Владимир Капаев
Осколки

Куда? – Отец преградил ей выход из ванной. Слово, короткое и твердое, застряло в дверном проеме. В нем не было вопроса – был приказ.

Диана медленно обернулась. В зеркале отразились двое: ее лицо, белое от тональной основы, и его – налившееся темной кровью. Щелчок колпачка помады прозвучал вызовом.

– На дискотеку, – сказала она, не глядя на него, проводя алой чертой по губам. Голос – ледяной, жестяной.

– И язык не поворачивается сказать «папа»? Ты со мной так разговариваешь?

«Папа». Это слово в последнее время жгло ей рот, как щелочь. Она прикусила губу.

– Отстань, заколебал уже! – вырвалось наконец, сорвавшись в знакомое, глухое раздражение. С этим тоном она засыпала и просыпалась. Он был ее домашней униформой.

– Одна идешь? Или опять с той… своей Веркой? – он не называл ее подруг иначе. Все они были для него «отребьем», «пропащими».

– Тебе какая разница? – она бросила помаду в косметичку, захлопнула ее с треском, будто хлопала дверью.

– Леонид, ну что ты к ней пристал как банный лист! – из кухни донесся голос матери, усталый и примирительный. Голос вечного арбитра в войне, которую уже давно никто не мог выиграть. – Ребенку шестнадцать лет, пусть погуляет. Не с тобой же ей дома киснуть.

– Вот именно – шестнадцать! – Леонид Петрович повернулся к жене, и гнев нашел новую цель. Его голос, грубый от многолетней работы, загремел по квартире.

– В шестнадцать я вкалывал на заводе и отцу в глаза смотрел, а не в ноздри! Я матом не ругался и по подворотням не шлялся! А она? Школу просрала, в училище – одни косяки! Как ты ее воспитала?

«Воспитала». Диана зажмурилась. Это слово было ключом, который каждый раз заводил одну и ту же адскую машину.

– Когда вы оба заткнетесь?! – крикнула она, хватая куртку. Голос сорвался в визг. – Надоели! Видеть вас не могу!

– Неблагодарная! – вскрикнула мать, и в ее голосе впервые прорезалась не жалость, а боль. – Все для тебя! Одеваем как куклу!

– Пошла ты! – рявкнула Диана, уже в дверном проеме, сжимая в руке ключи так, что они впились в ладонь. – Вы меня достали!

И тогда случилось то, что всегда висело в воздухе. Леонид Петрович дернулся, и в его руке мелькнуло темное, гибкое – старый ремень с потрескавшейся пряжкой.

Опять. Этот поганый хлястик, которым пахнет машинным маслом. Как будто я станок, который надо отрегулировать.

– Ты как разговариваешь?! – Он шагнул к ней, и в его движении была не столько ярость, сколько отчаянная, животная попытка вернуть контроль. Контроль над жизнью, которая, как скользкая рыба, вырывалась из рук.

Руки. Которые только и умеют – хватать, тащить, бить. Не отца руки, а клешни.

– Не трогай ее! – Елена бросилась между ними, став живым щитом.

Вот и она. Вечный щит. Вечная размазня. «Леонид, ну что ты». «Леонид, перестань». А сама – тряпка! Я бы с таким слизняком и дня не прожила!

Слово, плотное, грязное, вырвалось не из пустоты, а из кипящей каши отвращения. Оно повисло в воздухе, как пощечина, резко перекрыв крик.

Она не стала хлопать дверью. Она тихо ее закрыла. Словно запечатывала склеп.

– Головой стукни, пришибленная! – глухо донеслось ей вдогонку.

***

На лестничной клетке пахло сыростью и старыми обедами. Диана прислонилась к холодной стене, давясь комом в горле.

Не понимают. И не хотят. Никогда не хотели. Им нужна кукла. Тихая, удобная, на их веревочках. Они видят юбку. Видят помаду. Видят проблему. Не человека – проблему, которую надо ремнем решить, или деньгами заткнуть.

Она достала из кармана смятую пачку. Рука дрожала, и первая затяжка обожгла горло. Дым был горьким, как эта злость, которая уже начинала стыть, превращаясь в привычную, тоскливую тяжесть на душе. Груз, который она таскала из комнаты в комнату, из дня в день.

***

Диана вытолкнула себя на улицу, в вечер, пропахший пылью и цветущей акацией. Подъезд, как и всегда, сторожили бабки. Заметив ее, замолкли разом. Тишина упала тяжко и нарочито.

– Здравствуй, Дианочка, – первая оправилась миловидная, и голос её стал сиропно-ласковым.

– Что, красавица, явно на танцы? – подхватила вторая, с прищуром.

Девушка медленно выдохнула дым им в сторону. Сквозь сизый занавес ее лицо было каменным.

– Идите вы все, – прошипела она с ледяной ненавистью, добавив отборное матерное слово. Чётко, громко, без тени стыда.

Она швырнула окурок под ноги, раздавила его каблуком.

Все, кроме миловидной, ахнули. Та лишь лицо переменила – будто сдернула маску. Взгляд стал плоским, каменным.

– Вот шалава!.. И в кого ж такая?..

Диана ускорила шаг. Сволочи. Родители – сволочи, эти сплетницы – сволочи. Плевать. Совковое поколение, мертвое.

И решила. Не к Верке. В «Бурлеск». В ночной клуб, где громкий бит заглушает мысли. Где в темноте можно наконец рассыпаться на частицы и забыть, как пахнет домашняя вонь – смесь обиды, старости и ремня.

***

Чем ближе к клубу, тем легче становилось на душе. Мысли отставали, как нищие у светофора. В кошельке шелестела тощая стипендия, но на вход хватало. А там… там найдется лох. Обязательно. Заплатит и за бар, и за ее улыбку. Жаль, толстопузые дядьки с деньгами здесь не водятся, их бы раскрутить… А так – одни нищеброды озабоченные.

Мысли разом порвал противный, дребезжащий писк. Диана вздрогнула. Но на экране горело: «Артём Сергеев. Агрономический колледж». На душе странным образом потеплело. Артём. Третий курс, здоровый, как медведь. Месяц как знакомы. Клеится, конечно. Зато его друг, Тимофей… Вот с Тимофеем целоваться – это да.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.