Тео Мартин
Альманах – Три шага

ДОКЛАД

.

Глава 1 – Доклад в Октябре

Часть 1:Наследие (Сан-Франциско, октябрь 1991 г.)

Тихий шелест магнитофонной пленки был единственным звуком в полутемной комнате. Он смешивался с монотонным стуком дождя по жестяному козырьку окна – калифорнийский дождь, легкий и нерешительный, совсем не похожий на тот ливень, что хлестал по крыше дома в Пенсильвании в день похорон отца.

Меня зовут Маркус Брайант. Я – профессор истории Калифорнийского университета, специалист по периоду холодной войны. И я проиграл самое важное сражение в своей жизни – битву за понимание собственного отца.

Доктор Роберт Брайант, выдающийся астрофизик, консультант ВВС и NASA, умер неделю назад от обширного инфаркта в своем кабинете, заваленном книгами и непрочитанными журналами. Наши последние пять лет общения свелись к редким, натянутым телефонным звонкам и обязательным открыткам на Рождество. Между нами лежала стена – не из непонимания, а из молчания. Из чего-то такого, о чем он не мог или не хотел говорить.

«Он оставил вам коробку, – сказала по телефону его адвокат. – Пометка «Вскрыть лично после моей смерти. М.Б.». Больше ничего».

Коробка из-под обуви, потрепанная, затянутая скотчем. Внутри, на слое пожелтевшей газеты «The Washington Post» за 1963 год, лежали четыре стандартных бобинных кассеты. И толстая папка-скоросшиватель с грифом «RESTRICTED» и выцветшим штампом «USAF». На каждой кассете было выведено перманентным черным маркером: «Для Маркуса. Голос. Октябрь 1963».

Я ждал неделю. Ждал, пока схлынет первая волна формального горя, пока разъедутся родственники. Ждал, чтобы остаться наедине с этим наследием тишины. Теперь я сидел в своей калибервильской квартире, перед старым, но исправным магнитофоном «Wollensak», который купил для расшифровки интервью. Я нажал кнопку PLAY.

Шипение. Долгое, пустое. Потом – звук, от которого похолодела спина. Не его старческий, дребезжащий голос, который я помнил. Молодой, напряженный, насыщенный баритон, полный интеллектуальной силы и… сдерживаемого ужаса. Голос моего отца тридцати восьми лет от роду.

«Маркус. Если ты слышишь это, значит, я выполнил свое обещание перед самим собой – донести правду до тебя. И значит, я мертв. Не верь свидетельству о смерти, какая бы причина там ни была указана. Я умер давно. Официально – в октябре шестьдесят третьего. Фактически – в июле сорок седьмого, в пустыне близ города Розуэл, штат Нью-Мексико. Просто мне потребовалось сорок четыре года, чтобы окончательно лечь в могилу.

Ты всегда хотел знать, что сломало меня. Почему я ушел из активных проектов, почему стал затворником, почему не мог быть… нормальным отцом. Ответ не в моих генах и не в твоих детских шалостях. Он спрятан в засекреченных ангарах на авиабазе Райт-Паттерсон и в протоколах, которые никогда не увидят свет. Я – не жертва безумия, сын. Я – жертва знания. И сегодня, на этой пленке, я передам его тебе. Не как проклятие, а как предостережение. Мир не таков, каким мы его учим в учебниках. Он бесконечно более странный, более старый и более враждебный.

Начну с того дня, когда меня вызвали рассказать правду тем, кто никогда не хотел ее слышать. С шестнадцатого октября тысяча девятьсот шестьдесят третьего года…»

Голос оборвался, послышался звук пригубленного стакана с водой. Я пригнулся, будто от ветра, дующего с пленки прямиком из прошлого. Из того октября, когда мир стоял на грани Карибского кризиса, а мой отец шел на встречу, которая навсегда изменила его внутренний ландшафт.

Часть 2: Вызов (Вашингтон, округ Колумбия, 16 октября 1963 г.)

Голос отца стал собраннее, отчетливее, в нем зазвучали отзвуки былой уверенности.

«Меня вызвали телеграммой из Пентагона. Срочно, по вопросу национальной безопасности. Прибыл на авиабазу Эндрюс на «кукурузнике» из Бостона. Встретил молодой капитан с каменным лицом, проводил до лимузина с тонированными стеклами. Никаких вопросов, никаких любезностей. Мы ехали не в Пентагон, а в одно из тех безликих зданий в федеральном стиле где-то на окраине Арлингтона. Внутри – линолеум, запах дезинфекции и строгая проверка на три пункта.

Меня провели в зал заседаний. Длинный полированный стол, графин с водой, пепельницы. И они. Четверо. Двое военных в строгих мундирах без излишних нашивок – генерал-майор ВВС Торнтон и полковник, которого представили просто как Смита из «особого управления». И двое штатских. Один – доктор Фэррис, психолог с репутацией человека, работающего с «особыми» случаями. И он – председатель. Мистер Стерлинг.

Стерлинг. Пятьдесят с чем-то лет, идеально выбрит, в безупречном темно-сером костюме. Его глаза, цвета мокрого асфальта, ничего не выражали. Он был из той породы людей, которые не служат в армии или разведке, но имеют власть над теми, кто служит. Из Комиссии по атомной энергии? Из ЦРУ? Из чего-то еще более закрытого? Я не знал тогда и не узнал позже. Он был просто Стерлингом, и его слово здесь было законом.

– Доктор Брайант, – начал он без преамбулы. Его голос был тихим, ровным, но заполнял всю комнату. – Благодарю, что приехали. Вы ознакомлены с материалами по проекту «СИГМА» и последующим анализам?

Я кивнул. «СИГМА» – кодовое имя для обобщения всех данных о неопознанных летающих объектах, начиная с сорок седьмого года. Я был привлечен как астрофизик для отсева природных и технических явлений. Но была там и папка с грифом «MAJESTIC-12. EYES ONLY». Материалы по Розуэлу. Я изучил их вдоль и поперек: фотографии обломков, вскрытия, лингвистический анализ символов. Теории, гипотезы, тупики.

– Хорошо, – Стерлинг сложил пальцы домиком. – Ваша задача сегодня – не как ученого, а как единственного живого человека в этом помещении, который провел более ста часов в непосредственном анализе артефактов и биологических образцов с места инцидента. Мы хотим услышать не сухой отчет. Мы хотим понять сущность. Что мы нашли в той пустыне? И, что важнее… что, по вашему профессиональному мнению, они нашли в нас?

Генерал Торнтон хмуро поправил мундир. Полковник Смит не отрывал от меня холодного взгляда. Доктор Фэррис приготовил блокнот.

Я глубоко вдохнул. Это был мой шанс. Шанс донести до сильных мира сего не просто факты, а понимание, к которому я пришел через годы кропотливой работы и бессонных ночей. Понимание, леденящее душу.

– Джентльмены, – начал я. – То, что упало возле Розуэла в июле 1947-го, не было экспериментальным аппаратом. Не было оно и разведывательным зондом в привычном нам смысле. Мы имеем дело с носителем, чья технология основана на принципах, бросающих вызов нашим фундаментальным физическим законам. Но сегодня я хочу говорить не о металле с памятью формы и не о силовых установках. Я хочу говорить о пилоте. Об «экземпляре», как его называют в протоколах вскрытия. И о том, что нам удалось… установить с ним контакт.

Часть 3: Доклад. Розуэл, 1947

Голос отца на пленке стал глубже, погружаясь в воспоминания. Он говорил не как лектор, а как свидетель, пытающийся передать неописуемое.

«Представьте пустыню на рассвете, – продолжал он. – Жара еще не наступила, воздух чист и прохладен. И эта… эта штука, врезавшаяся в песчаный холм. Не взорвавшаяся, а как будто грубо приземлившаяся. Обломки… вы их видели на фото. Фольга, которая разглаживается после сминания. Балки с непонятными иероглифами, легкие, как бальза, но прочнее лучшей стали. Это поражало, но не пугало. Пугать начало потом.

Когда доставили «биоматериал» на базу. Четверо существ. Трое мертвых, один – в критическом состоянии, но живой. Их внешность… вы знаете. Высокие, худые, крупные головы, большие темные глаза. Анатомия – сходная с нашей в основе, но с чудовищными отклонениями. Недоразвитая пищеварительная система, отсутствие наружных органов слуха, сложная сеть нервных узлов вместо компактного мозга… Но это все биология. Наука могла бы с этим справиться. Потом было вскрытие… и начались кошмары у хирургов. Не физические, а… ментальные. Вспышки образов во время работы. Чувство паники, необъяснимого наблюдения.

А потом… живой. Его поместили в изолированную камеру с контролируемой атмосферой. Он был в коматозном состоянии, но мозговая активность… она была. Непохожая ни на что. Волны, которые наши приборы едва регистрировали, но которые явно несли информацию. И тогда была создана группа «Прометей». Лучшие нейрофизиологи, криптографы, математики. И я, как физик, понимающий, что материя и сознание у них, возможно, связаны иначе. Мы пытались все: звук, свет, электромагнитные импульсы. Безрезультатно. Пока однажды, во время сеанса сканирования на новом резонансном томографе… он не открыл глаза.

И комната… изменилась. Не физически. Атмосферно. Воздух стал густым, тяжелым. Приборы начали сходить с ума, выдавая невозможные данные. А в наших головах… появился Голос.

Это был не звук. Это было чистое значение, вливающееся прямо в сознание, минуя уши. Холодное, безэмоциональное, точное, как скальпель. И оно обращалось не ко всем. Оно выбрало меня. Позже Фэррис выдвинул теорию, что мой тип мышления, мои нейронные паттерны были… совместимы. Я стал проводником, живым декодером.

И через меня оно начало говорить. Не сразу предложениями. Сначала – концепциями. Огромными, целостными блоками знания. Картины звездных систем. Принципы перемещения в пространстве-времени, от которых кровь стыла в жилах. И постоянный, фоновый мотив: наблюдение. Долгое, терпеливое, длящееся тысячелетия наблюдение за нашей планетой. За нашей эволюцией. За нашими войнами.

А потом… потом пришло первое связное «сообщение». Я до сих пор чувствую его гравитационную тяжесть в памяти.

«Ваша вид – интересный предмет исследования. Быстрый когнитивный взрыв. Неустойчивый эмоциональный фон. Вы достигли порога.»

«Какого порога?» – мысленно кричал я, а аппаратура фиксировала всплеск моей собственной энцефалограммы.

«Порога заметности. Вы начали шуметь в тишине космоса. Атомный свет. Радиоволны. Ментальный хаос. Другие услышат. Другие придут.»

Генерал Торнтон вскочил с места в тот момент моего рассказа. «Какие «другие»? Кто они?» – выпалил он.

Я посмотрел на Стерлинга. Его лицо оставалось непроницаемым, но в его глазах что-то дрогнуло. Ожидание. Страх? Нет, не страх. Расчет.

– Я задал этот вопрос, – мой голос на пленке стал жестким. – Ответ был… не словами. Это был образ. Созданный в моем сознании с такой яркостью, что я видел его наяву. Бескрайний, ледяной океан космоса. И в нем – тени. Огромные, аморфные, лишенные формы в нашем понимании. Они не плавали в пространстве. Они растворяли его вокруг себя. Они были древнее звезд. И они спали. А наш «гость»… он был не исследователем. Он был сторожем. Санитаром. Представителем другой, тоже непостижимой, но упорядоченной цивилизации. Их миссия, как я понял, была в карантине. В наблюдении за очагами молодой, буйной, опасной жизни – как за нами. И в предотвращении… «заражения».

– Заражения? Чем? – тихо спросил доктор Фэррис.

– Нами, – ответил я. – Нашим сознанием. Нашим хаосом. Нашим страхом. Эти тени, эти Древние… они питаются определенными псионическими излучениями. Агрессия, паника, массовый страх – для них это как вспышка маяка в темноте. Наш атомный век, наши мировые войны… мы устроили салют. Гость из Розуэла наблюдал за нами, чтобы оценить угрозу. Их корабль не разбился случайно. Его сбили. Не мы. Что-то извне, почуявшее «шум» и пытавшееся устранить наблюдателя прежде, чем он предупредит свой вид. Они знали, что карантин вот-вот падет. Он сказал последнее… перед тем, как его жизненные показатели упали навсегда. Он посмотрел на меня своими огромными черными глазами, и я почувствовал в его безэмоциональном потоке нечто новое. Сожаление? Предостережение.

«Они уже здесь. Они проснулись. Они в темных местах вашего мира. И в темных местах вашего разума. Вы звали – они пришли. Вы не построите звездных кораблей. Вы построите им алтари».

Часть 4: Реакция (Зал заседаний, 16 октября 1963 г.)

На пленке раздался долгий, тягучий звук затяжки сигареты. Голос отца стал уставшим, с надломом.

«В зале повисла гробовая тишина. Генерал Торнтон был багров, полковник Смит белее бумаги. Доктор Фэррис что-то быстро записывал, его рука дрожала.

Первым нарушил молчание Стерлинг. Он медленно отодвинул от себя стакан с водой.

– Доктор Брайант, – произнес он ледяным тоном. – Вы только что изложили нам… что? Мифологию ужасов для взрослых? Вы предлагаете нам поверить, что ВВС США охраняют планету от космических вампиров, питающихся человеческим страхом?

– Я предлагаю вам поверить данным! – мой голос тогда сорвался, в нем зазвучала отчаянная убежденность. – Я предлагаю вам изучить аномальные психические явления вокруг мест падения! Статистику всплесков необъяснимой паники, видений, суицидов! Все это – побочный эффект, «радиация» от их присутствия! Мы должны изменить подход! Не гонку вооружений, а изучение природы сознания! Защиту не от бомб, а от…

Стерлинг встал. Его фигура отбрасывала длинную тень на стену.

– Что мы должны изменить, доктор, так это ваше понимание реальности. Вы провели слишком много времени с этим… материалом. Он повлиял на вас. Затуманил ваш научный ум фантазиями. Проект «СИГМА» будет расформирован. Все материалы – запечатаны на более высоком уровне. Ваши выводы… неудовлетворительны. Более того, они опасны. Они сеют панику. А паника, как вы сами сказали, может их привлекать. Не так ли?

Это было изуверски логично. Они использовали мой же аргумент, чтобы заткнуть мне рот.

– Вы будете возвращены к вашей прежней работе в MIT, – продолжил Стерлинг. – Вы подпишете новый, более жесткий акт о неразглашении. И вы забудете. Забудете о тенях, о Древних, о псионическом заражении. Вы будете изучать безопасные звезды по телескопам. И надеяться, что они… что оно… изучает вас в ответ с меньшим интересом.

Меня вывели. Никаких дискуссий, никаких вопросов. В лимузине обратно на базу Эндрюс я смотрел на проплывающие огни Вашингтона и чувствовал, как во мне что-то ломается. Не вера в свою правоту. Вера в то, что правда имеет значение. Они не хотели правды. Они хотели контролируемого нарратива. Даже если эта контролируемая ложь вела нас прямиком в пасть к чудовищу.

А ночью, уже в гостиничном номере, со мной случился первый… приступ. Не головная боль. Это было ощущение, будто чья-то ледяная, чужеродная внимательность скользнула по краю моего сознания. Будто огромное, сонное око на мгновение приоткрылось где-то в глубинах космоса и взглянуло прямо на меня. На того, кто знает. И в этом взгляде не было угрозы. Было… любопытство. Как у ученого, рассматривающего интересную клетку под микроскопом.

С того дня окно в тот другой, ужасный космос, которое открыл во мне инопланетный сторож, так и не закрылось. Оно осталось тонкой щелью, сквозняком из иной реальности. И иногда, особенно в тишине, я чувствую, как что-то по ту сторону… прислушивается.

Пленка закончилась. Щелчок был оглушительно громким в тишине квартиры.

Я сидел, не двигаясь, пытаясь осмыслить услышанное. Это был не бред. Это была исповедь умнейшего человека, которого я знал. Он не сошел с ума от контакта – он стал ясновидящим в кошмарной реальности, которую наше правительство предпочло игнорировать.

Я взглянул на папку с грифом «RESTRICTED». Теперь она выглядела не как архивный документ, а как дверь. Дверь в тот самый октябрь 1963-го, где четверо мужчин в строгой комнате решали, что делать со знанием, способным сломать мир. И где мой отец начал свой долгий путь в тихое, одинокое безумие.

За окном, в промокшей темноте, на крыше соседнего гаража что-то глухо шуршало. Я резко обернулся. Ничего. Только ветер гнал по асфальту мокрые листья, и их тени под фонарем извивались, как щупальца.

Щелчком я перевернул первую кассету и вставил вторую. На ней было написано: «Допрос. Часть I».

Глава 2 – Допрос

Часть 1: Наследие молчания (Сан-Франциско, октябрь 1991 г.)

Звук щелчка выброшенной кассеты прозвучал как выстрел в тишине моей квартиры. Я откинулся на спинку кресла, позволив волне леденящего понимания накрыть меня с головой. Мой отец не был параноиком. Он был свидетелем. И не просто свидетелем падения объекта, а участником титанической, скрытой от всего мира попытки понять непостижимое.

Его голос с пленки, молодой, наполненный подавленным ужасом и научной яростью, все еще звенел у меня в ушах. «Они уже здесь. Они в темных местах вашего мира… Вы построите им алтари.»

Я посмотрел на папку с грифом «RESTRICTED». Она лежала на столе, безмолвная и тяжелая, как надгробие. Я не мог заставить себя открыть ее сразу. Сначала – вторая кассета. «Допрос. Часть I».

Я перевернул первую кассету, вставил вторую. Шипение, а затем голос отца, казалось, стал еще более пронзительным, еще более личным. В нем было меньше официальности, больше той самой сырой, незаживающей боли, которую он пронес через всю жизнь.

«Это продолжение. Для Маркуса. Теперь я должен рассказать не о выводах, а о процессе. О том, как мы дошли до них. О самом контакте. Мы назвали его «Каин». Не из-за библейских аллюзий, хотя позже они стали казаться зловеще уместными. Это была наша интерпретация идентификационного паттерна, который он транслировал – сложной пульсации, которую наш лингвист, доктор Элис Ренфро, записала как «Kha’iin-97». «Каин» было проще. И, как оказалось, пророчески.

Часть 2: Процедура (Воспоминание отца, 1948-1949 гг., База «Прометей»)

«Представьте абсолютно белую комнату, – начал он. – Стены, пол, потолок – все покрыто мягким, звукопоглощающим материалом. В центре – прозрачная цилиндрическая камера из оргстекла и поликарбоната, подключенная к шлангам системы жизнеобеспечения, подававшей газовую смесь, которую мы с трудом смоделировали по остаточному анализу скафандра. И внутри – Он.

Каин. Существо ростом около ста двадцати сантиметров, с серо-голубой, сухой на вид кожей, крупной головой и теми самыми огромными, полностью черными глазами, которые сейчас, в моих воспоминаниях, кажутся порталами в иное пространство. Он был пристегнут к наклонной платформе, его тело усеивали датчики. После первоначального «пробуждения» и первого ментального контакта со мной, он впал в состояние, которое мы окрестили «активной комой». Жизненные показатели – минимальны, но мозговая активность… она была феноменальной. Не энцефалограмма в человеческом понимании, а сложнейшая симфония импульсов, которые наши приборы могли лишь частично зафиксировать.

Наша группа, «Прометей», работала в три смены, круглосуточно. Я был «оператором первичного контакта». Моя задача – сидеть в кресле напротив камеры, подключенный к модифицированному электроэнцефалографу, и… медитировать. Концентрироваться. Слушать тишину в собственной голове, пытаясь уловить малейший намек на тот чужеродный «голос».

Первые месяцы были мучительными. Ничего, кроме собственного шума мозга, тиканья аппаратуры и всепоглощающего чувства абсурдности происходящего. А потом… начались «утечки».

Сначала это были сны. Яркие, странные, лишенные эмоциональной окраски. Я видел пейзажи: багровое небо над равниной из черного стекла; города из света, которые были не зданиями, а сгустками чистой информации; существа, похожие на Каина, но движущиеся в толпе, их сознания слитые в единый, гармоничный разум. Эти сны не были кошмарами. Они были… отчетом.

Затем явления начались наяву. Краем глаза я ловил движение в белой комнате – тень, которой не могло быть. Слышал едва уловимый, высокочастотный гул, от которого сжимались виски. А однажды, во время сеанса, я посмотрел на Каина и увидел не его тело, а… карту. Трехмерную, светящуюся проекцию спирали галактики, с помеченной одной крошечной, тускнеющей точкой. И понял, что это – место его дома.

Официальные сеансы связи начались позже, когда доктор Фэррис и его команда разработали протокол «резонансного стимулирования». Они использовали слабые электромагнитные поля, настроенные на частоты, которые мы выделили из фоновой активности Каина. Идея была в том, чтобы «постучаться».

И он ответил.

Часть 3: Допрос. Сеанс 17 (Запись со слов отца, 1949 г.)

Голос на пленке стал монотонным, как будто отец читал секретный протокол, навсегда врезавшийся в его память.

«Сеанс 17. Дата: 14 марта 1949 года. Присутствуют: Брайант (оператор), Фэррис (наблюдатель), Ренфро (лингвист), генерал Торнтон (наблюдатель).

Протокол стимуляции «Тета-7» применен в 10:47.

В 10:51 у оператора Брайанта зафиксирован резкий всплеск активности в коре головного мозга и гиппокампе. Оператор сообщает о нарастающем «давлении» в височных долях.

В 10:53 оператор Брайант начинает устную ретрансляцию. Запись дословно.»

Отец сделал паузу, и когда заговорил снова, его тон изменился. Он стал более отстраненным, механическим, как будто цитировал. Но под этим слоем сквозил леденящий ужас.

«Я – Брайант. Контакт установлен. Паттерн ясен. Это не язык. Это прямая передача концептуальных пакетов. Я буду пытаться переводить…

Первое: «Вопрос о происхождении. Место. Время. Состояние».

Я проецирую мысленный вопрос: «Кто вы? Откуда?»

Ответ приходит не словами. Это… воспоминание, которым он делится. Звездная система. Солнце – холодный, умирающий красный карлик. Планета, серая, с геологией, больше похожей на кристаллическую решетку, чем на скалы. Нет океанов. Нет лесов. Города-ульи, уходящие вглубь планеты, а не ввысь. И везде – они. Существа, как Каин. Но… другие. Тысячи, миллионы их, соединенные в единую сеть сознания – «Хост-Разум». Мы назвали бы это коллективным разумом, но это не так. Это был один разум в миллионах тел. Без индивидуальности. Без конфликта. Без искусства. Без эмоций, кроме одной – холодной, расчетливой потребности в выживании.

И это выживание было под вопросом. Их солнце угасало. Тепло и свет покидали систему. Их технология, основанная на манипуляции фундаментальными полями, позволяла им существовать, но не могла остановить энтропию звезды. Они исследовали галактику миллионы лет, рассылая автономные зонды-наблюдатели, подобные тому, на котором летел Каин. Они искали ресурсы, пригодные миры, другие формы жизни… и решение.

Я задаю следующий мысленный вопрос: «Решение? Какое решение?»

В ответ – вспышка таких образов, что меня чуть не вырвало прямо в сеансе. Я увидел… лаборатории. Но не с пробирками. С целыми мирами в миниатюре, заключенными в силовые поля. На этих мирах кипела жизнь. Примитивная, бурлящая, эмоциональная. И я увидел, как из этих миров вытягивают что-то. Не материю. Не энергию в привычном смысле. Что-то вроде… псионического экстракта. Сырой, неоформленной жизненной силы, эмоционального потенциала. И этот экстракт вводился в их собственную цивилизацию, как инъекция адреналина в умирающее тело.

Они не были строителями. Они были садоводами. Или, если быть точным, фермерами. Они находили молодые, буйные формы жизни (как наша) и ставили над ними эксперименты, стимулируя эволюцию, подталкивая к когнитивным взрывам, к развитию сильного, хаотичного эмоционального спектра. А затем… собирали урожай. Чтобы подпитывать свою угасающую расу. Чтобы отодвинуть собственную смерть.

В зале, в 1949-м, генерал Торнтон прошептал: «Боже всемогущий. Они вампиры».

Но это было неверно. Вампир – паразит. Они были… инженерами-экологистами. Безжалостными, всевидящими, лишенными всякой морали в нашем понимании. Для них мы были не более чем ценной культурой дрожжей в чашке Петри.

Я спросил, едва удерживая связь: «Почему вы здесь? Почему 1947?»

Ответ пришел мгновенно, окрашенный первым за все время контакта оттенком… не тревоги, а срочности.

«Карантин нарушен. Незапланированная вспышка. Излучение страха/агрессии/разрушения достигло порогового значения. Привлекло Внимание Иных. Вы стали шумными. Вы стали опасными для эксперимента. Миссия: оценка уровня заражения. Определение, подлежит ли культура уничтожению для безопасности остальных садов.»

«Какие иные? Кто?» – мысленно крикнул я.

И тут Каин… впервые проявил что-то вроде самостоятельной воли. Связь на мгновение прервалась, и я увидел его глаза через стекло. Они казались еще чернее, еще глубже. И из них хлынул поток образов, которые не были частью протокола. Это была паническая, отчаянная утечка.

Часть 4: Видение Теней

Голос отца на пленке сорвался, в нем появилась настоящая, неподдельная паника, как будто он заново переживал тот момент.

«Тьма. Не просто отсутствие света. Активная, живая, поглощающая тьма. Пустота между галактиками, которая двигалась. Не имея формы, она принимала форму страха наблюдателя. Древняя. Ненавидящая сам факт существования упорядоченной материи, жизни, мысли. Она спала в глубоком космосе, питаясь редкими вспышками космического насилия – столкновениями звезд, рождением черных дыр. А потом… она учуяла новый, более острый, более вкусный запах. Психический смрад разумной расы, охваченной страхом самоуничтожения. Наш XX век. Наши мировые войны. Наш ядерный гриб над Хиросимой – это был для них не взрыв, а колокол, зовущий к обеду.

Каин и его раса знали об этих Сущностях. Они называли их «Тварями Изначального Вакуума» или «Пожирателями Смысла». Их собственная холодная, логичная, неэмоциональная природа делала их невкусными для этих Тварей, почти невидимыми. Но мы, люди, с нашим буйным, иррациональным, эмоциональным сознанием… мы были для них пиром.

И эти Твари уже были здесь. Не в физическом смысле. Они просачивались в нашу реальность через слабые места – через точки массовой смерти, через очаги безумия, через разрывы в психическом поле планеты, созданные нашим же страхом. Они были «в темных местах мира», как и сказал Каин. И они росли.

Связь оборвалась так резко, что у меня пошла носом кровь. Каин в камере затрясся в последний раз и замер. Показатели упали до почти нулевых. Сеанс был прерван.

В белой комнате стояла гробовая тишина, нарушаемая только моим тяжелым дыханием и писком аппаратуры. Генерал Торнтон был бледен как полотно. Доктор Фэррис смотрел на меня с одновременным чувством ужаса и научного очарования. Ренфро плакала, не издавая звука.

Мы только что узнали правду. Мы не были хозяевами своей планеты. Мы были скотом на ферме, за которой присматривал бездушный пастух. И на нашу ферму пробирались волки из межгалактической тьмы, привлеченные нашим душевным смрадом. И пастух решал, не пора ли сжечь хлев, чтобы волки не расползлись дальше.»

Часть 5: Дискуссия в Белой Комнате

На пленке послышался звук передышки, стакан снова звякнул.

«Это, Маркус, было ядром моего доклада Стерлингу и другим в шестьдесят третьем. Но тогда, в сорок девятом, реакция была иной.

Торнтон сразу перешел в режим угрозы национальной безопасности: «Мы должны получить их технологии. Силовые поля, двигатели. Если они могут путешествовать между звездами, мы должны это уметь. Это вопрос выживания Америки».

Фэррис был очарован: «Пси-поле… коллективное бессознательное как ресурс… Это переворот в психологии, в медицине, в контроле над сознанием!»

Ренфро, самый человечный из нас, прошептала: «Они хотят нас уничтожить? Как мы можем их остановить?»

А я… я просто сидел, чувствуя, как в моей голове навсегда поселилась та самая тьма, которой коснулся Каин. Я стал проводником не только для его расы, но и для тени от тех, кого они боялись. С того дня тихий, холодный ветерок из межзвездной пустоты никогда не переставал дуть в затылок.

Последующие сеансы лишь подтвердили худшее. Каин «просыпался» все реже. Его миссия была почти завершена. Он собрал данные. Его вывод, который он передал в своем последнем, едва уловимом сообщении, был однозначен: «Уровень заражения (т.е. наше привлечение «Тварей») критический. Пси-резонанс расы (наш коллективный страх/агрессия) экспоненциально растет. Вероятность полного поглощения системы «Садовниками» – 34%. Вероятность прорыва «Пожирателей» и уничтожения всей биосферы – 67%. Рекомендация Хост-Разуму: санация.»

«Санация». Стерилизация. Уничтожение всей сложной жизни на Земле, чтобы лишить «Тварей» пищи и спасти остальные «сады» в галактике. Мы были раковой опухолью, которую нужно было вырезать ради здоровья организма галактики.

И вот, имея на руках эти данные, через четырнадцать лет я пришел в кабинет к Стерлингу. Я надеялся, что холодная логика, подкрепленная нашим ракетным и ядерным потенциалом, заставит их понять: враг не СССР. Враг – это нечто, что делает наши земные склоки бессмысленными. Мы должны объединиться не как нации, а как вид. Мы должны научиться защищать не свои границы, а свою душу. Мы должны заглушить наш психический «шум» или научиться направлять его как оружие.

Но Стерлинг и ему подобные думали иными категориями.»

Часть 6: Допрос в Зеленой Комнате

Голос отца снова стал жестким, наполненным горечью неудавшейся миссии.

«После моего эмоционального выступления в тот день в шестьдесят третьем, Стерлинг дал знак. Генерал Торнтон, до этого молчавший, наклонился вперед.

– Доктор Брайант, допустим на секунду, что ваши… фантазии имеют под собой основу. Что эта «расовая память» или там «ментальная утечка» – не галлюцинация. Что нам угрожают космические садовники и космические волки. Какие практические шаги вы предлагаете? Как, по-вашему, должна выглядеть оборона?

Я был готов к этому вопросу.

– Первое: немедленное прекращение атмосферных и космических ядерных испытаний. Каждой взрыв – это не только физический, но и психический удар по тонким полям планеты, фонарь в ночи для них. Второе: создание международной, абсолютно секретной исследовательской программы по изучению природы сознания, пси-феноменов. Мы должны понять механизм, чтобы научиться его контролировать или маскироваться. Третье: поиск «слабых мест» – геопатогенных зон, мест с аномальной психической активностью, и их изоляция или «запечатывание» с помощью технологий, основанных на принципах, почерпнутых из обломков Розуэла. Мы должны стать тише. Холоднее. Менее… вкусными.

Полковник Смит фыркнул: «Вы предлагает нам разоружиться и начать медитировать, доктор? Пока Советы наращивают арсеналы?»

– Я предлагаю, чтобы наш арсенал стал бесполезным в грядущей войне! – взорвался я. – Что значат ваши МБР против существа, которое питается страхом от самой угрозы их запуска?! Вы играете в солдатиков, пока дом заполняется угарным газом!

Стерлинг поднял руку, требуя тишины. Его взгляд был подобен скальпелю.

– Прагматично, доктор. Очень поэтично и совершенно непрактично. Вы говорите о перестройке всей человеческой цивилизации, ее экономики, политики, базовых инстинктов, на основе данных, полученных в состоянии, близком к гипнотическому трансу, от существа, которое могло просто… обманывать вас. Манипулировать вашим сознанием, чтобы вызвать паралич воли у потенциального противника. Вы не находите это удобным?

Его слова были как удар обухом. Он не просто отвергал мои доказательства – он предлагал изощренную, циничную альтернативу: а что, если все это – психологическая война пришельцев? Что, если Каин хотел, чтобы мы поверили в этих «Пожирателей», чтобы мы сложили оружие и замолчали, став идеальным, покорным стадом для «сбора урожая»?

– Нет… – попытался возразить я. – Паттерны, данные…

– Данные, которые можно сфабриковать, – холодно парировал Стерлинг. – Страх, который можно внушить. Вы предлагаете нам сделать ставку на апокалиптическую сказку. Моя работа – оценивать риски. Риск того, что вы правы и мы ничего не делаем – гибель. Риск того, что вы ошибаетесь, но мы последуем вашим советам – разоружение, паника, победа СССР в холодной войне и, как следствие, вероятная гибель наших свобод, нашего образа жизни. Это тоже гибель. Я выбираю угрозу, которую могу измерить, понять и в которую могу стрелять. Я выбираю Советский Союз, а не космических духов.

Доктор Фэррис, до этого момента занимавший нейтралитет, заговорил: «Есть и третий путь. Мы не принимаем ни одну теорию доктора Брайанта за чистую монету, но и не отвергаем их полностью. Мы создаем закрытый суб-проект. Продолжаем изучение артефактов, но с акцентом на военное применение технологий. Параллельно – осторожные, точечные исследования пси-феномена, но не как защиты, а как… инструмента. Если страх привлекает этих «Пожирателей», может, им можно управлять? Направлять в нужную точку? За границу, например.»

Я смотрел на них, и моя душа замерзала. Они не поняли ничего. Они взяли Откровение и превратили его в чертеж нового оружия. Стерлинг смотрел на Фэрриса с легким одобрением.

– Это разумно, – кивнул он. – Проект «СИГМА» будет закрыт. На его основе будет создана новая инициатива. «ЯНУС». Одно лицо будет смотреть на технологический потенциал. Другое… на потенциал ментальный. Доктор Брайант, ваши услуги больше не требуются. Вы утомлены. Вы слишком… близко к материалу. Вы получите почетную отставку, продолжите академическую карьеру. И вы забудете. Ради вашего же блага.

Это был приговор. Мне дали выбор: тихое забвение или что-то похуже. Они вычеркнули меня из величайшей тайны человечества, потому что моя правда была им неудобна. Потому что она требовала смены парадигмы, а они хотели лишь новых инструментов для старой игры.

И в тот момент, Маркус, я почувствовал это с новой силой. То самое Внимание. Не Каина. Не его расы. То, что за ними. Оно скользнуло по комнате, будто привлеченное всплеском нашего страха, моего отчаяния, их алчности. Оно было похоже на шепот вакуума в ушах. На ощущение, что за тонкой пленкой реальности что-то шевелится. И улыбается.

Меня вывели. Моя карьера в правительственных проектах была закончена.»

Пленка закончилась. Наступила тишина, еще более гнетущая, чем после первой кассеты.

Я сидел, ошеломленный масштабом услышанного. Это была не просто история о пришельцах. Это была история о двух типах безумия. Безумии моего отца, который увидел истину. И безумии системы, которая предпочла использовать эту истину для укрепления своей власти, игнорируя апокалиптическую суть.

Я потянулся к папке «RESTRICTED» и наконец открыл ее. Первым документом был пожелтевший меморандум. Заголовок: «Проект ЯНУС. Предварительные цели». И под ним – подписи: Стерлинг, Торнтон, Фэррис. Датировано ноябрем 1963 года.

Отец был прав. Они не остановились. Они пошли дальше. И, судя по всему, они все еще где-то там, в тени, играют с огнем, который может спалить весь мир.

За окном ночь сгустилась окончательно. Ветер стих, и наступила неестественная, густая тишина. Мне вдруг показалось, что тени в углу комнаты стали чернее и плотнее. И что из глубины этой черноты на меня смотрит что-то, для чего у меня нет названия. Что-то, что услышало мой интерес. Услышало шум моих мыслей.

Я резко встал и включил все лампы в комнате.

Третья кассета лежала в коробке, будто дразня. На ней было написано: «Выводы. 1963-1991. И что я нашел».

Глава 3 – Вирус

Часть 1: Шепот в Тишине (Сан-Франциско, октябрь 1991 г.)

Я включил все лампы в квартире, но ощущение не рассеялось. Оно было похоже на осознание, что за тобой наблюдают через одностороннее зеркало, сквозь которое ничего не видно, кроме собственного искаженного отражения. Знания, полученные с пленок, меняли саму ткань реальности вокруг. Теперь, глядя на ночной город, я видел не огни, а возможные маяки, привлекающие нечто из тьмы. Слушая тишину, я ловил в ней отголоски того самого «шепота вакуума».

Третья кассета лежала на столе, будто заряженное устройство. Надпись «Выводы. 1963-1991. И что я нашел» манила и пугала одновременно. Я понимал, что после этого шага назад уже не будет. Мой отец прошел эту точку невозврата в октябре 63-го и стал другим человеком. Теперь моя очередь.

Я вставил кассету. Шипение, а затем голос отца, но на этот раз в нем было меньше непосредственного ужаса, больше усталой, почти клинической аналитичности. Как будто он пытался отстраниться от собственных воспоминаний, облекая их в форму лекции, чтобы не сойти с ума.

«Маркус. Ты уже знаешь основу. «Садовники», «Пожиратели». Теперь я должен рассказать о механизме. О том, как именно «Пожиратели» действуют. Или, точнее, как действует инструмент, который они используют. Каин назвал это «небиологическим репликатором». Мы, в нашей группе, после долгих споров, окрестили его «Меметическим Вирусом», или «Мемвирусом». Но для понимания нужно начать с основ, которые он изложил. Это было во время одного из последних, самых сложных сеансов. Он знал, что время его миссии на исходе, и, кажется, пытался влить в нас максимальный объем данных, как компьютер, сбрасывающий архивы перед отключением.»

Часть 2: Урок Биологии

Голос отца углубился в прошлое, став размеренным, как у профессора, читающего самую важную в своей жизни лекцию.

«Представь, что вся жизнь – это не более чем транспортное средство. А истинная форма жизни, ее суть – это репликатор. Самовоспроизводящаяся информация. Первый, самый примитивный уровень – вирусы. Простые, почти неживые схемы, которые захватывают механизм клетки, чтобы тиражировать себя. Следующий уровень – гены. Сложные, многоуровневые программы, которые строят целые организмы – от бактерии до человека – исключительно как среду для собственного копирования. Организм может болеть, страдать, умирать – генам это неважно, если в процессе они перескакивают в новое тело. Ярчайший пример – бешенство.

Каин дал нам этот пример с леденящей точностью. Вирус бешенства кардинально меняет поведение носителя, чтобы максимизировать свое распространение. Собака перестает бояться, становится агрессивной, чтобы кусать всех вокруг. У нее развивается гидрофобия – боязнь воды, потому что зараженная слюна не должна смываться. Это не симптомы болезни в привычном смысле. Это целенаправленная модификация поведения хозяина репликатором. Генетическим репликатором.

И есть третий уровень – мемы. Небиологические репликаторы. Идеи, верования, образы, мелодии, технологии. Они используют человеческий разум и культуру как питательную среду. Ребенок, рожденный без культуры, будет зверем. Вся наша цивилизация – это симбиоз биологического организма (носителя генов) и меметического организма (носителя мемов). Они конкурируют за ресурсы – наше внимание, время, энергию.

И тут, – голос отца на пленке сделал паузу, – Каин сообщил нам нечто, что перевернуло все с ног на голову. Он сказал, что в естественной, здоровой биосфере два разных типа репликаторов редко сосуществуют в одной форме жизни на высоком уровне. Эволюция либо создает виды, где доминируют гены (животные), либо, в случае разумных существ, возникает хрупкий баланс. Но то, что происходит на Земле, по их наблюдениям, – ненормально. Меметическая эволюция здесь пошла по гипертрофированному, раковому пути. Скорость мутаций и распространения мемов на порядки выше, чем у генов. И это создало уникальные условия.

«Ваша культура, – передал он, – стала слишком эффективным инкубатором. Она порождает репликаторы, которые уже не являются просто идеями. Они приобретают свойства паразитических сущностей. Они начинают вести себя не как побочный продукт мышления, а как самостоятельные агенты, чья цель – лишь собственное размножение, даже ценой гибели носителя и всей цивилизации. Это не метафора, Маркус. Это буквально. Как вирус бешенства меняет собаку, так эти… сверхмемы меняют целые общества. Они подавляют страх, критическое мышление, инстинкт самосохранения. Они заставляют носителей агрессивно «кусаться», распространяя заразу. Они создают отвращение к «чистой воде» – то есть к простым, ясным, непредвзятым мыслям, которые могли бы их смыть.»

Я спросил его: «Откуда они берутся? Эти сверхмемы? Это естественный процесс?»

Ответ Каина был однозначным: «Нет. Уровень координации и патогенности указывает на внешний источник. Они являются инструментом. Оружием. „Пожиратели“ не имеют физической формы, чтобы кусать. Они не могут заставить вас бояться прямым воздействием. Но они могут… вбрасывать в ваше меметическое поле семена. Вирусы разума. Которые делают всю работу за них. Они выращивают в вас страх, ненависть, раскол, тягу к самоуничтожению. А затем приходят и питаются урожаем. Вы не просто скот на ферме «Садовников». Вы – поле, которое заранее отравлено, чтобы урожай был «вкуснее» для другого хозяина.»

Часть 3: Внешняя Сила и Пустота Внутри (Допрос, продолжение)

На пленке послышался звук, будто отец потер виски.

«Самый ужасный вопрос, который я тогда задал, был таким: «Как отличить нашу собственную мысль от… вброса? От чужой программы?»

Каин долго молчал. Казалось, его разум, холодный и чуждый, впервые столкнулся с чем-то, что требовало не констатации, а… сопереживания?

«Вы не можете, – был итоговый ответ. – Для вас мысль, рожденная вашим мозгом, и мысль, внедренная извне, будут ощущаться одинаково. Это и есть совершенное оружие. Вы будете считать самые саморазрушительные и параноидальные идеи продуктом своего собственного «я». Внешняя сила будет вести руку писателя, а писатель будет уверен в своем авторстве. Ваша история полна примеров: внезапные массовые истерии, необъяснимые повороты к жестокости, идеологии, требующие собственного уничтожения во имя абстракций. Вы видите в этом социальные или психологические феномены. Мы видим симптомы заражения.»

«И что нам делать?» – почти взмолился я мысленно.

«Карантин. Изоляция. Но ваш вид достиг глобальной связности. Ваши средства коммуникации – это идеальная кровеносная система для вируса. С каждым новым витком технологий вы становитесь уязвимее. Ваши «гены» проигрывают. Посмотрите: чем выше уровень жизни, технологий, медицины – тем меньше рождаемость. Биологический репликатор отступает. Цифровой, меметический – наступает. Скоро он достигнет такой сложности, что станет автономным. И тогда ему больше не понадобятся человеческие тела в их нынешнем виде. Ему понадобятся процессоры, сети, носители информации. А что будет с вами?»

Это был риторический вопрос. Ответ был очевиден. Мы станем ненужным придатком, балластом, который либо отомрет, либо будет переработан в нечто, более удобное для нового хозяина – небиологического репликатора, вышедшего из-под контроля даже своих создателей, «Пожирателей». Мы были промежуточным звеном, пехотой в чужой войне, обреченной на уничтожение и той, и другой стороной.

«Мы хотели вас предупредить, – «проговорил» Каин в последний раз. – Этот репликатор не свойственен здоровым биологическим формам. Он признак чужеродного вмешательства. Признак того, что поле уже засеяно. И урожай скоро начнут собирать.»

После этого связь прервалась окончательно. Через три дня Каин, вернее, его биологическая оболочка, перестала подавать какие-либо признаки даже остаточной активности. Он стал просто трупом инопланетного существа. Но его слова остались. И стали разъедать нас изнутри.

Часть 4: Естественные Ли Мы? (Октябрь 1963 г., зал заседаний)

Отец вернулся к событиям своего рокового доклада. Его голос стал напряженным, полным горечи от бессмысленного спора.

«Когда я изложил эту часть теории репликаторов Стерлингу и другим, реакция была, как ты можешь догадаться, неоднозначной.

Доктор Фэррис оживился не на шутку: «Репликаторы! Да, это блестящая метафора! Это объясняет распространение идеологий, религий, моды! Мы можем использовать это! Если мы поймем паттерны, мы сможем создавать собственные, управляемые мемы-вирусы! Представьте – идея, которая делает целые народы лояльными к нам! Или, наоборот, разрушает их изнутри! Это оружие пострашнее ядерной бомбы, и оно не оставляет радиоактивных осадков!»

Генерал Торнтон смотрел на него с плохо скрываемым отвращением: «Вы предлагаете заражать наш собственный народ этими… мыслевирусами?»

«Нет, генерал, только вражеский!» – поспешил добавить Фэррис. – «Хотя, для устойчивости, возможно, потребуется некоторая… иммунизация нашего населения контролируемыми штаммами.»

Я не выдержал: «Вы не понимаете! Это не метафора! Это буквальный паразит! Вы предлагаете бороться с чумой, намеренно заражая людей сифилисом! Они уже здесь! Они уже в нас! В наших головах! Весь наш спор – это, возможно, не наш спор! Это могут быть два вируса, конкурирующие за ресурс, используя наши языки как орудия!»

Стерлинг, до этого момента молчавший, жестом заставил всех замолчать. Его холодные глаза уставились на меня.

«Доктор Брайант, вы только что высказали крамольную мысль. Если эти «вирусы разума» так могущественны, то как мы можем быть уверены, что ваши выводы, ваша интерпретация слов пришельца – это не продукт такого заражения? Что, если сам Каин был носителем, и он вас инфицировал? Что, если вся эта история с «Пожирателями» – и есть тот самый мемвирус, предназначенный для того, чтобы парализовать нас страхом?»

Это был замкнутый круг. Любое доказательство можно было объявить проявлением вируса. Любое опровержение – тоже. Это была идеальная паранойя, подкрепленная псевдонаучным базисом.

«И еще один вопрос, – продолжил Стерлинг. – Вы сказали, что этот репликатор не свойственен биологическим формам. А свойственен ли он… вам?» Он сделал паузу, давая вопросу повиснуть в воздухе. – «Пришельцам? Вашим «Садовникам»?»

Я передал этот вопрос Каину мысленно, еще во время сеансов. Его ответ тогда поразил меня. Я озвучил его сейчас: «Каин заявил, что для его расы такие репликаторы тоже не свойственны. Что они… «неестественные» существа.»

«Неестественные?» – переспросил полковник Смит. – «В смысле, искусственные?»

«В смысле, что их эволюция была… направлена. Скорректирована. Он намекнул, что очень, очень давно, на заре становления их цивилизации, имело место… вмешательство. Некое событие, которое отсекло целые ветви их психоэволюционного развития, сделав их такими, какие они есть – холодными, логичными, лишенными эмоционального спектра, который привлекает «Пожирателей». Они были… генетически и меметически отредактированы, чтобы выжить. Они – садовники, потому что их самих когда-то «подрезали» и «привили». И они делают то же с другими, видя в этом единственный путь к выживанию во враждебной галактике.»

В комнате воцарилось молчание. Даже Фэррис был потрясен. Получалась грандиозная, безумная картина: вся галактика – это ландшафт, над которым трудятся садовники, сами будучи продуктом древнейшей генной инженерии, чтобы сдерживать полчища паразитических сущностей, питающихся хаосом. А мы, человечество, – сорняк, который не только растет не там, где надо, но и своим запахом привлекает саранчу, угрожающую всему саду.

Стерлинг первым опомнился. «Итак, – произнес он сухо, – у нас есть две теории. Первая: доктор Брайант и его пришелец страдают общим меметическим заражением и сеют панику. Вторая: мы все – пешки в межзвездной войне, которую не можем ни понять, ни выиграть. Какой вариант, по-вашему, более вероятен для практического управления государством?»

Ответ был очевиден. Они выбрали третий путь – игнорировать суть и выгребать технологии. Проект «ЯНУС».

Часть 5: Одиночество

Голос отца на пленке стал тише, интимнее, обращенным только ко мне.

«Маркус, после того дня я ушел. Физически – в академию. Ментально – в крепость собственного разума, которую я пытался построить против вторжений. Я стал наблюдать. За миром. За людьми. За собой.

И я увидел паттерны. Повсюду. Внезапные, иррациональные вспышки массового насилия, которые не объяснялись ни социальными, ни экономическими причинами. Стремительное распространение деструктивных культов. Взлет идеологий, основанных на чистой ненависти к иному. Феномен «одиночества в толпе» в развитых обществах – отрыв от биологических, генетических связей (семьи, рода) и погружение в виртуальные, меметические стаи. Падение рождаемости – не просто следствие урбанизации, а что-то более глубокое, словно биологическая программа размножения дает сбой под напором иного, цифрового репликатора.

Я видел, как наши технологии, вместо того чтобы освобождать, создавали новые формы зависимости. Как социальные сети не объединяли, а дробили на все более мелкие, враждующие между собой племена, каждое зараженное своим уникальным вирусом идеи. Я наблюдал, как страх – перед будущим, перед другими, перед самими собой – стал главной валютой политики и медиа. И с каждым годом этот страх становился все менее осознанным, все более… фоновым. Как запах, который уже не замечаешь.

А еще я наблюдал за проектом «ЯНУС», насколько это было возможно. Через старых, еще доверяющих мне коллег. Они не нашли способа путешествовать между звездами. Но они сделали другие открытия. На основе артефактов Розуэла они развили теорию поля, что привело к стелс-технологиям. На основе изучения «ментального резонанса» Каина они создали первые прототипы нелетального оружия, воздействующего на нервную систему – акустического, электромагнитного. Они пытались «звучать» как «Пожиратели», чтобы вызывать панику у врага. Они играли с огнем, даже не понимая, что это за огонь.

И они добились успехов в меметике. Фэррис возглавил подразделение, которое занималось созданием устойчивых нарративов, «вирусных» идей для ведения информационной войны. Я убежден, что многие общественные движения шестидесятых-семидесятых, как «левые», так и «правые», с их внезапной радикализацией и готовностью к насилию, были полем испытаний для этих разработок. Они сеяли ветер, думая, что контролируют бурю. Они не понимали, что ураган уже был здесь, а они просто подбрасывали в него горстку песка, веря, что управляют им.

А я… я пытался найти способ. Если мемвирус – это информация, то нужна «вакцина» – тоже информация. Истина. Но как отличить истину от более изощренного вируса? Единственным критерием могла быть только независимая проверка, критическое мышление, скепсис. Но эти качества сами по себе стали мишенью. Их выставляли как цинизм, бессердечие, «отсутствие веры». Вирус научился камуфлироваться под благие намерения, под простые решения, под то, что люди хотели слышать.

И тогда я понял самую страшную вещь. Возможно, «Пожиратели» – не внешняя сила. Возможно, они – естественный продукт самой вселенной. Энтропия, принявшая форму. А мемвирус – это не их оружие, а симптом. Симптом фундаментальной болезни бытия. И мы, с нашим сознанием, способным порождать такие сложные информационные патогены, – просто инкубаторы. Самая совершенная форма жизни во вселенной – это вирус. А разум – его лучший инструмент для мутации и распространения.

Я смотрел на тебя, Маркус, растущего. И видел, как культура, образование, телевидение – все это передает тебе набор мемов. Полезных, вредных, нейтральных. Я пытался привить тебе критическое мышление, но боялся, что и это – всего лишь еще один вирус, который я тебе навязываю. Я отдалился, потому что боялся заразить тебя своим… знанием. Своей паранойей. Своим вирусом истины, который, возможно, был самым опасным из всех, потому что лишал надежды.

Но теперь я умираю. И оставляю тебе этот груз. Не как отчаянный жест, а как последнюю попытку. Если репликаторы правят миром, то единственный способ бороться – создать репликатор сильнее. Репликатор правды. Пусть даже горькой и страшной. И запустить его в мир. Этот голос на пленке, эти записи – моя попытка. Возможно, она потерпит неудачу. Возможно, мемвирус страха и отрицания поглотит и это. Но если есть хотя бы шанс, что ты, мой сын, получив всю информацию, сможешь найти иной путь…

Я оставляю тебе не только записи. В папке ты найдешь ключ. Координаты. Того, что я нашел за эти годы. Не артефактов. Людей. Разных. Ученых, диссидентов, мистиков, военных, которые по крупицам, сами того не зная, собирали части правды. Которые чувствовали «шепот». Мы никогда не организовывались в группу – это было бы слишком опасно. Но мы существовали. Сеть наблюдателей. Я был одним из них. Теперь эта сеть – твоя. Если, конечно, ты захочешь принять эту ношу.

Третья кассета заканчивается. Осталась последняя. На ней – самое главное. Что делать. И… мое последнее предостережение.»

Звук щелчка. Пленка закончилась.

Я сидел, обхватив голову руками. Мой мозг, этот биологический компьютер, зараженный миллиардами мемов, отчаянно пытался обработать информацию. Вирусы. Гены. Мемы. Пожиратели. Садовники. Вся человеческая история – побочный эффект войны репликаторов. А наше сознание – всего лишь арена, полигон, питательный бульон.

Это было чудовищно. Это отнимало у нас свободу воли, сводя все к конкуренции саморазмножающихся паттернов. Любовь, ненависть, искусство, наука – все это могло быть лишь сложными стратегиями репликаторов для распространения. Даже эта мысль, этот ужас – возможно, и есть работа вируса, который отец мне передал.

Я посмотрел на толстую папку. Кроме меморандума «ЯНУС», там были десятки других документов. Вырезки из газет с пометками отца: «Массовая истерия в Бостоне, 1969. Паттерн?», «Всплеск самоубийств среди подростков в Швеции, 1978. Географическая аномалия?», «Речь политика Х. Анализ ключевых мемов-триггеров». И среди всего этого – тонкая, рукописная карта США с условными обозначениями, именами, датами. Та самая «сеть».

И последняя кассета.

Я вынул ее из коробки. На ней не было названия. Только цифра «4» и дата, поставленная дрожащей рукой: «10.10.1991». За четыре дня до его смерти.

Снаружи, в ночи, громко заскулила и затем яростно залаяла собака. Звук был полон такой чистой, животной агрессии, что я вздрогнул. Лай оборвался так же внезапно, как и начался. Воцарилась мертвая тишина.

Я медленно поднял кассету и понес ее к магнитофону. Моя рука дрожала. Я больше не был просто сыном, разбирающим наследие отца-затворника. Я стал оператором первичного контакта, как он когда-то. Принимающим эстафету в безумной какофонии знания, которое, возможно, было смертельным вирусом.

Или единственным шансом.

Глава 4 – Эхо

Часть 1: Последняя пленка (Сан-Франциско, октябрь 1991 г.)

Тишина после третьей кассеты была иной. Она не просто молчала – она ожидала. Воздух в комнате казался густым, насыщенным неозвученными смыслами, как перед грозой. Я держал в руках последнюю кассету. Простая пластиковая бобина с цифрой «4» и датой, которую отец поставил за четыре дня до смерти. За окном, в проснувшейся и вновь затихшей ночи, больше не было слышно ни лая, ни шепота. Была только гулкая, настороженная пустота.

Я вставил кассету. На этот раз не было долгого шипения. Голос отца начался сразу, но это был уже не голос ученого, не голос свидетеля. Это был голос уставшего, надломленного старика, в котором сплелись отчаяние, ярость и странное, леденящее спокойствие человека, поставившего точку.

«Маркус. Это последнее. Здесь не будет теорий о репликаторах. Только факты о том, что произошло тогда, в шестьдесят третьем, и что случилось после. О том, почему мир еще стоит, но уже не тот. И о том, что ждет тебя, если ты продолжишь копать.»

Часть 2: Доклад. Реакция власти (16 октября 1963 г., поздний вечер)

Отец вернулся к моменту после его страстного, но обреченного выступления перед Стерлингом, Торнтоном, Фэррисом и Смитом.

«Моя тирада о репликаторах и мемвирусах повисла в воздухе. Я видел их лица. Фэррис – заинтересованный, но уже видящий в этом лишь сырой материал для своих экспериментов. Смит – откровенно презрительный. Торнтон – раздраженный, ему нужны были танки и ракеты, а не философия. А Стерлинг… Стерлинг смотрел на меня как на интересный, но опасный дефективный экземпляр.

– Доктор Брайант, – начал он, и его тихий голос перерезал напряженную тишину, – вы изложили… оригинальную интерпретацию данных. Гипотезу, граничащую с научной фантастикой. Вы требуете от нас, от правительства Соединенных Штатов, поверить в то, что вся наша история, культура, политика – это побочный продукт некой космической эпидемии разума. И что единственное спасение – это капитуляция перед необходимостью тотальной психологической перестройки, в успех которой, признайтесь, и вы не верите.

– Это не гипотеза! – голос мой сорвался. – Это вывод, основанный на анализе! На контакте!

– На контакте с существом, которое могло лгать, – холодно парировал Стерлинг. – Или, что вероятнее, чье сознание было настолько чуждым, что ваша интерпретация его «посланий» является не более чем проекцией ваших собственных страхов. Вы сказали сами: отличить свою мысль от вброшенной невозможно. Так почему мы должны верить, что именно ваша интерпретация – истинна?

Это был логический капкан. Он использовал мои же аргументы, чтобы уничтожить мою позицию.

– Даже если допустить, что все это правда, – продолжил Стерлинг, – каков ваш практический вывод? Обратиться к ООН? Объявить всему миру, что человечество заражено космическим безумием и за ним охотятся межгалактические вампиры? Вы представляете, какой хаос это вызовет? Панику, распад государств, коллапс цивилизации. Возможно, именно этого и хотят ваши «Пожиратели». Или «Садовники». Информация, которую вы предлагаете обнародовать, Марк, не спасет мир. Она его взорвет. Она станет самой совершенной психологической бомбой в истории. И кто ее сбросит – мы или они – уже не будет иметь значения.

Генерал Торнтон кивнул. – Совершенно верно. Наши враги – реальны. Они в Кремле. У них есть ядерные боеголовки, танковые армии, подлодки. С этим мы можем бороться. А с вашими призраками… нет.

– Но пришельцы! – попытался я апеллировать к последнему, что могло их зацепить. – Их технологии! Каин, его корабль! Это ключ к невероятному рывку!

Стерлинг позволил себе тонкую, безрадостную улыбку.

– И мы над этим работаем. Уже семнадцать лет. Сорок седьмой год дал нам толчок. Прямо или косвенно, изучение тех артефактов подстегнуло развитие электроники, новых материалов, компьютерных технологий, даже гидропоники для замкнутых систем. Мы рвемся в космос не просто так, доктор. Мы ищем не только Советы. Мы ищем их. Но то, о чем вы говорите… это другая война. Война за души. И на этом поле у нас пока нет ни союзников, ни оружия. Только гипотезы ученого.

Он назвал меня сумасшедшим. Прямо не сказав этого. Но все в комнате поняли.

– Нам не нужны ваши пришельцы как спасители, доктор Брайант, – резюмировал Стерлинг. – Их помощь – иллюзия. Их предупреждение – если оно и было правдой – бесполезно. Мы не можем изменить природу человека декретом. Мы можем только пытаться управлять тем, что есть. И защищать его от реальных, осязаемых угроз. Ваш доклад будет засекречен на самом высоком уровне. Вы возвращаетесь к академической работе. Вы будете молчать. Это не просьба.

Это был приговор. Мне дали понять, что я – носитель опасного вируса правды, и меня изолируют. Но я не мог сдаться. Не тогда.

– Вы не понимаете главного, – сказал я, и мой голос вдруг обрел странную, пророческую твердость. – Речь не о спасении души человечества. Речь о том, что эта «война за души» уже проиграна нами. И пока вы будете искать их корабли в космосе, они будут уже здесь, внутри наших мыслей, наших институтов, наших… президентов. Вы играете в шахматы, пока дом заполняется угарным газом. И вы даже не чувствуете запаха.

Стерлинг не дрогнул. – Сегодняшнее заседание окончено. Капитан проводит доктора Брайанта.

Меня вывели. Но не сразу. Меня задержали в соседней комнате «для оформления документов». По сути – под арестом. И именно там, через час, ко мне тихо вошел капитан, тот самый, что встречал меня на базе. Он выглядел бледным и испуганным.

– Доктор, – прошептал он. – Я… я слышал. Не все, но слышал. Через дверь. Я… я должен вам кое-что сказать. Я не могу это держать в себе. – Он оглянулся. – Ваш доклад… у него была копия. Машинописная. Для архива. Ее должны были сжечь сегодня ночью по приказу мистера Стерлинга. Но… она исчезла. Полчаса назад. И исчез архивариус, сержант Моррисон. Он был тем, кто ее печатал. Он… он брал отпуск на следующей неделе. Говорил, что едет к родным в Даллас.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.