# Спастись – значит предать

Omar RazZi

Смерть – или предательство? Карьера на лжи – или правда, уничтожающая всё?

1986–2005. От высокогорных кишлаков Афганистана до бетонных мешков Гуантанамо и застенков СНБ.

Мрачная картина «Большой Игры» в Центральной Азии на фоне крушения империй, затяжной войны в Афганистане и строительства новых государств, где одно старое предательство становится фундаментом для будущих катастроф. Это мир, где прошлое не отпускает, а личные драмы оказываются лишь винтиками в гигантской машине теневой политики.

Он мечтал о Ташкенте, но попал в афганскую мясорубку. Теперь он – моджахед и предатель, а на родине его чтят как «посмертного героя». Миф и реальность сплетаются в клубок лжи, тянущийся из лагерей Вазиристана и «черных сайтов» ЦРУ в высокие кабинеты Ташкента.

Выживание – не удача, а холодный расчет. Здесь действует единственный закон: спастись – значит предать. И в этой гонке победит не самый сильный, а тот, кто успеет предать первым.

ОТ АВТОРА

Настоящий роман является художественным произведением. Главная цель автора – исследовать природу человеческого выбора в экстремальных обстоятельствах, когда грань между спасением и предательством становится призрачной.

Сюжет разворачивается на фоне реальных исторических процессов 1986–2005 годов. Несмотря на соблюдение хронологии и упоминание подлинных событий, а также известных исторических личностей того периода, все главные персонажи романа и их личные судьбы являются вымышленными. Любые совпадения с именами действующих лиц, не являющихся публичными историческими фигурами, – случайны.

Автор не преследует цель оскорбить чувства верующих, принизить достоинство какой-либо нации или поставить под сомнение репутацию государственных служб и ведомств. Описание деятельности спецслужб, политических движений и вооруженных формирований продиктовано исключительно художественным замыслом и стремлением передать суровую атмосферу описываемого периода.

Данное произведение не содержит отсылок к современной геополитической ситуации и не является комментарием к текущим событиям. Это попытка осмыслить ушедшую эпоху через призму частных человеческих драм.


ПРОЛОГ

СИЗО. Подвал в здании центрального аппарата СНБ, Ташкент. Лето 2005 года.

Три этажа вниз от парадных лестниц, мраморных полов и портретов. Минус три. Здесь заканчивалось государство и начиналось нечто иное. Вечная мерзлота власти.

Отсек 9, камера 11. Бетонный куб два на три метра. Всё, что в нём было: узкая металлическая койка, прикованная к стене цепью, дыра в полу с ржавым ободком и маленькая раковина с одним краном, из которого сочилась ржавая влага. Воздух пах сыростью, хлоркой и страхом, впитавшимся в бетон за десятилетия.


Но главным палачом был свет. Под потолком, за прочной решёткой, горела лампа. Не яркая, а тусклая, больная, источающая не свет, а жёлто-оранжевое марево. Она никогда не гасла. Она пожирала тени, стирала границы между днём и ночью, превращая время в тягучую, бесформенную массу. От этого света слезились глаза, расплывались контуры, сдвигалось сознание. Это была не лампочка, а инструмент медленного растворения воли.


Иногда его выводили – не каждый день, может, через день, а может, раз в неделю; он потерял счёт. Время буквально прекратило своё существование. Оно остановилось или растворилось. Его поднимали наверх, только на два этажа – на минус первый. Там была комната для допросов. И в ней – чудо. Высоко под потолком, в толстой решётке, было вмонтировано маленькое квадратное окно. Стекло – грязно-матовое, непрозрачное, заляпанное снаружи грязью. Но когда за ним, в невидимом мире, светило солнце, комната наполнялась призрачным, размытым сиянием. Оно не грело, не освещало лица. Но оно было. Сам факт его существования, этот бледный отсвет иного мира, становился пыткой надеждой и самым болезненным напоминанием о том, что где-то там ещё есть небо. Он ловил его взглядом, как утопающий – соломинку, и в эти секунды понимал, что ещё не в аду. Ад был без отсветов. Там – вечная тьма…

Стол в комнате был железным, привинченным к полу. Стул для заключённого – тоже. На столе – неоновая лампа на гибком гофрированном шланге, её холодный, хирургический свет контрастировал с тусклым заоконным сиянием. Воздух выедал глаза – густой, едкий дым плохо вытягивался сквозь хрипящую вентиляцию. За этим столом его ждал Азиз Рахимов – начальник оперативно-розыскного отдела Главного управления контрразведки СНБ.


Внешность офицера вначале слегка шокировала его – она нанесла удар по искажённому восприятию Абдурахмана. Хотя они уже виделись раньше… Азиз всегда выглядел безупречно. Он был одет не в казённый китель, а в идеально сидящий тёмный костюм и дорогую рубашку без галстука. Его ухоженные руки, гладко выбритое лицо диссонировали с этой бетонной гробницей, как алмаз в навозе. И вот их вторая встреча. Или третья? Исхудавший, осунувшийся, заросший бородой, он уже не помнил точно – всё сливалось в один длинный сон. Азиз – в привычной прикидке, но в этот раз рубашка была тёмно-бордовой… Перед началом допроса офицер с небрежной грацией снял с запястья часы – массивный, тяжёлый Patek Philippe Aquanaut – и положил их на стол циферблатом вверх. Временами его взгляд скользил к ним – не для того, чтобы свериться со временем, а будто отсчитывая срок некой неприятной, но необходимой процедуры, которую нужно переждать. Он курил не простые сигареты, а тонкие сигариллы из тёмно-бордовой упаковки «Donemann Moods». Их дым имел странный, почти сладковатый аромат дорогого табака, который в этой вонючей комнате казался насмешкой.

Допросы шли волнами. Азиз был непредсказуем, как землетрясение.

В тот день было несколько фаз.


Первая фаза: Рационалист. Соблазнитель.


– Ну что же, Абдурахман Эркинов, – голос Азиза был спокойным, почти задушевным. Он откинулся на стуле, выпустил струйку ароматного дыма. – Давайте по-честному. Почему не вернулись? Понимаю: СССР, строгие законы… Статья «Измена Родине» – высшая мера. Любой на вашем месте остался бы. Жизнь-то одна, правда? Я с вами соглашусь.


Он говорил плавно, как оратор на трибуне, разыгрывая спектакль понимания. Подвинул в сторону Абдурахмана пачку, предлагая сигариллу.


– Курите?


– Нет, – прохрипел Абдурахман.


– Ну да, вы привыкли к другому табаку, – усмехнулся Азиз, убирая пачку. – Чёрному, крепкому. Афганскому «пластилину» … Что ж, извините, этого я вам предложить пока не могу.


Он затянулся, продолжая.


– Но потом наступили новые времена. Благодаря мудрости нашего глубокоуважаемого Юртбоши, Узбекистан обрёл Независимость. Сейчас мы строим своё национальное государство с великим будущим! Мы могли бы вас понять, вернись вы добровольно – и государство оценило бы ваш мужественный поступок. Это был бы акт настоящего патриотизма!


Абдурахман, его разум, затуманенный оранжевым светом камеры, отвечал хрипло, цепляясь за простые, человеческие аргументы:


– Было уже поздно. У меня там осталась семья. Жена, дети… Ответственность.


Азиз мгновенно переменился. Его глаза сузились. Спокойствие слетело, как маска. Он стряхнул пепел на край железного стола.


– Ответственность? – его голос стал ледяным, вежливое «вы» исчезло. – А перед кем ты проявил ответственность здесь? Перед родителями, которые растили неблагодарного сына, потом похоронили как героя и годами оплакивали, забрав с собой на тот свет своё горе? Может, они ещё жили бы, если бы не твоя трусость, раньше времени согнавшая их в могилу! А что пережила твоя жена, став юной вдовой!? А перед братом, друзьями и родственниками, перед обществом!? Да перед Родиной в конце концов! Видите ли, у него там – новая семья, дети… А здесь твои родные, твоя кровь лила слёзы! И ты говоришь об «ответственности»? Это, дорогой мой, называется, мягко выражаясь, двойные стандарты!


Он не давал оправдаться. Его монолог был отточенным ударом.


Начался переход во вторую фазу: Демон. Психооператор.


И вдруг – щелчок. Будто в Азиза вселялся иной дух. Его лицо исказила гримаса ярости. Он вскочил, с грохотом отбросив стул, да так, что тот гулко ударился о стену.


– Да, двойные стандарты! – кричал он, слюнявя слова; его опрятный вид теперь казался кощунственным. – Лицемеров, которые хуже открытого врага! Вот ты и есть такой плод! Предал Родину из страха! Потом из малодушия и комфорта не вернулся, как истинный сын, а предпочёл быть шестёркой у талибов! У реликтовых отморозков с мозгом из седьмого века! Тебе с ними было хорошо! Ты и не думал о тех, кто тебя любил!


Он схватил лампу на шланге, резко направив её прямо в лицо Абдурахмана. Ослепительная, холодная белизна выжигала сетчатку, стирала мир, оставляя после себя лишь боль и пляшущие чёрные пятна, которые потом долго стояли перед глазами, смешиваясь с оранжевым маревом камеры.


– Признавайся, сука! Ты – американский шпион! Твоя задача – дестабилизировать наше общество, внести смуту и разжечь пожар беспорядков!


– Какой я шпион… – Абдурахман, щурясь, пытался отвернуться. – Меня сами американцы четыре года в Гуантанамо держали… Они же меня вам передали…


– Игра! – вопил Азиз, и его дорогие сигариллы валялись на полу, растоптанные. – Тщательно спланированная провокация! Я таких вижу насквозь! Ты – замаскированная под пешку фигура! Ты из последней подготовленной партии! Такие как ты, проникая в толпу, отравляют её своим идеологическим ядом! Вас готовили к диверсиям! И результат налицо: тупая толпа, ведомая такими провокаторами, пошла против конституционного строя в Андижане! Признавайся, вы хотели и здесь цветную революцию!


– Какая революция, если я в камере? – с трудом выдавил Абдурахман, его разум пытался найти логику в этом бредовом вихре.


– Бунт в тюрьме! Подкуп охраны! Захват арсенала! – выкрикивал Азиз, впадая в раж, начиная верить в собственную фантасмагорию. Его глаза блестели нездоровым блеском.


– У вас… хорошая фантазия, – прошептал Абдурахман.


Это была последняя капля.


И вот – Третья фаза: Палач.


– СМЕЕШЬСЯ?! – Азиз подскочил и со всей силы ударил его ребром ладони по уху. Звон. Абдурахман рухнул на цементный пол, чувствуя дикую боль и гул в ушах. – Ущлёпок! Ваххабитская шестёрка! Смеешь ржать над офицером национальной безопасности!


Последнюю фразу он выкрикнул с такой патетикой, будто зачитывал реплику из плохого шпионского романа. Затем начал методично, остроносым дорогим ботинком пинать лежащее тело – не в живот, а по рёбрам, по бёдрам, по спине.


– Признавайся, урод! Именно такие как ты начали бунт в Андижане! Всё с захвата тюрьмы началось!


Потом, внезапно, всё прекратилось. Азиз отошёл к столу, тяжело дыша. Поправил рубашку, взглянул на часы. Достал шёлковый платок, вытер лоб. Из внутреннего кармана он достал одноразовую влажную салфетку, разорвал обёртку, тщательно протёр ботинки и, поставив ногу на край стола, навёл лоск. Использованную салфетку с презрением бросил в сторону Абдурахмана. Его лицо снова стало холодным и отстранённым. Он кивнул охранникам.


– Вниз. На четвёртый. Пусть подумает.


Минус четыре. Можно сказать, «чистилище» на пути не в рай, а ниже – в преисподнюю…


Здесь не было допросов. Здесь была инженерная, выверенная жестокость, доведённая до уровня индустрии. Света не было вовсе, только тьма, нарушаемая вспышками боли.


Его погружали в ледяную воду лицом вниз, держа за шею, пока лёгкие не начинали рваться от нехватки воздуха, а тело – биться в слепой, животной панике. Выдёргивали на грань потери сознания, давали захлебнуться воздухом и снова окунали. Циклы сливались в один долгий акт утопления в самом себе.


Потом был ток. Мокрый брезент, прилипающий к коже, и внезапные, яростные удары, от которых сводило челюсть, выгибалась спина, а разум на мгновения отключался, погружаясь в чистое, белое ничто.


Были избиения. Не яростные, а холодные, методичные. Его подвешивали так, что вес тела ломал суставы, и били не кулаками, а мешками, наполненными песком, – удары были глухими, пропитывающими внутренности тяжёлой болью, не оставляющими ярких следов, но выбивающими всё нутро.


Боль становилась средой обитания, воздухом, который нельзя вдохнуть. Она не прекращалась, она лишь меняла формы. От острой и режущей – до тупой, разлитой по всему телу тяжести. Сознание Абдурахмана то съёживалось до точки, цепляясь за одно лишь дыхание, то расплывалось, уносясь в странные, яркие видения прошлого: горы, лицо Анисы, смех детей. Эти видения были слаще любой реальности, и возвращение из них в бетонный ад было новой пыткой.


Он сломался не в один момент. Он размывался, как соль в воде. Его воля, закалённая годами неволи, треснула и осыпалась под этим тотальным, системным давлением, для которого не было правил, кроме одного – добиться нужного. Дважды его сердце, не выдержав, останавливалось. Его откачивали в том же здании, в лазарете, и, придя в себя, он видел потолок и понимал, что даже смерть здесь была временной, её тоже можно было отменить для продолжения.


В конце концов, он подписал всё. Текст на листах расплывался перед глазами в каше из букв. Он бубнил в диктофон то, что от него требовали, его голос был плоским, безжизненным. Он соглашался, что готовил переворот, что посягал на конституционный строй, что был врагом. Слова потеряли смысл, остался только инстинкт: сказать то, что остановит боль.


Когда машина перемолола его и выплюнула ненужный жмых, его перевели в обычный следственный изолятор на Гвардейской. После подвалов головного СНБ это был иной мир. Камера с высоким, забранным решёткой окном, через которое лился дневной свет. А главное – прогулка.


Двор был не крошечным колодцем, а просторным квадратом между бетонными корпусами, засыпанным серым гравием. Небо над головой было огромным, настоящим, живым. Он мог ходить по кругу, задрав голову, чувствовать естественную жару, временами ветер, вдыхать запах земли, а не хлорки. Это возвращение к простым ощущениям – солнцу на коже, шелесту далёких деревьев за стеной – было почти невыносимым по своей красоте и горькой иронии. Он учился быть человеком заново, с нуля. Но недолго…

Суд был быстрым и глухим, как удар дверью. Зал был почти пуст. Судья бубнил что-то неразборчивое. Абдурахман слышал только обрывки: «…оказание содействия международной террористической организации… подготовка насильственного захвата власти… посягательство на конституционный строй Республики Узбекистан…». Двадцать лет строгого режима. Колония «Джаслык».


Когда конвой повёл его из зала суда, Абдурахман на мгновение встретился взглядом с Азизом. Тот стоял у двери, снова безупречный в своём дорогом костюме. Он не улыбался, не злорадствовал. Он смотрел на Абдурахмана пустым, деловым взглядом – взглядом специалиста, закончившего сложную работу. Досье закрыто. Враг обезврежен. Государство в безопасности.


Абдурахман вышел на крыльцо, в решётчатый «воронок». Его впервые за многие месяцы осветило полное, беспримесное солнце. Он зажмурился от почти физической боли, и из его глаз, сухих, казалось, навеки, потекли слёзы. Его ждал новый ад под названием «Джаслык». Но ему было абсолютно не страшно. Ведь сейчас он видит солнце. И будет его видеть…

И в этом искалеченном кошмаре была своя, изуродованная правда. Главная пытка закончилась. Она заключалась не в боли, а в том, чтобы день за днём утрачивать ответ на единственный вопрос: ты ещё жив или уже мёртв? Существует ли ещё тот мир, ради которого стоило выжить. Теперь он знал. Мир существовал. Он был снаружи. А он – внутри. В этом заключалась вся несправедливость, весь ужас и вся странная, неистребимая надежда его новой, тюремной жизни.


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. РАЗЛОМ. ДВЕ СУДЬБЫ

ГЛАВА 1. ПРОВОДЫ

Джаркурган, Сурхандарья, УЗССР. Осень 1986г.

Станция «Джаркурган» тонула в рыжей, выжженной солнцем пыли. Воздух дрожал от зноя, пах полынью, углем и далёким дымком от паровоза, который уже маячил у края платформы, шипя и выпуская клубы пара, будто усталый дракон. Название села, откуда приехали провожать Абдурахмана, было Карасу, что значит «Чёрная вода».


Абдурахман стоял, вытянувшись по струнке в новом, ещё не обмятом казённом обмундировании. Гимнастёрка натирала шею, сапоги казались невыносимо тяжёлыми. Ему было восемнадцать, и весь мир в это утро состоял из двух лиц: Зульфии и Шукура.


Зульфия. Его Зуля. Она прижалась к нему, словно пытаясь укрыться от надвигающегося эшелона. Её чёрные волосы, заплетённые в одну толстую косу, пахли душистой хной и чем-то ещё, исключительно её, – сладковатым ароматом спелой дыни. В её огромных, миндалевидных глазах стояли слёзы, но она не плакала, лишь сжимала его руку так крепко, что белели косточки на её тонких пальцах.


– Всего два года, – говорил Абдурахман, стараясь, чтобы голос звучал бодро и уверенно. Он смотрел поверх её головы на пылающие склоны предгорий. – Как один день пролетят. Я буду писать тебе каждую неделю. Обещаю.


Он мечтал вслух, как бы убеждая самого себя:


– Вернусь, и мы уедем в Ташкент. Вместе. Ты будешь поступать в текстильный, а я… я снова попробую на восточный. Сейчас я знаю фарси ещё лучше, чем год назад. Читал Руми в оригинале. Три балла… это ерунда. Мы их легко наверстаем.


Зульфия кивала, прижимаясь щекой к его груди, где уже красовалась круглая кокарда.


– Я буду ждать, Рахман. Я буду считать дни.


Он поймал её взгляд и увидел в нём не только тоску, но и веру. Веру в него, в их общее будущее. Эта вера согревала его сильнее, чем узбекское солнце. И словно в подтверждение этой надежды из огромного, ржавого репродуктора над перроном полилась знаменитая песня – популярный хит «Вся жизнь впереди…»

Колышется дождь густой пеленой


Стучатся дождинки в окошко твое


Сегодня мечта прошла стороной


А завтра, а завтра ты встретишься с ней


Не надо печалиться вся жизнь впереди


Вся жизнь впереди надейся и жди.

Потом он перевёл взгляд на старшего брата. Шукур стоял поодаль, опершись на глиняную оштукатуренную стену вокзальчика. Руки его были скрещены на груди, а лицо, обычно открытое и доброе, казалось высеченным из тёмного камня. В его глазах стояла какая-то сложная, тяжёлая дума. Шукур был старше всего на пять лет, но после смерти жены и ребёнка при родах он словно состарился на десять. Он носил траур по ним в своём сердце, и эта ноша сгорбила его некогда мощные плечи.


– Шукур-ака, – обратился к нему Абдурахман. – Я на тебя надеюсь. Пока меня не будет… присмотри за Зулей. Помоги ей, если что. Родителям тоже.


Прямо перед призывом они с Зулей расписались в сельсовете – тихо, без торжества. Это была их личная клятва, скреплённая печатью. Фактически она оставалась его невестой, но по документу уже была женой. Они решили, что всё настоящее – и свадьбу, и первую брачную ночь – отложат до его возвращения.


Шукур медленно кивнул. Его губы дрогнули, словно он хотел что-то сказать, но не смог подобрать слов. Он лишь подошёл, обнял брата сильно, по-мужски, хлопнул ладонью по спине и отошёл назад. Его объятие было каким-то деревянным, а в глазах, мельком встретившихся со взглядом Абдурахмана, промелькнуло что-то неуловимое – то ли боль, то ли вина, то ли безмерная жалость.


Абдурахман не придал этому значения. Он списал всё на горечь расставания. Шукур всегда был молчалив и суров после своей потери.

Из репродуктора хрипло прокричали последнее объявление. Пора было занимать вагон. Солдаты, со всего района такие же молодые и растерянные, как он, начали прощаться с рыдающими матерями, с гордыми отцами, с опухшими от слёз невестами.


И тут к ним, лавируя в толпе, подбежал Рустем. Он выделялся даже здесь: выше среднего роста, в модной по тем временам клетчатой рубашке навыпуск, с густыми волосами, спадавшими почти на плечи, и с живым, насмешливым взглядом.


– Ну что, дружище, загремел в армию! – хлопнул он Абдурахмана по плечу.


– Рустем? Ты как тут? Мы думали, ты в Ташкенте, ты же в транспортный поступил! – удивился Шукур.


– Я взял академ отпуск! – бодро отрапортовал Рустем. – Говорил же вам, Шукур-ака, надо было ко мне обращаться. В транспортный бы его устроил – и никаких проводов сейчас не было бы! А нет, все своими силами да на восточный! Там, между прочим, одни детишки партийные да золотая молодёжь. Пробиться нашему брату – задача не из лёгких, – произнёс он с лёгкой, привычной издевкой.


– Ты-то что здесь делаешь? – спросил Абдурахман.


– Пока ты Родину защищать будешь, мы тут о народе думаем! – рассмеялся Рустем. – Дело одно. Товар передать нужно…


– Какой товар? – нахмурилась Зульфия. – Ты же студент!


– Жизнь в Ташкенте дорогая, Зульфия-опа, приходится подрабатывать! – многозначительно подмигнул он. – Товар самый ходовой, народный. Алкоголь! Ну, ладно, дружище, хорошей службы! – Рустем обнял Абдурахмана на прощанье и тут же метнулся вдоль состава – из-под вагона на соседней ветке высунулся проводник и что-то ему отчаянно махал.


– Шустрый парень, – покачал головой Шукур, следя за ним взглядом. – И учится, и вертится. Чутьё у него на конъюнктуру… С этой новой антиалкогольной кампанией Горбачева люди на самопал кидаются, лишь бы дух захватывало.

Абдурахман в последний раз притянул к себе Зульфию и поцеловал её в губы. Они были солёными от слёз.


– Жди меня, – прошептал он.


– Возвращайся, – ответила она, с трудом выговаривая слова.


Он развернулся и большими шагами пошёл к вагону, не оглядываясь. Боялся, что, если оглянется, увидит её лицо и не хватит сил уйти. Он шагнул в тёмный, пахнущий махоркой и кожей провал вагона. Дверь с лязгом захлопнулась.


Эшелон дёрнулся и медленно, со скрежетом, пополз, набирая ход. Абдурахман прильнул к заляпанному краской окошку. Зульфия бежала по перрону, маленькая и хрупкая в своём светлом платье, пока не остановилась, заложив руки за голову, и не скрылась из виду в золотой пыли и мареве.


Он откинулся на жёсткие дощатые нары. Рядом кто-то тихо плакал. Кто-то уже заводил шутливый разговор. Абдурахман закрыл глаза и видел только её – Зульфию. Он строил планы, повторял в уме персидские стихи, думал о Ташкенте. Он был полон надежд.


Он не знал, что его брат Шукур, стоя на перроне и глядя вслед уходящему поезду, знал то, чего не знал он. Военком, их дальний родственник, накануне проговорился Шукуру за стаканом чая: их «стройбат» в Туркмении – это лишь первая, короткая остановка. А дальше – переброска. Туда, за реку. В Афганистан.


И пока Абдурахман мечтал о персидской филологии, эшелон неумолимо вёз его на свою, жестокую филологию – на язык свиста пуль и грохота гранат.


ГЛАВА 2. ПЛЕНЕНИЕ

Провинция Баглан. Афганистан. 1987г

Их отряд попал в засаду в узком ущелье. Всё произошло стремительно: оглушительный грохот, свист пуль, взрывы, крики. Последнее, что помнил Абдурахман, – горячий осколок, впившийся в ногу, и удар головой о камень.


Очнулся он в плену. Несколько уцелевших, избитых и окровавленных, согнали в кучу на краю поляны. Воздух был густым и сладковатым от запаха крови и пыли. В ушах стоял звон, смешанный с гортанными криками моджахедов.


Он видел, как по очереди подводили его товарищей к обрыву. Короткая очередь, иногда один выстрел – и тело летело в пропасть. Кто-то плакал, кто-то пытался вырваться, их били прикладами. Кто-то шептал: «Мама…».


Сердце Абдурахмана бешено колотилось, каждый нерв кричал от ужаса. Он чувствовал липкий холод смерти на коже. Вот двое бородатых душманов грубо схватили его за плечи и потащили к краю. В глазах поплыли красные круги. Он ждал толчка, выстрела в затылок, небытия.


И в этот миг, когда разум уже почти отключился, из самой глубины памяти поднялись слова. Слова, которым учил старый дед, сидя вечерами на топчане в тени тутовника. Слова, чей сакральный ритм он чувствовал, даже не понимая до конца их силы.


Сначала они родились беззвучным шепотом где-то внутри, последним причастием перед концом.


«Ашхаду ан ля иляха илляллах…» (Свидетельствую, что нет бога, кроме Аллаха…)


Потом он прошептал их губами, уже чувствуя шершавый камень под ногами на краю обрыва.


«…ва ашхаду анна Мухаммадан расулуллах». (…и свидетельствую, что Мухаммад – посланник Аллаха).


Один из душманов, уже заносивший автомат, замер. Его глаза, привыкшие к ненависти, расширились от изумления.


И тогда Абдурахман, собрав весь воздух из груди, прокричал Шахаду громко, на весь мир, чтобы она долетела до далёкого Карасу:


– Ля иляха илляллах ва Мухаммадун расулуллах!


Эхо подхватило слова, покатившись по горам.


Наступила мёртвая тишина. Душманы переглянулись. Автомат опустили. Абдурахман, не останавливаясь, задыхаясь, через боль и страх, начал читать то, что знал наизусть – первую суру Корана, «Аль-Фатиху»:


– Бисмилляхи-р-Рахмани-р-Рахим! Аль-хамду лилляхи Раббиль-‘алямин…


(Во имя Аллаха, Милостивого, Милосердного! Хвала Аллаху, Господу миров…)


Он читал, глядя в лица своих захватчиков. Читал на языке, который должен был изучать в мирной аудитории, а не здесь, на краю гибели. Слёзы текли по грязным щекам, смывая кровь и пыль. Это были слёзы не страха, а пронзительного осознания связи с чем-то вечным, что было внутри него всё это время.

Глаза моджахеда, упревшего в него, дуло, полыхали ненавистью и недоверием.


– Откуда ты знаешь Шахаду и Аль-Фатиху? – голос был хриплым, как скрежет камней. – Говори, дунг! (неверный)


Абдурахман почувствовал, как подкашиваются ноги.


– Я… я мусульманин.


Раздался короткий, презрительный смешок.


– Мусульманин? – душман плюнул в пыль у своих ног. – Если бы ты был мусульманином, не приехал бы сюда с русскими оккупантами убивать своих братьев по вере!


Вокруг начал собираться весь отряд. Десяток бородатых, обожжённых солнцем лиц смотрели на него с враждой.


– Кончай с ним, Халил! – крикнул кто-то сзади. – Он врёт, чтобы спасти шкуру!


– Нашёл бы способ не ехать в армию кафиров!


– Руки в крови!


Отчаяние придало сил. Абдурахман выпрямился, и его голос, всё ещё тихий, зазвучал с неожиданной твёрдостью.


– Клянусь Аллахом, Всемогущим и Милостивым, я никого не убил! – он почти кричал. – Я стрелял в воздух! В воздух! Я не знал, что нас везут в Афганистан! Нас обманули!

Вперёд шагнул высокий, суровый мужчина со шрамом от виска до подбородка. Его авторитет чувствовался без слов. Он окинул Абдурахмана ледяным взглядом и отрывисто сказал на чистом таджикском, том самом, на котором пел колыбельные его дед:


– Довольно. Он – кафир и оккупант. Расстрелять.


Приговор был окончательным. Человек со шрамом, не меняя выражения лица, передёрнул затвор. Металлический лязг прозвучал громче любого взрыва.


Всё было кончено. Абдурахман закрыл глаза. Перед ним всплыл образ Зульфии – не плачущей на перроне, а улыбающейся, с цветком белой акации в волосах. Его охватила леденящая мысль: «Я больше никогда её не увижу». Всё остальное перестало иметь значение.


Он не молил о пощаде. Он просто, быстро-быстро, как заклинание, начал повторять:


– Ашхаду ан ля иляха илляллах! Аллаху Акбар! Ашхаду анна Мухаммадан расулуллах! Аллаху Акбар!


Он слышал, как палец нажимает на спусковой крючок. Ждал вспышки, боли, пустоты.


Раздалась короткая, разрывающая воздух очередь.


И он… упал на колени. Не от удара пуль, а от инстинктивного ужаса.


Он был жив.


Пули просвистели в сантиметрах над головой, вонзившись в скалу. Дымящийся ствол автомата был опущен.


Воцарилась звенящая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Абдурахмана.

Человек со шрамом медленно подошёл, встав над ним, как скала.


– Твоя жизнь висела на волоске, мальчик. И сейчас она не принадлежит тебе. Она принадлежит Джихаду.


Он помолчал.


– Мы оставим тебя в живых. Ты знаешь фарси. Ты будешь полезен как переводчик. – Он присел на корточки, и его холодные глаза впились в Абдурахмана. – Но для этого ты должен поклясться. Поклясться перед Аллахом, что искупишь вину за службу неверным. Что отречёшься от прошлого. Что теперь ты – моджахед. И посвятишь жизнь борьбе против оккупантов и тех, кто им служит. Клянись.

Абдурахман стоял на коленях, дрожа как в лихорадке. Перед ним – смерть. Позади – жизнь, которая уже никогда не будет прежней. Выбора не было. Где-то там жила Зульфия. Чтобы иметь хотя бы призрачный шанс увидеть её снова, он должен был выжить. Любой ценой.


Он поднял голову. В его глазах не было огня веры, лишь пустота и отчаяние выжженного поля.


– Я… клянусь, – прошептал он, и эти два слова показались тяжелее всех вагонов с углём из его детства. – Я клянусь Аллахом.


Человек со шрамом удовлетворённо хмыкнул и грубо поднял его за плечо.


– Запомни этот день. В нём умер русский солдат. – Он ткнул пальцем в грудь Абдурахмана. – Как тебя звали – уже не важно. Теперь ты – Абдуррауф. И помни: обратной дороги нет.


Эти слова прозвучали как окончательный приговор. Абдурахман понимал: если бы ему удалось сбежать и вернуться в часть, его ждали бы трибунал и расстрел за предательство. Двери в прошлую жизнь захлопнулись навсегда.


В тот миг его жизнь переломилась, как хребет. По одну сторону остались Зульфия, мечты о Ташкенте, родина. По другую – он сам, с новым именем и клятвой, данной под дулом автомата. Выбора не было. Только древний инстинкт – выжить.


Он сделал этот страшный, единственно возможный выбор. Теперь он был по другую сторону. Навсегда.


ГЛАВЫ 3-4. ГРУЗ 200. ГЕРОЙ ПОСМЕРТНО

Карасу – Джаркурган. Сурхандарья. Уз ССР 1987г

В кишлаке Карасу стояла неестественная тишина, нарушаемая лишь завывающим ветром, выдувавшим последнюю влагу из трескавшейся земли. Для Зульфии эта тишина началась несколько месяцев назад, когда прекратились письма.

Сначала они приходили каждую неделю, как часы. Сперва из Туркмении, скучные и пыльные, а потом… тон изменился. Они стали короче, в них появилась тревожная нотка, скрываемая за бытовыми деталями. Он писал о высоких горах, о непривычно суровом климате, о людях, чьи обычаи были так похожи и так чужды одновременно. Он не писал, где именно находится, но Зульфия чувствовала – что-то не так.

Она пыталась отвлечься, уходя с головой в своё ремесло. Её научила мать – Зульфия была портнихой от Бога. Она сидела сутками за машинкой, сшивая платья, курпачи, рубахи – кому что нужно. Бесплатно. Это было единственное, что хоть как-то удерживало её от пропасти ожидания.


Как-то раз, покупая материал на базаре в Джаркургане, она столкнулась с Рустемом. Он сновал между рядами, бойко сговариваясь с торговцами. Увидев её, оживился.


– Зульфия-опа! Какими судьбами? – он окинул её корзину оценивающим взглядом. – Шьёте? Я всегда говорил – золотые руки!


Она пожала плечами, стараясь казаться спокойной:


– Что ещё делать? Руки должны быть заняты.


– Вот и правильно! – Рустем понизил голос, оглядевшись. – Кстати, насчёт рук… Есть у меня одна идея. Сейчас в Ташкенте на джинсы бешеная мода. Материал я могу достать, фурнитуру – тоже. Организуем маленький цех… Будете главным мастером. Прибыль – пополам.


– Цех? Какие джинсы? – она смотрела на него с недоумением. – Я обычные вещи шью.


– Время теперь другое, Зульфия-опа! – Рустем усмехнулся. – Перестройка! Нужно вертеться, пока другие спят. Скоро не дипломы, а вот это, – он потер большой палец об указательный, – будет главным пропуском в красивую жизнь.


– Ты же должен учиться, Рустем. А только о деньгах думаешь.


– Учусь, учусь! – отмахнулся он. – Но и жить хочется. Ну, подумайте! – И, кивнув на прощание, он растворился в рыночной толчее, оставив её со смешанным чувством тревоги и лёгкого презрения к этой новой, непонятной деловитости.

Потом по кишлаку поползли слухи. Кто-то из вернувшихся «афганцев» обмолвился, что их часть «перебросили за речку». Амударья была границей. Сердце Зульфии сжалось от ледяного предчувствия.


И вот, последнее письмо. Конверт был потрёпанным, штемпель едва читался: «Полевая почта… БАГЛАН». Она вцепилась в пожелтевший листок, жадно вчитываясь в строки, написанные его убористым почерком: «…горы здесь такие высокие, что кажется, до неба можно дотянуться рукой. Но они чужие, Зуля. Совсем не как наши… Скучаю по тебе до боли в сердце…»


Баглан. Афганистан. Теперь это была не догадка, а суровая правда, отпечатанная на конверте. Её мир, и без того хрупкий, дал трещину.


А потом письма прекратились. Полная, оглушительная тишина. Неделя, вторая, месяц… Она ходила в военкомат в Джаркургане, на почту – везде отмалчивались или отмахивались. Надежда стала её мукой. Слово «пропал без вести», пришедшее официальной бумагой, стало единственной опорой. Она цеплялась за эту мысль, как утопающий за соломинку. Жизнь превратилась в кошмар ожидания, где каждый день длился вечность, а ночи были заполнены мучительными догадками и молитвами.

Шукур пытался её утешать – сам не веря в утешение. Он понимал, что значит «пропал без вести». Шансов почти не было. Он видел, как она превращалась в тень, и пытался вытащить её из дома, вернуть к жизни. Как-то раз увёл на вечернюю массовку в парк, где под синтезаторные мелодии танцевала местная молодёжь. Потом, через вездесущего Рустема, достал дефицитные билеты на концерт молодой и невероятно популярной группы «Садо» в Джаркурганском доме культуры. Был полный аншлаг. На сцене блистала солистка Кумуш Раззакова.

И вот, под бурные, нетерпеливые аплодисменты, зазвучали первые аккорды главного хита – «Унитма мени». Сердце Зульфии сжалось. Пока Кумуш пела самозабвенно, а зал, затаив дыхание, слушал прекрасные слова и мелодию, Зуля целиком предалась воспоминаниям.

1984 год. Премьерный показ в их летнем кинотеатре фильма «Невеста из Вуадиля». Билетов не достать – слишком много желающих. Тогда Абдурахман придумал: они залезли на чердак, а потом на крышу Дома молодёжи, что стоял сбоку от экрана, и смотрели эту знаменитую комедию оттуда, с высоты, тайком, как сообщники. И в самом конце, когда под звездным небом зазвучала песня «Помни меня», они впервые поцеловались. Те слова навсегда остались высечены в её девичьей памяти:

Улетаешь. За тобой мне не умчаться!


Улетаешь и уносишь моё сердце!


Не успела я тобой налюбоваться,


Не успела я теплом твоим согреться!


Расставаясь, не прощаюсь я с тобою!


Каждый миг со мною рядом ты незримо!


Буду я смотреть на небо голубое


И молить – ты возвращайся, мой любимый!

Зульфия вдруг задрожала. Слёзы, которые она сдерживала неделями, хлынули потоком. Она вскочила и побежала, сметая слёзы кулаками, не разбирая дороги, сквозь удивлённые взгляды зрителей.


Шукур долго искал её в тёмном парке, пока не нашёл на дальней скамейке, сгорбившуюся и беззвучно рыдающую. Он не знал, что сказать. Просто сел рядом и молча положил руку на её плечо, чувствуя, как она сотрясается от подавленных рыданий. Он чувствовал и её боль, и свою беспомощность, и странное, невыносимое для него самого чувство близости к ней в этот миг отчаяния.


Почувствовав сильное мужское плечо, она буквально утонула в нём и продолжала рыдать, прижавшись к его груди. Он нежно поглаживал её по волосам и тихо, но очень чётко произнёс:


– Я всегда буду рядом. Обещаю. Не оставлю тебя… никогда.


После этих слов она заплакала ещё громче и отчаянней, будто подсознательно понимая, что что-то навсегда оборвалось и улетело в бездонную, чёрную пропасть.

*****

Советская машина не любила неопределённости. Спустя восемь месяцев пустого ожидания, на пыльную улицу кишлака торжественно и медленно въехал «газик» с военными номерами. Из него вышли двое – офицер и представитель райкома. Их каменные лица говорили всё ещё до того, как они протянули похоронку и известили о прибытии «груза-200».


Цинковый гроб, холодный и безликий, внесли в дом. Для Зульфии это стало финальным аккордом её личной трагедии. Она не кричала. Она онемела от ужаса, а потом, когда гости ушли, её прорвало. Истерика была такой силы, что соседки едва могли её удержать. В ту же ночь, оставшись наедине со своим горем, она нашла на антресолях старую отцовскую бритву. Зажмурившись, представила лицо Абдурахмана, его улыбку… и провела лезвием по запястью.


Но судьба распорядилась иначе. Дверь с треском распахнулась. Это был Шукур. Он, будто чувствуя недоброе, пришёл проведать невестку. Увидев кровь, он, не раздумывая, сорвал с себя рубашку, туго перетянул её тонкую руку и на своих руках, ругаясь и умоляя, понёс в медпункт.


– Ты должна жить, Зульфия! – говорил он ей, когда она пришла в себя. Его голос дрожал, но в нём была стальная убеждённость. – Ты должна гордиться им! Абдурахман погиб как герой, защищая Родину, выполняя свой интернациональный долг!


Зульфия лишь безучастно смотрела в потолок. Какая Родина? Какая защита? Её Родиной был он, а его забрали и убили в чужой, непонятной стране.

Но советская пропаганда не терпела частных трагедий. Гибель нужно было превратить в торжество идеологии. Похороны устроили пышные, на весь кишлак. Приехал оркестр, игравший не столько скорбные, сколько торжественные марши. Весь сельсовет и активисты райкома выстроились у свежей могилы.


Председатель сельсовета, раздувшийся от важности, толкал речь о «верном сыне Родины», «пламенном комсомольце», который «не посрамил чести советского воина».


Затем слово взял Шукур. Он вышел вперёд, собранный, подтянутый, его лицо выражало идеально срежиссированную скорбь.


– Мой брат, – начал он, и голос его, поставленный, звенел на всю площадь, – Абдурахман был храбрым с детства. Настоящим комсомольцем! Таким, как бесстрашная Зоя Космодемьянская, не дрогнувшая перед фашистскими палачами! Таким, как Александр Матросов, грудью закрывший амбразуру! Он был воспитан нашей великой страной и до последнего вздоха оставался ей верен!


Представитель райкома, кивая, взял слово:


– Такие подвиги не забываются! Райком будет ходатайствовать о представлении товарища Эркинова посмертно к государственной награде – медали «За отвагу»! А если выяснятся новые детали его героизма, то, возможно, и ордену «Красной Звезды»! Его имя будет сиять в веках!


– И мы, – подхватил председатель, – чтобы память о герое жила в сердцах земляков, предлагаем переименовать улицу, где он вырос, в улицу имени Абдурахмана!


Шукур, не дав толпе затихнуть, добавил свою лепту, обращаясь к собравшимся:


– А чтобы дух его мужества передавался нашей молодёжи, я предлагаю в каждый великий праздник – День Победы, 9 мая – устраивать в нашем селе мемориальные соревнования в его честь! Пусть юноши состязаются в силе и ловкости, в нашей национальной борьбе кураш! Так мы вырастим новых героев, достойных памяти моего брата!


Толпа одобрительно загудела. Гремела музыка, говорились правильные слова, вручалась (пока что на словах) награда. Создавался идеальный, лакированный образ героя.


И только Шукур, стоя у могилы и держа под руку обессиленную Зульфию, чувствовал в душе бурю. Глубокая, неистовая радость от того, что путь к женщине его мечты наконец-то свободен, боролась с приглушённым, но жгучим чувством вины. Он сжимал её локоть чуть крепче, чем следовало, и в его глазах, которые все принимали за печаль, читалась совсем иная, страстная решимость.


Он наклонился к Зульфии, и его шёпот был таким тихим, что услышала только она, но таким твёрдым, что сомневаться в его искренности было невозможно.


– Не бойся, Зуля. Теперь я с тобой. Я позабочусь о тебе. Клянусь.


В этих простых словах не было братской поддержки. В них было обетование. Теперь она была его заботой. Его шансом. И он был намерен этим шансом воспользоваться, прикрываясь благородной маской братской поддержки и общей утраты.


ГЛАВА 5. ПОСВЯЩЕНИЕ

Северный Афганистан, 1988год

Клятва клятвой, но доверия к новообращённому «Абдуррауфу» не было. Его решили проверить на деле. Первый случай представился скоро. Их группа сбила советский истребитель. Лётчик катапультировался, но приземлился неудачно – обе ноги превратились в кровавое месиво, лицо было залито кровью. Он был в сознании, стонал, хрипло просил воды. Было ясно – не жилец. Здесь, в горах, его ждала лишь долгая, мучительная агония. Абдуррауф смотрел на него и в глазах грузина увидел тот же животный ужас, что когда-то был в его собственных. И ту же немую мольбу – просьбу о конце. Что-то в нём дрогнуло. Возможно, жалость. Возможно, трезвый расчёт. Он резко выхватил пистолет и, не дав никому опомниться, приставил дуло к виску лётчика. Короткий выстрел заглушил стоны.

Абдуррауф повернулся к человеку со шрамом, ожидая одобрения. Но в глазах командира читалось лишь холодное презрение.


– Ты облегчил ему мучения, – тихо произнёс тот. – А он бомбил наши кишлаки. Сжигал детей. Нужно было заставить его самого попросить о смерти.


– Я хотел показать, что я верный моджахед! – попытался оправдаться Абдуррауф, но голос звучал слабо.


– У тебя будет возможность доказать это, – отрезал командир. – Настоящим делом.

Эта возможность представилась спустя несколько дней. 1988 год. Шёл вывод войск, но война ещё не отпускала. Их группа устроила засаду на горной дороге. Колонна – три грузовика и два бронетранспортёра. Первые выстрелы из «Стингеров» превратили технику в пылающие гробы. Началась мясорубка.


И тут Забихулла повернулся к Абдуррауфу и кивком указал на установленный на позиции трофейный пулемёт М16.


– Давай, докажи сейчас. Или присоединишься к ним.

Он подошёл к пулемёту. Руки сами нашли скобу, палец лёг на спуск. Внизу, в дыму и огне, метались фигурки в советской форме. Кто-то пытался отползти, кто-то стрелял, прикрывая товарищей. Это были его бывшие сослуживцы. Возможно, среди них были такие же мальчишки, как он когда-то.


Абдуррауф закрыл глаза. Но не от страха, а чтобы попрощаться. Попрощаться с тем юнцом, который мечтал о персидской филологии. С тем парнем, который обещал Зульфие вернуться. Он умер. Здесь и сейчас.

Он не стрелял в воздух. Как когда-то, отчаянно клялся моджахедам. Теперь он направлял дуло на своих. В этих людях внизу он с ужасом узнавал себя – таких же подневольных жертв, брошенных в чужую войну.


И кто он после этого для своей Родины? Не герой, чьё имя на мемориальной доске. Не пропавший без вести, о котором можно молиться. Он – предатель. Чья судьба – не объятия Зульфии, а короткий приговор и высшая мера.


А для своих нынешних собратьев по вере? Он станет героем. Искренним рабом Аллаха, доказавшим веру, обагрив руки кровью неверных.


Вот и вся разница. Один шаг, один выбор – и ты по разные стороны баррикады не только на этой войне, но и в вечности. И этот шаг он сделал. Добровольно и навсегда.

И он нажал на спуск.


Это был не просто треск. Это был рев. Рев пулемёта и его собственный, внутренний вопль, вырвавшийся наружу. Он кричал, изливая всю свою боль, ярость, отчаяние и ненависть – к войне, к судьбе, к самому себе. Он кричал, не разбирая слов, и стрелял, не целясь, ведя ствол по хаотично движущимся мишеням. Слёзы текли по его грязным щекам, смешиваясь с пороховой гарью. Он не видел, кого поражали пули. Ему было всё равно. Каждая очередь была гвоздем в крышку его собственного гроба.


Он стрелял, пока ствол не раскалился докрасна. Стрелял, пока магазин не опустел, и затвор не встал на задержку, издав сухой, щелкающий звук.


Наступила оглушительная тишина. В ушах стоял звон. Он стоял, тяжело дыша, глядя на задымленный ствол. Руки тряслись.


Человек со шрамом похлопал его по плечу.


– Теперь ты один из нас. Альхамдулиллях.


Абдуррауф не ответил. Он смотрел в дымящееся ущелье. Там, внизу, лежал не просто десяток убитых солдат. Там лежал его прошлый мир. Его честь. Его любовь. Его имя.


Юнец, мечтавший о Ташкенте, умер. И с ним умерла его прошлая жизнь. Остался только Абдуррауф. Моджахед. И пути домой для него больше не существовало.


ГЛАВА 6. НОВАЯ ЖИЗНЬ

Северо-Восточные провинции, Афганистан. 1988г

Наступило относительное затишье. Все в Афганистане, затаившись, ждали окончательного вывода советских войск. К осени 1988 года большая часть ограниченного контингента покинула страну. Отряд Абдуррауфа осел в небольшой деревушке, затерявшейся в пограничной зоне между провинциями Баглан и Саманган.


Его приютил старик по имени Сахиб. Он был этническим таджиком, но прекрасно знал узбекский – его мать была чистокровной узбечкой. Сама деревня, где все понимали друг друга и в равной степени владели обоими языками, до боли напоминала Абдуррауфу его родной Карасу. Старик жил с единственной дочерью, которой едва исполнилось семнадцать. Оба его сына погибли в войне с «шурави».


Абдуррауф, чувствуя себя обязанным за кров, стал помогать Сахибу по хозяйству. Между ними постепенно завязались тёплые, почти отечески-сыновние отношения. Дочь старика, Аниса, была девушкой со смуглой, как спелый персик, кожей и огромными, бездонными чёрными глазами, в которых, казалось, плескалась вся тихая грусть Востока. Она была скромной и застенчивой, и её стройная фигура всегда была укутана лёгкой чадрой, не скрывавшей, а лишь подчёркивавшей её изящество.


Однажды, занося в дом воду, Аниса случайно зацепилась краем чадры за сучок двери, и накидка на мгновение спала, открыв её лицо. Их взгляды встретились. Абдуррауфа пронзило острое, щемящее чувство, от которого перехватило дыхание. Девушка, вся вспыхнув, смущённо прикрылась краем фартука, а он, пробормотав извинения, поспешил уйти.


Но зародившуюся симпатию уже нельзя было остановить. Образ Зульфии, всё это время живший в его сердце тупой болью, стал постепенно блекнуть и отдаляться, словно уходя в туман невозвратного прошлого. Его мысли всё чаще занимала Аниса.


Вскоре старый Сахиб, обладавший большой жизненной мудростью, заметил неловкость и тайные взгляды, которыми обменивались его дочь и гость. Он всё понял. И вскоре представился случай. Отряд вновь собирался в поход, на этот раз против войск Наджибуллы. Война разгоралась с новой силой.


Сахиб, пользовавшийся в отряде большим уважением, обратился к главарю, суровому Забихулле:


– Забихулла-джан, я потерял на этой войне двоих сыновей. Прошу тебя, оставь мне Абдуррауфа. Как помощника… и как будущего зятя. Он стал мне как сын.


Тот сначала удивился, но, помня о заслугах семьи Сахиба, в конце концов нехотя согласился.


– Хорошо. Но предупреждаю, – его голос стал жёстким, как сталь. – Если он сбежит, я не посмотрю на то, что твои сыновья – герои. Накажу его, а с ним и тебя, по законам войны.


Вернувшись, Сахиб всё рассказал Абдуррауфу и поклялся, что ручается за него головой.


– Спасибо вам, Сахиб-ака, – тронутый до глубины души заботой старика, сказал Абдуррауф. – У меня и в мыслях не было сбегать. Моя прошлая жизнь давно закончилась в том ущелье. Я хочу остаться здесь. Теперь это моя родина. Клянусь Всемогущим Аллахом – больше никогда в жизни я не подниму оружия. Не буду воевать и убивать. Я хочу жить в тепле и уюте, создать семью и жить ради неё. Отныне каждый мой день будет молитвой о прощении моих грехов. Аллах – свидетель!


Тогда старик признался, глядя на него с отеческой нежностью:


– Аллах Милосердный И Прощающий, аминь! Я потерял двоих сыновей, и ты стал мне очень дорог. Но больше я переживаю за свою дочь. Она в тебя влюбилась, и я вижу, что ваши чувства взаимны.


Сердце Абдуррауфа забилось чаще. Он сделал глубокий вдох и тихо, но чётко произнёс:


– Сахиб-ака, тогда я прошу руки вашей дочери, Анисы. Я буду заботиться о ней и оберегать её.


Старик смахнул скупую мужскую слезу и обнял его.


– Я согласен… Я не хочу больше терять сына, – сказал он, и в этих словах был весь смысл его сломанной, но не сломленной жизни. – Позаботься о моей единственной дочери.


Так, в тени афганских гор, у подножия которых он когда-то похоронил своё прошлое, у Абдурахмана, ныне Абдуррауфа, началась новая жизнь. Жизнь, которую он больше не выбирал из отчаяния, а принимал с тихой надеждой.


*****

Сурхандарья, Уз ССР 1988-1989

Тем временем в родном кишлаке Карасу Шукур, чью душу терзала сложная смесь скорби, давней страсти и трезвого расчёта, решил извлечь из героической смерти брата всё возможное. С поразительной энергией он принялся лепить из имени Абдурахмана памятник, идеально вписывающийся в новые времена.

В стране полным ходом шла Перестройка, дух гласности витал в воздухе, и Шукур ловко поймал эту волну. Он уже не просто говорил о «верном сыне Родины» – теперь он, облачённый в тогу главного хранителя памяти брата, с трибун и на митингах обличал центральные власти. Он критиковал бессмысленную войну, говорил о том, как посылали невинных узбекских, таджикских, русских парней умирать в чужих горах. Его речи, полные праведного гнева, идеально резонировали с набиравшим силу национальным движением. Он стал голосом всех, кто потерял своих сыновей.

Результат не заставил себя ждать. Улицу, где они выросли, переименовали в честь Абдурахмана Эркинова. Затем и местная школа получила имя погибшего героя. На этой патриотическо-траурной волне Шукура избрали молодым, перспективным депутатом районного совета.

И всё это время он был рядом с Зульфией. Постоянно, ненавязчиво, надёжно. Он стал её опорой, её связью с миром, её защитой от тягостных воспоминаний. Постепенно, день за днём, образ Абдурахмана в её сердце начал тускнеть, становиться далёким и плоским, как старая фотография. Его место понемногу занимал живой, реальный, сильный и заботливый Шукур. Он был плотью от плоти того мира, который она понимала, – в отличие от призрачной мечты о Ташкенте и университете, навсегда похороненной в афганском ущелье.

И вот, в конце 1989 года, спустя полтора года после прибытия злополучного «груза-200», Шукур женился на Зульфии. Свадьба была скромной, почти будничной – слишком свежа была в памяти парадная героическая панихида, чтобы позволить себе пышное торжество.

Для Зульфии в тот день началась новая жизнь. Все детские мечты, все светлые планы, связанные с Абдурахманом, она аккуратно сложила в самый дальний угол памяти и больше не возвращалась к ним. Это прошлое было слишком больно ворошить. Впереди был Шукур – реальный, земной, добивающийся успеха мужчина. И новая семья, которую она была готова построить. Она всецело, без остатка, посвятила себя ему, найдя в этом своё тихое, личное спасение от бурь, пронесшихся над её судьбой.

ГЛАВА 7. НОВЫЕ ВЫЗОВЫ. ИСПЫТАНИЯ ВЕРНОСТИ

Афганистан 1992-1995г

Время текло, меняя ландшафты и режимы. 1992 год. Режим Наджибуллы пал. В Афганистане наступил хрупкий, призрачный мир, который вскоре был растерзан самими победителями. Командиры моджахедов начали делить власть, и страна погружалась в хаос гражданской войны. Власть Бурхануддина Раббани в Кабуле была шаткой. Гульбеддин Хекматияр обстреливал столицу. А генерал Абдул Рашид Дустум, «Наджибулла без Наджибуллы», отделился и стал правителем обширных северных территорий.

Но Абдуррауф стоял в стороне от этой круговерти. Он нашел свой хрупкий островок покоя в семье. Почти сразу после свадьбы у них родился сын, Саид. Спустя полтора года на свет появился второй мальчик, Олим. Жизнь в условиях перманентной войны диктовала свои правила. Под тюфяком, на котором спали дети, всегда лежал пистолет. Необходимость постоять за свою семью впитывалась здесь с молоком матери.


в апреле 1992 году, в день падения Кабула, в их семье случилось новое чудо – родилась дочка. Абдуррауф, глядя на её крошечное личико, без колебаний назвал её в честь своей матери – Ойнисо. Некогда сильное и гордое имя теперь звучало как эхо из другой, почти забытой жизни.


Нескончаемая война приводила в запустение деревни. После смерти Сахиба семья, уже пятеро человек, перебралась в ближайший город. Здесь Абдуррауф арендовал крохотную лавку и начал торговать бутилированной водой, печеньем, чаем, мылом. Он не богател, но зарабатывал на скромное пропитание. Так, в трудах и заботах, прошло ещё несколько лет. Война бушевала где-то на юге, то угасая, то разгораясь, но в их городе под контролем Дустума царило относительное спокойствие.


Пока не наступил 1995-й.


Сначала слухи, потом тревожные сводки, и наконец – паническое бегство отступающих сил Дустума. До их городка докатилась весть о новом движении – «Талибан» (террористическое движение, запрещённое в РФ). Студенты-радикалы, выросшие в пакистанских медресе, наводили ужас своей жестокостью и фанатизмом. Они громили всех подряд. Пал Хекматияр, пал Кабул, и вот очередь дошла до севера. Власть Дустума рухнула, как карточный домик, после предательства одного из его ключевых генералов.


В город вошли новые хозяева. Вместе с афганскими талибами пришли и их союзники – боевики из «Исламского движения Узбекистана» (признанной террористической организацией, запрещенное в РФ) во главе с Жумой Намангани и Тахиром Юлдашевым, сбежавшими из Узбекистана после разгрома.


Население города, преимущественно узбеки и таджики, сразу стало объектом активной вербовки. И однажды, когда Абдуррауф раскладывал товар в своей лавке, к нему, запыхавшись, вбежал соседский парень лет двадцати по имени Зариф. Его лицо было бледным от волнения.


– Абдуррауф-ака, – выдохнул он, оглядываясь. – Вас требуют. В здание администрации. Пришли двое… с бородами, в чёрном. Говорят, поговорить нужно.


Сердце Абдуррауфа холодно сжалось. Он молча кивнул, медленно потянулся за своим чапаном. «Поговорить», – мысленно повторил он. Он слишком хорошо знал цену таким разговорам.


Он вышел на пыльную улицу и направился к зданию бывшей администрации, над которым теперь развевалось строгое чёрное знамя с белой шахадой. У входа его уже ждали двое бородатых стражников. Молча, лишь кивнув, они проводили его внутрь, в бывший кабинет главы администрации.

В кабинете его ждали. За столом сидели двое: коренастый, с густой чёрной бородой Жума Намангани и более молодой, с горящими фанатичным огнём глазами Тахир Юлдаш.


– Нам рассказали о тебе, брат, – начал Жума, его голос был глуховатым, но весомым. – Ты был советским солдатом, но увидел свет Ислама и встал на путь Джихада. Ты знаешь язык неверных, знаешь их тактику. Твоя миссия ещё не завершена. Узбекистан стонет под пятой безбожника Каримова. Пришло время освободить нашу родную землю!


Абдуррауф стоял спокойно, его лицо было каменным.


– Я своё отвоевал. У меня жена, трое детей. Я не собираюсь больше проливать ничью кровь.


– Ты отвоевал? – вскинулся Юлдаш. – Джихад не заканчивается, пока на земле есть неверие! Ты будешь сражаться, пока либо не победишь, либо не падешь шахидом!


– Нет, – ответил Абдуррауф твёрдо. Он уже не был тем юнцом, которого можно было запугать дулом автомата. Годы жизни в Афганистане закалили его, сделали невозмутимым перед лицом опасности. – Я сказал нет.


Лицо Намангани потемнело.


— Тогда ты – мунафик (лицемер) и предатель! И участь твоя – участь вероотступника! – он ударил кулаком по столу. – Мы казним тебя публично, как пример для других!

Его вытолкали на улицу. Новость о готовящейся казни «бывшего шурави, отказавшегося от Джихада» мгновенно облетела округу. Первым, кто ворвался в их дом с этим известием, снова был Зариф. Запыхавшись не успев перевести дыхание, он чуть ли не плакал.


– Аниса-опа! Его… его на площадь повели! К виселице! – он захлёбывался словами, его тело била дрожь. – Я слышал, как они говорили…, сказали «казнить»!

Аниса, обезумев от ужаса, рванулась к зданию администрации, она мчалась, не чувствуя земли, буквально летела. И вот она уже на пороге здания, но стражники грубо оттолкнули её. Она кричала, плакала, умоляла, но окружающие, боясь разделить его участь, лишь отводили глаза. Никто не вступился.


На центральной площади, у того самого столба, где когда-то вешали сторонников короля и коммунистов, теперь соорудили виселицу. Абдуррауфа, с уже связанными за спиной руками, под конвоем повели туда. Он шёл, глядя перед собой, мысленно прощаясь с Анисой и детьми. Аниса кричала ее, не подпускали, а он не слышал ее, он снова как когда то стоя у края пропасти про себя читал шахаду…


В этот момент на площадь с грохотом въехал кортеж из нескольких пикапов с пулемётами. В первом, рядом с водителем, сидел важный амир – новый губернатор от талибов для этой провинции. Увидев приготовления к казни, он с интересом наблюдал из окна.


И тут произошло то, на что уже никто не надеялся. Аниса, собрав последние силы, вырвалась из толпы и бросилась наперерез машинам, пав на колени прямо на пути.


– Забихулла-джан! – закричала она, в отчаянии вспомнив имя человека со шрамом. – Это я, дочь Сахиба! Аниса! Это мой муж! Абдуррауф! Тот самый, кого ты оставил в нашей деревне!


Машина резко затормозила. Дверь открылась, и из неё вышел тот самый человек, чей шрам был теперь лишь одной из многих черт на его постаревшем, суровом лице. Он внимательно посмотрел на Анису, потом перевёл взгляд на человека у виселицы. В его глазах мелькнуло узнавание.


Не говоря ни слова, Забихулла быстрым шагом направился на площадь.


– Остановить казнь! – его команда прозвучала тихо, но с такой неоспоримой властью, что палачи замерли. Он подошёл к Абдуррауфу, долго смотрел на него, а потом обернулся к Жуме и Тахиру, которые уже почти бежали к нему.


– Этот человек – под моей защитой, – холодно произнёс Забихулла. – Его дело давно решено. Он искупил свою вину. Разойдитесь.


И в этот момент, под пронзительный, полный облегчения крик Анисы, Абдуррауф впервые за много лет позволил себе закрыть глаза и просто дышать, понимая, что его личная война, длиною в целую жизнь, только что сделала ещё один немыслимый, чудотворный виток.


*****

1992-1995г. Сурхандарья, Узбекистан

Страна, обретшая независимость после распада СССР, замерла в странном промежутке между эпохами. Формально – новый суверенитет, новые флаги, новые речи. По сути – всё те же механизмы, лишь прикрытые риторикой национального возрождения.

После событий в Намангане и разгрома религиозного движения власти взяли жёсткий курс. Началась борьба не просто с экстремизмом, а с самой религиозностью. Под подозрением мог оказаться любой, кто слишком часто ходил в мечеть, носил бороду или просто выделялся своей набожностью.


Шукур, опытный аппаратчик, мгновенно уловил новый тренд. Он увидел в нём не идеологическую необходимость, а блестящий карьерный лифт. Стремительно перекрасившись из защитника национальной идентичности в бдительного стража светского государства, он, будучи депутатом и председателем ширката, начал проводить линию руководства с показным, почти истеричным рвением.


Именно по его инициативе и под его личным контролем было закрыто историческое медресе, посвящённое имаму Термези. Он самолично возглавлял рейды по «зачистке» подпольных школ-хужр, где старые муллы тихо обучали детей азам Корана. Образы плачущих детей, выводимых из полутьмы, и унизительные обыски у седобородых учителей стали обыденностью. С трибуны он оправдывал это громкими фразами о «защите молодёжи от мракобесия» и «сохранении светских устоев».


Его рвение доходило до абсурда. Он заставлял владельцев традиционных чайхан, где веками подавали только чай и лепёшки, в обязательном порядке включать в меню алкоголь, видя в этом «барьер на пути радикализма».


Шукур стал олицетворением борьбы с «исламской угрозой» в своём районе. Непримиримое лицо, появлявшееся в телерепортажах на фоне опечатанных дверей медресе. Он был на передовой, но не в окопах, а в кабинетах и на митингах, заработав репутацию эффективного и беспощадного управленца.

Его жена, Зульфия, к середине 90-х уже растила троих детей – двух дочек и сына. Все её девичьи мечты о Ташкенте и университете тихо истлели, не оставив пепла. Она нашла своё предназначение в том, чтобы быть безупречной женой и матерью. Верной и послушной спутницей, хранительницей того самого домашнего очага, который Шукур с гордостью демонстрировал как доказательство своей образцовой – сначала советской, а теперь узбекской – патриархальной семьи.


Она безропотно поддерживала все начинания мужа, видя в его растущей карьере единственную гарантию стабильности и благополучия для детей. Он открыл ей небольшой ткацкий цех, где она принимала заказы, уже не от соседей, а на потребности районных школ и предприятий сферы услуг. Прошлое, с его щемящей болью и невозвратными потерями, было надёжно замуровано в самом дальнем и глухом подвале её памяти. Настоящее состояло из бесконечных забот о доме, детях и поддержании статуса семьи уважаемого, влиятельного человека.


Она сознательно и полностью посвятила себя этой новой жизни, научившись не задавать вопросов и не видеть того, на чём эта новая жизнь была построена. Её миром стали школа, кухня, цех и тихий, предсказуемый порядок вещей. В этом был её выбор, её молчаливая сделка с судьбой, её способ выжить.


ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ЦЕНА ДОЛГА. ЦЕНА ПРЕДАТЕЛЬСТВА


ГЛАВА 1. БРЕМЯ ДОЛГА


Северный Афганистан, осень 2001г


Время текло, принося хрупкое затишье, которое никогда не было настоящим миром. Лишь в Панджшерском ущелье не умолкали выстрелы – непокорный «Панджшерский лев», Ахмад Шах Масуд, не признавал власти талибов и продолжал свою отчаянную войну.

Абдуррауф жил тихо, целиком посвятив себя семье. Он растил вместе с Анисой троих детей, его лавка скромно, но исправно кормила их. Казалось, после того дня с Забихуллой самая чёрная полоса в его жизни осталась позади.

Но вот наступил 2001 год. 11 сентября мир содрогнулся от терактов в США. Администрация Буша обвинила в этом «Аль-Каиду» (запрещена в РФ) Усамы бен Ладена и режим «Талибана», предоставивший ей убежище. Началась операция «Несокрушимая свобода». Американские бомбардировщики поднялись в небо, а на земле активизировалась оппозиция. Тут же, как феникс из пепла, возник генерал Дустум, повернув оружие против вчерашних победителей.

Администрация талибов в их городе в спешке ушла в горы, и на улицы вошли сначала грубые вояки Дустума, а вскоре и подразделения американского спецназа. Начались жесточайшие облавы. Шла зачистка всех, кто был хоть как-то связан с прежним режимом.

Несколько дней спустя после установления нового порядка город потряс чудовищный теракт. В здание местной администрации, где заседали новые власти и находилась группа американских советников, на огромной скорости врезался грузовик со смертником. Мощнейший взрыв разнёс полздания, а следом взорвалась заминированная машина, припаркованная рядом. Всё завершилось интенсивным обстрелом уцелевших руин из гранатомётов. Погибло более двадцати пяти человек, десятки получили ранения. Нескольких террористов убили в перестрелке, но двое или трое сумели уйти. В городе ввели комендантский час и начали тотальную зачистку.

Абдуррауф, понимая, что любое движение может быть истолковано против него, почти сутки не выходил из дома, держа лавку наглухо закрытой. В городе каждый день проходили рейды, и каждый стук в дверь заставлял сердце сжиматься.

И вот, ближе к вечеру, снова настойчивый стук. В рейде участвовали двое американцев в полной экипировке и трое афганцев из отряда Дустума. Двоих из них Абдуррауф знал – это были Фарид, сын их соседа, и Зариф, парень с той же улицы.

– Простите за беспокойство, ака Абдуррауф, – вежливо, но устало сказал Фарид. – Приказ. Нужно быстро осмотреть дом. Формальность.

Аниса, не выдержав, с упрёком в голосе обратилась к молодому человеку:

– Фарид, как тебе не стыдно? Ты нас с детства знаешь! Ты в этом доме вырос, играл с нашими детьми! Зачем опять пришёл? Неужели мы похожи на террористов? Побойся Аллаха!

Фарид смущённо потупил взгляд.

– Простите, хола Аниса. Приказ сверху. После вчерашнего… сами понимаете. Всех проверяют. Но обещаю, больше не побеспокоим!

Они бегло осмотрели дом и, извинившись, ушли. В доме вновь воцарилась напряжённая тишина.

Спустя несколько часов, глубокой ночью, снова раздался стук в дверь. На этот раз более настойчивый и торопливый.

– Неужели опять?! – сквозь зубы пробормотал Абдуррауф и, злой от бессонницы и страха, резко распахнул дверь.

Но на пороге стояли не солдаты. Во двор, почти падая, ввалились двое мужчин. Один, молодой, едва держался на ногах, поддерживая второго, более старшего, который был тяжело ранен – его одежда на груди и плече была пропитана тёмной кровью.

Абдуррауф остолбенел от шока. Но через секунду, всмотревшись в исхудавшее, покрытое пылью и кровью, но всё такое же властное лицо с характерным шрамом, он узнал его. Это был Забихулла. Тот самый человек, который дважды спасал ему жизнь.

– Впусти нас, сын Сахиба, – прохрипел Забихулла, его голос был слаб, но в глазах горел знакомый огонь. – Больше некуда идти.

Абдуррауф молча отступил, пропуская их в дом. Он помог уложить раненого на корси, а его спутник, почти мальчик, без сил рухнул на пол.

– Это… вы… в администрации… – с трудом выговорил Абдуррауф, собираясь с мыслями.

– Да, – просто ответил Забихулла, сжимая зубы от боли. – Это была наша работа. Джихад не окончен. Теперь здесь новые оккупанты. Под их бомбами погибло много наших людей, просто ни в чём не повинных… Эти безбожники убили моих сыновей.

Он перевёл взгляд на Абдуррауфа, и в его глазах читалась не просьба, а констатация факта, не терпящего возражений.

– Я дважды сберёг твою жизнь. Один раз от моих же людей, другой – от верёвки. Теперь твой черёд. За каждое благодеяние полагается воздаяние, Абдуррауф. Спроси у Аллаха, если забыл.

Абдуррауф стоял, глядя на человека, который был для него и спасителем, и воплощением той самой силы, что навсегда разлучила его с прошлой жизнью. За стенами дома слышался отдалённый гул бронетехники и окрики на непонятном языке. В его доме, рядом с его спящими детьми, истекал кровью человек, за голову которого обещали награду. И старый, неоплаченный долг висел между ними, как обоюдоострый клинок. Выбора, как и много лет назад, у него не было.

Они укрыли беглецов в потаённой кладовой, примыкавшей к дому. Молодой парнишка, представившийся Мумином, оказался сыном Забихуллы. Старый моджахед был в тяжёлом состоянии: пуля прошла навылет близ ключицы, вызвав лихорадку и сильную потерю крови. Ему срочно нужны были лекарства, антибиотики и перевязочные средства.

Аниса, понимая всю меру их ответственности перед этим человеком, на рассвете, после утренней молитвы, набросила паранджу и тайком, пользуясь полумраком и пустынными переулками, направилась к старому лекарю, Мулле Ибрагиму. Тот, хоть и боялся новых властей, но оставался человеком чести и продолжал втайне готовить снадобья из горных трав.

Тем временем Зариф, соседский юноша, служивший теперь в отряде Фарида, возвращался после ночного дежурства. Его взгляд, заострённый службой, уловил движение в проулке. Фигура в парандже показалась ему подозрительно поспешной. Рефлекторно он шагнул вперёд и схватил незнакомку за руку.

– Стой! Кто такая? Куда идешь?!

Из-под накидки послышался сдавленный, испуганный голос Анисы:

– Зариф, это я! Отпусти!

Он сразу узнал её и отпрянул, как от огня.

– Хола Аниса? Простите, я не узнал… Что вы здесь делаете в такой час?

– Муж… Абдуррауф заболел, – запинаясь, выдохнула она. – Сильно температурит, нужны травы, чтобы сбить жар. Иду к Мулле Ибрагиму.

Зариф кивнул, всё ещё чувствуя неловкость.

– Конечно, проходите. Здоровья ака Абдуррауфу.

Он отпустил её, но в его душе, уставшей от постоянного напряжения, зашевелилось смутное беспокойство. «Несколько часов назад он выглядел вполне здоровым», – промелькнула назойливая мысль.


Глава 2. Подозрения. Соблазн

На второй день после взрыва в лагере коалиции воцарилась ледяная ярость. Утром, при разборе самых тяжёлых завалов в секторе администрации, спасатели наконец добрались до тела американского подполковника. С этого момента расследование перестало быть просто служебным долгом – оно стало делом чести и личной мести.

Давление сверху было чудовищным: из Вашингтона требовали головы организаторов любой ценой. Город и окрестные кишлаки захлестнула волна рейдов, всё больше напоминавших карательную операцию. Американская авиация, не тратя времени на доразведку, обрушила тонны огня на предполагаемые позиции боевиков в горах, буквально стирая скалы в пыль.

Именно в этот день Зариф, проходя мимо главного КПП лагеря коалиции, увидел свежее объявление. С зернистого снимка на него смотрел Забихулла, а под ним горела цифра, от которой перехватило дыхание: $100,000. Сто тысяч долларов за голову главаря. Эта сумма – огромная, невообразимая – впилась в мозг, как раскалённая игла.

Он медленно брёл по базару, тщетно пытаясь вытравить навязчивую мысль, и машинально свернул к лавке Абдуррауфа, где сейчас торговал его старший сын, Саид.

– Пачку сигарет и воду, – буркнул Зариф, разглядывая мальчишку.

– Хорошо, ака Зариф, – кивнул Саид.

– Как отец? – спросил Зариф, стараясь казаться беспечным. – Вчера хола Аниса говорила, что он приболел.

Саид, не поднимая глаз, покачал головой:


– С ним всё в порядке, Альхамдулиллях. Он уехал на базу за товаром, вернётся к вечеру.

Что-то холодное и тяжёлое сдавило грудь Зарифа. Нестыковка. Ночью, вернее рано утром жена говорит, что муж болен и идёт за травами. Спустя несколько часов сын утверждает, что отец здоров и уехал по делам. Ложь.

И тогда перед внутренним взором всплыло другое воспоминание – давнее, но яркое. Тот день на площади, когда Абдуррауфа уже вели к виселице, и как могущественный талиб со шрамом одним жестом остановил казнь. Тогда об этом гудел весь город.

И снова перед ним возникла ослепительная цифра: $100,000.

Догадки, смутные и робкие, начали сгущаться, превращаясь в уверенность. Он решил никому пока ничего не говорить и проверить всё сам. Первым делом – нанести визит старому лекарю, Мулле Ибрагиму.

Он зашёл под предлогом покупки средства от бессонницы. Аккуратно, будто невзначай, вывел старика на разговор.

– Слышал, к тебе на рассвете Аниса, жена Абдуррауфа, прибегала. Сосед наш совсем плох?

Старый лекарь, не чуя подвоха, пробормотал, мерно разминая в ступе сухие травы:


– Да, бедолага… Говорит, поранился сильно, глубоко. Просила снадобье, чтобы кровь унять, и мазь от гниения… Столбняк – дело такое, не дай Аллах, скрутит и не отпустит…

Зариф замер. Ледяная волна прокатилась по его спине. В тот вечер, когда он был с рейдом у них дома, с Абдуррауфом было всё в порядке. Никаких следов травмы, ни единого намёка на недомогание. А утром – уже «сильно поранился» и боится столбняка? А сын при этом утверждает, будто отец здоров и уехал за товаром.