Пределы тьмы
Элиас Гримм

© Элиас Гримм, 2026

ISBN 978-5-0069-2635-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ПЛОТЬ И СВЕТ

В маленькой квартире, пропахшей сырой землей и картами, жизнь Симоны и Моники текла в ритме, который чуждым казался стороннему наблюдателю. Их мир не вращался вокруг бытовых забот, а вокруг абсолютной, первобытной пустоты под ногами. Симоне, в свои сорок девять, принадлежала мудрость скал. Монике, двадцатилетней, доставался чистый, неутомимый голод первооткрывателя.

Они были спелеологами-любителями, но их пристрастие граничило с одержимостью. Пока другие искали вершины, они искали невидимые глубины. Их стены были увешаны не дипломами, а диаграммами замысловатых лабиринтов, прорезанных водой в теле планеты.

В тот вечер, когда их обычная рутина была разорвана, Симона сидела за экраном монитора. Она не искала – она прочесывала. Старые, забытые интернет-форумы, оцифрованные архивы местных краеведческих обществ, куда редко кто заглядывал, предпочитая проверенные маршруты.

«Моника, иди сюда. Быстро,» – голос матери был ровным, но в нем звенела струна, которую дочь знала как предвестник великого открытия.

На экране светилась заметка, датированная еще началом девяностых. Она содержала лишь отрывочные сведения о «Заточенной Игле» – пещере, о которой не было ни одной современной записи. Говорили, что это был вертикальный провал, который «уводит куда-то, где нет света и нет возврата». Идеально.

«Это она, дочка. На карте и в архивах ничего нет связанного с этим местом,» – Симона провела пальцем по старому выцветшему снимку на экране монитора, где виднелся лишь неровный провал, заросший папоротником.

Моника подошла ближе, чувствуя, как по позвоночнику разливается знакомый электрический разряд. «Мы можем уложиться в три дня. Проверим, закартографируем и вернемся.»

Их запасы были рассчитаны с педантичной точностью: три дня интенсивной работы, три дня жизни. Энергетические батончики, спрессованные так, чтобы давать максимум калорий при минимальном весе; сублимированные овощи и литры воды. Никаких излишеств. В глубине они всегда полагались на свою логику, а не на удачу.

На рассвете следующего дня они стояли у кромки леса, где среди мокрого вереска зияла «Игла». Вход был именно таким, как на фото – устрашающим, узким, больше похожим на рану в земле.

Симона, как всегда, проверяла снаряжение дочери, потом свое.

«Свет должен быть твоим единственным законом, Моника. Не отходи от меня. Если я говорю „нет“, ты слушаешь. Мы не ищем приключений, мы ищем знание.»

«Слушаюсь, Капитан,» – улыбнулась Моника, надевая каску.

Спуск начался с лебедки, а затем перешел в ползание. Первые метры были адом для тела: ребра скрежетали о известняк, кожа моментально покрывалась ссадинами. Они ползли, протискивались, иногда им приходилось выдыхать весь воздух, чтобы проскользнуть в каменные тиски. Симона проталкивала ноги дочери, Моника следила за тем, чтобы снаряжение матери не застряло в расщелине.

Они шли полдня, и пещера послушно раскрывала свои тайны: причудливые сталактиты, похожие на застывшие слезы гигантов, и подземный ручей, давший им первую драгоценную влагу. Их походный журнал заполнялся быстрыми, точными набросками.

«Надеюсь, мы прошли дальше, чем кто-либо,» – прошептала Симона, фиксируя координаты на выступе. – «Это наш мир сейчас.»

Они двинулись дальше, где воздух был тяжелым, насыщенным минералами. Моника только успела зафиксировать на стене новую метку, как тишина треснула.

Это был яростный, режущий звук, идущий от самого основания земли. Камни посыпались сверху, и фонари заплясали, отбрасывая безумные тени.

Симона успела лишь крикнуть: «К стене!»

Секунда. Затем наступил оглушительный, окончательный грохот.

Когда Моника открыла глаза, она лежала под тонкой коркой пыли. Фонарь, пристегнутый к каске, освещал обвал. Узкий лаз, через который они только что проползли, теперь представлял собой сплошную стену из валунов. Путь назад исчез, будто его никогда и не существовало.

В этот момент восторг открытия сменился ледяным ужасом. Они были погребены.

Симона тут же включила холодный, деловой режим, который всегда спасал их в передрягах. «Тихо. Дышим. Оцениваем ущерб. Мы не заблокированы полностью, Моника. Это не тупик. Это новый путь.»

Их запасы, рассчитанные на три дня возвращения, теперь должны были растянуться на неопределенное время движения вперед. В темноте, их единственной надеждой оставалась та не отмеченная, манящая бездна, что уводила всё глубже.

После того как первый приступ паники отступил, его место заняла вязкая, тяжелая реальность. Завал был не просто препятствием; он был приговором, вынесенным стенами пещеры. Симона провела оценку: обломки были слишком плотными, а камни слишком большими, чтобы их можно было сдвинуть одним или даже десятью людьми. Возвращение было аннулировано.

«Мы должны двигаться вперед,» – заявила Симона, и её голос, усиленный акустикой грота, звучал до странного уверенно. – «Радиус обвала не достиг стен. Мы пропустили какой-то разлом или старый водосток. Мы идем только вперед и вниз. Это закон геологии: вода всегда находит выход.»

Началась новая экспедиция, превратившаяся в бегство от неминуемой смерти. Их трехдневный рацион теперь должен был стать буфером на неизвестный срок.

Первые сутки после обвала прошли на чистом адреналине. Моника и Симона двигались как единый организм. Они экономили свет, используя фонари только для маркировки и осмотра. Они находили узкие проходы, где приходилось буквально выдавливать себя сквозь каменные сита, и каждый пройденный метр ощущался как победа, купленная за счет последних сил.

Но пещера не желала делиться своими секретами легко. Она уводила их всё ниже. Атмосфера стала тяжелой, насыщенной углекислым газом, отчего голова постоянно болела, а каждое движение требовало титанических усилий.

На четвертый день, который должен был стать днем их возвращения к солнцу, наступил голод. Это было не просто урчание в животе, а тупая, пульсирующая боль, которая начинала управлять их мыслями. Они разделили последний энергетический батончик, разломив его на микроскопические доли.

«Нам нужно двигаться быстрее,» – сказала Моника, её голос звучал уже не с энтузиазмом, а с отчаянной мольбой.

Симона, всегда рациональная, впервые допустила трещину в своей броне. «Скорость не спасет нас от истощения. Мы должны быть экономны.»

На пятый день наступило первое испытание их ментальной стойкости. Запасы воды закончились. Единственное, что они могли собирать – это влага, которую они тщательно слизывали с самых холодных участков сталактитов, теряя драгоценные калории в процессе.

Напряжение росло. Пещера стала для них тюрьмой, чьи стены казались не статичными, а медленно смыкающимися. Моника, чья физическая выносливость была ниже, чем у матери, начала срываться.

«Мы идем по кругу, мам! Я видела эту трещину два часа назад! Мы просто спускаемся в могилу!» – выкрикнула она, её фонарь бил нервными лучами по стене.

«Нет!» – рявкнула Симона. – «Ты устала. Ты видишь то, что хочешь видеть. Мы идем ровно на юго-восток, как показывали мои расчеты по наклону. Сосредоточься!»

Но Симона тоже лгала. Её расчеты были основаны на предположении, что пещера имеет хотя бы минимальную структуру. Здесь же царил хаос. Они шли по лабиринту, который, казалось, был спроектирован божеством, питающимся отчаянием.

К концу седьмого дня они едва двигались. Моника чувствовала, как её конечности становятся чужими, как тело отключает ненужные функции. Она видела, как угасает сила в глазах матери, как некогда стальной взгляд становится мутным. Они шли в абсолютном, гнетущем молчании, прерываемом лишь хриплым дыханием и звуком скребущихся о камень ботинок.

Каждый шаг был актом воли, отнимающим последние резервы разума.

Восьмой день в пещере не принес ни солнца, ни облегчения, а лишь новый уровень физического истощения, который действовал как катализатор для фатальных ошибок. Моника и Симона больше не говорили о спасении; они говорили только о следующем метре пути. Их голоса стали тихими, почти шепотом, чтобы не тратить драгоценный кислород и энергию.

Они оказались в большом проходе, который Моника окрестила про себя «Зал Ожидания» – он был шире предыдущих проходов, но его дно резко уходило вниз, будто гигантский каменный желоб. Низ был неровным, покрытым скользкой глиной.

Симона, всё ещё ведомая своей материнской необходимостью защищать и вести, решила проверить, насколько крут склон.

«Я иду медленно,» – прошептала Симона. – «Веревка держит. Если я почувствую пустоту, я лягу и закреплюсь.»

Моника кивнула, вцепившись в свой карабин. Она наблюдала за единственным источником света – фонарем матери, который медленно, будто нехотя, перемещался по стене зала. Движение Симоны было неестественно замедленным, каждый шаг – взвешенным ритуалом.

Симона сделала шаг. Затем еще один. Она прошла туда, где стена казалась самой надежной, где потеки воды создали неровный, но кажущийся прочным карниз.

Именно в этот момент природа решила нанести последний, жестокий удар. Это не было землетрясение, а лишь медленное, предательское движение породы. Камень под ногой Симоны не выдержал веса.

Моника увидела лишь, как свет фонаря Симоны резко отклонился от горизонтальной плоскости. Она услышала резкий, влажный звук срывающегося тела, за которым последовал короткий, тупой удар о твердое дно пропасти.

«Мама, ты в порядке?!» – вскрикнула Моника, но эхо лишь вернуло ей этот вопрос.

Она не могла поверить. Симона, её скала, её проводник, её знание – лежала где-то внизу, во тьме, куда не доставал даже луч фонаря.

Моника потратила полчаса, которые показались ей вечностью, на спуск. Её руки были изранены до мяса, но боль была далекой, приглушенной.

Когда её ботинок коснулся дна, она направила луч света. Картина была ясной и ужасной. Симона лежала, неестественно вывернутая, её голова повернута в сторону, невозможную для живого человека. Шея была сломана. Никакого движения. Никакого дыхания.

«Нет,» – прозвучало в абсолютной тишине.

Моника опустилась на колени рядом с телом. Она проверила пульс, хоть и знала, что это бессмысленно. Холодная, твердая кожа. Она обхватила голову матери руками, и впервые за неделю позволила себе плакать.

Когда рыдания закончились, её глаза открылись в темноте. Фонарь, поставленный на землю, освещал две фигуры: мертвую мать и живую, но совершенно потерянную дочь.

Именно тогда, когда логика последних дней иссякла, пришла новая, более древняя логика. Голод. Теперь он был не просто хищником; он был единственным оставшимся спутником.

Она осталась одна в абсолютной тьме, с единственным, ужасающим ресурсом, который мог продлить её существование. Выбор теперь стоял перед ней, освещенный единственным лучом фонаря. Жизнь или смерть.

Наступила тишина, которая была тяжелее самой скалы. Моника сидела, прислонившись к холодной, неподвижной плоти Симоны. Свет её налобного фонаря выхватывал из абсолютной черноты лишь искаженный профиль матери – той, что ещё час назад была её наставницей, её единственной опорой в этом подземном мире.

Смерть Симоны была актом жестокой иронии. Она погибла, будучи на шаг впереди, как всегда, но теперь этот шаг увел ее прочь от дочери навсегда.

Первые часы Моника чувствовала только чудовищную, всепоглощающую неверность бытия. Её руки, покрытые ссадинами, машинально обнимали тело, пытаясь вернуть тепло, которое утекало в камень.

Она думала о том, что их любовь была соткана из общего преодоления, из взаимного уважения к опасности. И теперь, чтобы почтить эту любовь, она должна была совершить нечто, что обесчестило бы саму основу их отношений.

В сознании Моники возникали образы: Симона, смеющаяся на поверхности, Симона, делящая последнюю крошку сухого хлеба. «Мы люди, Моника. Мы ищем истину, а не инстинкт. Спуск в пещеру – это акт разума, а не животного отчаяния. Если ты пересечешь эту черту, ты не просто выживешь; ты сотрешь себя. Ты станешь чудовищем.»

Мораль была крепостью. Умереть здесь, рядом с матерью, было бы последним актом верности. Это было бы тихое, чистое завершение. Она могла бы просто закрыть глаза, перестать бороться с холодом, и слиться с этим камнем, став частью той древней тайны, которую они искали.

Но другая сила, упрямая и отчаянная, боролась с этим святым чувством. Это был не её собственный голос; это было эхо воли Симоны.

«Я дала тебе жизнь, чтобы ты ею распорядилась, а не похоронила ее из суеверия. Ты – продолжение меня. Если ты умрешь, значит, мой страх за тебя оказался сильнее моей веры в тебя. Это выживание – не для тела, Моника. Это – сохранение моего вклада в мир. Ты должна нести мое знание, мой опыт, мою память дальше.»

Собственный желудок Моники издал резкий, болезненный спазм. Это был грубый, животный упрек. Голод, теперь уже не просто желание, а физическая агония, заставлял её рационализировать ужасное. Если бы Симона была жива, она бы приказала дочери жить. Она бы позаботилась о том, чтобы её последняя жертва не была напрасной.

Моника провела пальцами по лицу матери. Она больше не видела Симону, она видела только объект, который мог дать ей еще один день, еще один час, шанс увидеть синий купол неба. Этот объективирующий взгляд был самым болезненным: она вынуждена была лишить свою мать последнего уважения, чтобы обменять его на свое продолжение в этом мире.

«Прости меня, Мама,» – прошептала она. Это было не извинение за то, что она собиралась сделать, а извинение за то, что она вообще смогла это обдумать.

Внезапно, решение не принесло облегчения. Оно принесло лишь гнетущую, тяжелую тишину. Моника почувствовала, как нечто внутри неё необратимо сместилось, как рушится фундамент, на котором строилась её личность. Она не стала чудовищем, как боялась; она стала выжившей, а эта категория требовала таких сделок, о которых не пишут в книгах по этике.

Она подняла свой нож. Движение было ровным, механическим, лишенным всякого трепета. Это была не Моника, совершающая этот акт; это была тень, ведомая необходимостью, запертая в теле, которое теперь несло две жизни – свою и ту, что она предала ради нее.

Она посмотрела в темноту, которая поглотила свет фонаря, и поняла: она выиграла время, но проиграла себя.

Когда работа была завершена, Моника больше не почувствовала голода. Тело, которое ещё минуту назад было наполнено ледяным отчаянием, теперь было наполнено топливом, которое она не заслужила.

Она аккуратно завернула останки Симоны в запасную, чистую часть защитного чехла, который они брали для деликатных образцов. Это был последний, безмолвный акт погребения в этой подземной часовне. Она не могла оставить мать здесь, в этом безвременье, но и тащить её дальше было невозможно. Она оставила тело в самой глубокой, самой защищенной нише, осветив его фонарем – последним маяком поклонения, прежде чем двинуться вперёд.

«Я буду жить, чтобы нести тебя в своей памяти и твою жертву,» – прошептала она, поднимаясь.

Моника продолжила путь, но она уже не была спелеологом. Она стала чем-то более стойким. Время потеряло всякое значение. Дни и ночи слились в бесконечный цикл: спуск, ползание, движение вперед.

Её фонарь светил тускло, экономя батареи, и мир превратился в туннели, освещенные лишь желтым кругом, который она тащила за собой. Она больше не фиксировала маршрут; она просто двигалась, полагаясь на еле уловимые гравитационные наклоны, интуитивно выбирая пути, которые вели вперёд.

Питание давало ей возможность двигаться, но не возвращало радости или ясности. Моника ощущала себя марионеткой, управляемой чужой волей и чужим топливом. Она говорила мало, в основном с тенью Симоны, которая неслась впереди её мысли, невидимая, но всегда присутствующая.

Её мысли были сфокусированы на одной задаче: Продолжать движение, пока есть топливо.

Физическое истощение было ничто по сравнению с тяжестью её секрета. Она носила его не в рюкзаке, а под кожей. Каждый вдох, каждый глоток этой спасительной силы был напоминанием о ее выборе.

Она обнаружила, что теперь она смотрит на мир иначе. Если раньше она видела красоту в симметрии сталактитов, то теперь она видела лишь материю, ресурс, который может быть использован. Она смотрела на мертвых насекомых в паутине и её мозг мгновенно начинал рассчитывать: Калории.

Это знание, эта способность оценивать любую вещь с точки зрения её пригодности для выживания, была её самым страшным трофеем. Она знала, что, если её спасут, этот инстинкт останется с ней. Этот хищник, рожденный в темноте, не уйдет, когда появится свет.

Моника потеряла счет неделям. Она перестала ориентироваться по усталости, ибо усталость стала её постоянным состоянием. Она забыла, как выглядит прямой угол. Мир стал вереницей наклонных поверхностей и неровных переходов.

Иногда, когда её фонарь начинал мигать, ей казалось, что она слышит голоса – не Симоны, а какие-то древние, булькающие звуки, будто сама пещера смеялась над тем, как легко она сломала человеческий закон.

Но где-то глубоко, под слоем отчуждения и отвращения к самой себе, жила крохотная искра – та, что заставила её сделать выбор. Эта искра несла в себе отголосок материнской гордости. И именно эта искра заставляла её ползти дальше, даже когда разум шептал, что она уже давно мертва.

Она ползла в абсолютной, всепоглощающей уверенности, что, если она найдет выход, она уже никогда не будет той Моникой, которая спускалась в эту пещеру. Она будет существом, рожденным из абсолютного нуля, выкованным в плавильне экзистенциального ужаса.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.