Ксения Наймушина
Я умру маленькой дурой?

Книга издана с согласия автора

Все права защищены. Любое воспроизведение, полное или частичное, в том числе на интернет-ресурсах, а также запись в электронной форме для частного или публичного использования возможны только с разрешения правообладателя

© Ксения Наймушина, 2024

© Издание, оформление. «Издательство Эксмо», 2026.

Soda Press.

Cover art © by Ionomycin, 2024

* * *

Введение

Страшно ездить к бабушке.

Она живёт в старинной деревне на юге Карелии, где, как в котле, смешались языки и культуры: ругаются матом и поют здесь на вепсском, смотрят новости на карельском, в школе учат финский, говорят на русском и празднуют славянские праздники, а в лесу, бывает, ведут себя как язычники.

Деревня эта стоит на берегу озера. Озеро синее-синее, широкое, глубокое – всего в километре от дома. Только шагать к нему надо через груду чёрных головёшек (дом у тропинки сгорел до основания), и старый колодец (в нём утопили рыбаков из-за денег), и обязательно через лес («медведь там Лёшку прошлым летом на дерево загнал – хорошо хоть друг с ружьём примчался на выручку. Да ты не бойся, они у нас к людям редко выходят. Вон в соседней деревне – другое дело: медведь поленья таскал со дворов – строил из них берлогу на чьём-то участке, а местные всё лето из домов боялись выйти. У нас-то не так. Лёшке просто не повезло. Я тебе рассказывала, как с огромным лосем нос к носу столкнулась?»).

Страшно спать в деревенском доме. Он полон чудес и бабушкиных сокровищ. Вот только старый, хрупкий (не то что городские громады из кирпича), с замком, который можно вскрыть на раз, и окнами, до которых любой вор дотянется с земли. Ходить по тёмным коридорам чердака, заглядывать в чёрные углы с вениками и коробками, топать посреди ночи в деревенский туалет – страшно. И не дай бог, дом отзовётся треском и стуком в одной из своих частей. Видеть сны – страшно. Они тут всегда вещие: в них приходят покойники и не стесняются в своих пророчествах.

Люди здесь чисто черти. Лучше обходить. Лучше послушать бабушку: держать фигу в кармане, и булавку прицепить на изнаночный шов головкой вниз, и водой заговорённой умыться, и к местной бабке-ведунье сходить очиститься от сглазов (святая вода, спички, слюна, полынь – на тебя и за порог). Поговаривают, ещё каких-то семьдесят лет назад холм за мостом назывался Ведьминой горкой (считалось, там жили колдуны и ведьмы, да и сейчас обитают где-то неподалёку, после смерти, но в какой форме – неясно). Поговаривают, на Русальную неделю рыбы с ума сходят (а то и не рыбы вовсе) – тянут всех неугодных в болота, омуты и на дно озера. Поговаривают, выжить здесь – в карельской глуши – можно, только если с природой сонастроиться и всё чудно́е подмечать.

А если чудно́е не видеть, то в глаза бьёт бедность и гниль. Местные спиваются, воруют, сидят за разбои и драки, работают в магазинах за недостойный на большой земле оклад, продают цветы у дороги, ездят на вахту на карьер с гранитом, топятся с горя.

Но что-что, а природа здесь роскошная. Так и заслушаешься звуками леса, заглядишься на рябь озера, перекаты чёрно-бронзовой реки, на ярко-зелёные болота, булыжники, покрытые то белым, то изумрудным мхом. Тут тебе и песчаные пляжи, и сосновый бор, и черничники (брусничники, голубичники, клюквенники, малинники), и уютные лесные озерца – местные их называют ламбушками. Нет-нет, да и ловишь себя на мысли: «Сказка. Всё брошу и перееду». Вот только бы не было так страшно.

Surmaspäi ed pagene – «От смерти не убежишь»

вепсская пословица

Бабушка, спасибо за чудеса в твоём доме, деревне и на берегу твоего Онежского озера

Глава 1
«Завтра улечу в солнечное лето»

Гадюка, Колька-вор и алюминиевые «нольпяшки»

Это было лето 2008 года. Мне было шестнадцать лет. Я – Варя, белая кожа, белый сарафан, россыпь родинок на костлявых плечах – вышла в огород. Бабушка – рыжая копна коротких волос, глаза-голубики, покатое мягкое тельце. Она пронеслась по огороду в огромной соломенной шляпе. Папа – блестящая от пота загорелая спина, спортивные зелёные шорты, зачёсанные к затылку густые чёрные волосы. Он шумно рубил дрова за баней, нарушал деревенскую благодать.

Я ходила вдоль грядок от бани до туалета-пристроя и обратно. Мне не доверяли работу на земле и по хозяйству, да я и не сильно просилась. Я только-только сдала экзамен в музыкальной школе – начала растить ногти и всё, что ни делала руками, делала медленно, брезгливо, растопырив пальцы веером.

В наушниках пела Земфира[1], я стучала по бедру в такт песни «Бесконечность». Представляла себя в городе – на настоящих каникулах, а не в этой карельской глуши. Перебирала, во что бы играла на компьютере (конечно, в Sims). Кому бы написала в аське, какие тугие кудри накрутила бы на новые бигуди.

Мимо меня опять проскочила бабушка. Чуть не снесла алюминиевой лейкой и на бегу позвала пить чай. С калитками[2] – пшёнными, моими любимыми. Вот ведь ба, успела ещё и калиток напечь!

Я дёрнулась к дому, предвкушая хрустящие ржаные края, смазанные маслом, и нежную пшённо-сливочную начинку. Под свежий чай на колодезной воде – из блюдца. Глянула на папу. Он был увлечён рубкой – отлично. Я не хотела, чтобы он шёл с нами: опять бы ляпнула что-нибудь не то, опять бы мне влетело прямо за столом, и вот я снова дура.

Повернувшись к мосточкам, я заметила шевеление в траве – в метре прямо перед собой. Мышь? Не. Этот зверёк был больше, длиннее. Из травы блеснула чёрная матовая чешуя. Раз – и на пару миллиметров выше травы приподнялась чёрная голова. Гадюка.

Я тут же сорвала с себя наушники и завизжала. Визжала, пока не кончился воздух. Визжала звонко, протяжно. За это время живот успел прилипнуть к позвоночнику. Меня затошнило. Я звенела, а змея, не реагируя на мой визг, всё так же скользила по зелени. Ускорилась только. А я представила, как эта дрянь заползает под бабушкин дом. А потом со своим свеженьким десятком шнурков вылезает из-под досок и вонзает острые, переполненные ядом зубы в наши голые ноги, пока мы пьём чай на приступочке. Или нет – в наши тёплые липкие шеи, пока мы загораем на мосточках.

Нам конец.

– Ты чего визжишь?! – Бабушка, держа в руках по ведру, шагнула с веранды.

– Тут. Тут змея. Ползёт. В дом. – Я стояла на месте и следила, как двигается эта гадина: чёрная, склизкая, холодная, противная от острого кончика хвоста до маленьких гладких ноздрей.

Бабушка тут же бросила вёдра. Исчезла из виду. Раз, два, три, четыре. Меня потряхивало. А эта тварь как ни в чём не бывало прореза́ла траву своим телом-кнутом. Бабушка снова выскочила с веранды: она держала в руке здоровое полено. Замахнулась, шандарахнула им в траву и побежала змее навстречу.

– Вот зараза! – крикнула ба. – Выжила, увернула голову. Но я ей хвост-то прижала. Тут она у меня. Вся тут. Шиш тебе, а не мой дом. Ишь чё, с ума посходили, повылезали из своих болот.

Бабушка огляделась по сторонам – подбежала к забору, схватила лопату и рубанула ей по змеиной шее.

Шум в ушах и стук в животе унимался. Я снова услышала, как папа отбивает топором медленный неровный ритм.

– Бабушка, ты её убила?

– Да, Варь, не бойся, иди. Ух, как я её, аж жить легче стало. Как будто похудела даже. Посмотри, не?

– Не.

– Знаешь, говорят у нас: убьёшь змею – с тебя минус один грех. Вот повезло. Выбираю чревоугодие: у нас там как раз гора хрустящих калиток на столе.

Я всё ещё не могла пошевелиться. Меня всё ещё подташнивало. Даже на миг показалось, что я разлюбила хрустящие калитки.

* * *

Это было моё первое утро в деревне – мы приехали накануне вечером.

Из года в год: жара за окном прогревала школьные стулья, записки под партой появлялись чаще, гулянки длились на час дольше, появлялся намёк на романтику и отношения с кем-то из одноклассников. Просыпалась какая-то жизнь – мы тут же ехали в карельскую деревню, и я обламывалась. Каждый год одно и то же. Только без мамы мы здесь были первый раз. И впервые столько разговоров про моё поступление и про то, что я должна повзрослеть и поумнеть. Фу.

Почти сутки за рулём красного «опеля» – папа не разговаривал: мы поругались прямо перед отъездом. Он опять завёл пластинку про юридический колледж. Опять заявил, что я маленькая, глупая и совсем не ценю, что у нас на двоих есть хотя бы его мозги.

Папа часто курил – прямо в форточку. Красивый, загорелый, в очках-авиаторах, он медленно выдыхал струи дыма, а я подсматривала за ним в переднее зеркало. Сама же слушала музыку на плеере, развалившись сзади. Пыталась перебить слабыми наушниками папин сборник с песнями 70-х и новости с чемпионата Европы по футболу.

Сосиски, хлеб, яйца, газировка «Крем-сода», печенье – пакет с едой лежал всю дорогу у меня под боком. Чтобы не тошнило в дороге (я была слаба на это дело), ела по чуть-чуть. Жмакнула сосиску – ждала, когда растает на языке. Отпила лимонад – покатала между зубами и только потом отпустила в горло. Папа не ел: держал под рукой только термос с горьким-горьким сладким-сладким кофе.

Чем дальше к северу, тем меньше машин мы встречали на дороге – и в нашу сторону, и навстречу. Берёзы, поля и широкие реки за окном сменялись на сосны, болота, озёра и шлюзы. Километров за сто до деревни асфальтированная дорога испарялась. Вместо неё – брёвна, скрипуче-трескучие мосты и грунтовка. Мы сильно просели в скорости, и теперь можно было «насладиться» Карелией и осознать, куда я еду. Красиво. Но я всё думала про то, как жутко было бы застрять на этой дороге, где, кроме нас, вот уже часа три не встречалось ни одной машины.

Пошли деревни. Снова пошёл асфальт. И вот перед глазами вырос ярко-жёлтый дом с синими причелинами (как журнальный), огромный клён и бабушка на приступочке. Я щёлкнула дверь, встала и шлёпнулась вперёд – ободрала выпирающие на боках костяшки (после суток в дороге ноги не слушались, обмякли).

Понеслось: крепкие объятия, всхлипы, сумки и пакеты по комнатам, стопка халатов, полотенец и остывшая баня. И конечно, ломящийся стол: бабушкин холодец на куриных шейках, селёдка под сладковатой свекольной шубой, картошка в мундире, кабачковая икра (шутки из «Ивана Васильевича»[3] про то, что она «заморская»). И долгий-долгий чай с шоколадными конфетами.

Параллельно с едой, как всегда, шли жуткие деревенские истории: кто умер за год, чей дом сгорел, кто утонул, кого ограбили, кого загрызла бешеная лиса. Бабушка будто целый год готовилась к этому мрачному монологу. А я опять, как и годом раньше, удивлялась, пугалась и ахала. И рисовала уже знакомый план: до магазина – только если с бабушкой, до озера – только если с папой. Ладно, может ещё с подругой Лизой (деревенской чудачкой) до школьного стадиона пару раз – и снова за калитку. Ну его на фиг.

Из года в год здесь ничего не менялось – ни в ритуале нашего приезда, ни в характере историй, ни в программе мероприятий. На бабушке – огород, на папе – дрова, все вместе встречались за чаем. Моя неизменная задача – слушаться старших, читать книжки по списку на лето и загорать на мосточках, ибо «что она у вас бледная такая, будто солнца никогда не видела».

Полторы тысячи километров от дома, сотня километров от ближайшего города – компьютера здесь не было, связь пробивалась редко (моя сим-карта едва улавливала её в туалете и рядом с универмагом). Купаться в реке за мостом было нельзя – омут, там каждый год кто-нибудь тонул. Купаться в любом другом месте тоже – в реке водился конский волос. Для человека эта зараза была не опасна, вот только папа однажды сочинил, что эта тварь впивается в кожу и паразитирует в теле человека (такая ложь отбила всякое желание залазить в воду – скорее всего, на то и был расчёт). Громоотводов не хватало – июньская молния регулярно пришибала кого-то из людей или скота. Где-то в километре от дома – озеро с пустым берегом. Повсюду сосны, тропинки и дороги, на которых никого можно и не встретить. Из людей, подростков моего возраста, парней – никого. А вот медведя или лося – запросто. Красивое место, вопросов нет, но жутковатое. А сейчас ещё и эта гадюка во дворе.

Одно радовало: на окончание девятого класса мне подарили цифровик. За пятёрки, конечно, не просто так. А в деревне в этом плане раздолье: хошь – колоритных деревенских пьяниц фоткай, хошь – закаты над деревней, хошь – ворон на кривой ветвистой берёзе. Эта мысль давала мне хоть какую-то надежду, что я не помру со страха, скуки и нравоучений.

* * *

Бабушка шуршала в буфете – я скользила мимо. Нужно было взять цифровик и убежать обратно. Незаметно. Без вопросов и нотаций. Половица подо мной скрипнула – бабушка повернулась. Она задорно сдула рыжую чёлку с глаз и указала пальцем на стул. Мол, сядь. Я села.

– И чего ты так верещала?

– Я боюсь змей, ба.

– Ну-у, это часть деревни, часть жизни – привыкай. Тут ведь как: либо ты её, либо она тебя. А она-то тебя не пожалеет, непременно убьёт. Будешь барбариску?

Я помотала головой, а она сунула руку в карман, быстро развернула шелестящий фантик – конфета исчезла за щекой. Ба причмокнула и затянула снова:

– Если бояться, тебя сожрут. Только гадай кто – шершни, змеи или медведи. Помнишь, рассказывала, как медведь соседа загнал на дерево? А как молния ударила в дом на Песчаной? Как лисы сожрали всех собак в деревне прошлой весной? Это тебе не город.

– Угу. Я поняла.

– Поняла она. А то как же.

Бабушка снова опустила руку в карман – достала вторую барбариску. А я ухватилась за паузу.

– Ба, можешь показать, куда ты змею выбросила? И постоять рядом, пока я фоткаю?

– Зачем?

– Да у меня тут фотомарафон. Я себе сама придумала. – Я скромно показала своё сокровище – бордовый цифровик. – Хочу всякое дикое нафоткать, чего в городе нет. Вот ту же отрубленную змеиную башку. Хороший кадр будет, скажи? Только сходи со мной, пожалуйста, я не пойду к ней одна, даже к мёртвой.

– Дикое, говоришь? Ой, Варька, тут, куда ни глянь, всё дикое. Да и люди ой какие дикие встречаются. – Бабушка всё так же тепло улыбалась. – А змеюку я бросила за баней на мосточки. Иди, калоши только мои надень. И одна сходи, ничё тебе не сделается. Только не беги сразу обратно, как кадр свой щёлкнешь, постой с ней рядом. А как сердце колотиться перестанет, в калошах-то на голову ей – хрясь.

– Фу, бабушка, какая гадость.

Ба зашелестела вторым фантиком и продолжала:

– Тебе лет-то сколько? Шестнадцать? Тут девчонки твоего возраста и коров пасут, и печки топят, и котят топят, если придётся. Кто и детей уже рожает – по глупости, конечно, но дело тоже не из простых. А ты змею увидела и растерялась. Куда такое годится?

Бабушка протянула мне конфету – я отказалась. Она спрятала барбариску в кулаке и медленно присела рядом. Я приготовилась слушать.

– Вот ты помнишь тётю Катю – из крайнего зелёного дома? Которая год в больнице лежала – машина её сбила, помнишь? Голову ей тогда знатно пробило, полгода была едва живая, не вспоминала никого, есть отказывалась. Крест на ней тогда поставили, дочь в больницу ездить перестала, сиделку нашла. А тётя Катя человек деревенский – выкарабкалась и вернулась в деревню, в свой дом. И ничего – одна в доме здравствует, хозяйство ведёт. И живее всех живых. Переживёт, поди, ещё тех паршивцев на «семёрке», которым по пьяни глаза замылило.

А тут вот что случилось: с месяц назад к ней вор полез ночью. Знал, что она одна живёт – если ночью его и услышит, то отпор особо не даст. Полез через пристрой-туалет. А она возьми да проснись именно в это время. В туалет как раз захотела.

Присела над скворечником. А вор к окну – ровно в ту же минуту. Разбил стекло и полез внутрь, её в темноте не увидел. А она его – да. Заорала похлеще голодной чайки – схватила топор со стены и бросила прямо в него. Не попала, но напугала лихо. Вор в разбитом окне застрял, заёрзал, весь изрезался. Кровищи – море. Но убежал, падлюка.

Оказалось, Колька наш, старый хрен. Видели его на следующий день в деревне – весь в бинтах. Ох и досталось ему тогда от местных бабушек. Кто проклятьем наградил, кто своей палкой по загривку дал, кто – оплеуху. Что до меня, так я ему в морду его поганую плюнула. Сама знаешь, этот гадёныш давно у меня на карандаше. Так он сбежал из деревни через пару дней – понял, что житья ему с нами не будет.

И что получается: не заори, топор не схвати – не было бы тёти Кати в живых. А ведь у нас тут все такие – никакие Кольки нам не страшны. А уж змеи – тьфу ты!

Я про этого Кольку уже слышала. Все его здесь звали «Колькой», как пацанёнка какого. А он был младше бабушки всего лет на семь-десять. Тоже старик, только мелкий, юркий, щуплый – полтора метра в нём, не больше. Очень был пьющий и от того всегда немного трясущийся, особенно голова – болталась на шее, как игрушечная, как на проволоках. Когда-то он и в бабушкин дом залазил. Ба тогда уехала в город за семенами, а он пролез через дверь на заднем дворе (она там крохотная, для собаки вырубили, но Колька же сам был не шибко больше – сухой, маленький узенький и в голове, и в бёдрах). Пролез под лестницей через кладовку и попал в дом. Видик тогда утащил и кольцо с рубином. Хорошо, додумался сбежать из деревни на какое-то время – бабушка бы с него шкуру спустила. Хрен с ними, с вещами. Но он в её дом пролез, трогал её вещи, на диванах её сидел. Интересно, кинула бы она в него топором, если бы он так же попался? Или как со змеёй – запустила бы в башку поленом?

Бабушка ритмично застучала леденцом о стол, будто собралась что-то петь – я снова включилась.

– Бабушка, а топор-то откуда у тёти Кати в туалете взялся? Оставила случайно, повезло, да?

– Это деревенский дом. Тут повсюду (как бы на всякий случай) лежат колюще-режущие предметы. Никого не смущают, но в случае чего очень пригождаются.

– У тебя тоже – как бы на всякий случай?

– Варя, мы дети войны. За себя постоять умеем. – Бабушка спрятала за щекой вторую конфету и продолжила: – После того, что видели и как жили, никому в обиду себя не дадим. А уж тем более каким-то Колькам и змеям. Ты обойди-ка мой дом или лучше сразу глянь под подушку на моей кровати. И под кроватью пошарь. И пойми уже наконец, что жить эту жизнь или не жить – это твой выбор. В девяноста пяти случаях из ста выбираешь ты. Понимаешь?

Городская отличница, пианистка с новеньким цифровиком в тонкой ладони. Я и лопату-то в руках не держала – не то что топор. Я поправила лямку белого сарафана и, конечно, ничего не поняла.

* * *

«Твой выбор, твой выбор». Я проводила в деревне по месяцу, а то и три в год, но каждый раз удивлялась местной жизни, как в первый. Ворчала в ответ на призывы деревенских быть осторожнее и не провоцировать смерть. Какая смерть, когда тебе шестнадцать? Я шла за баню и фыркала себе под нос, мысленно продолжая свой дневной диалог с ба.

Вон как было хорошо, когда они ещё не впихивали в меня эти страхи и истории. Когда я думала лишь о том, чтобы на берёзу повыше забраться, подружиться с девчонкой из соседнего дома, чёрную смородину размером с полпальца найти и маме показать. Не хотела я думать, что кто-то по соседству – собака или человек – может умереть в любую секунду. А местные перетирали это каждый день – в очереди за молоком или при встрече у колодца.

Я разглядела хвост. На мосточках его не было – лежал уже в траве, почти у самой канавы. Сердце снова бухнуло: жуть. Отвращение разрасталось от живота к пяткам и макушке.

– Она мёртвая, она мёртвая, она мёртвая, – проговаривала я шёпотом.

Головы нигде не было – видимо, утащили вороны. А тельце не смогли. Бабушка обычно здесь их и подкармливала. Им всё равно: прокисшее жарко́е, засохший хлеб или змеиная башка к обеду.

Я достала цифровик и сделала фото чёрного хвоста на фоне зелёной травы. Получилось, будто гадюка ускользала из кадра. Идеально. Зарисовки из дикой Карелии, как я и хотела. Только убрать бы её. Нехорошо. Не хватало, чтобы другие змеи приползли на запах. Я схватила с земли палку и подтолкнула, морщась, чёрное тельце в канавку. Огляделась по сторонам и заметила папу.

Он сидел недалеко от бани, прямо на дороге, которая вела к реке. Сидел с банкой пива. Я решила, что он прятался от бабушки, – слышала, как она бурчала, когда углядела банки в холодильнике.

Папа меня не видел. Сгорбился и будто бы упёрся в банку. Вот кого надо было отправить к бабушке на разговоры про ответственность за свою жизнь.

– Пап.

– Блин, Варь, напугала. Ты на речку?

– Не, я так. Пап, помнишь, мимо меня проплыла змея, когда я была маленькая?

– Когда была маленькая? А сейчас что, больно взрослая? Сегодня так визжала, будто тебе и пяти не дашь. – Он засмеялся. Мне было обидно.

– Пап, ну помнишь, змея мимо меня плыла?

– Это когда такое было?

– Ну раз я помню, наверное, мне было года четыре. Может, и пять. Я как увидела эту гадюку сегодня, сразу вспомнила какие-то картинки. Много народу в воде: тётки твои, дядьки, друзья ваши с мамой, дети. И все с воплями побежали на берег, а меня никто не подхватил. Мне уже с берега крикнули, чтобы я не двигалась. Я стояла по пояс в воде. Одна. А мимо скользил этот кнутик.

– Не было такого.

– Ну картинки-то я эти откуда взяла?

– Ты у нас всегда была фантазёркой.

– Это похвала или как обычно?

– Варь, ну не было такого.

– Ладно, хорошо.

– Ты чего хотела? – Он наконец поднял на меня глаза.

– Да я просто хвост змеиный щёлкнула на память. И тебя услышала. Глянешь? Красиво вышло.

Он посмотрел на дисплей цифровика и почти сразу стал тыкать на «стрелочку», чтобы поглядеть, чего ещё я успела заснять. Небо, небо, небо, трава, шмель, бабочка, ещё бабочка, ржавый гвоздь в заборе, снова небо. Он поднял брови, отвернулся и сделал глоток.

– Хорошую игрушку мы тебе подарили, Варь. Только ценность-то тут в чём? В том, что ты теперь не забудешь, как выглядит лето?

– Ну…

– Ерунда. Раньше вон едешь в отпуск – возьмёшь с собой катушку «Кодака» по двадцать четыре кадра и щёлкаешь самое важное: встречи, людей. За каждым кадром – история. А тут у тебя чего?

– Ну за змеёй ведь есть история. И ещё будут, у меня-то тут не двадцать четыре кадра. Есть где разгуляться.

– Ох, бестолковые. Вам всё есть где разгуляться. У вас во всём запас – кадров, времени. И ничего-то вы не цените.

– А ты что-то ценишь?

Папа в ответ затрещал алюминиевой «нольпяшкой», чуть сдавливая стенки. Самое время валить. Я развернулась и поплелась в дом. Он окрикнул:

– Бабушке только не треплись, что я тут…

Ха, сколько бы я бабушке ни трепала, она всё равно будет на его стороне: он у неё самый обласканный. А то, что выпивает, так якобы знает, что делает. Даже если за руль потом сядет, даже если меня посадит на соседнее сиденье, даже если мама станет кричать: «Не пущу!» и «Только через мой труп!» У бабушки всё одно: «Отстань, он знает, как жить. Неужто он своего родного ребёнка не сбережёт?» И даже когда мы улетим в кювет на повороте, скажет: «Живы-здоровы, и хорошо. А машина – это всего лишь железяка».

Поток воспоминаний рассеялся по ветру – зашуршал лёгкими металлическими пивными банками: пару лет назад бабушка начала надевать их на зубья забора по периметру. Мол, звук ветра по алюминию отпугивал птиц. Шуршало уже повсюду – банок было за сотку. Все от папы Миши. Я глубоко вздохнула и снова повернулась в его сторону.

– Пап, может, поменьше… пить? – А вот это я точно ляпнула зря.

– Чего? А что тебе известно о жажде после целого дня на солнце с топором в руках?

– Ничего не известно. Ладно, пойду маме позвоню.

– Твоей маме сейчас не до нас, Варь. Иди книжки лучше почитай – у бабушки наверняка что-то найдётся по твоему списку для колледжа.

Я пошла в дом. В мою сторону полетела горсть мелких камешков. Хорошо, что уже не слов. Терпеть не могла, когда он огрызался. Терпеть не могла его всего. И не понимала, отчего это человек с бутылкой пива и на грани развода мог разбираться в жизни лучше, чем я.

Дядя Гена, смертник и утопленницы

Рассвело в 3:10. Солнце постепенно заливало комнату светом, будильник шуршал секундной стрелкой – я вертелась, пытаясь спрятаться от свечения и не пережариться под одеялом. Раз в двадцать минут я встречалась взглядом со стрелками часов. В 6:30 поднялась с кровати и побрела на кухню.

Бабушка сидела у окна. Растрёпанная, в одной сорочке, она намазывала на ломоть чёрного хлеба толстый пласт белого масла. Меня не видела – взглядом рыла в стене туннель. Смотрела в одну точку и механично давила ножом масло.

– Ой, Варя, ты уже. А я тут… С плохими новостями сижу.

– А чего могло случиться, ба? Ты же ещё из дома не выходила.

– А сны я видеть перестала, что ли? Мне мама приснилась. Мамочка-покойница.

Я включила чайник и села рядом. Я с детства знала, что в нашей семье это не к добру. Мама говорила: «Снится покойник – просыпайся сразу. Изо всех сил просыпайся. И ни в коем случае не иди следом. Кто пойдёт за покойником во сне – умрёт в жизни».

Так ушла моя прабабушка. Говорят, открыла глаза, успела сказать, что ей Петенька приснился (покойный сын) – за руку взял и увёл. Сказала и снова уснула. И не проснулась больше.

Я после этой истории, помню, долго отходила. Всё думала: а что, если не смогу проснуться? А что, если во сне не послушаются ноги? А что, если с этим сном я заранее узнаю про смерть близких? Жутко.

Я снова вернула себя к бабушке на кухню, к закипающему чайнику и ломтю хлеба с маслом.

– Ба, так что тебе приснилось?

– Мама, твоя прабабушка. Она плыла по нашей Онеге на лодке. Причалила к берегу и позвала к себе двух девчонок – лица ещё такие знакомые. Никак не могу вспомнить кто. Но это точно наши, деревенские. Мама предложила им сесть – они сели и уплыли вместе с ней. Всё.

Конец истории мне понравился. В лодку села не я и не кто-то из родных – значит, можно завтракать и жить дальше. Я потянулась за блюдцем.

– Да ладно, бабуш. Это просто сон.

– Просто сны – это когда ты спишь в своей мягкой кровати в городе! А здесь, в деревне, всегда всё точно.

– Хорошо, как скажешь.

Я плеснула горячий чай на блюдце, чтоб остывал, и встала к буфету за вафлями.

В коридоре что-то бахнуло. Входная дверь с треском открылась – на пороге появился двухметровый дядя Гена, бабушкин брат. Он жил через дорогу – тоже один, как и ба. Тоже работяга, как и все у них в роду. Вот только пьющий. Оттого и выглядел теперь всегда плохо. Высокий, худой, загорелый. С большим носом и морщинистой кожей (это и морщинами назвать было сложно – рубцы-каньоны) землистого цвета. Он стоял, как и всегда, с опущенными плечами и головой (вниз и набок) – иначе в бабушкин дом со своим ростом он не помещался.

Я решила, что он пришёл за спиртом: хоть и получал от бабушки по шее, а всё равно ходил и просил. Взглянула на бабушку – в её глазах как по буквам читалось: «Все мозги пропил, дурак!».

Дядя Гена перешагнул порог, скомканно поклонился и так же скомканно протараторил: «Вы это чё? Обе не спите, да? А я вам весть дурную принёс про девчонок бабы Маши». Он активно жестикулировал правой рукой без указательного пальца (с бабушкиных слов, это он его ещё лет двадцать назад потерял – баловался с пиротехникой).

– А! Точно, бабы Маши! – Бабушка поднялась со стула. – Утопли, что ли?

– Уже всё знаешь? – Дядя Гена шагнул в кухню, перегнулся в поясе и длинными руками подвинул к себе табуретку, спрятанную под столом.

– Да сон мне приснился. Мама на лодке двух девчонок забрала с собой.

– Вот, так оно и было. Утопли две девочки сегодня ночью. В озере нашем. Видно, большой компанией отдыхали, а эти две пошли купаться. Плескались в озере да и утопли. – Дядя Гена подвинул к себе вазочку с конфетами, тут же развернул одну из них и закинул в рот.

– Авой-вой! А ты как сам узнал?

– Нашептали, в деревне не я один ночами не сплю.

– Ох, как и пережить такое! Надо до Маши сходить – может, помощь какая нужна. Да ясное дело нужна. А то городские приедут – толку никакого, тоску разве что наведут. Авой-вой, Генка. Сколько им было-то? Лет шестнадцать, как Варе?

– Угу. Молоденькие совсем.

– Вот как оно бывает. Куча народу рядом, озеро неглубокое, открытое, купаешься – у всех на виду. А как беда, так опять, поди, никто не слышал и не видел. Ещё ведь в самый канун Русальной недели.

Я передумала насчёт чая и вафель за компанию с ба. И уж тем более с дядей Геной. Не могла уже слушать – ни причитаний, ни новых историй. А вот есть хотелось. Я взяла вчерашнюю калитку с пшеном, накинула на сорочку бабушкин платок и пошла в огород – завтракать на солнце.

* * *

Бабушкин огород – сплошная болотина. Канавка тут, канавка там: провалишься – засосёт. Так говорил папа. На деле же я падала в эти канавки много раз, и самое худшее из последствий – папины истерики из-за чёрной жижи в моих волосах.

Я шла строго по деревянным мосточкам – искала самые прогретые, чтобы сесть и позавтракать.

Пройдя до бани и обратно, я села напротив маленькой деревянной избушки. Её лет сорок назад, ещё в бабкину молодость, смастерил для детских игр мой прадед. Всё как полагается: подкова над входом, внутри – столик с табуретками, полки с посудкой, кроватка с подушкой и лоскутным одеялком, застеклённое окно с кружевными занавесками. Входная зелёная дверь избушки уже давно разбухла и встала вкривь. Захочу – не пролезу.

Из-за избушки выскочила кошка Динка – бабушкина дикарка. Ни к кому на руки не шла. Вот и сейчас, зыркнув в мою сторону, раскрыла маленькую пасть, прошипела и пошла дальше по своим делам за летнюю кухню. Уже и не кухню вовсе – так, сарай. Когда-то папа пёк здесь пироги с щавелем. Разрешал сидеть у него на плечах, держаться руками за подбородок и подсматривать. И там же, на плечах, жевать первый готовый треугольный пирожок. Даже не ругался, когда по моему подбородку тёк липкий сироп – прямо на его шею, иногда и за шиворот.

Я дожевала тугую (вчерашнюю) калитку и легла на мосточки – солнце уже грело, но воздух был прохладный, без мошкары и комаров. Я мигом провалилась в сон.

Проснулась резко – от громкого рёва на дороге. Кто-то пролетел мимо нашего дома к мосту. С секунду я рассматривала бабушкину соломенную шляпу (кто-то заботливо прикрыл мне лицо) и маленького муравьишку на ней. И тут же услышала:

– Вот срань! Опять этот смертник со своим драндулетом! – Это был голос ба с веранды. Она потопала в мою сторону – я ей навстречу.

– Ба, кто там смертник?

– Разбудил, да? Пролетел мимо дома – ведь правда, пролетел, едва земли касался. Не местный. Местные знают, что здесь опасно: тут тебе и мост кривой, и поворот резкий, и дорога наша как стиральная доска, и фуры с каменоломни носятся. И всё тут, на нашем пятачке.

Бабушка шустро передвигалась к грядкам и продолжала бурчать:

– Ещё одни мозги с моста смывать – вот не хватало.

– Да бабушка! Все разговоры к одному.

– Ну, Варь, не все живут долго и счастливо. Вон такие дураки точно нет. Посмотри-ка, обратно полетел.

Полетел. А потом снова. Бабушка рыхлила грядки за бывшей летней кухней и ворчала в сторону забора. Смертник так и гонял по нашей дороге туда-сюда, а я смотрела. Едва ли можно было что-то разглядеть: только копну волос, красный бензобак, красный металлический хвостик за сидушкой и большую круглую фару над передним колесом. А как не разглядывать? Рядом с бабушкиным домом появилась жизнь и гоняла туда-сюда. Туда-сюда. И на мою радость, это были не змеи и не сосед-алкаш.

Я то подходила ближе к забору, будто просто задумалась, то уходила к грядкам, будто искала клубнику. Заметит меня или не заметит?

Раздался тягучий гудок. Я выглянула из-за дома на дорогу – смертник со своим драндулетом стоял у нашей калитки. Я взглянула на бабушку – ба разогнулась, посмотрела в сторону дороги. Приняла вызов. Положила тяпку, вытерла руки о футболку, сдула чёлку со лба и пошла к нему – снова бурчала и фыркала.

А минуты через две вернулась.

– Это он с тобой здоровался. Красивая, говорит, у меня внучка. Хочет тебе лично привет сказать. Пойдёшь или послать его куда подальше? Могу и нашептать что-нибудь, чтоб головой ударился – не сильно, но дорогу сюда забыл. Надо?

– Да бабушка, угомонись. Я подойду.

Тут я вспомнила, что была в сорочке, без лифчика. Не расчёсывала волосы и ещё не чистила зубы. Позорище. Выглянула из-за дома, опрокинула голову вниз-вверх, чтобы взъерошить русые висюли, крепко сжала губы, сложила руки крестом и пошла к калитке. Он стоял всё там же. Красивый, кудрявый, со светлыми глазами и длинными пальцами. Жаль, что смертник.

– Ну? – Я решила, что буду говорить ёмко, чтобы он не уловил несвежее дыхание.

– Привет, Варя. Твоя бабушка меня не обманула? Ты Варя?

– Ага.

– Слушай, приходи вечером на озеро. Я там с другом буду. Отдохнём немного. Подруга есть?

– Ну есть.

– Во, класс. Бери подругу и подваливайте к нам часам к семи. Ага?

– Эм, ну не знаю. У меня строго с прогулками.

– Смешно. Ну давай, до встречи вечером. Ага?

Он подмигнул – глаза на солнце как два крыжовника. Нажал на педаль и с прежним рёвом помчался в сторону моста. А я опять крепко сжала губы. На озеро вечером? Мне нельзя. Подругу взять? Значит, не шибко-то я ему и понравилась. Подругу, точно – надо было срочно позвонить Лизе.

Я развернулась к дому и дёрнулась: в прямоугольнике форточки торчал отец.

– Что это? Что ему надо? Что это за бестолочь такая – гудеть под окнами? Ты ему сказала, что он волосатая бестолочь?

– Да, пап, конечно.

Бинго, прокатило: больше вопросов не было. Я опустила голову и пошла в дом. Для отвода глаз взяла с полки рандомную книгу («Поющие в терновнике») и легла выжидать, когда отец выйдет на улицу. Надо было позвонить Лизе. Рассказать, что я в деревне, расспросить про утонувших девочек, договориться про озеро и попросить её молчания.

– Варя, ты уверена, что тебе это стоит читать? Не рано? Может, возьмёшь что-то по списку для колледжа? – Папа снова завёл старую песню.

– Может, и возьму.

– Возьми-возьми. Хоть какой-то толк.

– Пап, я вечером к Лизе схожу. Ты не против?

– Если родители у неё будут дома, не против.

Я кивнула. И уже мысленно добавила: «Конечно, они будут дома. Ой, или нет. Ой, или нас тоже там не будет. Но какая разница – ты всё равно ничего об этом не узнаешь».

* * *

Папа вернулся в дом, держа за бока большую картонную коробку. Демонстративно поставил в центре, перед диваном, на котором лежала я. И достал из неё антенну. Громко вздохнул: мол, бабушка носится по огороду, он занимается какими-то важными антенными делами, а я тут валяюсь с книжкой.

– Мне может понадобиться помощь. Выйдешь?

– Да, пап. Если что, я услышу.

– Лучше бы вышла – я полез с антенной. Большое дело делаю: теперь не только Первый канал глядеть будем.

– На крышу?

– Бери выше: на берёзу.

– Ладно, пап, я дочитаю главу и выйду. Ещё страниц десять.

Он ушёл, а я дочитала до конца главы и пошла к комоду с бельём: за лифчиком. Он у меня был единственный. Бежевый с кружевной салатовой оборкой и салатовой бусинкой между чашечек – подарок от мамы на первую грудь.

Сняла халат, продела руки под лямочки и встала перед зеркалом. Сморщилась: ни попы, как у одноклассницы Сашки, ни груди, как у Юльки, ни коленей, как у Маринки. Только в этом году перестали называть «доска, два соска». Но это не то чтобы я сильно изменилась – скорее всего, парни повзрослели. Я вертелась и недовольно рассматривала свои ключицы, рёбра и ободранные костяшки на боках.

– Ва-а-а-арь, сюда! – с улицы громыхнул голос папы. Я решила, что он передумал лезть (ну конечно). И звал меня, чтобы я звонила электрикам: мужчина сделал попытку – теперь можно доверить дело профессионалам.

– Варя-я-я-я-я-я!

– Да иду! – Я гладила себя по отсутствующему животу и тощим бёдрам. Если бы не грудь (какая-никакая), вылитая антилопа в голодный год. Господи, спасибо за грудь.

– Варя, скоре-е-е-ей!

Ой, ладно. Я быстро свела лопатки и увела руки за спину, чтобы сцепить застёжки. У меня не выходило. Едва выросшие ногти мешались. Я тихонько ворчала на лифчик и на отца, который торопил: «Да иду-у-у-у-у!».

Хреновы застёжки, вот вам надо было именно сейчас? Раз. Два. Два. Два. Чёрт. Я тут же почувствовала себя бракованной женщиной. Ну что это? Не суметь застегнуть лифчик. Позорище. Три. Ура.

Я выглянула в окно. Пришлось изогнуться, чтобы увидеть: папа был на берёзе. Метрах в шести над землёй. Господи, забрался. И что, теперь окажется, что забыл на земле инструменты? Или антенна упала вниз? Или оттуда он наконец увидел границы своего царского самомнения? Я перебирала варианты и уже летела по ступенькам к выходу – за дом, к берёзе.

– Варя, ты?

– Да.

– Позови дядю Гену.

– Зачем?

– Позови, сказал.

Подняла глаза и поняла, что он даже не смотрит в мою сторону. Решила, что у него приступ паники: высоты он всегда боялся – в городе даже на балконе не курил.

Я побежала в дом напротив. Зелёная дверь, как всегда, была открыта. Дядя Гена, как всегда, елозил на незастеленной железной скрипучей кровати с сигаретой в зубах. В чёрных узких трениках и без рубашки он был будто ещё худее, чем обычно. Хотя и так выглядел килограмм на сорок при росте метр девяносто.

Рядом с ним сидел на стуле Колька. Когда я вошла, Колька смеялся и звонко грыз зелёное яблоко. Тот самый Колька, который пытался ограбить тётю Катю и чуть не огрёб от неё топором. Тот Колька, который, кажется, был сейчас в бегах, скрываясь от всей деревни и от моей бабушки в том числе. Тоже тощий, только сантиметров на тридцать ниже дяди Гены. Я растопырила на него глаза. Но быстро вспомнила про папу.

Услышав про отца на берёзе, дядя Гена выбежал на улицу. Так и не надев рубаху и не вынимая сигарету изо рта. Схватил деревянную лестницу у дровяника и побежал через дорогу. Я – за ним.

– Мишка, ты чё там делаешь-то? Чего не позвал?

– Геннадь, скорей! – Папа хрипел.

Дядя Гена приставил лестницу и за минуту поднялся к папе, шагая по веткам как по ступеням. А я смотрела на них снизу. Минут пять смотрела. Копошились – ни черта не было видно. И не слышно – шептались.

Слезли. Папу трясло. Дядя Гена, тоньше его раза в три, вынул из кармана штанов сигареты и спички и поделился с папой. Едва папина сигарета задымила, дядя Гена хлопнул его по плечу и скомандовал в мою сторону:

– Сделай чаю, быстро!

Я растерянно кивнула и побежала. А как добежала до угла, остановилась – прижалась к стене в надежде хоть что-то услышать.

– Да бывает, Миш. Я-то человек деревенский – знаю, как с этой дрянью совладать. Бошки им в три счёта скручиваю.

– Откуда она там взялась, Ген? В дупле на такой высоте? Чё-то они одурели в этом году.

– Ну, может, кабаны в лесу развелись. Вот, поди, змеи в деревню и ползут. А может, очередные аномалии, это же Карелия, деревня, не город твой.

Змеи? Змеи на нашей берёзе? Змеи ползут в деревню? Вот это здрасьте. Я побежала в дом ставить чайник и искать у бабушки охотничьи резиновые сапоги (те, что по пояс) – к чёрту лифчик с салатовой бусинкой, а вот без сапог я во двор решила больше не выходить. Как минимум до вечера.

* * *

Джинсы в обтяжку, футболка в обтяжку, женская сумка, длинные серёжки с ромашками на цепочке, резиновые сапоги сорок второго размера выше колена – отличный вид, чтобы идти к мотоциклисту-смертнику. Я вертелась у кривого зеркала в бане и вздыхала. Пора было выходить – я проверила в сумке босоножки и цифровик и пошла к мосту.

Лиза – местная чудачка – уже ждала меня там. Она была всё такой же сочно-рыжей и неуклюжей. Как и год назад, она носила объёмную фиолетовую тунику (цвет сексуальной неудовлетворённости по версии журнала Cool Girl) и огромные джинсы на ремне (видимо, достались от кого-то из старших). Стояла, перегнувшись через железку, и бросала камушки в реку. Эта девчонка совсем не менялась – за всю жизнь в деревне она выезжала в город раз пять, столько же раз, как я думала, включала MTV. Зато наверняка знала сто пятьдесят способов побороть колорадского жука или убить змею. Отличная партия, когда позвали на свидание «плюс один» (нет).

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Минюст признал иноагентом.

Вернуться

2

Калитки – открытые пирожки из ржаного пресного теста с начинками из ячменя, перловки, картошки и риса. Их готовят на территории Финляндии, Карелии и соседних северных областей. Традиционное блюдо карелов и вепсов.

Вернуться

3

К/ф «Иван Васильевич меняет профессию».

Вернуться