Иван Токин
Пес

Ivan Tokin

PAS

© 2017 Ivan Tokin + Published by agreement with Laguna, Serbia

Перевод с сербского Марии Ярославцевой

Художественное оформление Натальи Портяной

© Ярославцева М. А., перевод на русский, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Я родился за мусорным контейнером в пригороде Генуи. Было пасмурно, но из-за облаков проглядывало солнце. Вторник. В самых недрах планеты, на которой находится Генуя, температура, условно говоря, не падала. Всего нас родилось где-то шестеро. Пахло солью и влажной землей. Мама куда-то ушла. У меня все болело. Папы рядом не было. Я ничего не понимал. Мама принадлежала к аристократическому роду. Я ничего не умел. А у папы в родословной – сплошь дворняги. Все ясно. Их объединяли не только дети, но и особая музыкальность натуры: ей все было по барабану, а ему – по какому-то другому инструменту, уже не вспомню по какому, но, уверен, тоже очень выразительному. На все сто. Уверен на все сто, потому что и меня тянет на такие композиции почти так же сильно. Было холодно. Я голодал несколько дней на свалке в пригороде. А потом, помнится, куда-то ехал. Я помню момент, когда осознал, что у меня есть сердце, и сразу же понял, что весь мир у моих ног.

Вторник

На дворе был февраль 2008 года. Вторник, холодно, шел снег.

Тот парень, который меня куда-то вез, сунул меня в сумку. А сумку положил в машину, а потом мы долго ехали и в конце концов приехали и остановились перед домом с большим участком. Этот парень подошел к другим, открыл сумку и, взяв меня на руки, показал им. Все глядели на меня. Один из них, толстяк с красным носом, осмотрел мои зубы и лапы, а затем начал орать на этого парня. Они немного повздорили, а потом кинули меня в сугроб и разошлись.

Я уже давно голодал, теперь почувствовал холод. И потом стал замерзать. Я пытался выбраться из глубокого сугроба, в который меня кинули. Не то чтобы это далось легко: пришлось копать тоннель и ползти по нему. Я выбрался на поверхность и пошел. Направился туда, где не было белого, потому что белое было холодным. А кроме дома этого толстяка, все вокруг казалось белым. И я побрел в другую сторону.

Не знаю, сколько прошло времени, пока я наткнулся на другой дом, но мне кажется, что этот миг мог стать последним для меня. Рядом с домом стояла будка, а в будке кто-то сидел, и, как я позднее узнал, это была кошка и шестеро котят. Я привалился к большой кошке, понял, что в ее сосцах есть еда и стал сосать теплое молоко. Большая кошка совсем не сопротивлялась, она давала мне грудь, когда мне это было нужно, но вот мелкие кошки протестовали. Они были чуть старше меня, поэтому мне приходилось бороться, чтобы не остаться голодным. И я боролся.

С кошкой я провел около двух месяцев, а потом однажды во вторник я услышал какой-то зов. Я уже сильно отличался от тех котят, и оставаться с ними уже не лезло ни в какие ворота. Я попрощался с этой мамой и пошел.

Я шел примерно два дня и оказался в городе. Травы тут было немного, лишь маленькие островки то тут, то там. Это мне не понравилось. Но здесь было много еды и много собак. Кто-то водился с людьми, а кто-то их сторонился. Я же не водился ни с кем. Я разузнал, где люди едят и куда выбрасывают еду, и стал мотаться туда. Я хорошел с каждым днем, я умел так нежно заглянуть в глаза людям, благодаря чему часто получал угощение. А когда они отказывали мне, я находил угощение себе сам. А когда и найти не мог, то отнимал.

Я не подпускал к себе людей. Ни людей, ни собак. Никого. Так я и жил около года, до марта 2009-го. А тогда, опять во вторник, я бродил вокруг стадиона «Пионир», на тех лужайках поблизости, как будто что-то искал, но на самом деле тогда меня впервые потянуло к самкам, и я искал не абы что, а именно их. Одна малышка мне так понравилась, что я отправился по ее следу. Но не нашел ни ее, ни кого-либо еще. Только один парень сидел на мокрой траве, положив голову на руки и рассматривая землю.

Даже сейчас мне непонятно, почему я тогда сел возле него, но я сел. Он повернулся и посмотрел на меня, а потом опять уронил голову в руки. Как будто меня тут и не было. Так мы посидели еще немного, и я устроился напротив него. Он посмотрел на меня и попытался погладить. Я отскочил. Еще бы меня кто-то гладил. Он не торопил меня, он просто сидел. Я опять подошел к нему, опять он попытался меня погладить, и опять я отскочил и вернулся.

Он встал, посмотрел на меня и сказал: «Пойдем». И мы пошли к нему. Он жил один в квартире на пятом этаже. Он дал мне хлеб и воду. Я хотел пить, поэтому не оставил ни капли, а хлеб съел только из вежливости. Он меня не трогал. В квартире было тепло. Я прилег в уголке да и заснул. Когда я проснулся, то увидел, что парень сидит передо мной на корточках и рассматривает меня. Он медленно протянул руку, чтобы меня погладить, а я не сопротивлялся.

Это было больше пяти лет назад, а мы до сих пор вместе. Он женился, мы переехали, и теперь нас четверо: он, его жена, их дочка и я. А я не женился: хотя мне очень нравятся самки, мне тяжело остановиться на одной.

Сейчас на дворе 2013 год, май, опять вторник, и здесь начинается история, которую я собираюсь рассказать.

Джентльмен

Когда мы только переехали на новое место, я не был в восторге.

Переехали мы на Дорчол в дом за Байлонийевым рынком. Всего одна улица – и вот он рынок. Как по мне, хорошо, что мы живем на первом этаже, а за домом у нас большой двор, но опять же старое место – это старое место. Меня никто не спрашивал, ну и ладно.

Ночью я гуляю сам по себе. Таков наш неписаный уговор с Жиле. И да, его зовут Жиле, его жену – Анчи, а дочку – Дуня. Имена не фонтан, но зато они отличные ребята, я не жалуюсь, а девчонка мне нравится больше всех, хотя и с ней иногда бывает скучно. В общем, они не против, что я гуляю ночью. Через окно во двор, потом через дверь другого дома, которую не запирают на ночь, а потом – куда глаза глядят. Поначалу, когда мы только переехали сюда, я каждый вечер возвращался на старое место. Я следил, чтобы меня там не забыли, охранял свое, но нельзя сравнивать место, где ты живешь, и место, куда приходишь. Мне становилось все сложнее, да и там появились новые ребята, я бросил это, было слишком тяжело: новички тут, новички там. И в конце концов я посвятил себя новому району.

Здесь ребята посолидней: много ретриверов, питбулей, есть два шнауцера, да и в целом общество приличное. Поначалу общий, так сказать, язык найти нам не удавалось. Это длилось год. Первое, что я сделал, выйдя на улицу, естественно, подрался с первым встречным. Тут и думать не надо – так должен поступать каждый уважающий себя пес. Это и дракой-то не назвать, скорее, так, повод начать разговор. Я даже не помню, с кем сцепился. Зато помню, как на лужайке у заправки на Французской улице я подкатил к лучшей самке на районе. Венгерская легавая, просто конфетка, я таких раньше не видел, нос задран, все как положено. Она махала хвостом, специально помочилась раз сто прям перед моим носом и все как будто смотрела на другую сторону улицы, куда-то вдаль. А как только я к ней приближался, ее хозяйка начинала выговаривать Жиле. Поаккуратней, пожалуйста, и все в таком духе. Приехали: если я не венгерская легавая, то теперь мы и обнюхать друг друга не можем. Вот этого я вообще не понял, зато запомнил, где эта легавая живет, и, как только она немного оттаяла, наступила череда чудесных ночей, которые мы проводили наедине. Я на улице, а она на балконе. Хотя я не могу сказать, что мы ни разу не встретились на лужайках, вы от меня не ждите, что я буду вдаваться в подробности. Не по-джентльменски это, еще и вам рассказывать.

А все это я вам говорю, чтобы объяснить, как я прижился на новом месте, когда мы только переехали сюда. Поймите: в первый год было тяжело. Со всеми перезнакомиться, с каждым приличным парнем подраться, дать понять всем барышням, кто поселился у них на районе и что теперь не будет как раньше, – не одного дня дело. Больше всего проблем мне доставил один из шнауцеров, питбуль и две дворняги. Я имею в виду, они серьезные ребята и мы должны были расставить все точки над «и». Во время этих переговоров все потеряли много крови, но в конце концов между нами установилось взаимное уважение, но мы не особо общаемся. Обычно избегаем друг друга, потому что снова драться никому не хочется, – опять же, нельзя вот так просто пройти мимо, так не делается.

С барышнями проблем вообще не было. У меня к ним два подхода. Я их либо игнорирую и отношусь исключительно по-джентльменски, как бы относился сам к себе, либо становлюсь таким, типа я спою тебе любую песню, только скажи какую. Работает безотказно, если не одно, то другое, а результат всегда один: наше общение переходит в горизонтальную плоскость в кратчайшие сроки. Может, для вас это звучит как-то не очень, но вы же люди, а я пес, давайте не будем про это забывать, а напоминать я больше не собираюсь.

Через год все как-то утряслось. У нас все ровно, я выгрыз и выцеловал свое место в иерархии. Дуня подрастает, мне кажется, что Анчи опять беременна. Ну вот как-то так, все хорошо.

Соска тут ни при чем

Я вернулся домой около пяти утра.

Пролез через окно, попил свежей водички, проверил, не упало ли что рядом с плитой, нашел там ломтик бекона и засохший кусочек мяса, который, очевидно, пропустил до этого, все равно его съел и потащился к своей лежанке. Клянусь, всю ночь я провел с одной утонченной барышней с района. Я повел ее к Дунаю, к месту неподалеку от стройки, там надо чуть-чуть пройти от набережной 25 Мая к Панчевскому мосту, совсем немного. Это не прямо на стройке, где ночью всегда полно ненормальных людей, а скорее на берегу, там, где ступеньки. Где никого нет. Тут мы и провели всю ночь. Сначала я читал ей стихи, потом было совсем не до декламаций, а в конце опять читал стихи. Завтра, если не сегодня, ее ждут проблемы, это точно: хозяева, конечно же, искали ее. Не дай боже, они еще и объявления по району расклеили. А ведь я вернул ее домой в целости и всего лишь спустя пару минут после рассвета. Сейчас никто не ложится спать в 21:00.

Итак, я пополз к своей подушке и уже хотел было прилечь, да только вот не вышло. По сути, я попытался опуститься, но увидел, что в моей лежанке уже кто-то есть, и этот кто-то – Дуня. Четырехлетняя дочка Жиле, она часто меня терроризирует, порой мне это даже нравится, но все-таки, скажу я вам, терроризирует она меня слишком часто. И теперь она спит на моей подстилке. Я не знаю, как еще это назвать, если не терроризмом. Лежит себе и спит. Я заглянул в комнату к Анчи и Жиле – тоже спят. Дунина кроватка пуста. Не может такого быть, чтобы они сами положили ее на мою подстилку. Конечно, мы вчетвером – не самая обычная семья, но все-таки мы не настолько безумны. Сто пудов Анчи легла спать пораньше, Жиле остался сидеть с Дуней и перебрал. Потом дочку он положил в кроватку, а сам завалился рядом с Анчи и вот так, пьяный, захрапел. Тогда Анчи проснулась, сначала проверила, на месте ли Дуня, а затем поняла, что больше не заснет из-за этого храпа, немного потыкала Жиле в спину, поцокала, поругалась, но все это не принесло никаких результатов: Жиле всего лишь закашлялся. В конце концов она надела силиконовые беруши, которые ей привезла сестра из Лондона, и заснула. Тогда сто пудов Дуня осознала, что Жиле уложил ее спать без пустышки, которую я, не утаю от вас, нашел под плитой, и Дуня начала плакать и звать родителей. А они, конечно же, ничего не слышали – Жиле не добудишься, Анчи с затычками и подавно. Тогда малышка отправилась на поиски соски, она искала-искала, но так и не нашла, она кружила по квартире, а залезть в кроватку уже не смогла, и тогда устроилась на моей подстилке.

Так вот, мне все это понятно, но я надеюсь, что и вы меня поймете. На моей лежанке спит ребенок, но не могу же я спать в ее кроватке. Не могу я спать и с этими двумя, один из которых храпит так, будто ему за это платят. И не знаю даже, что делать. А я мертвецки устал. Спать на полу я тоже не буду, просто не буду, ведь у меня есть лежанка. Взять ребенка в зубы за ворот и оттащить в кроватку – тоже не вариант. Если Анчи случайно проснется, она меня по головке не погладит. Жиле бы понял, что все в порядке, но вот Анчи в порыве материнской любви дала бы так, что я бы потом не встал. С Анчи шутки плохи.

Тогда я чуть полаял, хотя это последнее, что я стал бы делать перед людьми, потому что они совсем ничего не понимают. Иногда мне кажется, что до них начинает что-то доходить, но я быстро улавливаю, что они и в упор ничего не видят. Но сейчас им ничего и не надо было видеть, им всего-то надо было проснуться и заметить, что Дуня спит на моей грязной подушке, и тогда бы все пришло в норму. Но они не проснулись. Они даже не пошевелились.

Стянуть с них одеяла или облизать им лица – нет, так не пойдет. Я же не какая-то собачонка из мультика. И что теперь? Пытаюсь притулиться рядом с ребенком. Чуть пододвинуть, чуть подтянуть, чуть сделать вид, что девочки нет, и в конце концов мы вдвоем улеглись на подушке. И тогда случилось оно – то, ради чего я вам это рассказываю. Дуня проснулась, наши лица оказались на одном уровне. Глядя мне в глаза, она сказала:

– Я тебя люблю, – вот что она сказала и как-то странно на меня посмотрела, будто знала, что я понимаю ее. Глядя на нее, я вздохнул и подумал: «И я тебя люблю, сладулечка», – и клянусь вам всеми своими святыми, что она меня поняла.

Бродяги

Жиле идет на рынок. Готовит дома именно он.

Анчи любит поесть, может оценить вкус блюда, предложить, что готовить, поговорить о еде она тоже не против, но она не умеет готовить и учиться не собирается. Анчи часто спорит с Жиле о том, что приготовить на обед, и он порой может сказать ей что-то обидное в ответ на ее пожелания и заявить, что она ни в чем не разбирается и так далее, а потом он идет на рынок, покупает там то, что она хотела, и готовит то, что она просила. Я подобные вопросы с женским полом решаю совсем иначе, но Жиле, хоть он мне и очень дорог, всего лишь человек.

Во всяком случае, Жиле почему-то необходимо брать меня на рынок. Раньше мы ходили на Палилулский, а теперь ходим на Байлониевый. Жиле меня устраивает, но только не когда он водит меня на поводке. Во-первых, я и так ему разрешил надеть на меня ошейник, потому что знал, что для него это много значит. Во-вторых, когда появилась Анчи, старый ошейник поменялся на розовый. И я стерпел. Но когда он сажает меня на поводок, то мне так и хочется вцепиться ему в колено. А каждый раз, как мы идем на рынок, он пристегивает к ошейнику поводок. И ведет меня на этом поводке, будто я умственно отсталый. Да еще на глаза попадаются эти знаки с перечеркнутыми собаками. Ужас. В мире столько людей, которые ведут себя хуже дворняг, а тут такому пристойному господину, как я, не рады только потому, что он пес. И правда – ужас и невиданное лицемерие! На самом деле, это и есть обычное людское поведение.

Но я хотел сказать не это, а вот что: меня бесит поводок, но я очень люблю ходить на рынок. Во-первых, это всегда происходит утром, всегда, каждый раз Жиле покупает мне завтрак. Так-то я, кроме субботы, когда мне дают бурек[1] с мясом, не завтракаю. А когда мы на рынке, Жиле сто пудов или купит мне шкварки, или отрежет кусок подкопченной колбаски. А вот что я еще вам не сказал: и я, и Жиле считаем, что свинья – королева животных. По вечерам я ем сухой корм, он меня полностью устраивает, и я бы не хотел ничего менять, но я обожаю, когда на завтрак у меня шкварки. Во-вторых, рынок – это симфония ароматов. Это что-то необыкновенное, для вас, людей, это похоже на игру симфонического оркестра, когда куча разных звуков сливается воедино. Вот что я чувствую на рынке – симфонию ароматов. В-третьих, Жиле любит зрелый козий сыр. И я люблю зрелый козий сыр. У него клейкая текстура, характерный аромат и еще более характерный вкус. Жиле запрещают приносить его домой из-за этого сильного запаха. Но Жиле все равно его покупает, а потом мы садимся на лестнице внутри рынка и едим прямо из пакета. Он правой рукой отламывает кусочек себе, а левой дает мне, а я облизываю ему пальцы. Как хорошо! Вот почему я так люблю ходить на рынок, несмотря на поводок.

Кроме этого, мне как-то радостно оттого, что Жиле берет меня в свое святилище. Он очень внимательно подходит к еде, к выбору ингредиентов, из которых он приготовит обед, к разговорам с людьми, которые производят и продают эти самые ингредиенты. Он торгуется, сплетничает со знакомыми и продавцами, и в целом Жиле на рынке себя чувствует как рыба в воде. Мне кажется, что он хотел бы жить в деревне, жить на земле, но ему его дорогой бог этого не дал, поэтому он спешит на рынок за своей непрожитой жизнью.

И вот еще что, раз я так разоткровенничался: Жиле – человек-бродяга, и я – пес-бродяга, и поэтому мы так похожи.

На море

О море у меня не лучшие воспоминания, но это уже совсем другая история.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Несладкая, как правило, жирная выпечка из слоеного теста, распространенная в Балканских странах.

Вернуться