# Разлом Небес

Димитри нет Берг

В бесконечной и бессмысленной войне ангельских сфер Третьего Круга Рая воин Кайл с крыльями ночи и целительница Лира с сияющими волосами находят друг друга. Между клинками и хаосом рождается запретная, всепоглощающая страсть. Их шанс на бегство от вечной бойни появляется с непостижимым даром – Яйцом Мироздания, древним артефактом, скрывающим в себе бесчисленные миры.Весть об артефакте мгновенно разносится по Кругам. Бывшие соратники и враги видят в Кайле и Лире ключ к невообразимому могуществу. Начинается охота. Героям предстоит не только выжить, но и разгадать тайну Яйца Мироздания.

РАЗЛОМ НЕБЕС

Пролог

В бескрайних просторах Эфириума, где время течет иначе, а материя соткана из света и тени, бушевала война, расколовшая небеса надвое. Желтокрылые, хранители Порядка, стремились подчинить все сущее строгим законам Создателя, в то время как Чернокрылые, рожденные из искр Свободы, отвергали оковы догм. В этой битве, длившейся эоны, даже ангелы забыли, за что сражаются. Но одна встреча изменила всё.

Часть Первая: Падение

Спасение во Мгле

Молодой ангел Кайл, чьи крылья отливали обсидиановой мглой, рухнул на окровавленную равнину Третьего Круга Рая. Его копье выскользнуло из ослабевших пальцев. Желтокрылые окружили его, их сияющие доспехи слепили. Прежде чем клинки пронзили грудь, мир замедлился. Кайл увидел лишь золотистый свет – и нежные руки, подхватившие его.

Теперь, смотря ей прямо в лицо, он не мог оторвать взгляд. Ее крылья – сияющее золото, словно утро, пробивающееся сквозь тучи, – медленно взмахивали, удерживая их в воздухе. На ней был простой белый хитон, а длинные волосы цвета спелой пшеницы пахли дождевой свежестью. Голубые глаза, полные концентрации и странного покоя, смотрели на него, потом на его раны. Этот покой, эта уверенность посреди войны…

Что-то сжалось внутри его груди, дыхание перехватило. Боль от ран была ничем по сравнению с этим потрясением.

«Зачем спасаешь меня?» – прошептал он, вглядываясь в красивое лицо незнакомки. Он чувствовал тепло ее рук и тела.

«Тише. Ты в безопасности», – ее голос звучал как колокольчик, заглушающий вой битвы.

Кайл замер, наблюдая, как ее энергия плетет вокруг них прозрачный купол – щит, мерцающий, как хрусталь. Снаружи битва бушевала, желтокрылые ангелы били по щиту, чтобы добить Кайла, но внутри царила тишина.

«– Мы – Целители, – сказала она. – Мы не враги и не союзники. Наша сущность – исцелять. А не судить.»

Ее руки, крепко державшие его, начали светиться мягким, теплым, золотистым сиянием. Энергия потекла из ее ладоней в его раны. «Мы служим жизни, а не Войне». Кайл вздрогнул, но не от боли. От прикосновения ее энергии. Оно было… целительным и невыносимо приятным. Жгучая боль начала таять, заменяясь теплом, разливающимся по всему телу. Он застонал – не от страдания, а от облегчения и… чего-то нового, незнакомого.

«Меня зовут Кайл, а тебя?» – спросил он, пока она была занята его лечением.

«Я Лира», – ответила она.

Воздух внутри щита наполнился чистым, свежим ароматом Лиры – дождь на лугах, целебные травы. Мирный островок в бурной войне.

Кайл был в ее руках, поддерживаемый, смотрящий в ее лицо, чувствуя ее целительную силу и этот невероятный покой. Его черные крылья, одно еще подлечивалось золотым светом, другое слегка трепетало от новых ощущений. Фиолетовые кончики вспыхивали ярче. Что-то древнее и дремавшее в нем взорвалось. Чувство было настолько сильным и новым, что он не смог сдержаться. Его руки, до этого беспомощно свисавшие или сжимавшие копье, обхватили ее плечи и спину, притягивая ближе к себе в этом парящем объятии.

«Ты… Ты прекрасна…» – слова сорвались с его губ тихим, прерывистым шепотом, полным изумления. «Я… я никогда не видел ничего и никого прекраснее во все времена…»

Лира слегка вздрогнула от внезапного объятия в полете. Она оторвала взгляд от его крыла и посмотрела ему в глаза. Ее голубые глаза расширились от искреннего недоумения.

«Пре… прекрасна?» – Она повторила слово, как будто пробуя его на вкус. «Это… эстетическая оценка моей физической формы? Но почему ты дрожишь? И твоя энергия… она пульсирует так странно. Горячо.»

В тот момент, когда тела соприкоснулись плотнее в объятии, а его руки обняли ее сквозь тонкую ткань хитона, случилось невероятное. Темная, фиолетово-мерцающая энергия Кайла, обычно агрессивная и сконцентрированная, устремилась навстречу золотистому потоку Лиры. Не для борьбы, а для… слияния. Они встретились на границе их аур, переплелись, закружились в стремительном танце прямо в воздухе, внутри парящего щита. Лечебный Щит мгновенно отреагировал. Он не просто усилился – он преобразился.

Стенки купола стали толще, прочнее, заиграли новыми оттенками. Золотые нити переплелись с темно-фиолетовыми всполохами, создавая внутри щита мерцающее сияние.

Щит стал ярче, его свечение видно издалека, как маяк в кровавом тумане битвы. Они теперь парили в центре сияющей сферы.

Кайл не видел этого. Он смотрел только в ее глаза. Тело его горело. Не от раны – от незнакомого пожара внутри. Эмоции захлестывали: нежность, жгучее желание быть ближе, безумная радость от ее присутствия, страх потерять этот миг. Буря против ярости битвы. Его сердце колотилось.

«Я… я не знаю, что это…» – прошептал он, касаясь ее щеки. Снаружи собралось немало врагов, жаждущих смерти Кайлу и бьющих по щиту мечами. «Но когда я смотрю на тебя, я…»

Она не отвела взгляд. Его губы нашли её губы. Поцелуй был неискушенным, порывистым, но наполненным такой первозданной силой чувств, что само пространство внутри парящего купола, казалось, завибрировало. Энергии их слились воедино еще плотнее, щит вспыхнул слепительно ярко, превратив их медленно парящую сферу в миниатюрное солнце на мгновение.

«Я люблю тебя, Лира…» – прошептал он, отрываясь от её губ. «Я хочу быть с тобой… всегда… навеки…»

Лира замерла в его объятиях, ее крылья продолжали ритмично работать, удерживая их на весу. Ее губы были слегка приоткрыты. В ее голубых глазах не было отвращения. Было… глубокое, искреннее недоумение и пробуждающееся любопытство. Она подняла руку и коснулась его щеки.

«Люблю…» – она повторила слово, его звучание было чуждым, используя его в отношении к другому ангелу. «Что это… люблю? Что это обозначает – любить другого?» Она коснулась своей груди, где, казалось, тоже что-то отозвалось на его порыв, но она не могла понять что. Для Лекаря любовь была абстракцией. Загадкой. Они относились ко всем существам одинаково положительно.

«Любить – значит делиться собой. Это… Это отдать тебе все, что я есть. Все мысли, все чувства, всю силу. И принять тебя. Такую, какая ты есть. Быть рядом… всегда. Защищать. Чувствовать. Дышать тобой. Это… это Любовь. Когда два существования становятся одним целым, не теряя себя,» – сказал Кайл, не понимая, откуда он взял это сознание. Оно само вышло изнутри наружу.

«Ты хочешь… делиться собой… со мной? Быть рядом? Почему? Ты едва знаешь меня,» – сказала Лира. Ее наивность была абсолютной.

«Да!» – его ответ был страстным, немедленным. Он сжал ее плечи в своих руках.

Лира смотрела ему в глаза. Видела бурю, искренность, незнакомую мощь. Она не понимала. Но ей было интересно. Этот чернокрылый воин говорил странные, красивые слова, и его энергия сливалась с ее собственной так гармонично, как никогда. Ее губы тронула милая, но осторожная, задумчивая улыбка.

«Хорошо», – сказала она тихо, ее голубые глаза светились любопытством. «Хорошо, Кайл.»

Одно ее слово – хорошо – обрушило на Кайла лавину. Сила и головокружительная радость переполнили его. Его крылья расправились мощно, фиолетовые кончики вспыхнули. Он чувствовал, как может свернуть горы – ради нее.

«Дай мне ее!» – он сказал энергично, полный эмоций. «Дай мне свою любовь, Лира! Обещай! Обещай, что будешь ждать!»

Лира смотрела на его преображение. На силу, бьющую ключом из него, усиленную их сиянием. Ее наивность позволила ей увидеть потенциал. Загадку.

«Хорошо», – повторила она, улыбка стала чуть увереннее. «Я дарю тебе свою любовь, Кайл. Но сначала…» Она кивнула едва заметно в сторону стен парящего щита. «Закончи свой бой. Найди меня потом. В Саду Вечной Росы.» Ее слова были условием. Она не понимала, что это означает «отдать любовь», и сильно об этом не задумывалась.

Внешняя Сторона Парящего Щита:

Контраст был леденящим. Пока внутри сияющего, парящего купола разворачивалась сцена нежности, снаружи бушевала кровавая битва. Несколько ангелов Желтых Крыльев в ярости били по стенам щита.

Кайл смотрел ей в глаза. «Я найду тебя, Лира. Клянусь. Я приду к тебе. Жди меня.»

Он поцеловал ее снова. Страстно, властно, полным обещания. Поцелуй Воина, давшего клятву в небе. Лира ответила на поцелуй. Принятием. Доверием? Желанием понять? Ее губы были мягкими, но без его бури. Она обняла его за плечи. Энергии слились в последний, ослепительный всплеск.

В момент пика поцелуя и сияния энергий, парящий Лечебный Щит взорвался изнутри. Высвобождая накопленную, усиленную любовью и яростью Кайла, смешанную с целительной мощью Лиры, энергию вовне. Ослепительная волна золотисто-фиолетового света рванула от них во все стороны, как сферическая ударная волна. Ангелы Желтых Крыльев, атаковавшие щит, были отшвырнуты назад и вниз.

Кайл вскинул голову. Любовь и ярость смешались. В его руке копье из ангельской стали. Он был преображен. В следующий миг он рванулся вниз, к отброшенным врагам. Его копье стало разящим лучом тьмы. Несколько ловких, быстрых движений в воздухе – стремительный разворот, уклон с выпадом, сокрушительный взмах древком. Смертельная точность. Каждое движение – финальный удар.

Пока Кайл выкашивал врагов, Лира летела не спеша вдаль, оставляя Поле Боя и Кайла среди поверженных врагов, с его клятвой и предстоящим подвигом. Ее лицо сохраняло спокойствие. Ей казалось, что незачем было переживать, лишь любопытство в мыслях: что это за такое – любовь – про которую этот Кайл говорил? Она даже не обернулась и не посмотрела назад на смертоносную тень, которая только что держала ее в объятиях и говорила о любви. Легкая, задумчивая улыбка.

Капли крови стекали по древку. Кайл парил на месте битвы, тяжело дыша. Он поднял глаза к пустому небу, туда, где исчезла Лира. Глаза горели решимостью, подогретой пламенем любви и словами Лиры, которые звучали у него в голове: «Найди меня в Саду Вечной Росы.»

Искра Победы

Кайл, объятый новым чувством – любовью, что горела ярче любой битвы, – встретил лидера желтокрылых ангелов в цитадели из белого мрамора. Архарон возвышался подобно титану, его крылья испускали ослепительные лучи.

«Ты пришел умереть, черное пятно», – голос Архарона гремел, как гром меж гор. – «Твоя Свобода – иллюзия. Порядок сожрет её!»

Кайл, прижимая древко копья к груди, вспомнив прикосновение Лиры, направил копье вперед. «Лира…» Ее имя вспыхнуло в сознании ярче боли. Воспоминание о её руках, о щите, что сплелся из их соединенных энергий, заставило его выпрямиться.

– «Я пришел закончить то, что вы начали», – бросил Кайл, впиваясь взглядом в сияющую фигуру. – «Ваш Порядок – это трусость!»

Архарон рассмеялся. – «Беги, чернокрылый крысёнок!» – рыкнул Архарон, сжимая копье. – «Ты даже не достоин стать прахом под моими стопами!»

Но Кайл не бежал. Вместо этого он закрыл глаза, позволив памяти о Лире затопить разум. «Её смех, легкий, как шелест крыльев мотылька. Её пальцы, вплетавшие свет в его раны. Щит, рожденный их соединенными сердцами…»

– «Любовь – слабость», – прошипел Архарон, видя замешательство врага. Он взмыл выше, собирая энергию в наконечнике копья. – «А слабых стирают в ничто!»

Огненный луч ринулся вниз. Кайл вскрикнул. Луч поджёг его крылья, опалил кожу… и тогда он отпустил страх.

– «Она не слабость», – прошептал Кайл, – «Она – причина»

Из глубин души, туда, куда даже война не добралась, хлынул золотисто-черный поток. Он обвил копье Кайла, сливаясь с тенями в диковинный узор. Архарон, на миг замерший в недоумении, усилил атаку, но луч начал "дробиться", сталкиваясь с новой силой.

– «Что ты…?» – начал лидер Желтокрылых, но ответом стал рёв Кайла, в котором смешались боль, ярость и надежда.

Чернокрылый ангел рванулся вперед, рассекая луч "навстречу" Архарону. Каждый взмах его крыльев оставлял в воздухе шлейф искр, каждая из которых напоминала каплю солнечного света. Время замедлилось: Кайл видел, как расширяются зрачки врага, как дрогнули его совершенные крылья. Их копья столкнулись в последнем рывке, выпустив сферическую волну, которая смела башни цитадели, обратила песок в стекло, а небо – в кроваво-золотую гладь.

Когда свет угас, Архарон лежал на земле, его крылья – груда обугленных перьев. Кайл, шатаясь, подошел к нему, копье дрожало в руке.

– «Мой порядок – спасение…» – хрипло выдохнул поверженный лидер. – «Ты… сеешь хаос.»

Кайл вонзил клинок в его сердце, затем – в лоб, следуя жестокому закону войны.

Над руинами воцарилась тишина. Кайл только сейчас заметил, что никого не осталось в живых от битвы. Он вдруг ощутивший пустоту в месте, где раньше горела ярость, упал на колени. «Лира… Теперь я найду тебя.»

Глава 3: Яйцо Мироздания

Дым, едкий и густой, смешанный с запахом озона и пепла, медленно клубился над полем боя. Битва вокруг стихла – то ли от шока, то ли потому, что не осталось никого, способного подняться. Кайл стоял, опираясь на свое копье из ангельской стали. Его могучие черные крылья, кончики которых все еще пульсировали приглушенным фиолетовым светом, дымились по краям, опаленные чудовищной мощью его собственного финального удара. На груди и руках застывали темные полосы крови – его и чужой. Дыхание было тяжелым, но ровным. В глазах, усталых от ярости и боли, горел холодный, неумолимый огонь – огонь исполненной клятвы и ожидания встречи.

Он смотрел вниз, туда, где еще минуту назад стоял лидер Желтых Крыльев – исполин, чье сияние слепило, а крылья были подобны двум солнцам. Теперь на этом месте дымила воронка. Грунт, веками утоптанный в боях, сплавленный кровью и энергией, был вырван. Тело лидера лежало неподалеку, обугленное, безжизненное, его великолепные желтые крылья превратились в жалкие, дымящиеся обрубки. Кайл подошел ближе, его шаги глухо отдавались в наступившей зловещей тишине. Без тени сомнения, с хладнокровной точностью, присущей выжившему воину, он нанес еще два удара: один – точно в то место, где должно биться сердце, другой – в основание черепа. Убедившись в окончательности конца, он отступил на шаг.

Именно в этот момент, когда его взгляд скользнул по краю воронки, земля зашевелилась.

Из черного дна воронки, словно нежные, но неумолимые ростки, пробились тончайшие усики земли и света. Они были не одного цвета, а сотканы из множества переплетающихся лучей всех цветов спектра и даже тех, что не видны обычному глазу. Они извивались, как корни или лозы, но двигались с неземной грацией и целеустремленностью. Не вверх к небу, а… навстречу друг другу.

Эти причудливые усики, сотканные из земли и сияния, тянулись из воронки. Они росли с невероятной скоростью, но казалось, что время замедлилось, чтобы позволить Кайлу увидеть это чудо.

И вот, в точке, где они должны были встретиться, прямо над самым центром разрушения, усики соединились. Не просто коснулись кончиками, а слились и закрутились воедино, образовав чашу. И в этой чаше появилось Оно.

Яйцо.

Оно не упало сверху, не материализовалось из воздуха. Оно выросло из самого узла усиков, как плод на невидимой лозе. Размером оно было с яйцо страуса, но на этом сходство заканчивалось.

Его скорлупа казалась сотканной из застывшего света и самой глубокой тьмы одновременно. Она была не гладкой, а переливающейся, как опал или перламутр высочайшего качества, но в миллион раз сложнее. Казалось, внутри нее заключены все звезды вселенной и вся бесконечность космического вакуума. Цвета не просто были на поверхности – они пульсировали изнутри, волнами пробегая по скорлупе: вот вспыхнуло ослепительное белое сияние, тут же его сменила глубокая, бархатистая чернота, которая тут же перетекла в пламенеющий рубин, за ним – в нежнейший сапфир, потом в изумрудную зелень, солнечное золото, королевский аметист… Цвета сменяли друг друга, перетекали, смешивались на мгновения, создавая новые, невообразимые оттенки, и снова разделялись. Черный не был просто отсутствием света – он сиял глубиной и тайной, как ночное небо, усыпанное бриллиантами. Белый не был слепящим – он излучал чистоту и мощь первозданного света. Вся поверхность Яйца дышала, мерцала, жила своей собственной, непостижимой жизнью. От него исходило мягкое, но неоспоримое свечение, озарявшее края воронки и лицо Кайла, стоявшего на краю, в немом изумлении.

Воздух вокруг Яйца вибрировал от чистой, концентрированной энергии – не разрушительной, как в битве, а потенциальной. Энергии бесконечных возможностей, начала нового цикла, невероятной силы, ожидающей своего часа и формы.

Кайл завороженно смотрел на это чудо. Вся его ярость, вся усталость, весь прагматизм воина на мгновение отступили перед этим зрелищем. Его рука разжала древко копья. Что это? Трофей? Оружие? Дар? Проклятие? Он не знал.

Он протянул руку и вырвал Яйцо из чаши усиков. Его пальцы ощутили исходящее от него тепло и холод одновременно, вибрацию бесконечности. Он положил Яйцо в мешок и повесил мешок за пояс.

Сад Вечной Росы

После битвы с Архароном Кайл бродил по Третьему Кругу Рая, искал Сад Вечной Росы. Его тело ныло от ран, душа горела одним желанием – найти Лиру.

Третий Круг Рая открылся перед ним, как страница из книги совершенных снов. Это был не город из хрусталя и сияющих шпилей, не футуристический лабиринт энергий. Нет. Это был мир, каким он мог бы быть, если бы зло и разрушение никогда не коснулись его сути.

Бескрайние изумрудные долины, покрытые травой такой сочной и высокой, что она колыхалась, словно живое море под ласковым ветерком. Леса – не просто скопления деревьев, а величественные соборы природы. Дубравы с могучими, седыми от мха стволами, ветви которых сплетались в своды; березовые рощи, чьи белые стволы казались колоннами, а листва переливалась всеми оттенками зелени под солнцем; цветущие сакуры, усыпанные нежно-розовыми облаками лепестков, кружащими в воздухе. Воздух был прозрачен и сладок, напоен ароматами дикого меда, нагретой хвои, миллионов цветов и свежести вечных снегов на далеких горах, окаймлявших горизонт. Горы эти не были грозными и неприступными – их склоны покрывали альпийские луга, пестреющие коврами цветов, а вершины сияли чистым белым светом, отражая солнце.

Реки струились не просто чистой, а живой водой. Она искрилась, переливаясь всеми оттенками бирюзы, сапфира и изумруда, в зависимости от глубины и игры света. Камни на дне были видны как сквозь кристально чистое стекло, отполированные течением до зеркального блеска. Озера лежали, как огромные, спокойные глаза земли, отражая небо и окружающие леса с фотографической точностью. Ни пенящейся грязи, ни мусора – только первозданная чистота и гармония.

Повсюду кипела жизнь, но не суетливая, а спокойная и радостная. Стаи разноцветных птиц с длинными, переливающимися хвостами пели сложные, прекрасные мелодии, не боясь пролетающего ангела. На полянах паслись грациозные олени с ветвистыми рогами, сияющими, как перламутр. Белки с пушистыми хвостами цвета осенней листвы резвились на ветвях. Даже насекомые – бабочки с крыльями, как витражи, стрекозы, отливающие металлическим блеском – казались частью великолепного, нерушимого баланса. Цветы цвели везде – не только в садах, но и на лугах, в расщелинах скал, их головки тянулись к солнцу, а аромат был густым и дурманящим, но не тяжелым.

Поиски заняли время. Он спрашивал у лесных духов – эфемерных созданий света, танцующих в лучах солнца; у мудрых древних деревьев, чьи мысли текли медленно, как сок; у чистых ручьев, шепчущих свои секреты. Все они мягко направляли его: «Ищи ту, что несет свет внутри. Ищи Сад, где роса не высыхает…»

И вот он нашел его. Сад Вечной Росы.

Он располагался в защищенной долине меж пологих холмов. Это был не сад в привычном понимании, а скорее луг, но луг невероятный. Трава здесь была особенно нежной, усыпанной миллиардами крошечных, идеальных цветов – синих, как незабудки, белых, как жемчуг, желтых, как капельки солнца. Но главное чудо – это была роса. Она сверкала повсюду: на каждой травинке, на каждом лепестке, на паутинках, растянутых между стеблями, как серебристые арфы. Она не испарялась под теплыми лучами солнца, а сияла, как бриллиантовая пыль, наполняя воздух радужными бликами и нежнейшей свежестью. Казалось, сам воздух здесь был соткан из света и влаги. В центре луга бил небольшой источник, вода из которого струилась по мшистым камням, питая этот вечный, сияющий сад.

И там, у самого источника, стояла Она.

Лира. Ее спиной к нему, склонившись над водой. Ее огромные, солнечно-желтые крылья были слегка расправлены, ловя потоки воздуха, несущие ароматы цветов и влаги. Длинные волосы цвета спелой пшеницы, заплетенные в простую, но изящную косу, спадали на спину и касались бедер. На ней был все тот же простой белый хитон, струящийся вокруг стройной фигуры, казавшийся еще чище в этом сияющем месте. Она что-то тихо напевала – мелодию, похожую на журчание ручья и шелест травы. Кайл замер в воздухе. Его сердце бешено заколотилось, кровь ударила в виски. Весь долгий путь, вся боль, вся ярость битвы – все растворилось в одно мгновение перед этим видом. Его любовь, огромная, всепоглощающая, затуманила разум, стерла всю осторожность, все условности.

Он не позвал. Не подошел медленно. Он ринулся к ней.

Словно черная молния, разрезая сияющий воздух Сада, он спикировал вниз. Лира услышала свист крыльев, обернулась. Ее голубые глаза, бездонные и ясные, как небо над лугом, расширились от удивления. На губах еще играла нежная улыбка – ее постоянная спутница, отражение неизменной доброты и спокойствия в сердце. Она не успела ни слова сказать.

Кайл влетел в нее, но не сбил, а обхватил мощными руками, подхватил, поднял в воздух. Его объятия были крепкими, почти болезненными в своей силе, полными отчаянной нежности и долгожданного обретения. Он зарылся лицом в ее шею, вдохнул ее запах – дождь, росу, чистоту и что-то неуловимо-теплое, ее.

– «Ли-ра!» – вырвалось у него хрипло, в этом звуке была вся его боль пути и вся радость находки.

Он не остановился. Захваченный вихрем чувств, он начал кружиться с ней в воздухе прямо над сияющим лугом. Его черные крылья, опаленные битвой, мощно взмахивали, поднимая их выше. Ее желтые крылья инстинктивно расправились, подхватив движение, сливаясь с его полетом. Они кружились, как два лепестка, подхваченные ветром, как семена одуванчика, танцующие в солнечном луче. Капли вечной росы, сбитые с травы вихрем их крыльев, сверкали вокруг них, как дождь из алмазов. Он смотрел в ее лицо, в ее удивленные, но все еще добрые глаза.

И он поцеловал ее. Страстно, глубоко, без тени сомнения или стеснения. Это был поцелуй воина, вернувшегося с победой к своей единственной награде. Поцелуй существа, познавшего любовь и не желавшего ничего, кроме как раствориться в ней. Его энергия, темная и фиолетово-мерцающая, непроизвольно вспыхнула вокруг них, смешиваясь с ее золотистым сиянием, создавая временный ореол переливающегося света.

Лира не сопротивлялась. Но когда он наконец отпустил ее губы, чтобы вдохнуть, ее глаза смотрели на него не с ответной страстью, а с тем же чистым, детским недоумением и любопытством. Она не вырывалась из его объятий, позволяя ему держать ее в воздухе, их крылья все еще синхронно поддерживали их. Ее рука поднялась, и пальцы осторожно коснулись его губ, еще влажных от поцелуя.

– «Кайл…» – ее голос был все тем же колокольчиком, спокойным и мелодичным. – «Зачем ты делаешь это? Зачем ты… целуешь меня?» Она спросила не с упреком или смущением, а с искренним желанием понять, как ученый, исследующий новый феномен. Ее улыбка смягчилась, стала задумчивой. – «Это тоже… часть "любви"? То чувство, о котором ты говорил? Оно… странное. Теплое. Но зачем так сильно? Зачем кружиться?» Ее голова слегка склонилась набок, длинная коса покачнулась.

Кайл смотрел на нее, на эту бесконечную, святую наивность. Его сердце сжалось от нежности, столь же сильной, как и его страсть. Он прижал ее ладонь к своей груди, где бешено билось сердце.

– «Да, Лира,» – его голос был низким, хрипловатым от эмоций. – «Это часть любви. Самая прекрасная часть. Когда двое любят друг друга…» Он искал слова, чтобы объяснить необъяснимое существу, не знавшему ни страсти, ни ревности, ни гнева. – «Они любят не только духом, как вы, целители, любите все живое. Они любят всей душой, которая кричит от радости при виде друг друга. И они любят телом, потому что прикосновение, поцелуй… это как вспышка той же самой силы, что исцеляет, только направленная внутрь, на соединение. Это язык, на котором души говорят, когда слов не хватает.» Он поймал ее взгляд, стараясь передать глубину своего чувства. – «Когда двое так любят… всем, чем можно любить… из этой любви, из этого полного слияния… рождается что-то новое. Невероятное. Непредсказуемое. Как… как чудо.»

Он медленно опустился с ней на землю, на мягкую, усыпанную цветами и росой траву Сада. Он не отпускал ее руки. Его глаза горели. Пришло время.

– «Я нашел тебя не с пустыми руками, Лира. Битва… наша встреча… она породила не только мою любовь к тебе.» Осторожно, с благоговением, он высвободил из силового кармана у пояса Яйцо Мироздания.

Оно засияло в его руках с удвоенной силой, как будто обрадовавшись свету Сада Вечной Росы. Перламутровая скорлупа переливалась всеми цветами вселенной: глубокой космической чернотой, ослепительной белизной, пламенем красного, глубиной синего, жизнью зеленого, теплом желтого, тайной фиолетового. Цвета пульсировали, смешивались, создавая новые оттенки. Черное сияло глубиной и потенциалом, белое – чистотой и мощью. От него исходило тепло, вибрация невероятной, дремлющей силы и… надежды.

Лира ахнула. Ее голубые глаза, всегда спокойные, отразили это сияние, расширившись от искреннего, безудержного изумления и восторга. Она не испугалась. Ее сущность Лекаря, чувствующая потоки жизни, ощутила невероятный потенциал, дремавший внутри этой переливающейся скорлупы. Ее рука сама потянулась к Яйцу, но остановилась в сантиметре, чувствуя исходящую от него мощную, но добрую энергию.

– «Что… что это, Кайл?» – прошептала она, ее голос дрожал от волнения. – «Оно… оно живое? Оно так красиво… как сама Жизнь в самом начале…»

– «Это наш шанс, Лира,» – Кайл сказал твердо, его глаза не отрывались от ее лица. – «Это появилось на том месте, где умер Архарон. Это… начало. Начало чего-то нового.» Он сделал шаг ближе. – Он посмотрел вокруг на сияющий Сад, на бескрайний, прекрасный Третий Круг. – «Этот Рай прекрасен, Лира. Но он не наш. Он принадлежит старым порядкам, старой вражде.» Его взгляд снова вернулся к ней, пылающий решимостью и безумной любовью. – «Пойдем со мной. Туда, где нет ничьих границ. Давай возьмем это Яйцо… нашу надежду… и создадим наш собственный мир! Мир, где будет только наша любовь, наш покой. Мир, где не будет битв, только этот Сад… вечно.» Его голос сорвался. – «Пойдем со мной? Пожалуйста?»

Лира смотрела на него. Смотрела на сияющее Яйцо в его руках. Она не думала о последствиях. Не анализировала опасности или невозможность. Ее сердце, вмещавшее только добро и стремление к гармонии, откликнулось на его страстную мечту о мире. Она увидела в его глазах не разрушительную ярость воина, а огонь созидания, зажженный любовью к ней. И она увидела в Яйце чистую, неиспорченную возможность. Новую Жизнь. Новое Начало. То, что ее сущность Лекаря, Хранительницы Жизни, не могла не принять и не пожелать взрастить.

Ее улыбка расцвела. Такой же сияющей, как роса вокруг них. В ее голубых глазах не было страсти Кайла, но было полное, безоговорочное доверие и принятие. Ее наивность стала не слабостью, а силой, позволившей шагнуть в неизвестность ради света и любви.

– «Хорошо, Кайл», – сказала она просто, как когда-то под щитом, склонив голову к сияющему Яйцу. – «Хорошо. Я пойду с тобой. Создадим наш мир. Вместе». Она осторожно положила свою ладонь поверх его руки, держащей Яйцо. Их энергии – его темно-фиолетовая и ее золотая – слились, обвивая Яйцо, заставляя его пульсировать еще ярче, как сердце новой вселенной.

Песня Плоти

Кайл уложил Яйцо на мягкий мох у подножия древнего дерева в Саду Вечной Росы. Оно пульсировало в такт их сердцам – глубоким, переливающимся светом надежды. Но сейчас все внимание Кайла было приковано к Лире. Ее слова – «Создадим наш мир» – все еще вибрировали в воздухе, смешиваясь с ароматом миллионов цветов и вечной влажной свежестью. Его любовь, огромная и всепоглощающая, смешалась с новым, незнакомым зовом плоти, пробужденным ее близостью, ее доверием, самой ее сущностью.

Он стоял перед ней, его зеленые глаза, обычно такие решительные, смягчились нежностью, но в глубине плясали фиолетовые искры смутного желания. Воздух между ними наэлектризовался тишиной, наполненной лишь пением невидимых птиц и шелестом листьев в кроне дерева.

– «Ли-ра…» – его голос был шепотом, грубым от сдерживаемых эмоций. Он сделал шаг, сокращая дистанцию. Его руки поднялись, нерешительно, но с непреодолимой силой влекомые к ней. Пальцы коснулись ее плеч сквозь тонкую ткань белого хитона.

Лира смотрела на него со своей вечной, доброй улыбкой, но в ее голубых глазах, чистых как небо над лугом, появилась тень того же смутного любопытства, что и при их первом поцелуе. Она почувствовала дрожь в его руках, исходящее от него тепло.

Его руки скользнули по ее плечам к завязкам хитона. Движение было медленным, вопрошающим. Лира не отстранилась, лишь слегка наклонила голову.

– «Моя одежда?» – спросила она без упрека, с искренним недоумением. – «Зачем ее трогать? Она не мешает мне чувствовать тебя рядом.»

– «Я хочу чувствовать… больше», – прошептал он, его пальцы развязывали тонкие ленты. – «Хочу видеть… ту красоту, что скрыта. Не только душу твою, но и… оболочку. Всю тебя.»

Хитон легко соскользнул с одного плеча, обнажив гладкую, светлую кожу, ключицу, верхнюю часть груди. Лира вздрогнула от прохлады воздуха и пристальности его взгляда. Кайл замер, пораженный. Ее кожа казалась сотканной из самого нежного света, безупречной, теплой. Он видел начало изгиба груди.

– «Это… странно, Кайл», – Лира посмотрела на свое обнаженное плечо, затем в его глаза. – «Мы же не люди, чтобы придавать плоти такое значение. Наша суть – дух, энергия, крылья.»

– «Но мы имеем плоть, Лира», – Кайл коснулся кончиками пальцев ее обнаженной кожи. Ощущение шелковистой теплоты заставило его вздрогнуть. – «И она может чувствовать». Он медленно стянул хитон с другого плеча. Ткань упала до талии, обнажив ее маленькую, идеально округлую грудь. Светло-розовые соски нежно выделялись на фоне персиковой кожи. Кайл не мог оторвать взгляда. Он осторожно, почти благоговейно, коснулся кончиком пальца одного соска.

Лира вскрикнула тихо – не от боли, а от острого, незнакомого ощущения, пробежавшего стрелой от груди в самый низ живота.

Кайл дышал тяжелее. Его собственная плоть отвечала на зрелище и прикосновения. Он чувствовал напряжение внизу живота, смутное, но мощное. Он стянул хитон ниже, и он бесшумно соскользнул на мох, оставляя ее стоять перед ним в сияющем свете Сада, обнаженной, как первый день творения. Ее тело было гимном совершенству: длинные стройные ноги, округлые бедра, плоский живот, упругая грудь. От нее исходил чистый, едва уловимый аромат – теплой кожи, свежести росы и чего-то неуловимо сладкого, чисто ее.

Лира стояла, слегка смущенная, но больше озадаченная. Она посмотрела на свое тело, затем на Кайла.

Кайл не мог больше сдерживаться. Желание познать ее, соединиться с ней на этом новом, неведомом уровне, было слишком сильным. Его руки снова нашли ее плечи, скользнули вниз по рукам, ощущая каждый изгиб, каждый мускул, скрытый под шелковистой кожей. Его ладони обняли ее талию, пальцы впились в упругие бока. Он притянул ее к себе.

Их тела соприкоснулись – его пресс, все еще в потертой коже воина, к ее нежной, обнаженной груди.

– «Ты… такой твердый. И горячий», – прошептала она, ее руки нерешительно легли ему на грудь, на шрамы. Ее пальцы осторожно исследовали выпуклости старых ран, вызывая у него мурашки. Он наклонился, и его губы нашли ее губы. Поцелуй начался нежно, как первое прикосновение. Губы Лиры были мягкими, податливыми. Она ответила ему – неумело, но искренне. Ее язык осторожно коснулся его. Поцелуй углубился, стал влажным, исследующим. Кайл терялся в ее вкусе, в ее близости. Его руки скользили по ее спине, вниз, ощущая изгиб позвоночника, гладкость кожи, упругость ягодиц. Он сжимал их, прижимая ее ближе, чувствуя, как ее живот касается его твердеющего члена.

Он медленно, не прерывая поцелуя, повел ее вниз. Они опустились на мягкий мох, усыпанный каплями вечной росы, которые сверкали, как бриллианты. Лира легла на спину, ее золотые крылья распластались по земле, вбирая энергию Сада. Кайл оказался над ней, опираясь на локти. Он смотрел на нее, на ее обнаженное тело, купающееся в сиянии Яйца и солнечным свете. Она была невероятна.

– «Ты… совершенна», – выдохнул он. Его пальцы снова коснулись ее лица, провели по линии скулы, по губам, по подбородку. Потом спустились к шее. Он наклонился и поцеловал ямочку у основания ее горла, чувствуя под губами пульсацию крови. Лира вздохнула, ее глаза закрылись.

– «Это… приятно», – прошептала она. – «Твои губы… теплые».

Кайл продолжил свой путь вниз. Поцелуи становились горячее, влажнее. Он целовал ее ключицы, плечи. Потом его губы нашли одну грудь. Он обхватил ее нежно, ощущая упругость, а затем коснулся соска губами. Сначала осторожно, потом, почувствовав, как он набухает под его прикосновением, взял его в рот.

– «О-о»! – Лира выгнулась, ее руки впились в его волосы. Волны тепла разливались от груди по всему телу. Ее дыхание участилось.

Он дал ей привыкнуть к ощущениям, лаская одну грудь, потом перешел к другой, уделяя ей такое же трепетное внимание. Его рука тем временем скользила по ее животу, плоскому и гладкому, чуть ниже пупка. Он чувствовал, как ее мышцы напрягаются под его ладонью, как дыхание ее сбивается.

Лира открыла глаза, в них вспыхнула тень сомнения.

– «Кайл? Там же…» – она не знала слов. – «Зачем? Это… слишком интимно. Мы же не…».

Но Кайл уже не слышал. Его глаза горели. Его взгляд был таким полным обожания и пробуждающейся страсти.

Его губы продолжили путь вниз. Он целовал ее живот, впадину пупка, чувствуя, как она вздрагивает под его прикосновениями. Его руки осторожно раздвинули ее бедра. Лира позволила, ее тело было расслабленным, открытым, но напряженным от ожидания. Кайл поцеловал внутреннюю поверхность одного бедра, затем другого. Кожа здесь была особенно нежной, теплой. Он слышал ее прерывистое дыхание, чувствовал легкую дрожь в ее ногах.

– «А-ах…» – Лира застонала, ее бедра непроизвольно приподнялись навстречу.

Он поднялся выше, снова оказавшись над ней. Его тело горело. Он чувствовал собственное возбуждение – твердое, настойчивое напряжение между его бедер. Он видел ее глаза, затуманенные пробуждающимся желанием и доверием. Он осторожно, как бы спрашивая разрешения, положил руку ей на бедро, его пальцы скользнули по внутренней поверхности, ближе к теплу ее центра.

Он наклонился, поцеловал ее глубоко, страстно, передавая в поцелуе всю свою любовь и обещание. Его рука, лежавшая на ее бедре, осторожно приподняла его. Его тело переместилось между ее ног. Они сплетаясь в медленном, неловком танце. Лира вскрикивала при каждом новом прикосновении, её пальцы впивались в его спину, оставляя царапины, которые тут же затягивались.

«Ай!» – она вскрикнула, слезы брызнули из глаз. «Больно, Кайл! Больно!»

Он продолжал двигаться. Микроскопически медленно. Чуть назад, потом снова чуть глубже.

«Ты… внутри. Так глубоко…», – сказала Лира.

– «Да», – он прошептал, потрясенный ощущением ее тесноты, тепла, влажности, обволакивающей его. Это было невероятно. Каждое движение было откровением. Он чувствовал каждую складку, каждое пульсирующее сокращение ее внутренних мышц, приспосабливающихся к нему. Он смотрел на ее лицо – боль уходила, сменяясь сосредоточенностью, затем первыми проблесками удивления и… нарастающего удовольствия. Ее губы приоткрылись в тихом стоне.

Его движения стали чуть увереннее, чуть шире. Он выходил почти полностью, ощущая прохладу воздуха, и снова погружался в ее горячую, влажную глубину. Звук их соединения – мягкие, влажные звуки, его хриплое дыхание, ее прерывистые вздохи и постанывания – смешивались с шелестом листьев и пением Сада. Сияние Яйца рядом с ними пульсировало ярче, как будто в такт их ритму.

Лира начала отвечать. Сначала неумело, инстинктивно двигая бедрами навстречу его толчкам, потом все более осознанно. Ее стоны стали громче, протяжнее. Она поднимала бедра, принимая его глубже. Ее ноги обвили его талию.

– «Ка-айл!» – она застонала его имя. Она чувствовала, как внутри нее нарастает напряжение, как маленькое солнце, мощное, глубже, захватывало все ее существо.

Кайл чувствовал, как ее внутренние стенки начинают ритмично сжиматься вокруг него, как волны. Это подстегнуло его. Его движения стали глубже, сильнее, но сохраняли ту же трепетную нежность. Он погружался в нее, как в родник жизни, чувствуя, как его собственное наслаждение копится, неумолимое и всепоглощающее. Волна поднималась из самых глубин.

Он зарычал, впиваясь губами в ее плечо.

И в этот миг, когда пик их страсти совпал, Лира закричала от мощного, содрогающего все ее тело оргазма, Яйцо вспыхнуло.

Ослепительный, чистый белый свет, ярче тысячи солнц, обрушился на них, поглощая Сад, деревья, мох, их сплетенные тела и сам воздух. Они не видели ничего, кроме этого света и друг друга – а потом всепоглощающая тьма.

Мир Плоти

Они очнулись на холодной, сырой земле. Кайл первым открыл глаза, и его тело пронзила боль – физическая, но и глубже, словно кто-то вырвал часть души. Он сел, с трудом фокусируя взгляд, и увидел Лиру. Она лежала рядом, её золотые волосы спутаны, кожа покрыта полосами грязи и сухих листьев. Но даже так она сияла. Нет, не магией – чем-то иным. Чистотой, которая заставляла воздух вокруг вибрировать.

– «Лира…» – его голос звучал хрипло, непривычно человечески.

Она вздрогнула, уставившись на свои руки – обычные. Пальцы дрожали, когда она потрогала лицо, шею, грудь…

– «Крылья…» – выдохнула она, обернувшись, будто надеясь увидеть их за спиной. Но там была только бледная кожа, гладкая, как у новорождённого. – «Кайл, что… что с нами?»

Он встал, ощущая тяжесть в мышцах. Его тело, всё ещё мощное, больше не парило – каждый шаг отдавался в костях. Вокруг простирался лес, но не райский. Деревья, чёрные и корявые, скрипели на ветру, а небо было затянуто свинцовыми тучами. Холод пробирал до дрожи.

– «Яйцо», – пробормотал Кайл, вспоминая последние секунды в Эфириуме. – «Оно… поглотило нас. Должно быть, это его работа.»

Лира поднялась, прикрывая грудь руками. Её движения были неуверенными, лишёнными ангельской грации. Она напоминала испуганного зверька, но даже это не скрывало её сути – ауры, что исходила от неё, как тепло от костра.

– «Откуда ты взял его?» – спросила она, подходя ближе. – «Ты же сражался, а не искал артефакты!»

Кайл нахмурился. Воспоминания всплывали обрывками: пепел после битвы с Архароном, мерцающий объект в чаше от усиков на земле…

– «Оно появилось само. Как будто… ждало,» – он провёл рукой по лицу, чувствуя щетину. Ещё одна новость – его тело теперь менялось, как у смертного. – «Думал, оно поможет нам. Что смогу использовать.»

Лира замолчала, обнимая себя. Её глаза метались по лесу.

– «Мы в мире людей?» – она произнесла это слово с легким отвращением, как будто говорила о насекомых.

– «Не уверен,» – Кайл шагнул к ближайшему дереву, коснулся коры. Шершавость, запах гнили… Всё было слишком настоящим. – «Но яйцо не просто перенесло нас. Оно… переплело нас с этим местом. Чувствую связь, как пуповину.»

– «Мы часть его», – прошептала она. – «И оно – часть нас.»

Она прислонилась к нему спиной, дрожа. Её тепло, лишённое магии, всё равно грело.

– «Что, если мы больше не сможем вернуться?» – её голос дрогнул.

Кайл обернулся, взял её лицо в ладони. Кожа Лиры была холодной, но под ней пульсировала жизнь – новая, незнакомая.

– «Тогда построим свой мир здесь,» – сказал он твёрдо.

Они двинулись вглубь леса, босые, голые, но не стыдящиеся этого. Их аура, словно щит, раздвигала ветви, заставляла животных замирать в поклоне. Даже без крыльев они были больше, чем люди.

Ветер стих. Лес затаил дыхание. Где-то вдали завыл волк, и Кайл понял – их битва только начинается. Теперь врагом будет новая реальность.

Первые искры знакомства

Шалаш, сколоченный из ветвей и прикрытый листьями, едва защищал от сырости, но Кайл гордился этой первой победой над диким миром.

Тишину ночи нарушал лишь треск костра да стрекот сверчков. Кайл сидел, прислонившись к стволу дерева, его мускулистые руки, покрытые царапинами от работы с грубыми ветками, лежали на коленях. Лира устроилась рядом, её золотые волосы, спутанные ветром, мягко касались его плеча. Листья, скреплённые лозами, едва прикрывали их тела, но стыда не было – лишь странная близость, как будто их ауры сплелись в единый кокон, отгораживающий от всего мира.

Пламя костра играло в её глазах, превращая их в два живых солнца. Она повернулась к нему, и запах хвои, смешанный с дымом, обволок их, как покрывало.

Вдруг зазвучал протяжный вой волка – одинокий, тоскливый, будто струна, натянутая над пропастью. Лира вздрогнула, инстинктивно прижавшись к Кайлу. Он обнял её за плечи, чувствуя, как её сердце бьётся.

– «Не бойся,» – прошептал он, хотя сам напрягся, слушая лес. – «Они не подойдут.»

И правда – вой повторился, уже дальше. Ответные голоса стаи прокатились эхом, но ни лап, ни горящих глаз в темноте не появилось. Звери будто обходили их лагерь широкой дугой, оставляя островок света неприкосновенным.

– «Почему они…» – начала Лира, но Кайл прервал её жестом.

Он встал, подошёл к краю поляны. Его босые ступни утопали в холодной росе. Ветер донёс запах дыма – не их костра, а чужого, едкий и тревожный.

– «Люди,» – пробормотал он, вслушиваясь в тишину. Где-то за холмом хрустнула ветка, послышался сдавленный шёпот, потом – торопливые шаги, удаляющиеся в ночь.

Лира подошла, завернувшись в плащ из широких листьев.

– «Они бегут?»

Она взяла его руку, её пальцы дрожали.

– «Почему? Мы же не…»

– «Посмотри на себя» – Кайл повернул её лицо к лунному свету. – «Даже без крыльев ты светишься, как утренняя звезда. А я…» – он провёл рукой по своему бицевсу, – «…я пахну пеплом войны. Мы для них – огонь: греет, но может спалить.»

– «Они чувствуют нас,» – прошептала Лира, касаясь коры дуба. – «Здесь мы… больше, чем люди.»

– «Но меньше, чем ангелы,» – добавил Кайл, глядя на свои руки – сильные, но смертные.

Они вернулись к костру, который горел ровно, будто его питала не древесина, а сама тишина. Лира прижалась к нему, слушая, как лес поёт свою древнюю песню: шелест листьев – струны, вой волков – бас.

– «Что, если мы останемся здесь навсегда?» – спросила она, рисуя пальцем узор на его ладони. – «Построим дом. Вырастим сад.» – ответил он.

– «Что ты знаешь про яйцо?» – спросила Лира, положив голову ему на плечо.

Он почувствовал, как её дыхание касается шеи – тёплое, живое.

Кайл потянулся к огню, подбросив сухую ветку. Искры взмыли вверх, кружась в танце.

– «Говорят, это миры Создателя. Редкие, хрупкие… Мы, ангелы, охраняем их равновесие.» – Он улыбнулся, впервые заговорив о чём-то, кроме войны. – «Как садовники, что следят, чтобы цветы не заглушили друг друга.»

Она рассмеялась, звук её голоса звенел, как ручей.

– «Садовники с копьями?»

– «Иногда сорняки бывают упрямы,» – парировал он, и в его взгляде мелькнула игривость.

Лира коснулась его руки, исследуя шрамы на костяшках пальцев.

– «Почему яйцо было у лидера Жёлтокрылых?»

Кайл замер, вспоминая Архарона. Тень промелькнула в его глазах, но тут же растворилась.

– «Оно содержит силу миллионов миров. Тот, кто подчинит его, станет… почти равно Творцу.» – Он указал пальцем в небо. – «Почему оно было у Архарона, я не знаю. Возможно, он жаждал власти. Больше силы. Может, с помощи яйца он смог захватить столько наших земель.»

Она наклонилась ближе, её дыхание смешалось с его.

– «Если это правда, как ты победил его?»

Он задумался, глядя на пламя.

– «Думаю, он недооценил меня и не успел раскрыть всю мощь. Или…» – он посмотрел на неё, – «…Яйцо само отвергло его.»

Пауза наполнилась шепотом огня. Лира устроилась удобнее, её бёдра касались его.

– «Зачем вы воюете?»

Кайл вздохнул, но без привычной тяжести.

– «Жёлтокрылые навязывают свой порядок – для нас это клетка. Мы сражаемся за право дышать.» – Он повернулся к ней, серьёзный. – «А ты? Целители ведь вне этого?»

Она покачала головой, золотые пряди скользнули по его груди.

– «Мы не вмешиваемся в политику. Лечим всех – и ваших, и их. Для нас все существа святы.»

Тишина снова сомкнулась вокруг, но теперь она была тёплой, как объятие. Лира положила ладонь ему на грудь, где под кожей пульсировала странная вибрация – его сердце.

– «Почему у тебя именно копьё?» – спросила она вдруг.

Он взял её руку, провёл по воображаемому древку.

– «Оно… как продолжение меня. Видишь?» – Он сделал лёгкий укол в воздух. – «Держу врага на расстоянии, но чувствую каждый удар, как удар сердца.»

– «А если бы тебе дали меч?»

– «Я и с мечом справлюсь – но меч для тех, кто любит рубить с плеча. А я…» – он поймал её взгляд, – «…предпочитаю видеть, куда направлен конец.»

Она рассмеялась, и Кайл почувствовал, как что-то в его груди расправляет крылья. Даже без магии, даже в этом чужом мире, её смех был самым сильным заклинанием.

Лира подбросила ветку в костёр, наблюдая, как искры взмывают к звёздам. Ее лицо получило оттенок печали.

– «Я слышала, что Создатель посылает Чёрнокрылых на самые жёсткие задачи,» – начала она, не глядя на Кайла. – «Что вы можете убить даже детей. Это правда?»

Кайл отломил кусок коры, бросил в огонь. Его лицо оставалось спокойным, будто она спросила о погоде.

– «Мы рождаемся с оружием в руках,» – сказал он ровно. – «Когда я впервые открыл глаза, в ладони уже было копьё. Вокруг лежали тела таких же, как я. А в метре от меня…» – он сделал паузу, вспоминая, – «…другой Чёрнокрылый вытаскивал меч из груди новорождённого ангела. Я понял: убью первым или умру.»

Лира сглотнула, но не отводила взгляда. Кайл продолжил, будто рассказывал старую сказку:

– «Многие не проходят это испытание. Но те, кто выживает, надеются быть призванными в Армию Создателя…» – он разжал ладонь, – «\…как все Ангелы третьего круга рая. Меня Создатель не призывал. Я даже не знаю, когда он последний раз кого-то призывал. Но если бы он меня призвал, я бы выполнил любой приказ.»

Он снова сжал ладонь в кулак, глядя на пламя. Лира ждала, затаив дыхание.

Она потянулась, коснувшись его руки. Её пальцы были тёплыми, вопреки ночному холоду.

– «А теперь?» – спросила она тише шелеста листьев.

Кайл повернулся к ней и засмеялся громко.

– «Здесь он меня не призовет. Он всегда пополняет ряды из Ангелов третьего круга рая. Теперь у меня есть ты, и я больше не хочу ничего» – сказал он просто с улыбкой.

Дом без железа

Прошло несколько недель, и вместо шалаша выросла круглая хижина из переплетённых ветвей, обмазанных глиной. Двери были из шкур животных. Не убитых – найденных в лесу, сброшенных змеями или умерших от старости. Кайл, стоя на самодельных лесах из лиан, укреплял крышу тростником, сплетённым в плотные маты. Его инструменты лежали внизу: каменный топор с рукоятью, обмотанной волокнами крапивы, скребок из обсидиана, найденного у подножия вулканического утёса, и костяной клин, выточенный из оленьего рога, который волки притащили к порогу как дар.

Лира, сидя у костра, скручивала верёвки из шерсти, оставленной оленями на колючих кустах. Её пальцы двигались быстро, словно ткали не нити, а заклинание. Рядом лежала груда странных находок:

* Чаша из тыквы, выдолбленная каменным резцом;

* Корзины из ивовых прутьев;

* Глиняные таблички с отпечатками их ладоней – карта нового мира.

Чтобы поймать рыбу, Кайл построил каменные лабиринты в ручье – рыба заплывает сама.

Они ели уху из рыбы, пойманной в каменный горшок – вода закипала от раскалённых камней, брошенных в воду. Лира вдруг замерла, услышав шорох. Из-за деревьев выглянул ребёнок, закутанный в шкуру бизона.

– «Духи леса…» – прошептал мальчик, бросая к их ногам связку сушёных ягод.

Кайл поднял плоды, ощущая их шершавость.

– «Мы не духи,» – сказал он, но ребёнок уже убежал.

По утрам они ходили мыться в ближайшей реке. Лира вошла в реку, словно тень луны, скользящая по глади озера. Вода, прозрачная и холодная, обвила её лодыжки, потом колени, целуя кожу, которая даже здесь, в мире людей, отличалась идеальной красотой и чистотой. Кайл сидел на валуне, затаив дыхание, его пальцы сжимали ветку ивы – бессознательный жест воина, застигнутого врасплох красотой.

Она наклонилась, и её волосы, распущенные золотым водопадом, коснулись поверхности. Отражение разбилось на тысячи искр, но Лира, казалось, собрала их все обратно одним движением ладони, омывая лицо. Капли стекали по шее, цеплялись за ключицу, как жемчуг, прежде чем упасть в воду.

Кайл видел, как солнечные лучи пронизывают её тело сквозь кружево тумана над рекой:

* Плечи, округлые, как холмы на рассвете, вздрагивали от прикосновения ветра.

* Спина, гибкая и сильная, изгибалась, когда она поднимала руки, чтобы сплести волосы в косу. Мышцы играли под кожей, словно речные потоки подо льдом.

* Талия, узкая, как тетива лука, растворялась в воде, будто стыдясь собственной совершенной формы.

Она повернулась, и Кайл замер, увидев, как свет танцует на её груди – не вызывающе, а с невинностью утренней росы. Лира подняла горсть воды, и струйки побежали по рёбрам, очерчивая каждую линию, которую он знал наощупь, но всё равно не мог насытиться взглядом.

– «Ты умеешь молчать, как сова,» – она рассмеялась, поймав его взгляд. Голос её звенел, смешиваясь с журчанием реки.

Он не ответил. Слова застряли в горле, когда она, аркой выгнувшись назад, погрузила голову в воду. Капли сверкнули на её ресницах, когда она выпрямилась, и Кайл вдруг вспомнил, почему он готов променять весь мир на ее любовь.

– «Ты…» – он начал, но Лира подняла руку, брызнув в его сторону.

– «Не смей говорить, что я прекрасна. Ты повторяешь это каждый раз.»

Он спрыгнул с камня, сбросил шкуру и шагнул в воду. Река взбунтовалась, но Лира стояла неподвижно, как цапля, ожидая, пока волны от его шагов дойдут до неё.

– «Ты – как первый рассвет после вечной ночи,» – он обнял её за талию, чувствуя, как мурашки пробежали по её коже. – «Даже если я проживу тысячу жизней, этого не хватит, чтобы описать тебя.»

Она прижалась мокрой спиной к его груди, и Кайл почувствовал, как бьётся её сердце – ритм, который теперь заменял ему молитвы. Запах её волос, смешанный с горьковатой свежестью речного мха, сводил его с ума. Она, обернувшись, прошептала: "Ты тоже не лишён грации, бывший ангел" – перед тем как увлекла его за собой в глубину.

Они вышли на берег, когда солнце стало алым. Лира, завернувшись в шкуру, оставила за собой след капель, а Кайл шёл следом, не сводя взгляд с нее.

Недели летели, и Кайл не переставал трудиться, улучшая дом, строил новые инструменты, шкуры, одежду на зиму и другое. Дом стоял как венок из земли и дерева, вплетённый в золото осени. Стены, сплетённые из гибких ветвей и обмазанные глиной, хранили тепло последних солнечных дней. На крыше, покрытой плотным ковром из камыша и пожухлых листьев, лежал первый иней – лёгкий, как дыхание спящего зверя. Кайл, сидя на пороге, чинил плетёную ловушку для рыбы, пока Лира, окружённая подушками из мха и оленьих шкур, гладила округлившийся живот. Её пальцы выводили узоры на коже, а каждый завиток отзывался едва заметным свечением, будто ребёнок отвечал ей изнутри.

– «Ты чувствуешь?» – она взяла руку Кайла, прижала к животу. Под ладонью дрогнула волна – не удар, а скорее всплеск, как камень, брошенный в тихое озеро.

Он замер, позволив улыбке растопить серьёзность.

– «Он сильный… или она.»

– «Он,» – уточнила Лира, указывая на ветку, где пара белок достраивала гнездо в дупле. – «Земля шепчет, что дар будет мужским.»

Кайл вышел во двор, где гроздья рябины, словно рубины, висели над крыльцом. Лес, готовясь к зиме, сбрасывал листву-одеяло, чтобы укрыть корни. Он собрал опавшие листья в корзину из ивовых прутьев – они станут постелью для будущего очага.

– «Холод придёт через луну,» – сказал он, глядя на стаю журавлей, делавших последний круг над озером. – «Но дом выдержит. Стены дышат теплом земли.»

Кайл был доволен, что он успел построить стабильный дом до зимы, который смягчит сложность беременности. Их первой. Они видели, как люди рожали, но не знали, как оно произойдет у них.

За домом была вырытая кладовая в холме, полна сушёных ягод, кореньев и грибов.

Лира прислонилась к дверному косяку, её силуэт мягко светился в сумерках.

– «А что, если зима принесёт не только снег?» – она потрогала живот.

– «Принесёт жизнь,» – он обнял её, укрыв плащом из волчьей шерсти, подаренной стаей. – «Ты же видела, как сосны шепчутся о весне, ещё не сбросив шишек.»

Ночью, когда работа была сделана, они сидели у костра и беседовали.

– «Они будут другими,» – Лира положила ладонь на живот. – «Не ангелами. Не обычными людьми. Чем-то… большим.»

– «Или меньшим,» – Кайл прикрыл её руку своей. – «Но свободными.»

В то время река замедлила течение, готовясь стать ледяной дорогой. А волки принесли шкуру росомахи.

Осенние дары

Кайл стоял у края крыльца, выстругивая каменным ножом рукоять для новой корзины. Его взгляд скользнул по тропинке, где лежали дары. Группа людей, закутанных в грубые шкуры, оставила у каменного обелиска связку сушёных ягод и пучок душистых трав. Дымок от их факелов ещё висел в воздухе, смешиваясь с запахом прелой листвы.

– «Смотри, опять гостинцы принесли, люди такие милые» – Лира вышла из дома, поправляя плащ из лосиной шерсти на своих округлившихся бёдрах. Она подняла корзину с дарами, и солнечный луч, пробившийся сквозь жёлтые клёны, осветил её лицо – тёплое, как первый луч после грозы.

Кайл хмыкнул, продолжая работать.

– «Гостинцы? Они грязные и воняют.»

Лира рассмеялась, положив ладонь на живот, где под тканью платья уже билась жизнь.

– «Они просто не знают, как говорить с нами. Вчера старушка провела меня к поляне с морошкой – ты видел эти ягоды? Словно капли солнца в паутине!»

Он поднял голову, и забота пролетела над его лицом, как туча.

– «Ты ходила с ними?» —Кайл засмеялся легко. – «Неужели ты разучилась слушать этот мир? Он тебе сам покажет, где ягоды растут и без помощи людей.» Дальше он продолжил говорить с тревогой: – «Держись от них подальше. Ещё подхватишь от них какую-то заразу. Тебе надо быть осторожнее.»

Она села рядом, её плечо коснулось его. Даже сквозь шерсть Кайл почувствовал, как от неё исходит тепло – не магическое, а живое, человеческое.

– «Они учатся дарить,» – она взяла его руку, вложила между пальцев ягоду. – «Как мы учимся принимать. Конечно, я и сама могла найти эти ягоды, но в компании было приятнее.»

– «Не нравятся они мне»

– «они нам не мешают.» парировала Лира «Наоборот, пытаются помочь. Хотят нам понравиться, поделиться с нами. Притом они, как мы, потеряны и одни в этом мире и просто пытаются построить себе свой дом.»

Кайл хмыкнул. «Они совсем не как мы. Мы чистые, святые, созданы самим Создателем. Мы слышим и чуем этот мир. Мы отличаемся от них во всем. Даже ростом, цветом кожи, волосами, запахом. Мы на разных уровнях существуем.»

Лира улыбалась, смотря ему в лицо, и положила руку на его грудь. – «И всё же мы и они привязаны к этому миру. И дети наши родятся людьми. Их тоже будешь недолюбливать?»

«Это другое.» сказал Кайл хмуро.

Кайл посмотрел ей в глаза, которые так ярко светились голубым цветом. Он видел, как она пытается его убедить.

– «Ладно,» – он встал, взял связку сушёной рыбы. – «Но тогда отнесём им это. Чтобы тоже учились принимать.»

Лира засияла, как ребёнок, нашедший первый подснежник.

– «Значит, признаёшь – они не совсем «вонючие»?»

Он фыркнул, но уголок губ дрогнул.

– «Вонючие. Их бы приучить к чистоте. А то все хищники их чуют издалека. Только не говори, что я стал мягким.»

Уроки человечности

Лира сидела на склоне холма, наблюдая, как внизу люди копошатся у своих шалашей. Дым от костров стелился по земле, смешиваясь с утренним туманом. Она поправила самодельный пояс из сплетённых лиан, подчёркивающий её округлившийся живот, и обернулась к Кайлу. Тот стоял в тени дуба, скрестив руки, его взгляд был прикован к группе подростков, пытавшихся разжечь огонь трением.

– «Посмотри на них,» – Лира коснулась его руки. – «Они как птенцы, выпавшие из гнезда. Нужно помочь встать на крыло.»

Кайл фыркнул, отводя взгляд. Его плечи, всё ещё несущие следы былой мощи, напряглись:

– «Они воняют страхом и дымом. Даже медведь умнее – тот хотя бы шкуру чистит.»

Один из подростков, заметив их, робко помахал рукой. Лира ответила улыбкой.

– «Я видела, как ты их спас от медведя,» – она приподняла бровь, ловя его упрямый взгляд. – «Видела, как ты встал между зверем и ребёнком. Даже без копья.»

Кайл почесал своё предплечье – вспоминая тот момент.

– «Это не геройство. Воин видит угрозу – устраняет. Медведь почуял…» – он запнулся, подбирая слова, – «…что я не отступлю. Инстинкт, не более.»

Лира встала, с трудом поднимая тяжёлое тело. Её пальцы впились в его ладонь:

– «Твой инстинкт спас жизнь. Их инстинкт – выжить. Научи их, как направить это.»

Он хотел возразить, но её глаза, тёплые, как земля под первым солнцем, размягчили камень в его груди.

– «Ладно,» – Кайл вздохнул, сдаваясь. – «Но только показывать буду, как держать палку против волка. Никаких нежностей.»

Лира рассмеялась, и звук этот заставил людей обернуться.

– «Начни с огня. Видишь, как они мучаются?»

Вечером, сидя у костра:

– «Ты видел, как тот мальчишка повторил удар?» – Лира помешивала варево из кореньев.

– «Криво,» – буркнул Кайл, но в углу рта дрогнула усмешка. – «Но упорно.»

Она положила ему в миску двойную порцию:

– «Они учатся. Скоро и мы будем у них учиться.»

Он хмыкнул, «к чему могут научить нас люди?» задал он вопрос как утверждение, что ничем.

Лира вышла из хижины, оставив Кайла у потухающего костра. Его слова – «к чему могут научить нас люди?» – висели в воздухе, как дым. Она прошла к опушке, откуда был виден человеческий поселок. Вечерние огни там уже гасли, оставляя лишь слабые точки очагов.

Она села на поваленное дерево. Воздух был наполнен запахами земли, дыма и… боли. Не физической, а той, что исходила от самой жизни здесь. Ее взгляд упал на дальний шалаш, откуда доносился тихий плач. Там, утром, она видела женщину с ребенком, лицо младенца было испещрено красной сыпью, а глаза матери – темными кругами бессилия.

Лира инстинктивно протянула руку, пальцы сложились в знакомый жест Целителя, посылающий успокаивающий свет. Но ничего не произошло. Лишь легкое покалывание в кончиках пальцев, далекое эхо былой силы. Она сжала кулак, чувствуя странную тяжесть в груди – не боль, а горечь. В Раю она могла бы унять эту сыпь одним прикосновением, наполнить мать силой. Здесь она была беспомощна, как те люди, которых Кайл называл "вонючими".

«Почему?» – мысль пронеслась, острая и незнакомая. «Почему Создатель поместил нас сюда? Разве мир, рожденный из нашей любви и Яйца, должен быть местом, где дети болеют, а матери плачут от бессилия?» Она вспомнила сияющий Сад Вечной Росы, где боль была лишь воспоминанием. Здесь же боль была тканью бытия. Ее любовь к Кайлу горела ярко, но теперь в ней появилась трещинка – первая тень сомнения. Не в него, нет. А в этот мир. В его жестокую, непонятную логику. Может, Кайл прав? Может, они здесь не для того, чтобы учиться у людей, а чтобы… просто выжить? Отдельно? Она вглядывалась в темнеющий поселок, где теперь затих и детский плач, уступив место тишине, полной неотвеченных вопросов.

Прошла зима и Кайл не переставал работать над домом. Солнце висело в зените, превращая каждый камень в печь, а воздух – в дрожащее марево. Кайл, сбросив пляш из шкур, вколачивал деревянные клинья в каркас будущего дома. Каждый удар топора отдавался звонким эхом по долине, будто сама земля аплодировала его упорству.

Лира сидела в тени клёна, её пальцы автоматически плели корзину из ивовых прутьев, и рядом с ней лежал младелец Элиас и спокойна спал в корзине. Ее глаза не отрывались от мужа. Она наблюдала, как капли пота стекают по его спине, расчерчивая рельеф мышц, словно дождь по склонам гор. Его плечи, широкие как дверной косяк, вздымались с каждым взмахом, а жилы на руках пульсировали, как реки под кожей.

– «Ты сожжёшься,» – крикнула она, указывая на его обнажённые плечи, уже покрасневшие под солнцем.

Кайл обернулся, топор замер в воздухе. Грудь, с легко волосатая, вздымалась ровно, как кузнечные мехи.

– «Ангелы не горят,» – усмехнулся он, но тут же вскрикнул, уронив топор. Пчёла, привлечённая запахом пота, впилась ему в бок.

Лира рассмеялась, поднимаясь. Её тень скользнула по его телу, как прохладная повязка.

– «Бывшие ангелы,» – поправила она, вытаскивая жало. Кровь, тёплая и солёная, выступила каплей, которую она стёрла своем пальцем.

Он схватил её за запястье, внезапно серьёзный:

– «Ты всё ещё видишь его во мне? Воина с крыльями?»

Она провела ладонью по его животу, где мышцы дрогнули под прикосновением.

– «Вижу мужчину, который строит дом из щепок и упрямства.»

Кайл засмеялся, и смех этот разнесся по долине, спугнув ястреба. Он вернулся к работе, а Лира села на бревно, забыв про корзину. Когда он наклонился поднять бревно, солнечный луч скользнул по позвоночнику, выделив каждый позвонок.

– «Эй, созерцательница!» – Кайл бросил ей мокрую тряпку. – «Если не собираешься помогать, хоть шею мне протри.»

Она подошла, ощущая, как земля жжёт босые ступни. Тряпка скользнула по его загривку, смывая грязь и усталость.

– «Ты…» – она коснулась над лопаткой – «…сегодня красивее, чем в день нашей встречи.

Он повернулся, подхватил её на руки. Мышцы живота, ещё дрожащие от нагрузки, прижались к её бёдрам.

– «Только не говори, что ты заново влюбилась,» – он прижал лоб к её, оставив солёный отпечаток.

Лира засмеялась, обвив его шею руками.

К вечеру каркас дома стоял, кривой, но непоколебимый. Кайл, сидя у костра, растирал мазью из подорожника обожжённые плечи. Лира смотрела, как огонь играет на его профиле, и думала, что даже в тысяче миров не нашла бы лучшего зрелища, чем этот бывший ангел, ругающийся на занозу в пальце.

Братья у истоков реки

Прошли годы. Росли их дети. 2 брата в 2 года разницы.

* Элиас ("посвящённый солнцу") – старший, с аккуратно подстриженными каштановыми волосами и спокойным, аналитическим взглядом. Его руки всегда знали, как упорядочить хаос: связать рассыпавшиеся дрова, выровнять камни у очага, найти идеальный угол для ловушки. Он был послушным и любил порядок.

* Торрин ("гром") – младший, с чёрными непокорными кудрями и вечно ободранными коленями. Его смех будил эхо в горах, а упрямство могло сдвинуть валун. Он был противоположностью старшему брату.

Кайл и Лира любили обоих. Лира дарила им всю свою любовь. А Кайл был строгий, но справедливый отец. Тоже любил по-своему.

Утро в долине:

Кайл, с топором за поясом, осматривал западню на кабана, которую Торрин "улучшил" накануне, сделав ловушку опасной даже для самих братьев.

– «Кто учил тебя гнуть прутья внутрь?» – проворчал он, выправляя конструкцию.

– «Так интереснее!» – Торрин прыгнул с сосны, едва не сломав ветку. – «Если кабан умный – сам догадается обойти!»

Лира, развешивая шкуры у дома, окликнула:

– «Элиас, проверь, не сместило ли камни у запруды. Река сегодня беспокойная.»

Старший брат, уже стоявший у воды с верёвкой и мерной палкой, кивнул. Он давно заметил, как течение подмывает правый берег, и заранее укрепил его сплетёнными корнями.

Конфликт и урок:

Торрину было десять зим. Он видел, как отец тренировал Элиаса с тяжелым дубовым шестом, имитирующим копье. Движения брата были уже четкими, уверенными. «Хорошо, Элиас,» – сказал Кайл, его голос звучал… гордо? Торрин схватил другой шест, короче и тоньше, но все равно тяжелый для его рук.

– «Пап! Смотри!» – закричал он, изо всех сил пытаясь скопировать стойку отца и удар в сторону воображаемого врага. Шест дрожал, ноги заплетались. Он сделал выпад, потерял равновесие и грохнулся в грязь. Шест со звоном откатился.

Кайл обернулся. Его взгляд скользнул по растерянному Торрину, по грязи, по криво лежащему шесту. Он вздохнул, устало потер переносицу. – «Подбери. И смотри под ноги. Не берись за то, что тебе не по силам.»

– «Но я хочу… как ты!» – выдохнул Торрин, подбирая шест, лицо пылало от стыда и обиды.

– «Учись сначала ходить, прежде чем бегать,» – отрезал Кайл, уже поворачиваясь обратно к Элиасу. – «Теперь разворот и блок. Покажи еще раз.»

Торрин стоял, сжимая мокрый шест, чувствуя, как грязь затекает за пояс. Глаза Элиаса мельком встретились с его – в них не было насмешки, только спокойное превосходство. Это было хуже. Гораздо хуже. Он швырнул шест в кусты и побежал прочь, в лес. Не к реке, где было безопасно, а вглубь, туда, где водились волчата. Он нашел их логово, зарычал, как отец учил, и когда старший волчонок, любопытный, вышел навстречу, Торрин прыгнул на него. Это была дикая, грязная возня. Он получил пару царапин, но и сам вырвал клок шерсти, заставив звереныша взвизгнуть и отскочить. Он чувствовал свою силу! Дикую, необузданную! Он вернулся домой, гордый, с царапиной на щеке и горящими глазами.

Лира ахнула, увидев кровь. Кайл же, выслушав сбивчивый рассказ, лишь нахмурился: – «Безрассудство. Ты мог спровоцировать волчицу. Иди промой раны. И больше не лезь туда, где тебе не место.» Ни слова о смелости. Ни тени гордости, как для Элиаса. Только холодная оценка риска. Торрин промолчал, глотая ком обиды. «Не место…» Эти слова прожгли его глубже волчьих когтей. Значит, его место было только здесь? В тени отца и идеального брата? Он сжал кулаки, чувствуя, как дикая сила, открытая в схватке с волчонком, закипает внутри, ища выхода.

На другой день к полудню Торрин, пытаясь догнать оленя, угнал лодку и пробил дно о подводные камни. Элиас, найдя его мокрого и злого на берегу, скрестил руки:

– «Папа говорил: "Не гонись за тем, что не нужно убивать.»

– «А я не убивал! Хотел потрогать рога!» – Торрин швырнул в воду камень.

Кайл, подойдя тихо, как когда-то подкрадывался к вражеским лагерям, положил руку на плечо младшего:

– «Олень силён, потому что слушает лес. Ты – нет.»

– Торрин вздрогнул от испуга и, смотря на отца, «Но я же почти поймал его!»

– «Поймал бы, если бы не кричал "умри, тварь!" за милю?» – Кайл едва сдержал улыбку. – «Завтра на рассвете – учимся тишине.»

Лира, наблюдая из дома, поймала взгляд Элиаса. Тот катал глазами, но уже нёс инструменты для починки лодки.

Вечер у очага:

– «Торрин, хватит вертеться!» – Элиас поправил миску с тушёным мясом, которую брат едва не опрокинул.

– «А ты хватит зудить как старуха!»

Кайл хлопнул ладонью по столу. Грохот заставил обоих замолчать.

– «Завтра оба идёте к людям. Поможете строить загон. И учитесь.» – Его тон не допускал возражений, но в глазах мелькнула гордость: даже в ссоре братья напоминали ему бойцов из его старой роты – разных, но нерушимых.

Лира, разливая чай, добавила мягко:

– «Элиас покажет, как вымерять углы. Торрин…» – она потрепала младшего по волосам, – «…найдёшь, чем их рассмешить. А то работа – не война.»

Дети всегда находили чем заняться. Днем Элиас:

* Организовывал запасы еды по сроку годности.

* Собирал карты местности, отмечая каждую тропу.

* Во всем помогал Лире.

Торрин:

* Научился имитировать звериные голоса так, что даже волки откликались.

* Смастерил лук из ветки и сухожилий, не дожидаясь отцовских уроков.

* Разбил нос в драке с медвежонком.

* Кайл учил их читать следы зверей и людей: «Изгиб ветки, глубина отпечатка – это буквы. Лес – книга».

* Лира показывала, как слушать ветер: «Он несёт не запахи, а истории. Даже грязь на руках может рассказать правду».

На следующий день Кайл сидел, прислонившись к стволу старого дуба, его пальцы медленно перебирали струны самодельной лиры. Звуки, грубые и нестройные, смешивались с треском углей. Лира, сидя напротив, штопала плащ из шкур зверей Торрина, но взгляд её то и дело возвращался к мужу.

– Кайл: (не поднимая глаз) «Ты помнишь нашу первую встречу? Когда я падал раненым, а ты накрыла меня, спасла…» (пауза) «Почему не убежала? Почему ты меня ждала?»

Лира отложила плащ. Пламя костра отразилось в её глазах, превратив их в два золотых зеркала, где танцевали тени прошлого.

– Лира: «Твои крылья были чёрными, как смола. Тело ранено и в крови. Но глаза…» (она протянула руку, коснувшись его щеки) «…глаза добрые.»

Он поймал её ладонь, прижал к губам.

– Кайл: «Воин с добрыми глазами?» (усмехнулся) «И когда ты успела их разглядеть?»

– Лира: (с лёгким упрёком) «Ты рычал, как раненый волк. Но когда я коснулась твоей души…» (она провела пальцем по его груди, где под кожей билось сердце) «…она пела о тишине. О том, что война – не твой выбор.»

Кайл отвернулся, глядя на пепел, уносимый ветром. Где-то вдали завыл Торрин – или эхо их собственной боли.

– Кайл: «Доверить жизнь тому, кто убивал твоих братьев?»

Лира встала, её тень накрыла его, как когда-то целительный щит.

– Лира: «Я видела, как ты спас ребёнка-человека от нападающего медведя.» (она села рядом, их плечи соприкоснулись) «Ты добрый. Если ты это не видишь, то я....

Он перебил поцелуем. Нежным, как первый снег, но несущим в себе груз веков. Когда они разомкнулись, в воздухе висел вопрос, на который не нужен был ответ.

Урок у ручья

Элиас и Торрин, стояли у края леса, сжимая самодельные луки. Кайл, опершись на посох из черного дерева, наблюдал за сыновьями. Вокруг них кружил олень с ветвистыми рогами – тот самый, что неделю назад чуть не утопил Торрина в ручье. Но сейчас зверь спокойно щипал траву, будто признавая Кайла своим.

– Кайл: «Цельтесь в ту сосну. Зверь не добыча, пока голод не заставит.»

– Торрин: (шепотом брату) «А если заставит, он сам на нас побежит?»

– Элиас: «Не болтай. Руку выше держи, как папа показывал.»

Кайл, не поворачиваясь, протянул руку к оленю. Тот подошёл, словно прирученный, и позволил провести ладонью по шее.

– «Они чувствуют, что я не враг. Но вы – другие. Учитесь читать их страх.»

Торрин, игнорируя лук, шагнул к оленю. Зверь фыркнул, но не двинулся с места.

– Торрин: «А если я…»

Он прыгнул, пытаясь ухватиться за рога. Олень дёрнул головой, подкинув мальчика в кусты. Элиас фыркнул, но тут же замолчал под взглядом отца.

– Кайл: «Торрин, ты – как ветер без направления. Сила без цели – шум.»

– «Торрин: (вылезая из листьев) «Зато весело!»

Лира, подошедшая с корзиной ягод, рассмеялась:

– «В Раю такой озорник стал бы хранителем ветров,» Она положила руку на грудь Торрина, вытирая грязь с его щеки. «Даже ураган когда-то учился шептать.»

Элиас подошел ближе к Лире: «Мама расскажешь вечером опять про Рай? Расскажешь как там даже камни поют?»

Она ласково правела ладонью ему по шике – «Расскажу.» – и пошла назад. «Занимайтесь и учитесь внимательно. Ваш Папа в Раю был самый сильный войн.»

На обратном пути Торрин, дразня брата, надел на голову венок из крапивы. Олень, толи приняв его за рогатого соперника толи решил отомстит, вдруг ринулся в погоню Торрина. Элиас, не теряя хладнокровия, бросил между ними свой плащ. Зверь споткнулся, а Кайл рассмеялся так, что эхо разнеслось по долине.

– Кайл: (Лире) «Твой "хранитель ветров" однажды снесёт нам крышу.»

– Лира: (поправляя венок на голове Торрина) «Зато скучно не будет. Там, где ангел-бунтарь, рождаются новые миры.»

Вечером Кайл и лира стояли вместе и смотрели на спящих детей. Кайл обнял лиру сзади и спросил: «Ты не жалеешь что в тот день пошла со мной?»

Она обернулась и положила руки на его плечи, смотря ему в глаза: «Нет. Зачем мне жалеть?»

Кайл положил свои руки на ее ягодицы: «Ты наверно не таким себе представляла наш с тобой мир.»

Лира смотрела ему в глаза и сказала: «Ты мой мир.»

Кайл притянул Лиру к себе ближе, его пальцы впились в её бёдра сквозь одежды из шкур, словно пытаясь удержать саму суть её существа. Их тела, касались друг друга, всё ещё такие же красивые и юные как в первые дни – каждый изгиб мышц, каждая линия рёбер казались высеченными рукой бога.

– «Ты всё ещё дрожишь,» – его губы коснулись места под ухом, где пульсировала тайная жилка, известная только ему.

Она вскинула голову, обнажив шею, и её смех рассыпался жемчугом во тьме:

– «Это не дрожь. Это…»

Его рот перекрыл слова поцелуем, яростный и сладкий, как первый глоток вина после поста. Лира вцепилась в его волосы, спутанные ветром.

Они рухнули на шкуры, не размыкая сплетённых конечностей, будто боясь, что рассвет разорвёт этот миг. Его руки, высекавшие искры из камня, скользили по её рёбрам, находили изгибы, которые заставляли её выгибаться, как лук перед выстрелом. Её ногти впились в его плечи, оставляя полумесяцы – метки, которые к утру исчезнут, как сны.

Его ладонь, прижимающая её запястье к шкурам – «Ты…» – он зарычал, когда её бедро прижалось к его животу, «…создана, чтобы я забыл всё. Даже своё имя.»

Их ритм стал языком, на котором говорили только они: не вздохи, а шёпот клинков, скрещивающихся в танце. Лунный свет лизал вспотевшие спины, превращая борьбу в балет, а ярость – в молитву. Капли пота, скатившиеся с его подбородка на её грудь, будто роса на мраморный алтарь. Когда волна накрыла их, Кайл приглушил её крик поцелуем, впитав звук, как земля впитывает дождь.

Они застыли, сплетённые в узор, который не повторить ни одному ткачу. Где-то за стеной завыл ветер, но здесь, в коконе из дыхания и тепла, даже время склонило голову.

Их тела, всё ещё обвитые жаром, сливались с тенями от костра, как две статуи. Кайл лежал на боку, его ладонь покоилась на изгибе её талии, словно пытаясь удержать тепло, которое их миры теряли с каждым веком. Он прижал губы к мокрому завитку на её шее, где пульс отстукивал ритм, знакомый только им. Воздух пах дымом, солью и чем-то первобытным.

– «Твои молитвы…» – его голос, хриплый от недавнего напряжения, разрезал тишину. – «Я вижу как ты каждый день молишься. О чём ты просишь?»

Лира провела пальцами по его предплечью, следуя за шрамом в форме полумесяца.

– «Я не прошу,» – она переплела ноги с его, чувствуя, как дрожь пробегает по его бёдрам. – «Благодарю. За этот мир. За тебя. В раю я тоже молилась. Почему ты не молишься?»

Кайл говорил спокойно, впиваясь зубами в её плечо – нежно, но с отголоском ярости.

– «Я не слышу его. Я долго ждал его призыва к священной службе. Но он меня не призвал. И в один день я перестал молится и взял судьбу в свои руки.»

– «Об этом запрещено говорить.» – Она продолжала гладит его руку. – «Но уже давно создателя никто не слышал. Будто он отвернулся от нас. Я слышала как другие шептались что только верховные целители и ангелы высших постах его ещё слышать. Что мы простые ангелы чем то провинились. Интересно чем мы могли провинится перед ним?»

– «так почему ты всё ещё молишься?» Спросил он нежно проводя пальцем по ее плечу.

Она перевернулась, прижав его спину к шкурам. Её волосы, пропахшие дымом и сосной, упали завесой вокруг его лица. – «По тому что он привёл мне тебя.»

Его руки скользнули вверх по её бокам, задерживаясь на рёбрах – то ли проверяя, реальна ли она, то ли молясь на алтарь её плоти. Кайл вскинул её, посадив верхом, чтобы видеть глаза – те самые, что когда-то заставили его, война без страха, дрогнуть.

– «Ты – мой ответ,» – прошептал он. – «Твоё тело – моя литургия.»

Она засмеялась, низко, как гром перед ливнем, и двинулась в такт, что не был ни битвой, ни мольбой. Они не молились. Не надо. Их тела, сплетённые в немой гимн, стали единственной религией, где не было места богам – только два изгнанника, превратившие падение в полёт.

Тишина после бури была теплой и липкой от пота. Лира лежала на спине, ее рука покоилась на груди Кайла, чувствуя, как его сердце постепенно замедляет бешеный ритм. Лунный свет серебрил капли влаги на ее коже. Она вдруг сжала пальцы, впиваясь ногтями ему в мускул.

– «Кайл?» – ее голос был тише шелеста листьев за стеной.

– «Мм?» – он повернул голову, его губы коснулись ее волос.

– «Я…» – она запнулась, подбирая слова. – «Когда ты внутри… когда я теряю контроль… Мне стыдно. Не за то, что мы делаем. А за… за ту дикость, что поднимается во мне. За эти звуки, за эту жадность…» – Она отвернулась, пряча лицо. – «В Райской Целительнице не было этого огня. Она любила светом, чистотой. А эта… эта часть меня – она как зверь. Темный. Ненасытный. Я боюсь его иногда.»

Кайл приподнялся на локоть. Его пальцы осторожно коснулись ее подбородка, заставив повернуться к нему. В лунном свете ее глаза были огромными, полными искреннего смятения.

– «Я тоже боялся,» – сказал он грубо, но нежно проводя большим пальцем по ее мокрой щеке. – «Первый раз, когда тебя коснулся… это была слабость воина. Предательство копья.» – Он наклонился, его лоб коснулся ее лба. – «Но это не слабость, Лира. И не зверь. Это та же сила, что исцеляет. Только направленная внутрь. На слияние. На создание.» – Его рука легла ей на живот, где когда-то зарождалась их новая жизнь. – «Тот свет, что ты носила в Раю, и этот огонь, что горит в тебе сейчас – они из одного источника. Источника жизни. Нашей жизни. Здесь. Сейчас.» – Он поцеловал ее в уголок губ, где дрожала неуверенность. – «Не стыдись своей силы. Ни одной ее капли. Она делает тебя целой. Моей целой.»

Лира зажмурилась, прижимаясь к нему. Слова не до конца рассеяли тень, но тяжесть в груди отступила, заменяясь теплом, что разливалось от его прикосновений и слов. Она обняла его, крепче, чем обычно, впитывая его уверенность, как земля впитывает первый дождь после засухи. Может, этот "зверь" и был частью той самой любви, о которой он говорил под щитом? Частью, которую ей еще предстояло понять и принять. Без стыда.

Вечерний Закат

Они сидели на краю утёса, ноги свесив над пропастью, где река точила большой камень в ее середине. Лира прижалась к Кайлу, её пальцы бессознательно выводили на его ладони узоры.

– «Что с нами будет через годы?» – её голос слился с шелестом крыльев ночных птиц.

Кайл поднял горсть земли, пропуская её сквозь пальцы. – «Наши тела – как эта почва,» – он разжал ладонь, и ветер унёс частицы в бездну. – «Рассыплются, чтобы стать лесом, рекой, облаком. Но души…» – его взгляд упал на ее голубые яркие глаза, – «…они вспомнят дорогу домой. Даже через тысячу жизней.»

Лира прижала его руку к своему животу, где когда-то зарождались их дети. Теперь там лежала тишина, как в покинутом гнезде.

– «Мы переродимся?» – её ноготь впился в его кожу, будто пытаясь зацепиться за настоящее.

– «Как пламя, что теряет форму, переходя от свечи к свече,» – он повернул её лицо к заре, где алая полоса горизонта напоминала рану. – «Но каждое новое тело будет слабее. В этих телах мы проживем лет 200-250. Но следующие будут созданы людьми.»

Она положила свою голову ему на плечо, и они смотрели так еще долго на реку.

– «Даже если забуду твоё имя,» – Кайл прижал её лоб к своей груди, где билось сердце, – «мои руки вспомнят форму твоих бёдер. А зубы – вкус твоей кожи.»

– «Двести лет,» – прошептала она, наблюдая, как первая звезда пронзает небо. – «Хватит, чтобы научить людей не бояться теней.»

Он рассмеялся, и звук этот заставил содрогнуться сову в дупле:

– «Всё время ты хочешь их чему-то научить. Наверно, ты станешь учителем в будущих жизнях. А я буду ходить к тебе на лекции.»

Раскол в доме Кайла

Годы летели, и дети выросли большими. Они были больше обычных людей. Светлее, ярче, сильней.

Торрин ворвался в хижину под покровом ночи, его чёрные кудри спутаны ветром, а на плечах болталась накидка из человеческих тканей, расшитая блестящими камушками. Ростом отца, с мускулами, которые будто рвутся из-под кожи. Глаза – два угля в пепле, губы – вечная усмешка. На шее – ожерелье из волчьих клыков. Запах дыма, мёда и чужих духов вился вокруг него, как дурной дым. Кайл сидел у очага, точа каменный нож. Элиас, высокий, с волосами цвета спелой пшеницы, с короткой стрижкой. Его лицо – совершенство симметрии, словно высеченное из мрамора. Даже в гневе движения плавны, как течение реки. Аккуратно разложивший на полке травы по видам, обернулся, встретив брата ледяным взглядом.

– «Где ты пропадал 3 дня?» – голос Кайла прозвучал тише шелеста углей, но Торрин вздрогнул, будто от удара копьём. – «У моих людей,» – младший брат бросил на стол связку браслетов. Украшение звенела, как насмешка. – «Принёс дары. Опять просят дождя для урожая. Или ты предпочитаешь, чтобы они молились тебе?»

Кайл встал. Его тень, удлинённая пламенем, накрыла Торрина целиком.

– «Ты играешь в бога, как ребёнок в луже. Их женщины беременеют от твоих шуток, их мужчины гниют от зависти. Ты портишь то, что едва начало расти!»

Торрин засмеялся, но в смехе слышался лязг стали.

– «Они сами ползают у моих ног! Разве не ты учил, что слабый должен слушаться сильного?»

Элиас шагнул вперёд, его идеальные черты исказила ярость:

– «Сильный защищает, а не унижает. Ты стал хуже Желтокрылых, которых отец ненавидит!

Лира стояла с пучком свежих трав, замерла в комнате. Её глаза метнулись от мужа к сыну, будто пытаясь найти нить, чтобы сшить разорванное.

Торрин вскинул подбородок, его глаза, горящие алым отблеском костра за окном, сверлили отца. – «Они зовут меня Дыханием Грома,» – прошипел он, тыча пальцем в сторону посёлка, где плясали тени у огня. – «Приносят дары, просят суда над врагами. А ты… ты хочешь, чтобы я плел корзины, как Элиас?»

– «Они не свиньи, чтобы плодиться без мысли!» – Кайл ударил кулаком по столу. Дерево треснуло, браслеты подпрыгнули, как испуганные звери. – «Ты даёшь им искру силы, а они сжигают себя в её пламени!»

Торрин сорвал с груди амулет – подарок первой девушки, родившей ему сына. Бросил под ноги отцу. – «Ты боишься, что они перестанут тебя считать за самого могучего? Что перестанут нуждаться в твоих уроках?»

Молния ударила где-то за холмом, осветив их лица: Кайл – окаменевший воин, Торрин – злой мятежник против отца. Лира подняла амулет, погладила резьбу в виде крыла.

Кайл шагнул вперёд, его тень поглотила сына.

– «Ты не бог. Твоё тело выносливее их, но рождено от человеческой плоти. Мы с матерью – из Рая, непонятно какими судьбами тут оказались. Но Ты и Элиас – человеческая порода. Не выше их, а рядом.»

Торрин засмеялся, резко, как треск ломающегося дерева.

– «Рядом?» – он отвернулся и отошел на пару шагов, чтоб снова повернутся к Кайлу. – «Они ползают, а я летаю!»

– «Мы тоже когда-то думали, что знаем всё,» – Голос Лиры дрогнул, как паутина под дождём. – «А потом упали сюда.» – «Я не падал,» – «Сын, они хрупкие, как первый лёд…» – «Пусть тонут, если не могут держаться!» – Перебил Торрин свою мать. – «Если я не бог и не Ангел, то зачем мне жить в этой клетке из ваших правил? Я пойду к своим. Здесь я чужой.» Торрин распахнул дверь. Ветер ворвался в хижину, разметав травы Элиаса. «Вы – призраки, цепляющиеся за прошлое. А я буду царём в мире, где правят настоящие чувства. Страх. Жажда. Любовь.» Торрин исчез в ночи, унося с собой запах мятежа.

На следующий день Лира вывела Кайла за пределы хижины, где закат окрасил небо в цвета раскалённой меди. Воздух был напоён ароматом полевых цветов, а вдали, над лесом, кружила стая птиц, будто спорящих с ветром. Она остановилась у старого дуба, чьи корни обнимали камень-алтарь, и повернулась к мужу.

– «Почему вы как кошка с собакой?» – спросила она, смахнув с его плеча лепесток, упавший с цветущей яблони. – «Каждый спор – будто буря, которая может смешать всё.»

Кайл вздохнул, его взгляд скользнул к тропе, где накануне исчез Торрин. Ветви деревьев качались, словно машут вслед ушедшему. – «Он… отражение моей молодости,» – произнёс он, разминая ладонь, которая когда-то держала копьё. – «Буйный поток, который не знает, куда течь. Но я был хуже – у меня не было даже берегов.»

Лира прикоснулась к его щеке, заставив встретиться взглядами. В её глазах плескалась тревога, как вода в переполненной чаше.

– «А если однажды ты…» – голос её сорвался, и она опустила руку, сжимая складки платья.

Кайл взял её ладони в свои, шершавые от работы с деревом и камнем. Его большой палец провёл по её тонким пальцам.

– «Войн убивает не от гнева, а от необходимости,» – он говорил тихо, но каждое слово било в наковальню её страхов. – «Торрин – не враг. Он дикий жеребёнок, лягающийся от страха перед собственной силой.»

Лира закусила губу, глядя на тень, которую их фигуры отбрасывали на землю – единую, неразделимую.

– «Но он хамит, провоцирует....

– «Потому что ему тесно,» – Кайл обнял её за плечи, поворачивая к долине, где огни человеческого посёлка мерцали, как светлячки. – «Наши стены стали ему клеткой. Он рвётся править стаей, но ещё не знает – волк ли он, или просто громкий пёс.»

Она прижалась лбом к его груди, слушая сердцебиение – ровное, как удары кузнечного молота.

– «Для меня они всё ещё малыши,» – её голос дрогнул. – «Помнишь, как Торрин боялся темноты? Искал нашу кровать каждую ночь?»

Кайл рассмеялся, и смех разогнал последние тени тревоги.

– «Теперь он сам тьма, которой пугает других,» – он наклонился, целуя её макушку. – «Но даже шторм устаёт. Придёт день, когда он попросит совета… и я буду ждать.»

Лира обвила его талию, спрятав лицо в сгибе его груди. Они стояли так, пока последний луч солнца не коснулся горизонта. И даже когда ночь накрыла долину, в их хижине горел огонёк – слабый, но непоколебимый, как обещание, что любовь сильнее любой бури.

Через три дня:

Кайл сидел на пороге, чистя кинжал, которым только что почистил рыбу. Элиас подошёл, держа в руках свёрток – карту долин, нарисованную углём на оленьей шкуре.

– «Он собрал племя у Чёрных Скал. Девушки… те, что носят его детей, говорят, он обещает привести их к морю, где нет богов.»

Кайл кивнул, не отрывая взгляда от горизонта.

– «Твоя очередь.»

Элиас замер.

– «Папа? Ты меня… выгоняешь?»

– «Мы переживём тебя,» – Кайл встал, положив руку на плечо сына. – «Наши годы – песок в часах, который ты не можешь перевернуть. Строй своё племя. Учи их не бояться теней… даже если тень будет носить моё имя.»

Последний огонь перед рассветом

Костёр потрескивал, выплёскивая искры к потолку хижины, словно пытаясь вернуть улетевшие души их сыновей. Лира сидела, поджав ноги, её пальцы бессознательно перебирали бахрому шкуры – ту самую, что когда-то служила пелёнкой для Торрина. Кайл, прислонившись к стене из плетёных ветвей, чинил ловушку для рыбы, но взгляд его блуждал где-то за пределами дымного воздуха.

– «Они…» – Лира подбросила в огонь ветку можжевельника, и запах леса внезапно оживил память: Элиас в шесть лет, собирающий эти ягоды с серьёзностью учёного. – «Справится ли Элиас с его гордыней? А Торрин…»

Она сглотнула ком, застрявший в горле. Кайл отложил ловушку, оставив на полу тень, похожую на карту раздробленного царства.

– «Торрин выживет в любой битве,» – он провёл пальцем по зазубрине на ноже – отметине от медвежьих когтей, оставленной десять зим назад. – «А Элиас перехитрит саму Смерть, если понадобится.»

Лира потянулась к котлу, но рука дрогнула, расплёскивая тёплую воду на угли. Шипение пара заполнило паузу.

– «А люди? Их страх, их жадность…» – её голос упал до шёпота. – «Торрин как факел в соломенной хижине.»

Кайл встал, его тень на миг поглотила всю комнату. Он сел рядом, обняв её за плечи – жест неуклюжий, но нежный, как первое прикосновение к ране.

– «Мы дали им жизнь, а не судьбу,» – он поймал её взгляд в отражении медного котла. – «Пусть даже их путь сожжёт полмира… это их выбор.»

Снаружи завыл ветер, пробравшись в щели между брёвнами. Лира прижалась к его груди, слушая стук сердца, отсчитывающего часы до их собственного заката.

– «А мы?» – она провела ладонью по его щеке, где борода серебрилась, как иней на забытой могиле. – «Просто будем смотреть?»

Кайл поймал её руку, прижал к губам. Его дыхание смешалось с запахом дыма и полыни.

– «Будем жить, будем любить, будем помнить.»

Конец первой части.....

Вторая часть: В золотой клетке

Величественный бальный зал замка Шварценберг пылал золотом и алым. Высокие стрельчатые окна, словно руки молящихся монахов, тянулись к небесам, пропуская сквозь витражи лучи закатного солнца. Они дробились на каменном полу, превращаясь в мозаику из рубиновых и сапфировых бликов. Воздух гудел от густых ароматов ладана и жареной дичи, смешанных с терпким запахом дубовых балок, столетьями впитывавших дым факелов. На галерее, где музыканты искусными смычками вышивали мелодию менуэта, замерли стайки подслеповатых летучих мышей – словно сама готика ожила в их острокрылых силуэтах.

Среди этого великолепия, подобно жемчужине в оправе из черненого серебра, стояла невеста. Её платье сияло ослепительной белизной дорогой фламандской шерсти, тончайшей, почти воздушной, но отливающей благородным матовым блеском, словно первый иней. Этот белый был не просто цветом – он был знаменем её высокого рода и незапятнанной чести, драгоценным и редким, подчеркивающим её статус будущей курфюрстины. Платье, струившееся мягкими складками, было украшено тончайшим кружевом «ретичелла», сплетенным венецианскими мастерицами в узоры, напоминающие морозные кристаллы или звездные паутинки. Оно покрывало плотный лиф и ниспадало с широких рукавов, обнажая лишь кончики изящных пальцев. На голове её красовался высокий энен – головной убор знатных дам, из той же белоснежной ткани, что и платье, подбитый горностаем. С него ниспадала вуаль из столь же белого, невесомого шелка, прозрачная, как утренний туман, сквозь которую мерцали косы, уложенные в сложные башни и перевитые нитями речного жемчуга, холодного и чистого. Но истинным чудом было её лицо: бледное, как пергамент старинного миссала, с глазами цвета штормового моря, где трепетало что-то неуловимое – может, страх перед грядущим, а может, отсвет далёких звёзд, видимых лишь тем, кто умеет читать в душах. И это лицо, несмотря на скупые охры румян, тщательно наложенные, чтобы придать важности, выдавало её с головой.

Юность светилась в округлости щёк, еще не утратившей детской мягкости, в едва заметной трепетности губ, похожих на лепесток персика, не познавшего зноя. В этом сияющем белом облачении она казалась не просто невестой, но живой иконой чистоты и неприкосновенности, драгоценной реликвией, которую курфюрст выставлял напоказ миру перед тем, как навеки заключить в свои владения. Великолепие наряда и тяжесть горностая лишь подчеркивали хрупкость фигурки под ним. Казалось, малейший порыв ветра от танцующих пар или громкий возглас могли сломать это создание, столь же юное, сколь и обречённое на величие.

Граф Вальтер фон Эшенбах вошёл, раздвигая толпу, как клинок – дым. Его чёрный дублет, стянутый серебряными шнурами, подчёркивал плечи, узкие и острые, как копья. За ним, будто тени из германских баллад, следовали двое: адъютанты в ливреях с фамильным гербом – скрещёнными мечами над волчьей головой. Старший, Генрих, уже кланялся, едва завидев фиалковую вуаль невесты – его поклон был точен, как механизм часов на Нюрнбергской башне. Но младший, Конрад, замер, будто поражённый стрелой Аполлона. Его пальцы сжали эфес шпаги так, что кожа перчаток затрещала, а в глазах – тех, что цвета выгоревшего льна – вспыхнуло нечто запретное, словно он увидел не женщину, а видение из забытой молитвы.

– «Фрейлейн Анна-Мария фон Лихтенфельс,» – голос церемониймейстера прозвучал, как удар хрустального колокольчика.

Граф шагнул вперёд, и его плащ из венецианского дамаста взметнулся, обнажив подкладку цвета запёкшейся крови. Когда её рука, холодная и лёгкая, как зимняя луна, коснулась его ладони, он наклонился, приблизив губы к её костяшкам – но не коснулся. Лишь дыхание, тёплое и краткое, как вспышка свечи, пробежало по её коже.

– «Ваша красота, сударыня,» – произнёс он, поднимая взгляд, – «подобна миннезингерской балладе.» – Голос его звучал как шорох шёлкового шнурка по стали. – Та, что обжигает, даже не касаясь.

Анна-Мария отвела глаза, и в этот миг Конрад, всё ещё парализованный, заметил, как дрогнула жемчужина в её ухе – крошечное землетрясение в фарфоровом мире этикета.

Где-то запели трубы, возвещая начало танца, но звуки будто растворились в гуле его крови. Он видел только это: как вуаль колышется в такт её дыханию, словно туман над речкой на рассвете.

А в это время Генрих, всё ещё согнутый в почтительном поклоне, заметил, что Конрад не поклонился будущей курфюрстине.

– «Конрад, ты что творишь? Твоё поведение может обидеть фрейлейн, и нас за это накажут,» – прошипел он.

Но младший адъютант стоял, будто громом поражённый.

Музыка взметнулась ввысь, как стая испуганных голубей. Струны лютен и виол заговорили на языке ветра, что гуляет по шпилям церковного собора. Граф Вальтер повёл Анну-Марию в танце, их тени слились в единое существо с двумя головами – одна увенчана жемчугом, другая отбрасывала острые блики седины. Платье невесты вспыхивало аметистовыми отсветами при каждом повороте, будто ночь, пытающаяся удержать в складках последние искры заката.

Толпа расступилась, открыв взору островок спокойствия у восточной стены. Подальше, под семейным гербом на стене стоял человек, чёрный бархат камзола которого поглощал свет, как прорубь в январском льду. Курфюрст Отто фон Брауншвейг. Его лицо, изборождённое шрамами от оспы, напоминало карту забытых сражений; нос с горбинкой, будто сломанный в юности, придавал профилю сходство с хищной птицей. Пальцы, украшенные перстнями с печатями семи княжеств, барабанили по золотой чаше – ритм, не совпадающий с музыкой.

– «…и потому рудники должны перейти под мой контроль,» – голос курфюрста, хриплый от многолетнего пристрастия к вину и табаку, резал воздух точнее гильотины. Его собеседник, тощий советник с лицом церковной мыши, почтительно склонил голову, осыпая плечи господина снегопадом из пергаментных свитков.

– «Но ваша светлость, ведь завтра бракосочетание…»

– «Брось церемонии, Иоганн. Эти танцы – плесень на пироге власти,» – Курфюрст бросил взгляд на танцующих, где его невеста смеялась графу, запрокинув голову. – «Она станет курфюрстиной, как меч становится ножнами – чтобы блистать на моём бедре.»

На паркете граф Вальтер совершал чудо: его шпага, обычно смертоносная, теперь вела диалог кончиками пальцев. Рука на талии Анны-Марии едва касалась ткани, будто боясь оставить вмятину на совершенстве.

– «Скажите, фрейлейн,» – голос его скользил между тактами менуэта, – «правда ли, что соловьи замолкают, услышав ваш смех?»

Она позволила себе улыбнуться.

– «Ваша лесть опаснее, чем шпага, граф. Стоит мне поверить – и я забуду, что послезавтра стану всего лишь…»

– «Звездой на гербе курфюрста,» – он закончил фразу, сделав пируэт, что заставил её вуаль обвить его плечо, как плющ. – «Но даже ослеплённые светом власти иногда ищут тень.»

У стены Генрих рассказывал что-то Конраду. Но тот ничего не слышал и только смотрел на танцующую фрейлейн Анну-Марию.

– «Конрад,» – Генрих схватил его за локоть, пригнув к столу, ломящемуся от груш в карамели и оленины под брусничным соусом. – «Ты сведёшь нас обоих на плаху! Взгляни – сам архиепископ наблюдает за тобой.»

Но Конрад видел другое: как курфюрст, не глядя, швырнул кость фазана под стол, где её тут же сцапала свора борзых.

– «Он даже не смотрит на неё,» – прошептал Конрад, и в его голосе впервые прозвучало что-то опаснее восхищения. – «Собирается жениться на рассвете, а сам торгует рудниками в полночь.»

Генрих налил обоим кубок вина до краёв.

– «Завтра она станет второй дамой империи после императрицы. А ты – прахом у её порога. Выпей. Забудь.»

Бал продолжался, как хорошо отлаженные часы – вальсы сменялись паванами, смех гостей сливался с перезвоном бокалов. У восточной стены, где тени от гобеленов с охотничьими сценами ложились гуще всего, курфюрст Отто фон Брауншвейг беседовал с графом Людвигом фон Мальбергом. Их разговор напоминал шахматную партию: холодные паузы, взвешенные ходы, фигуры из полунамёков.

– «Посмотри-ка, Отто, твоя будущая супруга уже обращает головы даже щенкам из свиты,» – фыркнул граф Людвиг фон Мальберг, обнажив зубы, пожелтевшие от табака. – «Хоть бы адъютант выбрал время попозже – хотя бы после венчания.»

Молодой адъютант, застывший у колонны, будто прикованный взглядом к сияющему силуэту Анны-Марии, казался статуей из белого мрамора. Курфюрст даже не повернул головы и не посмотрел, а просто спокойно сказал:

– «Пусть к утру будет в рядах ландскнехтов под Магдебургом. Там научат смотреть под ноги, а не на жён сюзеренов.»

Людвиг поперхнулся вином, пытаясь заговорить резвость в нарастающий холод:

– «Будь снисходителен, Отто. Юность всегда бредит красотой. А твоя невеста…» – он кивнул в сторону Анны-Марии, чья фигура в платье мелькала в танце с графом Вальтером, – «достойна быть музой миннезингеров.»

– «Музам место в свитках, а не в постели,» – курфюрст отхлебнул вина, не меняя выражения лица. – «Её ценность – в землях Лихтенфельсов. Смерть её отца, брата, банкротство…» – он сделал паузу, наблюдая, как слуга подливает ему напиток, – «оказалось удачнее любой свадебной поэмы.»

На паркете Анна-Мария кружилась в руках графа Вальтера. Её смех, серебряный и ломкий, как зимний лёд на Реке.

– «Жаль пацана,» – пробормотал Людвиг, разминая перстень с фамильным гербом. – «В восемнадцать лет – и сразу на передовую…»

– «Восемнадцать?» – Курфюрст хмыкнул, отмечая крестом город на карте. – «В его годы я уже вырезал семью бунтовщиков.» – Он бросил перо в серебряную чернильницу, где чернила загустели, как кровь на морозе. – «Война – лучшая школа.»

Людвиг кивнул, пряча сжатые губы за бокалом. Взгляд его скользнул к Конраду – тот всё так же стоял, прижав ладонь к холодному камню колонны, будто пытаясь впитать её неподвижность.

– «Будет исполнено,» – прошептал Людвиг, уже мысленно составляя письмо капитану наёмников.

– «Конрад,» – Генрих приблизился, притворяясь, что поправляет шнурки на рукаве юноши. – «Твои глаза кричат громче герольдов. Уйми пыл.»

– «Разве красота не создана для восхищения?» – пробормотал Конрад, не отрывая взгляда от Анны-Марии. Её рука, покоящаяся на плече графа Вальтера, казалась ему хрупкой, как крыло зимней бабочки.

– «Для восхищения – да. Но не для нашего сорта,» – Генрих резко дёрнул шнурок, затягивая его туже. – «Мы – тени за спинами господ. Тени не имеют права на восторги.»

На другом конце зала Анна-Мария засмеялась – звук, похожий на звон хрустальных бокалов. Курфюрст, услышав это, даже не обернулся. Его внимание теперь занимал банкетный пирог в виде имперского орла, чьи сахарные перья начали оплывать от жары свечей.

– «Вели убрать это безвкусие,» – бросил он слуге. – «Орёл должен парить, а не таять.»

Когда десерт уносили, Конрад наконец оторвался от колонны. Его шаг в сторону танцующих прервал Генрих, мягко, но неумолимо направляя юношу к выходу в сад.

– «Подышим воздухом. Ты бледен, как призрак.»

– «Но я…»

– «Ты – ничего,» – отрезал Генрих. – «Ты – никто. Запомни.»

Они вышли на террасу, где мраморные вазы с геранью благоухали горьковатой свежестью. Внутри, за их спинами, музыка взлетела к сводам, унося с собой последние жемчужины с волос Анны-Марии.

Отражения в лунном серебре

Спальня Анны-Марии, залитая синевой лунного света, напоминала позолоченную клетку. Шёлковые занавеси с вышитыми единорогами – фамильным символом Лихтенфельсов – колыхались от ночного ветерка, будто призраки былого величия.

На туалетном столике из чернёного дерева, среди флаконов с розовой водой и гребней из слоновой кости, лежала рассыпавшаяся жемчужная сетка – последний след бала, который служанка Лизель бережно собрала в шкатулку, как археолог осколки древней вазы.

Лунный свет, струившийся сквозь витражное окно, касался её волос, превращая их в жидкое золото.

Анна-Мария сидела у зеркала, лишённая пышных одеяний и жемчужных доспехов бала – теперь она была похожа на сорванный бутон, который слишком рано поместили в вазу. Её лицо, очищенное от румян и свинцовых белил, обнажало правду: мягкие, словно не до конца вылепленные скульптором черты, пухлые губы, которые ещё хранили детскую привычку поджиматься от волнения. Даже веснушки, обычно скрытые под слоем пудры, проступали на переносице, как следы невинных шалостей в саду отцовского поместья.

– «Граф Вальтер сегодня танцевал, словно ангел на кончике иглы!» – Лизель, круглая и румяная, как осеннее яблоко, водила серебряной щёткой по волосам госпожи. Её пальцы, привыкшие к грубой работе, удивительно нежно распутывали золотистые пряди.

– «И если б он пригласил меня, я бы… ой, даже сказать не могу!» – она захихикала, заставляя дрогнуть пламя свечи.

Анна-Мария в белом ночном чепце, похожем на крыло чайки, смотрела в зеркало, где её лицо казалось призрачным двойником. В ушах всё ещё звучали скрипки, а на ладони – призрачное тепло руки графа. Но когда Лизель заговорила об адъютанте, в её груди ёкнуло, будто кто-то дёрнул невидимую нить.

– «А этот юнец… Конрад, кажется?» – Лизель наклонилась, и её дыхание, пахнущее миндальными сладостями, коснулось уха Анны-Марии. – «Глаза-то какие – как два уголька в пепле! Смотрел на вас, будто вы Дева Мария в алтаре явились.»

Имя прозвучало впервые – Конрад – и замерло в воздухе, как мотылёк над пламенем. Анна-Мария подняла руку, остановив щётку.

– «Его взгляд…» – она коснулась своего отражения в зеркале, словно проверяя, не осталось ли на коже следа от того визуального прикосновения. – «Как будто он видел не платье или титул. А…»

– «Душу?» – Лизель закатила глаза, снова захихикав. – «Ой, фрейлейн, да все они душу готовы увидеть, лишь бы шнурок с корсета развязать!»

Но Анна-Мария покачала головой. В её памяти всплыл момент, когда на миг встретившись с глазами Конрада, она почувствовала что-то редкое – узнавание. Как если бы они оба, сквозь толпу и музыку, читали одну запретную страницу.

– «Он…» – она попыталась выразить невыразимое, но прервала себя, заметив в зеркале, как Лизель достаёт из кармана записку.

– «Кстати, капитан гвардии передал,» – служанка сунула свёрнутый пергамент с печатью в виде скорпиона. – «От курфюрста.»

Анна-Мария развернула письмо машинально. Слова, написанные чётким почерком, гласили: «Завтра венчание перенесено на час раньше. Будьте готовы». Ни «дорогая», ни «любимая» – только приказ, как гарнизону перед атакой.

– «Всё в порядке, фрейлейн?» – Лизель, заметив, как задрожали пальцы госпожи, взяла щётку снова. – «Ой, да он просто занят, ваш жених! Вон, замки строит, земли присоединяет…»

Но Анна-Мария уже не слушала. Её пальцы сжали жемчужную нить, случайно оставшуюся на столе. Конрад. Имя, теперь звучавшее как эхо из другой жизни, где не было курфюрстов и предсвадебных указов. Где можно было просто быть – без фамильных гербов и расплаты за чужое банкротство.

– «Лизель…» – она вдруг повернулась, – «Ты веришь, что бывают мгновения, которые… меняют всё?»

Служанка замерла, щётка застыла в воздухе. В её карих глазах мелькнуло нечто взрослое, мудрое – редкое для вечной болтуньи.

– «Верю,» – прошептала она. – «Но обычно их замечают слишком поздно.»

– «Ах, фрейлейн,» – вздохнула Лизель, заплетая золотистую косу тоньше паутины, – «вы как ангелочек с алтаря Святой Урсулы! Только курфюрст…» – она закусила язык, поняв, что зашла слишком далеко.

Анна-Мария дотронулась до своего отражения. Пальцы скользнули по глади зеркала, будто пытаясь стереть невидимую метку судьбы. Пятнадцать лет. Возраст, когда дворянки ещё прячут куклы в сундуки, а не подписывают брачные контракты. Но Лихтенфельсы обанкротились ярче, чем закат над Морем – старший брат погиб на войне, отец проиграл в карты и потом умер, оставив дочь единственной монетой в фамильном кошельке.

Курфюрст, как ястреб, учуял слабость: «Или свадьба до первого снега, или ваши долги станут достоянием королевства».

– «Он даже не дождался моего шестнадцатилетия,» – прошептала Анна-Мария, и в её голосе дрогнула нота, которую она тщательно хоронила днём.

Лизель замерла, держа в руках ленту из серебряной парчи. Даже её вечная болтливость утонула в этом признании.

– «Вас… вас украсит титул курфюрстины,» – пробормотала она, но фраза повисла в воздухе, как фальшивая нота в хорале.

Анна-Мария закрыла глаза, вспоминая, как месяц назад мать вела её в кабинет с гербовыми печатями. «Ты спасешь нас, Мари», – говорила она, а за окном цвели яблони, осыпая землю лепестками.

Лизель, словно читая её мысли, вдруг обняла хозяйку сзади, спрятав лицо в её волосах:

– «Вы будете самой прекрасной невестой на свете! Пусть даже…» – её голос сорвался, – «пусть даже снег припорошит ваш букет.»

Ночь в Гостиницы

Гостиница У Золотого Колеса тонула в сонной тишине. Лунный свет, пробиваясь сквозь щели ставень, рисовал на стене причудливые решётки – словно тени от прутьев невидимой клетки. Двухъярусная кровать скрипела при каждом вдохе, будто старый корабль, вспоминающий шторма. Сверху, где лежал Конрад, доносилось ровное жужжание мыслей.

Генрих, головой лежал на подушке, пахнущей крапивным мылом, провёл ладонью по груди, словно стирая с камзола невидимую пыль.

– «Что это с тобой сегодня было?» – его голос прозвучал приглушённо, будто из-под земли. – Я тебя таким ещё не видел.

Конрад не ответил сразу. Его глаза, широко открытые в темноте, повторяли узор потолка – трещины, сплетённые в карту. Там, в чёрной глубине, танцевала Анна-Мария: поворот запястья, изгиб шеи под жемчужной сеткой, полуулыбка, спрятанная за веером из страусиных перьев.

– «Я…» – он проглотил воздух, липкий, как смола. – «Я такой красоты ещё не видел.»

Генрих перевернулся на бок. Силуэт его профиля напоминал горный хребет на фоне лунного окна.

– «Красота – как праздничный фейерверк. Ярко вспыхнет – и пепел в луже. Завтра она станет курфюрстиной. Послезавтра – родит наследника. А через год…» – он щёлкнул пальцами, – «будешь проходить мимо её портрета в галерее и даже не вспомнишь.»

Деревянная рама кровати взвизгнула, когда Конрад резко сел. Его тень на стене превратилась в хищную птицу, готовую к броску.

– «Она не фейерверк. Она – как…» – он замялся, ловя сравнение в воздухе, пахнущем сеном и старостью. – «Как соборный витраж. Тысячи осколков, сложенных в свет, который режет глаза, но греет душу.»

Генрих засмеялся – коротко, сухо, как треск ломающейся ветки.

– «Вернёмся домой – там вон, дочь мельника, Катарина, на тебя пялится, как сова на мышь. Глаза – блюдца, косы – хоть вожжи плети.»

Конрад упал обратно на матрас, набитый соломой и сомнениями.

– «Мне никто не нужен. Кроме…»

– «Тихо!» – Генрих ударил ладонью по перекладине кровати. Пыль взметнулась золотым дымом. – «Эти слова – как исповедь на площади. Услышат – не только тебя на фронт сошлют. И меня – за то, что не заткнул.»

На улице завыла собака. Долгий, тоскливый вой, будто сама ночь оплакивала чью-то участь. Конрад прикрыл веки, но под ними всё так же танцевала она – с жемчужной росой в волосах и глазами, которые его не отпускали.

– «Ты думаешь, он её хоть раз поцелует? Не в щёку – а вот здесь…» – он прижал пальцы к своей шее, где пульс бился, как крыло пойманной птицы.

Генрих застонал, натягивая одеяло до подбородка.

– «Курфюрсты не целуют. Они присваивают. А теперь спи. Или к утру тебе приснится, будто ты миннезингер, а не сын конюха с двумя талерами в кармане.»

Но Конрад уже не слышал. В его снах Анна-Мария кружилась в вальсе под звуки лютни, а жемчужины с её платья падали в темноту, превращаясь в звёзды над городом.

Свадебное утро

Свадебное утро встретило замок Шварценберг инеем на стёклах – словно сама природа спешила украсить окна кружевом взамен утраченных жемчужин. Анна-Мария, облачённая в платье из серебряной парчи с горностаевой мантией, казалась хрупкой статуэткой в руках служанок. Они, как пчёлы вокруг маточника, суетились, затягивая шнуровку корсета так, что дыхание превращалось в прерывистый шёпот.

В это время в гостинице «У Золотого Колеса» адъютанты надевали парадные мундиры. Золотое шитьё на воротниках жгло кожу, как клеймо. Конрад застёгивал пряжку на портупее, когда дверь распахнулась с такой силой, что с полки свалился глиняный кувшин – он разбился, словно предзнаменование.

– «Смирно!» – голос графа Вальтера разрезал воздух, как хлыст.

Генрих и Конрад замерли, руки по швам, подбородки напряжённо подняты. В пальцах графа поблёскивал пергамент с восковой печатью – чёрный скорпион, впившийся жалом в букву «В».

– «На венчание со мной отправится только Генрих,» – произнёс граф, не глядя на Конрада. Его трость с набалдашником в виде волчьей головы упёрлась в пол, оставив вмятину на половике.

Конрад побледнел так, что веснушки на переносице выступили, как капли крови на снегу. Сердце упало куда-то в бездну, оставив в груди ледяную пустоту.

– «Но… ваша светлость…» – начал Генрих, делая шаг вперёд, но граф взмахнул письмом, словно рубя невидимого противника.

– «Ваш товарищ,» – он кивнул на Конрада, – «отбывает в полк ландскнехтов. Сразу после церемонии.»

– «С какой стати?» – Генрих вскинул брови, разыгрывая неведение с мастерством придворного шута. – «Вчера он просто…»

– Температура! – выпалил Конрад, перебивая. Его голос звучал фальшиво, как треснувший колокольчик. – Я… я был болен. Этикет – сложная наука для горячего лба.

Граф медленно обернулся к нему. В его глазах, обычно холодных, как озёрный лёд в январе, полыхнуло настоящее пламя.

– «Вы думаете, курфюрст верит в детские отговорки?» – он швырнул письмо на кровать. Печать треснула, обнажив кроваво-красный воск. – «Он знает, как крысы шевелят усами в его амбарах.»

Конрад стиснул зубы.

– «Но мы служим вам, а не ему!» – вырвалось у него.

Граф рассмеялся – коротко, горько, будто выплюнул яд.

– «Служить мне?» – он подошёл вплотную, и запах камфоры с его плаща смешался с горечью правды. – «Я сам слуга его капризов. Сегодня он милует, завтра – рубит головы. И если я не отправлю тебя на фронт, он проглотит мои земли.»

– «Может, попросим аудиенции…» – вскрикнул Генрих.

– «Молчи!» – граф ударил тростью о пол. – «Вы оба – песчинки в песочных часах его власти. И если он решил, что одна из них должна упасть вниз – так тому и быть.»

Он повернулся к двери, его плащ взметнулся, как крылья ворона.

– «Вы,» – он указал на Генриха, – «со мной. А ты…» – взгляд скользнул по Конраду, – «Жди. Молись. Или беги – если хочешь умереть быстрее.»

Дверь захлопнулась. В комнате остались лишь запах ладана. Конрад рухнул на кровать, сжимая в кулаке обломок разбитого кувшина. Осколок впился в ладонь, но боль была ничтожной сравнительно тому, как рвалась на части душа.

Карета, запряжённая шестёркой вороных коней в страусиных перьях, остановилась у собора Святого Михаила, будто сама смерть притормозила полёт, чтобы полюбоваться зрелищем.

Анна-Мария ступила на алую парчу, расстеленную от дверцы до резных дубовых врат.

Каждая складка её платья, расшитого серебряными лилиями, звенела, как сбруя доспехов – брачных доспехов, в которые заковали её юность.

Гости, выстроившиеся вдоль пути, замерли в почтительном молчании.

– «Взгляд выше, фрейлейн,» – прошипела Лизель, поправляя шлейф. – «Как учили…»

Но Анна-Мария уже искала глазами в толпе. Мелькали камзолы с гербами, плюмажи на шляпах, блеск шпор – но нигде острых скул Конрада, ни взгляда, прожигающего пространство. Её пальцы сжали букет из лилий и чертополоха – свадебный символ чистоты и терний.

– «Он не придёт,» – пронеслось в голове, и это осознание странно обожгло сильнее, чем должно было.

Шаг за шагом, под рёв труб и звон колоколов, она двигалась к вратам ада… или рая?

Внутри собора, где витражи бросали на каменный пол кровавые блики, курфюрст ждал у алтаря. Его фигура в парчовом далматике, расшитом двуглавыми орлами, казалась высеченной из гранита – непоколебимой, вечной. Но когда Анна-Мария приблизилась, он повернулся, и она едва не споткнулась: на его лице цвела улыбка. Тёплая, широкая, неестественная – как маска, натянутая на череп.

– «Моя жемчужина,» – прошептал он, беря её дрожащую руку. Голос его звучал медово, но пальцы сдавили запястье так, что жемчуг на браслете впился в кожу.

Церемония плыла, как сон под опиумом. Священник читал молитвы, голос его взлетал под своды, где в позолоте купола прятались каменные демоны – строители навеки вмуровали их в святость. Анна-Мария отвечала «да» в нужных местах, её губы двигались сами, пока ум твердил: «Это не я. Это кто-то другой. Это кукла на нитях из жемчужных нитей…»

Когда курфюрст надел кольцо – рубин размером с голубиное яйцо – его пальцы были тёплыми. Она ждала льда, но получила печь. Это обманчивое тепло обожгло сильнее, чем равнодушие.

– «Объявляю вас мужем и женой перед Богом и империей!» – прогремел священник.

Толпа взорвалась ликованием. Розы посыпались с галерей, лепестки застревали в диадеме Анны-Марии, словно капли крови на снегу. Курфюрст поднял её вуаль – ритуал, который должен был завершиться поцелуем.

– «Не в губы,» – мелькнуло у неё в панике. – «Пожалуйста, не в губы…»

Но он поцеловал её в лоб, как отец – дочь. Толпа ахнула от умиления.

Комната в гостинице сжалась вокруг Конрада, как каменный мешок. Солнечный луч, пробившийся сквозь щель ставней, резал глаза, будто насмехаясь над его положением. Каждый удар сердца отдавался в висках, повторяя: «Жди. Молись. Или беги – если хочешь умереть быстрее… Беги… Беги».

Он вскочил, сорвав с кровати простыню, словно это саван, приготовленный для его воли. Рука автоматически потянулась к шпаге – но её уже забрали, оставив лишь пустые ножны, болтающиеся на поясе.

На лестнице запахло жареным луком и предательством. Хозяин гостиницы, толстый, как бочка с сельдью, преградил путь у двери, скрестив руки на груди.

– «Молодой господин,» – сипло процедил он, – «граф велел…»

– «Передай графу,» – Конрад перебил, шагнув так близко, что увидел жёлтые пятна на зубах мужчины, – «что я отправился умирать быстрее.»

Он вырвался на улицу, где ветер, словно насмешливый дух, рвал плащ и трепал волосы.

Город, ещё утром украшенный гирляндами, теперь казался пустынным – все стекались к собору. Даже нищие с площади исчезли, оставив после себя лишь ворон, клевавших крошки свадебного пирога.

Конрад бежал, спотыкаясь о булыжники, его сапоги скользили на мокрой грязи. Где-то вдали, за зубчатыми стенами замка, грохотали трубы. Он представлял, как Анна-Мария идёт по алой дорожке, её платье сливается с кровавыми бликами витражей.

Но реальность оказалась жестокой. У въезда на территорию собора стояла двойная цепь стражников в кирасах с гербом курфюрста. Их алебарды скрестились, образуя стальной лес.

– «Приглашение,» – буркнул старший, даже не глядя на Конрада.

– «Я из свиты графа Эшенбаха…»

– «Все из свиты уже внутри,» – Стражник плюнул на пол.

Конрад попытался обойти ограждение, нырнув в узкий переулок. Но здесь его встретила высоченная каменная стена, увенчанная битым стеклом. Сверху доносился смех гостей и звон бокалов – так близко, будто он мог протянуть руку и схватить звук.

Он вцепился в щели между камнями, сорвав ногти в кровь, но подняться удалось лишь на пару метров. Стекло впилось в ладонь, и он рухнул в сугроб, сжав зубы от боли.

– «Анна…» – прошептал он, и имя растворилось в воздухе.

Он бродил вокруг. Через решётку чужого сада видел, как слуги несут гигантский торт в виде имперского орла.

Через щель в заборе заметил, как детишки тыкают палками в брошенные гирлянды. Но самой её – сияющей, живой – не было.

Пир длился до заката. Курфюрст, обнимая её за талию, представлял гостям: «Моя новая земля – прошу любить и жаловать».

Граф Вальтер пил за здоровье молодых, но его глаза блуждали где-то за окнами.

Когда стемнело, замок вспыхнул тысячами огней. Конрад прислонился к дереву, наблюдая, как в окнах мелькают тени танцоров. Ему почудилось, что одна из них – она, легкая, как снежинка, кружащаяся в объятиях чудовища.

– «Хоть бы увидеть…» – он схватил камень и швырнул в сторону огней. Камень упал бессильно, даже не долетев до стены.

Снег начал падать, заметая следы, будто стирая саму память о его попытке.

Внезапно ворота распахнулись, и на дорогу выехала карета с фамильными гербами. Сердце Конрада рванулось вперёд – а вдруг? Конрад бежал, словно за ним гнались фурии. Каблуки скользили по обледеневшей мостовой, дыхание рвалось из груди клубами пара, превращавшегося в ледяные иглы на ветру. Он крикнул, но голос потерялся в грохоте колёс по булыжникам.

– «Стой!» – хрип вырвался из горла, когда он врезался в толпу зевак, всё ещё толпившихся у ворот замка.

Карета с гербом курфюрста уже исчезала за поворотом. Карета остановилась, и из окна высунулась рука в перчатке, бросившая монету нищенке. Знакомый жест курфюрста – расчётливый, бездушный.

Анна-Мария сидела, сгорбившись, будто её платье, расшитое серебром, вдруг превратилось в свинец. Взгляд уткнулся в складки бархатной скамьи, где жемчужины, оторвавшиеся от диадемы, катались, как слёзы. Каждый ухаб дороги заставлял её вздрагивать, будто под брюхом кареты взрывались ядра.

Курфюрст откинулся на спинку сиденья, пальцы барабанили по окну с гербовой печатью.

– «Милостыня для черни – как смазка для шестерней власти,» – вспомнились ему слова отца.

Монеты, брошенные в грязь, заставили детей кинуться в драку. Один мальчонка, с лицом, обожжённым морозом, укусил другого за руку, вырывая медяк. Курфюрст усмехнулся: «Вот она, природа человека.»

Анна-Мария сжала веер так, что перья треснули. Она видела, как ребёнок поднял окровавленный медяк к свету фонаря – алый отблеск упал на её ладонь.

Замок Брауншвейг встретил их ледяным молчанием. Галереи, увешанные портретами предков курфюрста, казались туннелем в прошлое, где каждое лицо судило её взглядом из-под седых бровей.

– «Ваши покои,» – курфюрст указал на дверь, инкрустированную обсидианом и серебром. – «Через час.»

Горничные, безликие как тени, увели Анну-Марию. Они сняли с неё свадебный доспех, заменив его ночной рубашкой из прозрачного восточного шёлка. Ткань обжигала кожу холодом.

– «Его светлость приказал…» – одна из служанок протянула флакон с маслом, пахнущим апельсиновыми цветами.

Анна-Мария отшатнулась, но кивнула. Когда дверь закрылась, она уронила флакон в камин. Пламя взвилось синим языком, поглотив аромат унижения.

Ровно в полночь курфюрст вошёл. Он сменил парчовый камзол на халат из чёрного атласа, вышитый золотыми нитями – теми же, что украшали погребальные покровы его первой жены.

– «Вы прекрасны,» – произнёс он, и каждое слово падало, как капля расплавленного воска. – «Как лилия в гербарии.»

Его пальцы коснулись шейной ленты её рубашки. Анна-Мария замерла, чувствуя, как сердце бьётся в горле, готовое вырваться наружу. Глаза её упали на портрет над камином – юная девушка в диадеме, поразительно похожая на неё саму. Первая курфюрстина. Говорили, она умерла… от горячки.

Обряд перехода

Свечи в подсвечниках из черненого серебра плакали воском, застывавшим на каменном полу, будто слепые свидетели. Анна-Мария сидела на краю кровати, обхватив колени руками, как дитя, пытающееся спрятаться в собственной тени. Шёлк ночной рубашки скользил по коже, напоминая о прикосновениях, которых ещё не было – но которые уже висели в воздухе, тяжелые, как свинцовые занавеси.

Курфюрст приблизился беззвучно, его тень поглотила дрожащий свет огня. Пальцы, холодные, несмотря на жар камина, впились в ткань у её плеча. Резким движением – не порывом страсти, а жестом, с каким сдирают печать с письма, – он сорвал рубашку. Воздух ударил в обнажённые плечи, и она вжалась в подушки, пытаясь прикрыть грудь ладонями, словно раненую птицу.

– «Не прячьте то, что мне принадлежит,» – его голос звучал ровно, как лезвие, скользящее по точильному камню.

Он отбросил её руки в стороны, пригвоздив к ложу силой, что не оставляла места сопротивлению. Его губы коснулись её шеи – не поцелуй, а метка, словно клеймение скотины. Когда он захватил её грудь, зубы впились в нежную кожу так, что она вскрикнула, но звук застрял в горле, разбившись о каменные стены покоев.

Он даже не потрудился снять халат, лишь расстегнул пояс, освобождая себя от одежд ниже пояса. Анна-Мария зажмурилась, но образ врезался в веки: бледная плоть, чуждая и отвратительная, как голая корень мандрагоры из аптекарских басен.

Боль пришла внезапно – острая, разрывающая. Она впилась ногтями в покрывало с фамильными гербами, глотая вопль. Курфюрст двигался методично, словно исполнял обряд экзорцизма, изгоняя из неё всё, что делало её человеком. Его стоны, резкие и отрывистые, сливались со скрипом кровати в жуткую симфонию.

Когда всё кончилось, он поднялся, поправляя складки халата с тем же вниманием, с каким расставлял фигуры на военной карте. На простыне осталось алое пятно – печать перехода из одного состояния в другое.

– «Спите. Завтра вас ждут обязанности,» – бросил он, уже хлопая дверью.

Анна-Мария лежала, свернувшись калачиком, пока дрожь не заставила её подняться. Вода в медном тазу у кровати отражала обрывки её лица – бледного, искажённого, чужого. Она окунула губку, и розовые разводы поползли по воде, как акварельные тучи на рассвете. Кровь смывалась, но чувство грязи въелось глубже кожи.

Простыню, испещрённую доказательством её чести, она сбросила на пол. Ткань легла призрачным силуэтом – силуэтом девочки, которую больше не существовало.

Анна-Мария погасила свечу и погрузилась в тьму.

Тени прошлого в зеркале настоящего

Замок Брауншвейг проснулся раньше своей новой госпожи. Его коридоры, пропитанные запахом воска и старины, уже гудели тихим ропотом служанок, скрипом дверей и звоном

ключей. Анна-Мария открыла глаза, и первое, что ощутила, – холод простыни, пустоту в постели и тупую боль между бёдер, словно кто-то вбил туда раскалённый гвоздь.

Она приподнялась, и солнечный луч, пробившийся сквозь витраж с изображением святого Георгия, разрезал её лицо на части: одна – в свете, другая – в тени.

Анна-Мария надела утренний капот, ткань которого казалась грубой после вчерашнего шёлка. Каждый шаг отзывался болью, но она выпрямила спину, как учила мать: «Дворянка должна носить страдания, как жемчужное ожерелье – незаметно для других».

Замок встретил её ледяным дыханием. Стены, обитые тёмным дубом, поглощали свет, превращая коридоры в тоннели. Даже гобелены с охотничьими сценами выглядели иначе: собаки на них скалили клыки, олени застыли в предсмертном прыжке, а лица охотников были скрыты тенью. Анна-Мария шла мимо портретов предков курфюрста – мужчин с орлиными носами и женщин, чьи глаза, написанные свинцовыми красками, следили за ней без интереса. «Все они – как надгробия», – подумала она, останавливаясь перед изображением юной девушки в диадеме. Та самая первая курфюрстина, чья смерть окутана слухами. Её улыбка была нарисована слишком ярко, будто художник пытался скрыть синеву под глазами.

Слуги мелькали, как тени, неся бельё, дрова, серебряные подносы. Никто не поклонился, не встретился с ней взглядом. Одна из горничных, проходя мимо, уронила щётку – Анна-Мария нагнулась, чтобы помочь, но девушка резко отшатнулась, словно от призрака.

– «Простите, ваша светлость…» – прошептала она, убегая, так и не подняв глаз.

Анна-Мария замерла, чувствуя, как стены смыкаются. «Может, я умерла вчера и не заметила?» – спросила она себя, глядя на свои руки, на которых ещё остались следы от ногтей, впившихся в ладони.

Она вышла во внутренний двор, где солнце, наконец, коснулось её кожи. Но даже здесь всё казалось подчинённым строгому порядку: кусты подстрижены в геометрические фигуры, фонтаны замолчали, скованные льдом, а статуи древних богов стояли с пустыми глазницами. Птиц не было слышно – будто замок выжил всё живое вокруг.

Конюшни встретили её ржанием лошадей. Анна-Мария прижалась щекой к шее вороного жеребца по кличке Ночной Ветер – единственного, кто не отвернулся. Его тёплое дыхание смешалось с её слезами, которые она так и не позволила себе пролить.

– «Ты свободен?» – прошептала она, проводя рукой по его гриве. – «Или тоже в золотой клетке?»

Собаки, привязанные у псарни, залаяли, завиляв хвостами. К ней подбежал щенок, белый с рыжими пятнами, тыкающийся мокрым носом в ладонь. Она взяла его на руки, и он лизнул ей подбородок, оставив след слюны – первый знак жизни в этом мёртвом месте.

– «Ваша светлость,» – позади раздался голос старого конюха. – «Они кусаются. Не извольте марать платье.»

Но Анна-Мария уже сидела на соломе, прислонившись к стене, пока щенок грыз её шнуровку. Солнце, скользнув по крыше, осветило её лицо – бледное, но с тенью улыбки. На мгновение ей показалось, что воздух здесь пахнет иначе: навозом, мокрой шерстью и свободой.

Вечером, возвращаясь в покои, она прошла мимо зеркала в галерее. Отражение показалось чужим: женщина с тёмными кругами под глазами, но с прямым станом.

Владение и унижение

Кабинет курфюрста утопал в дымной завесе трубного табака и мужском смехе, густом, как смола. Стены, обитые кожей буйвола, поглощали звуки, превращая их в глухой рокот. На столе, среди карт с пометками военных походов и кубков с вином, лежал трофей охоты – голова кабана с клыками, блестящими, как кинжалы. Его стеклянные глаза отражали Анну-Марию, застывшую в дверях, словно незваный призрак из женских покоев.

– «Ах, вот и наша жемчужина!» – курфюрст поднял кубок, и вино расплескалось, оставив кровавые подтёки на карте стран. Его друзья, бароны с лицами, красными от хмеля, обернулись. Один из них, граф Людвиг, издал звук, похожий на лай собаки.

Анна-Мария сделала шаг вперёд, её жемчужно-серое платье слилось с дымом. Она искала в глазах мужа хоть искру – того, кто целовал её в лоб у алтаря. Но там была лишь пустота, как в дуле пистолета.

– «Я… хотела спросить о завтрашнем приёме…» – её голос, тихий и чужой, утонул в хохоте.

Курфюрст поднял руку, и смех смолк. Он откинулся в кресле, пальцы барабанили по рукояти охотничьего ножа.

– «Милая,» – начал он, растягивая слово, будто кот играет с мышью, – «твоё место сейчас – в постели. Ждать. Как лань ждёт выстрела.»

Граф Людвиг фыркнул, поперхнувшись вином. Другой, маркграф с шрамом через глаз, поднял бокал:

– «За терпение супруг! Пусть греют ложе, пока мы греем сердца!»

Анна-Мария почувствовала, как жар стыда поднимается от шеи к щекам. Её пальцы вцепились в складки платья, но лицо оставалось мраморным. Она вспомнила, как в детстве играла в море волнуется – замирала, чтобы не выдать дрожью, что жива.

– «Но я…»

– «Ты,» – курфюрст перебил, вставая, – «украшение моего дома. А украшения молчат.»

Он подошёл, запах крови и конского пота смешался с духами. Его рука скользнула по её талии, сжав так, что рёбра затрещали.

– «Иди. Через час я проверю, не потускнели ли твои жемчуга.»

Смех грянул снова, громче прежнего. Анна-Мария повернулась, не дав себе права дрогнуть. В дверях она услышала, как Людвиг бормочет:

– «Молодая – значит, упрямая. Мой первый брак…»

Её шаги эхом отдавались в пустом коридоре. Гобелены шевелились, будто дразня: вот олень убегает от псов, вот девушка в башне роняет платок.

Ночные кошмары

Камин в покоях Анны-Марии давно погас, оставив лишь горстку пепла, похожего на растоптанные крылья моли. Она лежала, прижавшись спиной к холодной стене, пока грубые звуки из кабинета курфюрста – хриплый смех, звон разбитого стекла – не сменились грохочущей тишиной. Дверь распахнулась прежде, чем она успела притвориться спящей.

Он вошел, как ураган, принося с собой смрад табака, перегара и звериной крови. Охотничий камзол, запачканный в грязи и чьей-то жизни, упал на пол с глухим стуком. Анна-Мария не шевельнулась, но каждый мускул напрягся, будто готовясь к прыжку.

– «Молчишь?» – курфюрст схватил ее за волосы, заставив вскрикнуть. – «Хорошо. Мне надоели слова.»

Его ладони, шершавые от уздечек и оружия, рвали ткань ночной рубашки. Она закрыла глаза, но это не спасло – образы врезались сквозь веки: искривленное яростью лицо, алые прожилки на белках глаз, слюна, стекающая с уголка рта. Он вонзился в нее, как нож в масло, но на этот раз боль была тупой, знакомой, почти привычной. Анна-Мария укусила губу до крови, чтобы не закричать. Где-то внутри, в самой глубине, рождалось странное оцепенение – будто душа, как улитка, пряталась в раковину, оставляя тело на растерзание.

Курфюрст стонал, но это не имело ничего общего со страстью. Звуки напоминали хрип раненого зверя, загнанного в капкан. Его пальцы оставляли синяки на ее бедрах, губы выкручивали ее грудь в немыслимых углах. Когда все кончилось, он откатился, сплюнув на пол, и засмеялся – коротко, как лай.

– «Теперь ты настоящая Брауншвейг,» – прошипел он, поднимаясь. – «Воняешь, как я.»

Дверь захлопнулась. Анна-Мария лежала на спине, голая, с растрепанными волосами, прилипшими к мокрому от слез лицу. Луна, пробившаяся сквозь витраж, разрезала ее тело на части: грудь в синих пятнах, живот, блестящий от пота, ноги, раздвинутые в неестественном угле. Она попыталась прикрыться, но руки не слушались – пальцы дрожали, будто отбивая тайный морзянку боли.

Щенок, прокравшийся через приоткрытую дверь, прыгнул на кровать и лег рядом, прижав теплый бок к ее ладони. Она обняла его, вжавшись носом в шерсть, пахнущую сеном и свободой. Слезы текли сами, беззвучно, растворяясь в рыжей шерсти.

– «Я жива,» – прошептала она, но слова звучали вопросом.

Утром служанки нашли ее так – спящей в обнимку с собакой, на простынях, где смешались кровь, семя и слезы. Они переглянулись, не решаясь разбудить. Одна из них, самая юная, накрыла Анна-Марию пледом.

Утро

Солнечный свет, бледный и безжалостный, пробивался сквозь витраж с изображением Страшного суда, раскалывая лицо Анны-Марии на разноцветные осколки. Она сидела перед зеркалом в позе кающейся Магдалины – спина сгорблена, пальцы вцепились в подлокотники, будто пытаясь удержать тело от падения в бездну. Лизель, расчесывая её волосы, будто распутывала паутину ночных кошмаров, напевала песенку о соловье и розе.

– «Вот так локон… ах, как шелк!» – служанка подняла прядь, переливавшуюся золотом даже в этом мертвенном свете. – «Светлейший, должно, с ума сходит от такой красоты.»

Анна-Мария вздрогнула. В зеркале её глаза, обычно цвета морской бури, стали плоскими, как лужи после дождя.

– «Он даже не моется прежде чем прийти ко мне в постель,» – прошептала она, глядя на синяк у ключицы, похожий на гроздь винограда. – «Я стала его… трофеем.»

Лизель замерла, серебряная щётка застыла в воздухе. Потом, резко развернувшись, она схватила флакон с розовой водой и брызнула в лицо Анны-Марии, словно пытаясь окрестить её заново.

– «Никто не обещал брачных песен под лютню!» – она заговорила быстро, как торговка на рынке. – «Моя матушка говаривала: Любая тяжесть станет легче, если носить её как шаль, а не как цепи. Привыкнете!»

– «Привыкнуть?» – Анна-Мария схватила её за рукав. – «К тому, что он воняет, как падаль, и лезет в меня, как…»

– «Тише!» – Лизель прикрыла ей рот ладонью, пахнущей луком и мылом. – «Стены здесь – сплошные уши. А насчёт вони…» – она наклонилась, шепча на ухо, – «через пять лет его _шпага_ заржавеет. Родите наследника – и будете вертеть им, как куклой. А золото…» – служанка щёлкнула пальцами, – «золото пахнет одинаково, хоть из сундука, хоть из гроба.»

Анна-Мария засмеялась – резко, истерично, будто стекло разбилось.

– «Ты советуешь мне ждать его смерти?»

– «Нет. Советую дождаться своей жизни,» – Лизель встряхнула её за плечи. – «А пока – давайте тратить его серебро! Купим вам платье, от которого у графа Вальтера слюни потекут. Или…» – она подмигнула, – «шёлковые чулки, что сведут с ума какого-нибудь юного поэта.»

Анна-Мария потянулась к шкатулке с румянами, но пальцы дрогнули. В зеркале она увидела не себя, а девочку в фате из яблоневых лепестков – ту, что когда-то мечтала о принце, спускающемся по волосам Рапунцель.

– «Я хотела бы… чтобы кто-то убил чудовище,» – прошептала она, растирая румяна по щеке, как кровь по снегу.

Лизель вздохнула, заплетая косу с жестокой аккуратностью палача.

– «Чудовищ не убивают, фрейлейн. Им подносят зеркала,» – Она сунула в руку Анны-Марии веер с изображением Медузы. – «А потом смотрят, как они сами себя пожирают.»

На улице зазвонили колокола – курфюрст возвращался с совета. Лизель, словно кукловод, затянула шнуровку корсета так, что дыхание Анны-Марии стало мелким, частым, как у птицы в клетке.

– «Теперь вы идеальны,» – объявила служанка, пряча под чепцом последнюю прядь. – «Идёмте. Покажем городу, что Брауншвейги умеют щедрость показывать не только в постели.»

Анна-Мария встала, её тень упала на гобелен с изображением Давида и Голиафа. Где-то внизу, у ворот замка, щенок гонялся за своим хвостом – рыжий вихрь бессмысленной свободы.

– «Хорошо,» – сказала она, чувствуя, как румяна жгут щёки. – «Но сначала купим тебе новые башмаки. Твои скрипят, как виселица.»

Лизель захохотала, и смех её прокатился по коридорам, смывая тишину. Анна-Мария не присоединилась, но в уголке рта дрогнула тень улыбки – первая трещина в мраморной маске.

Золотые цепи

Рынок Брауншвейга кишел жизнью, как улей перед грозой. Воздух гудел от криков торговцев, блеяния овец и звона монет. Анна-Мария ступила из кареты на мостовую, её серебристо-голубое платье сразу привлекло взгляды – одни кланялись, другие шептались за спиной, третьи прятали детей, словно она была не курфюрстиной, а чумным знаменем.

Лизель, подоткнув подол юбки, весело толкала её локтем:

– «Смотрите, фрейлейн, тут шелка из Флоренции! А вон пряники в форме сердец – купим, пусть курфюрст подавится!»

Но Анна-Мария уже чувствовала тяжесть взгляда за своей спиной. Старший слуга Отто – худой, как жердь, с лицом, напоминающим высохшую грушу, – не отходил ни на шаг. Его кошель, туго набитый золотом, висел на тройной цепи, словно символ недоверия.

– «Ваша светлость может выбрать ткани для новых занавесей,» – произнёс он, указывая на лавку с грубым сукном. – «По распоряжению курфюрста.»

– «Занавеси?» – Лизель фыркнула, подбирая оборвавшийся шнурок с ботинка Анны-Марии. – «Нам нужны не занавеси, а жемчуг для декольте! Чтоб даже архиепископ крестился от восторга.»

Слуга нахмурился, кошель запуршал, будто шипящая змея:

– «Курфюрстина получит то, что положено.»

Анна-Мария подошла к лотку с восточными пряностями. Шафран, корица, звёздочки аниса – их ароматы напомнили о материнской кухне, о днях, когда долг ещё не был синонимом удушья. Она протянула руку к шкатулке с янтарными бусинами, но слуга тут же шагнул вперёд:

– «Украшения уже одобрены ювелиром двора. Извольте выбрать из каталога.»

Лизель, схватив горсть миндаля с прилавка, сунула орехи в карман:

– «Ой, смотрите, фрейлейн, тут котята!» – Она указала на корзину с пищащими комочками. – «Купим одного, пусть ловит мышей в вашей спальне. Или…» – она наклонилась к уху Анны-Марии, – «пусть кусает гостей за лодыжки.»

Анна-Мария попыталась улыбнуться, но губы дрогнули. Её пальцы сжали складки платья, словно пытаясь удержать ветер. Внезапно она заметила лоток с книгами – потрёпанные томики в кожаных переплётах. Один, с тиснёной розой на обложке, лежал раскрытым на стихах миннезингеров.

– «Это… сколько?» – она спросила, листая страницы.

Продавец, старик с глазами, мокрыми от катаракты, забормотал:

– «Для вашей светлости – даром!»

Но слуга уже выхватил книгу, будто это был яд:

– «Курфюрст не одобряет праздного чтения.»

Лизель, схватив перо с соседнего лотка, сунула его за ухо Анны-Марии:

– «Тогда купим попугая! Научим его кричать: Отто – козёл!»

Толпа засмеялась, но смех замер, когда слуга ударил посохом о землю.

Возвращаясь в карету с пустыми руками (если не считать пакетика леденцов, тайком сунутого Лизелью), Анна-Мария смотрела в окно. Уличные мальчишки гоняли обруч, их крики звенели, как колокольчики. Она вдруг представила, как выпрыгивает из кареты и бежит – туда, где дома кривые, а свобода пахнет навозом и горячим хлебом.

– «Завтра,» – шепнула Лизель, сжимая её руку под складками платья, – «украдём кошель и сбежим за границу.»

Но слуга, словно услышав, щёлкнул замком на цепочке кошелька. Его взгляд сказал яснее слов: «Вы везде в клетке, ваша светлость. Даже в своих мечтах».

Когда карета тронулась, Анна-Мария закрыла глаза. В ушах звенели голоса рынка, смешавшиеся в странную мелодию – похоронный марш по её девичьим иллюзиям. Лизель напевала что-то о русалках и пиратах, но слова тонули в стуке колёс.

А в замке их ждал ужин – холодный, как взгляд курфюрста, и тишина, прерываемая лишь звоном ножей о фарфор.

Вспышка надежды

Конрад спал в канаве, ел украденные яблоки. Он каждый день с утра до вечера сидел в кустах у дороги, которая ведет в замок Брауншвейг, в надежде увидеть Анну-Марию. И когда её карета выехала из замка, он побежал за ней. Он спрятал лицо под широкополой шляпой, сжимал в кармане серебряную подвеску и мысленно повторял речь. На второй день он набрал смелости подойти.

– «Прекрасный выбор, госпожа,» – его голос прозвучал хрипло, будто заржавевшим ключом.

Анна-Мария не обернулась. Она привыкла, что торговцы лебезят.

– «Перья символизируют тщеславие,» – продолжил он, касаясь веера рукой, дрожащей от голода и страха. – «Но вашей светлости идёт.»

Она вздрогнула. Этот тембр… На балу он звучал иначе – взволнованно, прерывисто. Повернув голову, она увидела запавшие щёки, ссадину на подбородке, но глаза – те самые, цвета цветущий травы, что смотрели сквозь толпу в ту ночь.

– «Вы…» – её пальцы сомкнулись на веере так, что хрустнули перья.

Лизель, ковырявшаяся в коробке с лентами, тут же метнулась к ним, но Конрад был быстрее. Он сунул Анне-Марии смятый цветок – подснежник, давно раздавленный в кулаке.

– «В вашем саду…» они ещё цветут, – солгал он. Цветок сорвал у дороги, рискуя быть замеченным стражей.

Слуга с кошельком, дремавший у бочки с солёной рыбой, вдруг зашевелился. Конрад наклонился, будто рассматривая кружева.

– «Что вы…» – начала Анна-Мария, но Лизель уже вклинилась между ними, веером отгоняя Конрада, как назойливую муху.

– «Прочь, оборванец! Не видишь – дама благородная!» – крикнула она, но подмигнула так, что поняла только Анна-Мария.

Слуга, подойдя, схватил Конрада за воротник. Тот вывернулся с ловкостью уличного вора, исчезнув в толпе прежде, чем стража успела обнажить шпаги.

– «Сумасшедший нищий,» – проворчал слуга, поправляя цепь на кошельке. – «Позор, что допускают таких рядом с вашей светлостью.»

Анна-Мария прижала подснежник к груди, где под корсетом билось сердце, готовое вырваться наружу. Цветок пах пылью и надеждой.

– «Я устала,» – сказала она, внезапно улыбнувшись так ярко, что слуга растерялся.

Возвращаясь в карету, Анна-Мария смотрела, как закат красит шпили замка в кровавые тона.

Тайные разговоры

Вода в мраморной ванне пахла лепестками роз и мятежом. Анна-Мария погрузилась по шею, пытаясь смыть с кожи невидимые следы курфюрста. Лизель, стоя на коленях с кувшином, поливала ей спину, и капли стекали по позвоночнику, как ручьи по карте бегства.

– «Эти новые масла пахнут, как райский сад!» – Лизель щебетала.

Анна-Мария провела пальцем по воде, рисуя спираль – символ бесконечности или петлю виселицы.

– «Откуда он взялся?» – спросила она, глядя, как отражение свечи дробится на волнах.

Лизель замерла. Кувшин звякнул о пол.

– «Конрад…» – прошептала она, словно имя было заклинанием. – «Его отправили в ландскнехты. Но он сбежал. Теперь он дезертир. Если поймают…»

Анна-Мария схватила край ванны, ногти впились в мрамор.

– «Зачем он здесь?»

– «Очевидно же!» – Лизель бросила полотенце, как щит между ними и миром. – «Он ждал вас. Как пёс ждёт хозяина у закрытой двери.»

Вода внезапно стала ледяной. Анна-Мария опустилась глубже, пока волосы не расплылись по поверхности золотым нимбом. Глаза Конрада – те самые, что на балу горели чище свечей, – теперь мерещились в пузырьках воздуха. «Сбежал…, дезертир… из-за меня?»

– «Я замужем,» – её голос прозвучал из-под воды, искажённо, как из глубины колодца.

Лизель схватила её за плечи, вытаскивая наружу.

– «Вы – курфюрстина!» – шипела она, обёртывая её в простыню с яростью матери, спасающей дитя. – «Если он даже подумает…» – пальцы служанки сжали ткань так, что костяшки побелели, – «…вас запрут в башне. А его – четвертуют на площади! И меня тоже.»

Анна-Мария закуталась в простыню, став похожей на призрак. Капли стекали с ресниц, смешиваясь с чем-то солёным.

– «А если он… мой шанс?» – прошептала она, глядя на дверь, за которой маячила тень часового.

Лизель схватила гребень, яростно распутывая пряди, будто вырывая мысли из головы госпожи.

– «Шанс умереть – да!» – она дёрнула гребнем так, что Анна-Мария вскрикнула. – «Ваш принц – там,» – указала на портрет курфюрста, где он восседал на коне, попирая копытом волка. – «Он дал вам титул, замки…»

– «И цепь на шее,» – Анна-Мария дотронулась до синяка под ключицей.

Лизель вдруг обняла её, прижав к груди, пахнущей луком и верностью.

– «Живите,» – прошептала она. – «Но живите тихо. Как мышь в стенах.»

Когда свечи догорели, Анна-Мария осталась одна. Лунный свет лизал подснежник, засунутый под матрас. Она прижала его к губам, представляя, как корни цветка прорастают сквозь камни, раскалывая фундамент замка.

Лунный серп над пропастью

Ночь вломилась в спальню Анны-Марии без стука, притащив за собой сквозняк, пахнущий дымом и мокрой листвой. Она сидела на краю кровати, пальцы впились в покрывало с вышитыми грифонами – теми самыми, что пожирали собственные хвосты. Ждать курфюрста стало привычкой, но сегодня привычка обожгла по-новому. Где-то за стенами, в чернильной тьме, билось сердце, которое она теперь разрешила себе назвать надеждой.

Он вошел, как всегда – тяжело ступая, будто придавливая тени к полу. Запах вина и пороха въелся в его кожу глубже духов. Анна-Мария не стала притворяться спящей. Впервые за все дни она подняла глаза и встретила его взгляд. Курфюрст усмехнулся – оскал хищника, учуявшего страх, но нащупавшего лишь тишину.

– „Сегодня ты смотришь, как лиса в капкане,» – проворчал он, срывая с неё рубашку.

Его руки, грубые и спешные, оставляли знакомые синяки. Но боль теперь казалась дальней, словно её тело превратилось в кукольное, а настоящая она парила под потолком, наблюдая за этим ритуалом ненависти. Когда он вонзился в неё, она ухватилась за образ – подснежник под матрасом, речной туман, глаза цвета цветущий травы.

– «Молчишь?» – он схватил её за волосы, но она не застонала. Вместо этого представила, как корни цветка прорастают сквозь камень, как трещина в броне.

Он кончил быстро, с хриплым стоном, и вышел, не обернувшись. Анна-Мария прижала ладонь к животу, где теплилось странное тепло. Не жизнь, не ребёнок – просто упрямый огонёк: «Он придёт снова? Он должен».