспамятстве своего забвения. На такое Тьма была неспособна.

Забвение предполагало просветы прошлой жизни, этой сложной матрицы, в которой боги создавали свою искупительную реальность в особом Эоне Сна – зоне Забвения. Там не стоило бояться смерти, ведь с ней наступало чистое пробуждение от земного сна, там ангелы просыпались в истинной яви Царства Божьего, Небесного Эдема.

Но люди иллюзорно продолжали бояться смерти от того, что в ангельские сны проникала та самая Эдемская змея, змея Демиурга, искушающая ангельские души и пугающая их гибелью телесной плоти. И если ангел во сне грешил и попадался на искушение, приготовленное ему, он падал из Царства Божьего во тьму внешнюю, в Эон, где его ждало временное проклятие и тысяча новых, всевозможных испытаний.

Душу изгоняли в те земли, на те падшие Эдемы, в которых уже властвовала тьма и смерть, и там начиналась настоящая борьба за существование. Земная жизнь была сном ангелов, которого боги называли Эоном Сна – такой же ощутимой и мощной реальностью, практически ничем не отличающейся от внешней. Эоны Сна не были чем-то виртуальным, они были материей, оживленной и созданной богами, полной чувственных ощущений. Реальностью, в которой жизнь казалась смертной, любовь – хрупкой, страдание – настоящим, а смерть – концом. Но все это было иллюзией. Завесой. Благословенным забвением.

Так возник Эон Сна – живой, плотный, ощутимый, и боги смотрели на сны своих чад и детей и как истинные художники и творцы они дорисовывали сцены событий, оставляя ангелам на своем полотне тайные знаки: ключи, звуки, имена, которые смогли бы разбудить душу, если она готова была проснуться.

Глава первая. «Райский сон»

Свет был повсюду. Он тек в воздухе, словно мед, и наполнял собой все: листья деревьев, дыхание, шаги, тишину.

Адам сидел на вершине холма и смотрел на Эдем с высоты. Этот мир не имел теней. Здесь не было и тени смерти. Здесь даже казалось, что время не властвует, течет в совершенно других измерениях, где-то сбоку, не касаясь живого сердца огромного Эдемского сада.

В этом Эоне Бог создал не просто место – Он создал ритм, музыку, дыхание мира, где всякий цветок знал свое имя, а каждая звезда зажигалась от прикосновения любви, где живые души обретали свое место и должный покой.

Адам еще помнил свою прежнюю, падшую, жизнь, но со временем она растворялась в покое вечного рая, перестала его тревожить. Он знал, что вернулся, и знал, чего это стоило. Теперь он снова был частью света – ангелом небесным. Ведь не было там, где пребывал он теперь, ни боли, ни сомнений, ни тревог. Жизнь текла спокойно и непринужденно. Все, что казалось когда-то страшным, сегодня растворилось в благоухании чудесного сада, и от ароматов захватывало дух. Здесь он снова был целым и единым с Природой, как это было изначально, когда его создал Творец.

Адам был спокоен и счастлив. Он смотрел на огромный сад с фонтаном перед своим домом, вокруг которого росли обширные поля виноградников. Адам ухаживал за ними не одну сотню лет. Длинные ряды виноградных кустов уходили так далеко, что терялись за горизонтом. Виноделие было его особым призванием. Вкус винограда был слаще меда, из лоз его рождалось неимоверно удивительное вино. Благодаря чудесным свойствам вина кровь Адама наполнялась жизнью. Оно не просто продлевало бытие ангелов, но соединяло их с Душой Природы, наполняло духом Ее, через который с ними общался Бог. Эта связь была великим таинством и подношением Самой Жизни.

Сам воздух в этом мире гармонично резонировал со всем живым вокруг, подобно звукам божественной арфы, и эта общность делала жителей Эона воистину бессмертными. Они понимали это. Сердца ангелов создавали особую экосистему вокруг себя, отчего казалось, что покой и благоденствие – это вечная часть их самих, а они – великая часть чего-то огромного и бесконечного, часть Самой Жизни.

Глядя на виноградники, Адам вспоминал, как, лишенный рая, он впервые вырастил свой первый виноградник и собрал урожай. Вспоминал, как впервые у него получилось вино, и как его дети – Каин и Адель – помогали родителям ухаживать за виноградом. Именно Адам зародил на падшей земле винную культуру, был ее основателем.

Он вспоминал, как старший сын Каин, пристрастившись к вину, очень быстро потерял меру и стал меняться на глазах. Вскоре он лишился контроля, после чего случилось то, чего не должно было случиться.

В тот год они собрали плохой урожай, и виноград оказался невзрачен. Обдуваемый северным ветрами, он пропитался злым духом. Так думала Ева. Именно мать Каина полагала, что вино могло стать причиной всех бед, если к самому процессу не подойти иначе. Адам не спорил и постоянно улучшал качество своего винограда.

За сотни лет жизни на Земле он вывел идеальный сорт винограда. Вино из этих ягод открывало душу и возвращало на время к состоянию спокойствия, уравновешивания, какое они испытывали когда-то в раю. Теперь, в Эдеме, у Адама было свое вино под каждое состояние, и в этом крылась его магия. Здесь вино стало тем самым волшебным зельем, над которым он работал сотни и сотни лет.

Адам был мастером, его дети учились у отца, и это отличало их в Царстве Божьем. Даже боги навещали его, и он угощал их своим отборным вином.

Пока Адам размышлял об этом, сидя на вершине холма, к нему плавно подошла Ева.

– Они спят? – спросил он тихо. Она села рядом и положила голову на плечо мужу.

– Все спят, – ответила она. – Свет Колыбели Жизни окутал их своим безмятежным покрывалом, а я убаюкала их, пропев песню Жизни. О смерти им еще знать рано. Пусть она обойдет их стороной, и они никогда не узнают что это такое.

– Ты права, Ева. Да благословит Бог их вечный сон и покой.

Ева улыбнулась, глядя в даль, где золотая пыль летела над полями и озерами, нежно покрывая собой водную гладь. Слабый ветерок кружил эту пыль и укладывал на своей поверхности тонким, гладким слоем.

Адам понимал: все в этом мире – дыхание, даже их тела. Он смотрел на свою ладонь, сияющую мягким светом. Он тоже был частью этого света, и вроде бы все было прекрасно, но что-то сегодня не давала ему покоя. В сердце Адама зрела необъяснимая ему тяжесть. Что-то приближалось. Интуиция никогда его не подводила. Он чувствовал, что скоро снова откроется Купель, а вместе с ней и врата чистилища, что стояли закрытыми глубоко под золотым Эдемским садом.

И с каждым днем сквозь безмятежность в сны Адама стала пробираться почти забытая тень. Нет, не страх, а скорее предчувствие. Эон Сна звал их вновь. И для очередного испытания начали плавно открывать свои двери Залы Аменти, откуда уже доносился тихий зовущий голос.

Глава вторая. «Вечный покой»

Царство Божие, подаренное Адаму и Еве, было тем самым раем, в котором Адам и его семья чувствовали внутреннюю гармонию и благодарность. За столько лет пребывания в раю Адам уже успел к нему привыкнуть. Его жизнь наконец обрела покой, о котором можно было только мечтать после сотен лет изгнания. К сплошной безмятежности и бесконечному спокойствию легко привыкаешь, и они очень быстро остудили пыл Адама. Он давно уже преобразился духом и, обличенный новой ангельской плотью, стал той душой, которую хотел видеть Бог, когда создавал это дивное создание для вечной жизни в эдемском саду.

Теперь эдемский сад был везде, это был их мир: Адама, Евы, его семьи. Безупречный Эон, созданный для них Богом, процветал. В своей светящейся плоти Адам теперь видел все могущество Бога и Жизни, от которой он напрямую зависел. Адам понимал, что вечность, лишенная смерти – прекрасна.

Но время шло даже в том райском месте, даже в Эдеме оно текло неумолимо, но двигалось там совершенно по иным виткам спирали. Тысячелетняя жизнь давала возможность насладится вдоволь сущим раем, спокойствием, миром и любовью, но полностью остановить ход времени не подвластно даже Богу – таковы законы природы в райском Эоне. Время хоть и проходило медленно, но все же неумолимо продвигалось вперед, из прошлого к будущему.

Говорили, что только у богов не существует времени, ведь Эон Богов находится в настоящем Безвременьи, откуда прорастают корни самого Древа Жизни – в Великой Плероме. Питаясь его истоками, боги находились вне смертельных врат, хоть и контролировали дуальность в случае необходимости. На это они были способны, такую имели власть, но вмешивались крайне редко, лишь в особых случаях.

Боги жили в Плероме за гранью смертности в той священной области жизни, где пребывали Извечные. Там они зарождались и вечно пребывали в лоне Матери Самой Жизни, куда не мог попасть никто из ангелов.

Адам успел состариться. Его жена Ева тоже, но жизни еще оставалось на много сотен, а может, и тысяч лет. Да, когда приходила смерть, они умирали, но это была иная смерть: после нее ждало нечто новое, чудо, уготованное для них Творцами.

Бесконечный цикл жизней и перерождений. Они готовились к нему как к неизбежности, понимая, ожидая конца как нечто неотвратимое, часть Природы, то, что никак нельзя изменить, даже если бы захотелось.

Вечная жизнь была для них бесконечным млечным путем по вселенным и звездам. Ангелы путешествовали по ним без конца и края, и все что у них было – это сердца в груди и память. Им казалось, что они огромные мембраны, колыхаемые всеми ветрами вселенной с ее бесконечными Эонами Снов.

Глава третья. «Колыбель Жизни»

Адам попрощался с женой и детьми и отправился в священную комнату сна Залов Аменти. Он плавно вошел в главный зал сонного обряда. Зал представлял собой огромный храм, посреди которого располагалась Колыбель Жизни – священная купель омовения пред наступавшим сном. Храм был живым, в нем обитала душа Создателя. Его колонны пели, когда по ним проходил ветер, ведь именно это колыхание ветра говорило о присутствии Бога, и духе Его. Над сводами плыли светящиеся знаки, подобные письменам из звезд и иероглифов – извечного языка древних богов, которым говорили в Плероме.

Адам шел босиком по мозаичному полу, устланному образами миров. Под его ногами проплывали сцены Эонов: рождение звезд, движение душ, водовороты жизней, восхождение и падение. Каждый шаг Адама был частью особого космического ритуала, который проводили очень редко, лишь когда этого требовало Само Провидение. Истоки традиции зародились с того самого момента, когда Боги открыли ангелам и людям свои глубокие бессознательные миры, живые Эоны. В них, во сне, каждый проживал свою вторую жизнь.

Жизнь в Эдеме разделялась на бодрствующую часть и подсознательную часть глубинного сна. В этой части своей личности ангелы должны были не только познавать себя, Бога и законы жизни, но и улучшать свою чувствительность и закреплять свой дух, веру и волю. Только по этой причине Эон Сна был неким испытанием души, в котором боги строили свои сценарии. Боги готовили испытания, которые нужно было пройти естественно и непринужденно: с верой, стойкостью и любовью, – как этого требовало справедливое извечное Провидение.

В Эонах Снах раскрывалась вся необъятная и многогранная жизнь Божьей фантазии, в которой нужно было не только найти себя, но воспитать свой дух и стать частью целого, единого, той области, куда не могло проскочить или проникнуть зло – змей-искуситель, несущий за собой ядовитую смерть, вечный житель Эонов Сна.

Адам не спеша направлялся в покои святой почивальни. Наконец, он был на месте. В центре зала возвышалась Купель Жизни – гигантская полусфера, напоминающая бассейн, наполненная светящейся жидкостью, похожей на млечный путь, растворенный в воде. Сюда приходили только те, кто готов был вновь забыть, чтобы, погрузившись в забвение и пройдя его, вновь, но уже иначе, вспомнить самого себя так глубоко, где было и падение, и грех, и печаль, и боль.

– Готов ли ты, сын света? – пронесся голос Хранителя по всему залу.

Это был голос сфинкса, стоящего прямо перед входом в Купель. Живой сфинкс воплощал в себе четыре ипостаси Бога, четыре стороны света, четыре стихии и цельную божественную сущность. Золотой сфинкс медленно приподнялся и расправил крылья.

Адам ответил не сразу. Он опустил взгляд на воду. Там он увидел лицо – свое, юное и старое, дитя и старца одновременно. Он видел и лица других: свою семью, жену, детей.

Когда он увидел в Еву, то понял, что она тоже готова к обряду.

– Я готов, – сказал он, не отводя взгляда от отражения. – Я хочу вспомнить то, что было до падения.

– Чтобы вспомнить, ты должен забыть. Ты должен умереть снова.

– Я знаю, – ответил Адам.

Тогда сфинкс указал ему на священный кувшин тайного обряда – сотканный из закрученной спиралью лозы древнейшего куста Адамова винограда.

– Выпей пророческое вино, приготовленное специально для этого момента, и зелье откроет тебе вновь глаза. Ты увидишь то, что до сих пор тебя так мучает.

Адам медленно подошел к Купели, заполненной светящейся водой, и остановился перед небольшим пьедесталом, на котором стоял кувшин с пророческим вином. Он медленно налил в кубок темного вина и выпил три небольших глотка. После чего шагнул в воду и медленно погрузился в нее с головой.

Свет поглотил Адама мгновенно. Не было ни холода, ни жара – лишь ощущение, будто само Время выдохнуло, унося с собой жизнь. Вода оказалась вовсе не водой, это был поток сознания, текущий между мирами, живой эфир между Плеромой и Эоном Сна. Поток служил особым проводником, связывая дух Адама с духом его богов.

Так началась церемония, в которой он соединялся с их великим и необъятным Истоком. В Истоке было столько жизни, что грани между реальностями просто растворялись. Иногда Эон Сна был намного живей и реальней, чем сама эдемская реальность, и это ощущалось. В этой области сна Адам порой находил себя в разных возрастах, и нет, он не погружался в воспоминания, а скорее находил свое утерянное «я», которое рисовало ему дивные картины прочих Эонов. Погрузившись в Колыбель Жизни, Адам начал медленно тонуть. Открыв рот, он глотнул священную воду, но не захлебнулся – из глубин закрытой печатями памяти всплыли ощущения младенца в утробе матери. Через несколько мгновений ангельская плоть Адама растворилась в священном источнике.

Он чувствовал, как его тело сгущается и превращается в плотную форму, его мысли потекли по узкому руслу, и вскоре поток остановился. После чего душа Адама стала медленно разворачиваться подобно спирали, закручиваться в пружину и вытягиваться в тонкую серебряную нить, уходящую внутрь себя, где терялась в какой-то бездне неописуемой бесконечности. Дух Адама уносился так быстро, что время вокруг него стало растягиваться так сильно, что, дойдя до своего предела, в миг вывернулось наизнанку, и Адам очутился стоящим на земле, а перед ним высилось то самое Древо Познания Жизни и Смерти, древо добра и зла. Такое же когда-то росло в их с Евой раю.

Он смотрел на Древо и узнавал каждую веточку, и лист, и плод, – даже с закрытыми глазами он мог описать мельчайшую деталь священного дерева – настолько многое их связывало. Но сейчас корни дерева уходили вниз, и Адаму казалось, что они проникали сквозь миры. У основания дерева стояла Ева – юная, прекрасная, сияющая, словно в первый день творения. В ее руке был плод, и она протягивала Адаму руку с тем самым проклятым яблоком, от которого они отказались вовек после своего падения.

Адам возмущенным, испуганным взглядом посмотрел на Еву, но она радостно поднесла ему плод и предложила вновь надкусить его. Внезапно Адам вспомнил то самое чувство страха, которое ощутил впервые, когда понял, что предал Бога, нарушил его запрет. Старый ужас вернулся в грудь Адама. Он подошел к Еве и отбросил яблоко прочь.

– Нет, – прошептал он. – Мы уже проходили через это и не повторим греха. Ты предлагаешь смерть мне и нашим детям, и их потомкам, и всем грядущим поколениям.

Адам сделал шаг вплотную к жене и обнял ее, и увидел у нее за спиной спрятанное в другой руке второе яблоко. Она сорвала его для себя. Ева смотрела на Адама невинным глазами, и вдруг он заметил, что яблоко за ее спиной уже надкусано.

– А если нет? – ответила Ева.

Но голос ее был чужим. Адам узнал его, это был голос Песчаного Бога, извечной змеи, врага всех времен, самого Демиурга. В этот момент в небе раздался гром и стали сгущаться тучи, все рухнуло, и земля тут же разверзлась под их ногами, и они полетели в бездну, в которой пребывала лишь кромешная тьма. Адам падал – не во тьму, а в нечто иное. В глубокое забывание, темный портал беспамятства. В Эон, в котором благодать будет забыта, где он вновь станет смертным, где все начнется сначала. Снова вернулся забытый страх.

Адам тут же проснулся. Кошмарные сны не снились ему уже сотни лет. Всплыв на поверхность почивальни сна, он сделал глубокий вздох, после чего долго еще лежал на поверхности воды, размышляя об увиденном.

Адам получил знак и захотел обсудить его с женой. В основном эдемские сны Адам не помнил, но от них оставался какой-то незримый отпечаток, который Адам пытался все время разгадать. Он видел, как сны на него влияют и как меняют его. В этой тайной бессознательной жизни сна что-то происходило на самом деле, оно отпечатывалось на настроении Адама, сон захватывал его дух и словно держал какое-то время в незримых руках. Сон был пропитан чем-то, чего Адам не понимал.

Он вышел быстрым шагом из почивальни сна и, пройдя Колыбель Жизни, направился к выходу из Залов Аменти. Обеспокоенный увиденным, он даже не попрощался со сфинксом, который все понимал и видел, ведь всегда находился на границе миров. В этом была его основная работа – налаживать мосты между незримыми гранями, между увиденным и прочувствованным, между будущим и прошлым. После того как Адам быстро удалился, сфинкс прилег и закрыл глаза.

Адам поспешил к жене. Ева в этот момент сидела у склона горы и наблюдала, как вдали плавный и спокойный ветерок носился над огромными полями эдемского сада, колыхая цветы и словно расчесывая своей нежной рукой дальние виноградники.

Увидев, что муж приближается к ней явно чем-то обеспокоенный, Ева привстала с земли и направилась ему навстречу. Она уже почувствовала какое-то беспокойство, то чувство, о котором они почти забыли, но оно вновь к ним вернулось. Чувство страха пробралось в их рай. Адам приблизился к Еве и остановился пред ней. Сейчас она уже понимала, что что-то случилось, но что именно – еще не знала.

– Ева! Дорогая, любимая! Я видел его, самый страшный сон. Я вновь почувствовал страх, как тогда, когда мы согрешили впервые. Мы вновь вкусили от плода познания жизни и смерти!

Ева с ужасом прижалась к Адаму. Она понимала, что этот сон был явлен не просто так. И Адаму, и всем им, скорее всего, вновь предстояло прожить то, что они хотели раз и навсегда забыть и что преследовало их всю жизнь.

– Этого не может быть, любимый, – говорила Ева прижавшись к мужу.

– Яблоко было вновь надкусанным, Ева. Мы опять согрешили, и теперь я должен предстать перед Всевышним и пройти мытарство в Залах Аменти. Я надеюсь, вам не придется этого делать. Я попрошу Господа, чтобы в испытании участвовал только я.

– Нет, Адам, мы оба должны пройти этот путь, так будет правильно. Этим мы докажем Всевышнему нашу верность и чистоту сердец.

– Ева, я не хочу, чтобы ты опять обрекла себя на муки.

– Я причина, я и следствие, Адам. Только я должна поставить этому конец раз и навсегда.

Адам сильно прижал ее к груди, он любил Еву больше жизни, и предстоящее испытание должно было доказать их непорочность и преданность Богу. Ева плакала и сквозь слезы решила все же спросить у Адама:

– Адам, мы опять станем кровью и плотью?

Он долго молчал, после чего перевел дыхание и ответил:

– Да, любимая. Только в этот раз все будет иначе. Наша плоть останется здесь, а наши души обретут свою новую плоть. В Залах Аменти боги создадут иную реальность для наших снов. Мы станем жить в смертном Эоне и будем отвечать за самих себя. Боги не смогут помочь нам, и мы вновь будем подвержены смерти. Я не знаю, Ева, чем это все закончится, но я верю в тебя и верю в нас. Это последнее испытание, моя любимая. Его требует от нас Сама Жизнь и Любовь. Я не сомневаюсь в тебе.

– И я в тебе, Адам, – сказала Ева уверенным голосом, глядя ему в глаза.

– Тогда в путь. Нас ждет бренность и тьма, которой мы должны показать, что значит свет Божий, что значит вера и что значит любовь.

Адам поцеловал жену, и они направились к детям, а после – в главный зал Залов Аменти, чтобы Колыбель Жизни направила их в Эон искупительного сна.

Глава четвертая. «Сон длиною в жизнь»

В этот день они попрощались со своими детьми и мужественно направлялись в Зал Аменти. Медленно и осторожно войдя в Колыбель Жизни, Адам и Ева пригубили особого вина, приготовленного именно для этого обряда, и оба вошли в священные воды.

Закрыв глаза, они постепенно погрузились в глубокий, непробудный сон. Сначала они испытали чувство падения. Но не вниз – а внутрь. Свет, который еще миг назад окружал их со всех сторон, вспыхнул ярким узором и рассыпался. Все исчезло. Ни Эдема, ни Купели, ни Евы – только темнота, сдавливающая грудь. Все замерло и куда-то растворилось. Время, остановившись на миг, вновь набирало обороты, и вот перед глазами Адама стали проноситься эпохи, года, столетия… И вдруг время, вывернувшись наизнанку, вновь остановилось.

Потом послышался звук. Глухой, как будто кто-то бьет ладонью по воде издалека. Звук приближался и с каждым разом становился все ближе и сильнее, и вскоре превратился в гул, а затем – в зов.

Пришла боль. Твердость тела. Адам почувствовал себя сжатым, сдавленным так сильно, что казалось, будто целая вселенная пытается протиснуться в узкую щель. Его сжимало, выворачивало, гнало наружу. Давление росло, потом вдруг сменилось на резкий толчок, промелькнула вспышка света…

Адам открыл глаза. Яркий свет еще какое-то время ослеплял его, но вот он различил перед собой человека: это был врач, он принимал роды, встречал рождение Адама.

Адам почувствовал прикосновение теплых, но чужих рук, затем холодный металл ножниц, и как разрезали пуповину. Ему показалось, что в этот миг обрезали его память. Человек в белом халате взял Адама в руки, несильно шлепнул по попе, и Адам вдохнул, раскрывая крошечные легкие.

– Он дышит! – раздался мужской, уверенный голос.

Это была интуиция: Адам вспомнил, как это – дышать по-человечески. Сделав огромный вдох, он набрал полные легкие воздуха, а после закричал, как это делает всякий младенец, ощутив рождение в бренности, в среде, в которой нет ни благодати Божией, ни самих богов, а только есть самость и эго. В мире, где властвует невыносимо темное «я» и животный инстинкт выживания.

Адам провалился в Земной Эон, мир, лишенный благодати и вечных жизненных сил. Мир, который когда-то породил он сам – Адам, и который продолжал свою жизнь без него в бренном, жалком существовании. Только этого Адам уже помнить не мог: при рождении вся его память стерлась, осталась за пределами бренности, сокрытая за семью печатями подсознания, где стерегли ее стражи Жизни.

Малыш закричал. Это был крик протеста и той непривычной боли, о которой Адам уже давно забыл. Врачи передали малыша в руки его новой матери. Адам почувствовал тепло ее тела и благодать ее любви, от жара которых можно было легко и быстро согреть себя и свое сердце, и от которого тут же становилось спокойно и легко. Новорожденный прижался к матери, и тут же за криком наступила тишина, глухая и беспамятная.

– Привет, Лео, – улыбнулась нежно мать, впервые почувствовав родное дитя у себя на руках. – Леонид. Я назову тебя Леонид.

Адам родился. Он не помнил, ни кем он был раньше, ни как его зовут. Он не знал, что когда-то видел Плерому. Что дважды жил в Эдеме, держал за руку Еву, стоял у Древа Жизни и разговаривал с богами. Он забыл и своих детей. Отныне начиналась лишь тоска и очередное испытание. Все изменилось… Он стал плотью. Так Эон Сна вступил в игру.

Где-то недалеко, в другом родильном отделении, на другом этаже, раздался еще один крик – тонкий, пронзительный. Родилась девочка. Никто не знал, что в этот миг древний союз был восстановлен. Что две души, сотканные из одного света, вошли в бренность одновременно неподалеку друг от друга. Но им еще предстояло встретиться и, самое главное, вспомнить друг друга. А пока что Эон Сна тихо шептал им: «Добро пожаловать в Забвение».

Глава пятая. «Свет в конце туннеля»

Этим летом Леонид с Зоей наконец вырвались в отпуск. То, что было запланировано уже несколько лет, стало возможным только сейчас. Они летели на море в Крым. Леонид не любил самолеты – нет, он их не боялся и не боялся высоты. Просто само чувство, что ты не можешь контролировать ситуацию и твоя жизнь зависит не от тебя, а от исправности грозной машины, не давало ему покоя. А возможно, это было просто некое предчувствие.

Как оказалось чуть позже, предчувствие не обмануло Леонида. Самолет во время полета внезапно накренился, и люди в салоне ахнули. Леонид бросил взгляд в иллюминатор и увидел, что левое крыло загорелось в районе двигателя.

Леонид повернулся к жене: Зоя смотрела на него с ужасом в глазах и не могла ничего произнести. В ее взгляде будто застыл вопрос: «Что происходит?» У Леонида не было ответов, он взял ладони жены в свои руки и крепко сжал их.

Самолет резко ухнул вниз, и у Леонида потемнело в глазах. Он потерял сознание.

– Есть! Есть выживший! – сквозь забытье Леониду послышался чей-то голос.

Это кто-то заметил посреди обломков раненого, но живого человека. Спасатели тут же ринулись к нему и быстро уложили на носилки. Пока Леонида тащили до скорой, он снова потерял сознание и больше в себя не приходил.

В скорой у него остановилось сердце. Врачи раскрыли ему рот и вставили в гортань трубку, после чего присоединили мешок Амбу и начали искусственную вентиляцию легких. После аварии тело Леонида пострадало до такой степени, что медсестра не смогла нащупать вену. Необходимо было срочно ввести адреналин ему в кровь.

– Не могу найти вену! У меня не получается! – громко и тревожно, чуть не плача, воскликнула медсестра.

– Давление падает. Возможно, внутреннее кровотечение, – сказал врач, глядя на монитор.

От испуга у медсестры дрожали руки. Ей было трудно себя сдержать, эмоции от переживаний заметно и не профессионально отдавались в руках. Врач это видел, он понимал, что молодой напарнице не хватает опыта. Тогда он решил идти на крайние пары, действовать не по инструкции.

– Готовь адреналин и атропин! – громко произнес он. – Снимай мешок Амбу, заливай гормоны в трубку, прямо на слизистую.

Пока медсестра вливала гормоны и присоединяла мешок обратно, врач разрезал одежду на груди пострадавшего, встал сбоку и начал срочно делать массаж сердца. Врач был крупным, он ощутимо и ритмично давил на грудь всем весом, не сгибая локтей, и казалось, что у Леонида вот-вот проломится грудная клетка.

Молодая медсестра продолжала ритмично разжимать и сжимать мешок Амбу, обеспечивая кислородом легкие пострадавшего. Она была испугана, такого в ее практике еще не случалось. Но опыт приходит именно в реальных, критических обстоятельствах, и никакая практика в университете с этим не могла сравниться.

Мониторы показывали, что сердце продолжало стоять.

– Мы его потеряли? – спросила медсестра.

– Возможно. Не останавливаемся и продолжаем, пока не приедем.

А тем временем скорая помощь на всех парах, с мигалками и сиреной, летела по городу, и до больницы уже оставалось минут десять езды. Спустя семь минут сердце дало о себе знать.

– Оно запустилось! Он жив! – воскликнула медсестра, обрадовавшись, что пациент не умер.

– Еще рано радоваться. Посмотри на ритм сердца.

Медсестра посмотрела на монитор. Сердце билось то медленными, то быстрыми скачками.

– Фибрилляция желудочков, – поняла медсестра.

– Подготовь дефибриллятор, попробуем восстановить нормальный ритм сердца.

Медсестра повернулась и включила аппарат в сеть, выставила заряд. Врач тем временем помогал пациенту дышать, сжимая мешок Амбу и следя за мониторами.

– Готова, – произнесла она через минуту, держа заряженные электроды в руках.

– Давай.

Медсестра приложила к груди электроды и выпустила электрический разряд в тело.

– Есть минусовый ритм, – выдохнул врач. – Отлично, у нас получилось.

Врач в первый раз с облегчением присел. Он посмотрел на медсестру и улыбнулся, ей тут же стало легче. Машина резко остановилась, и через форточку послышался голос водителя:

– Приехали.

Врач резко открыл дверь и увидел, что к машине бегут санитары. Они быстро помогли выкатить носилки и без промедлений увезли пострадавшего в здание больницы, где их встретил дежурный врач. Тело Леонида вкатили в реанимационную и стали тут же подключать всевозможные аппараты.

Врач скорой помощи тоже вошел в палату.

– Сердечный ритм слабый, но ровный, – сказал он.

– Будет жить, – кивнул дежурный врач.

– Да, но с таким аноксическим поражением мозга он вряд ли сможет восстановиться полностью, – заметил врач из скорой. – Боюсь, бедолага останется инвалидом.

– Поглядим, – нахмурился второй и сказал, наклоняясь к компьютеру в углу палаты: – Сестра, сообщи, когда сделают рентген и УЗИ. Еще неизвестно, сколько у него костей переломано.

Он что-то напечатал на компьютере, а медсестра кивнула и подняла трубку, чтобы вызвать рентгенолога:

– В реанимацию нужен рентген и УЗИ. Спасибо, ждем.

Второй врач уже стоял в дверях:

– Ладно, пойдем пообедаем, пока спасать некого, – сказал он.

Врачи вышли из реанимационной и направились в столовую на обед. Вскоре в палате осталась одна медсестра, которая, проверив капельницу и подключение датчиков, вышла в соседнюю комнату.

Леонида тянуло куда-то назад, и он чувствовал, что куда-то падает, а точнее – проваливается неизвестно куда. Под ногами не было ничего, сплошная черная бездна, ни дна, ни пространства, он летел в пустоту. По воздуху стали проноситься какие-то кадры моментов жизни, которых Леонид почему-то не узнавал.

Образы начали рваться и хаотично всплывать со всех сторон – чужие воспоминания, чужие лица. Он чувствовал, как в него вливаются фрагменты чьих-то жизней. Они проносились, как ветер, как страницы книг, которые кто-то лихорадочно листает в поисках ответа. Интуиция чувствовала, что в них было все же что-то знакомое, но покрытое тьмой беспамятства. По всей видимости, это были кадры не его жизни, а чужой памяти, думал Лео, но все же прислушивался к сердцу.

Да, некоторые кадры он уже узнавал, нет, не узнавал, он их вспоминал. С каждым разом и мигом кадров становилось все больше и больше, и они уже превратились в сплошной поток, водопад кадров, который лился со всех сторон. Фрагменты уже не чужой жизни пролетали так быстро, что увидеть что-либо уже не представлялось возможным, и вдруг все вмиг куда-то исчезло. Под ногами появилась земля. Грубая, твердая, серая и плоская.

Он стоял посреди пустого ландшафта – мертвого, как выжженная пустыня. Небо не двигалось. Света практически не было нигде, как и ветра. Только он, и тишина, и огромная темная гигантская комната. Единственное, что было видно в ней, это тело, слегка излучающее свет, освещающее пространство на несколько метров впереди. Леонид тронулся вперед. Он шел, и все время шевелилось в нем какое-то странное чувство.

«Я умер, – думал он про себя, – и это, наверное, пограничная зона. Грань между жизнью и смертью».

Глава шестая. «Кома в коме»

Душа Леонида блуждала. Он долго ходил в забытье, пытаясь найти выход оттуда, но впереди лишь появлялись обрывки какой-то поврежденной памяти, обрывки каких-то очень древних, но уже знакомых воспоминаний, о которых, ему казалось, он забыл еще тысячу лет назад. Но они принадлежали ему, теперь он мог их хорошо рассмотреть. Теперь он их чувствовал и не понимал, почему уже давно о них не помнит, а вспоминает только сейчас и то чисто интуитивно.

Леонид заметил, что с каждым разом на поверхность сознания всплывали образы. Они были ему все ближе и ближе знакомы, какие-то архаичные первообразы, от которых пробуждалось в памяти нечто. Казалось, что душа погружается в прошлые жизни, ведь именно оттуда шли все эти образы, с ними его что-то связывало, они были частью его души, его самого, только из какой-то параллельной реальности.

Леониду казалось, что он маленькая искра мысли, блуждающая по бесконечным просторам подсознательной памяти, утерянной когда-то. Будто эта искра блуждает как некий электрический импульс между нейронами. Да, сейчас он больше походил на этот самый нейрон мозга – только мозга ли? Скорее, сферы таких кладезей воспоминаний, которым не было ни конца ни края, удивлявших своей безграничностью.

Леониду казалось, что сотни галактик вмещала в себя эта нейронная сеть. Он заметил, что галактики все же отличались одна от другой, и к каждой вела своя нейронная связь. Те галактики, в которых связи были порваны, превращались в мертвые миры. Со временем они сворачивались в точку и превращались в черные дыры, некоторые из которых поглощали соседние галактики.

Нейронные связи рвались, и Леонид видел множество погибших, обреченных миров. Он продолжал свой путь по светящейся нейронной дороге, по бокам которой проходили, мерцая, электрические разряды. Дорога была мягкой и, казалось, живой, словно сам он шел по живому нерву, и нерв временами дребезжал. Этот живой длинный мост вел Леонида к ближайшей галактике – она уже виднелась впереди.

Но самым странным казалось то, что эта тропа была проложена вовсе не для Леонида: иногда по ней на очень большой скорости проносилась светящаяся капсула. Эта капсула напоминала Леониду фантастический скоростной поезд, а, судя по размерам, она, скорее всего, была персональным видом транспорта и напоминала круглую карету в форме капсулы. В капсуле никого не было, но Леонид подумал, что на этом транспорте он мог бы гораздо быстрее перемещаться.

Леонид не переставал удивляться: окружающие картины напоминали ему работу человеческого мозга, и казалось, что он внутри огромной нейронной сети, а, может даже, и своей собственной. Странное чувство не покидало его. Подумав о транспорте, Леонид заметил, как к нему приближается очередная капсула.

Долетев до Леонида, она тут же остановилась буквально перед его носом, в нескольких миллиметрах. Леонид не испугался, ведь удивление не оставляло места страху. Светящаяся капсула внезапно раскрылась, и Леонид заметил, что внутри нее есть что-то… или кто-то.

То, что он увидел, напоминало черное домашнее животное, скорее всего, кошку – она была небольшого размера и свернулась в клубок. Леонид заметил, как появились два кошачьих уха и, словно антенны, стали поворачиваться, пытаясь услышать, что происходит вокруг. Внезапно поднялась голова. Леонид не мог в это поверить: он встретил свою кошку, которая прожила с ним всю жизнь, все свои пятнадцать лет. Ее звали Негра.

С ней Леонида связывало много хороших воспоминаний. Она была очень умной, порой даже умнее человека – Леониду это не казалось, он это знал. Негра разве что только говорить не умела. Ее грация и важность говорили о спокойном складе ума, о выдержанном характере, ей можно было дать лет триста по тому, как она себя вела: в поведении ощущалась глубокая мудрость.

Она словно была его ангелом-хранителем, и не только Леонида. Сколько раз она спасала ему жизнь. Предчувствуя неладное, она прикрывала ему путь и тянула обратно в дом, а перед землетрясением разбудила его ночью и буквально тянула Леонида на улицу, и таких историй были тысячи. Ее интуиции можно было позавидовать. Она понимала все, только не говорила. Когда Леонид приходил с работы усталый, она ложилась ему на ноги, и боль вскоре уходила. То же она делала и с головной болью, когда ложилась рядом с ним на подушку. Негра была самым чутким существом, с которым Леониду приходилось встречаться в жизни.

Он любил ее очень сильно, и, когда кошка умерла, плакал так, будто потерял самого дорогого члена семьи.

Сейчас Леонид смотрел на нее и не верил своим глазам.

– Не может быть, – проговорил он. – Негра! Это ты! Это ведь реально ты?! Как я по тебе соскучился!

У Леонида по щеке потекла слеза.

Он плакал как дитя, и решил подойти поближе, чтобы обнять ее. Кошка сидела на ярко-белой пушистой подушке по центру этой странной полупрозрачной капсулы, напоминающей маленький стеклянный вагончик первого класса. По корпусу вагончика постоянно бегали электрические разряды. Кошка поднялась на лапы и посмотрела на своего хозяина, и в глазах ее тоже показались слезы. Она плакала, увидев Леонида.

– Ты в самом деле скучал по мне? – произнесла она вслух.

– Ну да, конечно, а как иначе, – ответил Леонид автоматически, даже не подумав, как это возможно. Его реакция была такой, как будто все нормально. Вдруг Леонида ошарашило, и он опомнился: – Ты говоришь? Разве такое бывает?

– Как видишь, – ответила Негра.

– Но как это возможно? Я что, умер? Что происходит?

– Нет, ты не умер. Ты еще жив и будешь жить, если сделаешь все правильно.

– Где мы, Негра? Мы спим?

– В каком-то смысле да, только это очень глубокий сон. Сон во сне, если можно так сказать. Ты наверняка слышал о подобном?

– Ну да, наслышан. А ты тут что делаешь? И почему говоришь?

– Я проводник. Твой личный сталкер в этих странных краях.

– Ну да, то, что странных, это факт, – сказал Леонид, оглядываясь по сторонам.

– Я должна провести тебя к выходу. На этой грани миров без меня тебе не справиться.

– Ты опять мне помогаешь, как всегда. Я люблю тебя.

– И я тебя, Лео. И спасибо тебе за все: за твою ласку и заботу, за душевность, тепло и любовь. Теперь я могу сказать это вашим, человеческим голосом. Странный он немного… Мы и так понимали друг друга, правда, Лео? Ну, ладно.

Негра вытянулась и приподняла мордочку, чтобы Лео приблизился к ней, как они делали это раньше, в знак доверия и любви друг к другу. Леонид подошел поближе и замер практически перед кошачьей мордочкой. Они смотрели друг другу в глаза и незаметно, медленно сближались. Они были уже так близко, что Леонид почувствовал вибриссы Негры. Человек и кошка продолжали смотреть друг на друга и сблизились настолько, что дотронулись носами.

– Твой нос, как всегда, теплый и сухой, – тихо сказал Леонид.

– И твой, – ответила Негра. – Погладь меня. Мне так этого не хватало здесь.

Леонид начал гладить кошку, и она включила свой трактор – так он говорил, когда она мурчала. Негра чувствовала его прикосновения, и по ней шел ток, и мурашки, и шерсть вставала дыбом.

– Ты простишь меня? – спросил Леонид.

– За что?

– Помнишь, когда я хотел, чтобы у тебя были котята, и я хотел, чтобы ты была мамой. Мне так этого хотелось, веришь, ведь ты была бы самой лучшей матерью, и я это знаю. Помнишь, я привел к нам в дом кота и оставил вас наедине в комнате на какое-то время?

– Ах, ну да, как такое забудешь, – в шутку сказала Негра. – Ты хотел, чтобы я отдалась ему, глупый.

– Да, хотел, – сказал Леонид, опустив голову. – Но ты порвала ему спину. Он, бедняга, искал пятый угол в комнате и не знал куда ему деваться – так ты его гоняла. Этот кот был в таком испуге, что я подумал, что он обкакается, – с улыбкой произнес Леонид.

– Он был недостоин меня, вот и все. Ты не переживай из-за этого, и мне не за что тебя прощать. Ты хотел мне добра, которого я заслуживала. Но не это было важным, я неслучайно оказалась у тебя – моей миссией было охранять тебя и всю твою семью.

– Ты о чем, Негра?

– Когда нибудь ты все поймешь, но не сейчас. Давай, не стой у двери, заходи сюда, поближе ко мне, и стань по центру. Наш поезд отправляется в путь.

Леонид встал по центру, и капсула тут же закрылась.

– Держись крепче! Я назвала этот вагончик Молнией, он пулей доставит нас до ближайших врат.

Леонид взял Негру на руки и продолжал гладить. Вагончик тронулся и буквально со свистом понесся вперед, но внутри сумасшедшая скорость совсем не ощущалась. Казалось, что внутри капсулы была своя гравитация. Перед глазами человека с кошкой проносились галактики с бесконечным количеством звезд и переплетения тысяч дорог – тех самых мостов, по которым точно так же проносились другие вагончики.

– Что это за место, Негра. Я вообще ничего не понимаю. Какие-то обрывки памяти, какой-то космический мозг, и мы внутри него. Гигантская нейронная сеть. Сон во сне. Тут столько мистики. Объясни мне, где мы?

– Это приграничная зона твоего сознания и сознания общего. Это как свет в конце туннеля, но это и есть тот самый туннель. Мост между твоей памятью и твоим бессознательным. Примерно так, Лео.

– Ладно, хорошо, но почему ты здесь и говоришь по-человечески?

– Я должна охранять тебя везде, это моя миссия. И не просто охранять, а сопроводить до выхода. Здесь меня зовут Баст. В древнем Египте знали обо мне и о подобных мне сущностях.

– Так ты не просто кошка?

– Нет. Во мне есть божественная часть, и она делает свою работу. Добровольную, прошу заметить. По моему собственному желанию.

– Спасибо, Негра. Расскажи мне больше об этом мире, его же можно так назвать?

– И да, и нет. Это Эон Глубокого Сна, часть Забвения, в котором пребывают все временно спящие.

– А куда мы направляемся? И кто вообще управляет этой штуковиной?

– Я, – тихо ответила Негра. – А направляемся мы к развилке многих переплетений. Говоря проще, к вратам перехода очередного уровня твоей памяти.

– Ну это никак не проще.

– Ты прав. Мы в твоей голове, это нейронная сеть твоего мозга. И мы держим путь в глубины твоей памяти, где скрыта твоя истинная сущность, твое истинное «я», давно забытое и требующее прояснения, в котором ты найдешь выход отсюда. Наш нейронный вагончик держит путь вон к той развилке путей. Этот узел соединяет и перераспределяет основные пути. Если стражи развилок пропустят тебя, ты сможешь открыть врата и пойти дальше. Тебе лишь нужно найти что-то важное и дорогое тебе, и тебе понадобятся ключи.

– Я уже нашел, – сказал Леонид, глядя на кошку.

– Спасибо, Лео, – Негра стала ластиться о живот Леонида. Он погладил ее и произнес:

– А что за ключи? И что это вообще за стражи?

– Не беспокойся. Стражи это сфинксы, охраняющие врата. Они не причинят тебе вреда. Чтобы они тебя впустили, ты должен прислушиваться к своему сердцу и интуиции, только там ты найдешь ключ. И запомни главное: если в интуиции ты не сможешь найти ключа, то всегда найдешь его в святая святых совести. Мы прибыли.

Нейро-вагончик резко остановился перед странными сооружениями. Капсула открылась, и из нее первой выбежала Негра.

– Пошли!

Леонид не спеша вышел из капсулы, и они с Негрой остановились около разрушенных сооружений.

– Похоже, мы опоздали: этот узел прекратил свое существование. Нужно искать другой. Хотя… Нет, я чувствую, что он открыт. Иди! Давай! И не останавливайся и не оглядывайся.

– Почему? А как же ты? Ты разве не пойдешь со мной?

– Нет, мне нельзя. Я останусь здесь. Я буду ждать тебя на другой станции у очередной развилки путей.

Леонид наклонился к своей кошке и встал на одно колено.

– Обещай мне.

– Обещаю. А теперь иди, время – это самое ценное, что у нас есть сейчас, и оно заканчивается. Песок часов твоей жизни утекает неумолимо, но мы успеем. Давай же, в путь и помни, что я тебе сказала.

– Да, спасибо Негра… Баст. Я люблю тебя.

Негра сидела и, подняв лапу, махала ему на прощание, пока Леонид уходил все дальше и ужасно хотел обернуться. «Да, да, давай, обернись», – подумала Негра. И в этот момент Леонид не удержался. Он остановился и развернулся, чтобы посмотреть еще раз на своего друга. Леонид и Негра улыбнулись, потом он помахал ей рукой и направился к выходу.

Глава седьмая. «Лабиринт Забвения»

Подойдя ближе, Леонид рассмотрел два древних изваяния метра четыре высотой. Казалось, им не одна тысяча лет: они напоминали шумерские памятники, смешанные с образами из древнеегипетской культуры. А между памятниками высились удивительной работы то ли железные, то ли бронзовые врата с изображением древних фигур богов и почитавших их людей. За ними, прямо на его глазах, разрушалась целая галактика. Подойдя впритык, он увидел что на земле лежат две гранитные скульптуры сфинксов, они были сломаны и разрушены в разных местах, а у одного, видимо, от падения, отлетела голова в сторону. Между сфинксами высились врата, за которыми продолжалась уже полуразрушенная дорога, ведущая к погибающей галактике. Ворота были исковерканы и перекошены и еле держались на петлях.

Леонид приблизился и толкнул одну створку врат, и она отодвинулась вперед, слегка раскрывшись, а другая, левая сторона, рухнув на землю, сломалась полностью – ржавые петли все же не выдержали. Аккуратно и осторожно Леонид прошел вперед, чтобы ничего не задеть, и миновал врата.

Тут же в память его сознания вонзились тысячи всевозможных воспоминаний, они проходили сквозь него и с каждым воспоминанием, с каждой картинкой и образом, пронизывающими дух, он прозревал все больше и больше. Теперь он видел галактику целиком и видел границы окружающей вселенной, и теперь знал наверняка, кому она принадлежит. Он видел моменты своей жизни, он почему-то забыл о них, потерял доступ к этой сакральной области своей личности, из которой и состоял весь он. Леонид вспоминал свою земную жизнь.

Он вспомнил, кем он был: смотрел на себя, на свои руки и понимал, кем теперь являлся и что из себя представлял. На приборах показались всплески повышенного сердечного ритма. Вздрогнула рука Леонида, лежащего в реанимационной. К нему подбежала медсестра и проверила приборы, поддерживающие жизнь. Все было в порядке.

– Наверное, непроизвольное сокращение мышц, – пробормотала она. – Значит, мозг еще жив. Хороший знак, – медсестра улыбнулась и продолжила свою работу.

Вокруг Леонида светили еще сотни всевозможных галактик. Теперь он помнил все с самого своего рождения и до момента падения самолета.

За вратами нейронные тропинки переплетались в некие островки, на которых, словно в летних кинотеатрах, проматывались фрагменты жизни Леонида. Все они переплетались в один огромный лабиринт, разобраться в котором, казалось, было просто невозможно. Леонид вышел на одном островке и, проходя мимо огромных полупрозрачных экранов, наблюдал пространство, в котором отображалась какая-то сцена из событий его жизни. Эта сцена была на половину разрушена, но еще можно было в ней что-то разобрать.

Леонид наблюдал и по мере восстановления воспоминаний заметил, как изображение стало оживать. Он увидел свою старую квартиру, в которой рос ребенком после того, как его усыновили. Ему ужасно повезло с родителями, они были честными, порядочным людьми. Благодаря им и их усердию, он вырос тем, кем был. Он любил их, и они его. Леонид заметил кухонный стол, за которым он обычно сидел, завтракая перед институтом. Он вспоминал, и воспоминания лились не ручьем, а водопадом.

Леонид вспомнил, как мама на этой самой кухне готовила ему постоянно завтрак и ужин, как они общались долго и спокойно. О таких особых моментах он только и мечтал в детдоме, эти посиделки с мамой сильно отпечатались на нем.

Леонид стал замечать, что чем больше погружался в память, тем его воспоминания заметнее оживали. И он заметил, как все начинало вновь преобразовываться и восстанавливаться, и через некоторое время сцена очередного его фрагмента жизни собралась воедино. Теперь Леонид понимал, что это его память, только она в таком состоянии, потому что он начинал забывать.

Леонид напрягал сознание, чтобы вспомнить, и заметил в самом процессе воспоминания какую-то животворящую силу, это она восстанавливала сцену за сценой. Эта сила показалась Леониду настоящим чудом. Она могла материализовать предметы, оживлять любые воспоминания, придавая им такую энергию, что можно было вновь ощущать их как реальные. Мыслеформы оживали, и в них вливалась Сама Жизнь.

«Неужели я смогу восстановить все свои потерянные и разрушенные воспоминания?» – подумал про себя Леонид, глядя на нейронную сеть гигантской вселенной. Весь этот безграничный лабиринт нейронной сети жил своей жизнью, и только Леонид должен был знать ее и понимать ее связи, как они работают. «Хотя помощь Негры сейчас бы не помешала», – добавил он про себя.

Некоторые связи рушились и вновь возобновлялись, и Леонид понимал: все это – огромный механизм, а главным, кто мог его упорядочить, был он сам. Он был практически Кроносом этой мегасистемы, которую вообще не понимал, и казалось, что не хватило бы жизни, чтобы в ней разобраться. Леонид не понимал, насколько это реально, как оно работает. Грандиозность видимых процессов удивляла его и захватывала дух от масштабности. Он никак не ожидал и даже не воображал себе, что такое возможно.

«Нужно быть не просто Кроносом, а Богом, чтобы во всем этом разобраться», – думал он.

Леонид продолжил путь. Он шел по разрушенным городам, в которых видел свое детство, лучшие моменты своей жизни, юношества. Появлялись разные звуки детских игрушек, слышался смех, доносился его детский голос, и голос матери, зовущей его по имени. Леонид проходил по кварталам, в которых вырос, он шел по улицам, на которых играл и по которым ходил в школу. На одной из них он впервые повстречал свою любимую.

К его удивлению, это место отличалось от других – оно было очень четко детализировано, казалось практически живым. Леонид видел и понимал, что это особые места его памяти, в которых все было иначе, в них все было новое, живое, и казалось, что из этих мест доносился запах и чувствовалось особое веяние сердца, захватывающее ощущение чего-то важного.

Да, по всей видимости, это была важная зона его памяти, которую он хранил так бережно, что боялся потерять любую деталь. Это было тем, что ему нравилось, что он ценил и любил. Теперь он понимал, почему это место было особенным, и почему эта область занимала так много места в его вселенной. Сквозь множество процветающих галактик протекал особый свет Жизни, животворящий свет, поддерживающий именно эту часть его обширного сознания.

Внезапно Леонид на одном из нейронных узлов увидел очередную сцену своей жизни – в ней пылал пожар. Это был тот самый разбившийся самолет, в котором он летел с женой перед тем, как разбиться. Он видел, как, раненный, он подползает к креслу своей жены, и она лежит без сознания в упавшем кресле, отброшенном так далеко от него…

Леонид замер и остановился. Он медленно стал походить к проигрываемой сцене, которая крутилась, как старая кинопленка, вдалеке. И он вновь увидел эту страшную картину, заполнившую сердце его кровью. Он наблюдал за собой со стороны и видел, как, полуживой и весь в крови и ранах, подползает к жене, пока она, пристегнутая в кресле, на боку, свесив голову, не шевелится и истекает кровью. Леонид на расстоянии нескольких сантиметров, пытаясь дотянуться до жены протянутой рукой, сам внезапно потерял сознание.

Вот и все, что он помнил. Самый последний момент, все еще живой и остро ощутимый. Леонид не в силах больше стоять на месте, ринулся к жене. Он спешил к ее образу в этой вселенной сознания, бежал изо всех сил и кричал:

– Зоя! Зоя! Держись! Я иду! Держись, милая, я рядом!

Леонид хотел узнать, жива ли она, хотел помочь, спасти.

– Зоя! Очнись! Я здесь! Рядом! Посмотри, я живой!

Он потерял чувство реальности, вспомнил тот ужасный момент, вспомнил о любимой в момент катастрофы. Он чувствовал ее присутствие рядом, она была здесь. Леонид подбежал к горящему самолету, и дальше, и вот она прямо перед ним.

Внезапно он наткнулся на невидимую стенку, но пройти через нее не смог. Он бил по ней кулаком, пытаясь достучаться и пробиться через этот невидимый барьер, но все было тщетно. Леонид посмотрел на себя, бессознательного, лежащего рядом с женой, и заметил, как двойник куда-то исчезает, растворяется, словно пепел, который быстро уносит невидимый ветер.

– Куда! Куда?! Я здесь! Я еще живой!

– Не кричи ты так, – послышалось сзади.

Леонид не ожидал услышать чей-то голос за спиной и резко повернул голову. Перед ним стояло существо в обличии Леонида, но в глазах присутствовала пустота. Кожа серая, тень вместо зрачков. Оно было сухим, костлявым, и лицо его исказила усмешка.

– Ее уже не вернуть, – сказал его странный двойник, который больше напоминал мертвеца.

– Почему? – спросил Леонид.

– Она ушла в свое забвение, и оно далеко отсюда.

– Как мне его найти?

– Это практически невозможно.

– Ты говоришь «практически», значит, есть все-таки шанс?

– Есть, только он сравним с мизерной песчинкой во всей этой необъятной вселенной.

– Я найду. Укажи путь, покажи, куда идти! Да, кстати, кто ты? – словно опомнился Леонид.

– Ты разве меня не узнаешь?