Истеми Каранай
Spectrum

Тим, Лу и повой

Сталинская арка при входе в парк. Перед ней массивные колонны и стройный ряд молодых березок, покрытые инеем. Минус тридцать днём, но сейчас утро. Я вижу темные фигуры, скользящие к остановке на краю парка. Воздух жжет лицо, но оно отвечает упрямым теплом.

Под темной глубиной неба деревья, кофешоп to go, покрытый ровным снегом и спортивная площадка с железной сеткой ожидают солнце. Оно скоро рассеет серебряный свет на сугробы, заледенелую брусчатку и сонные дома, чтобы потом блестеть ярким золотом.

Его встречу уже дома. Сейчас я вытягиваюсь в стойке, которая дается только через годы тренировок. Но воздух, застывшая земля под ногами и тяжелая одежда, которой мое тело сопротивляется, лишь помогают мне. Я не падаю, не складываюсь к земле. Простор вокруг расширяет меня.Время вышло, я прохожу в залитый оранжевым светом фонарей промежуток между ровными хрущевками. Впереди из снега светлеет уже моя новостройка с темными окнами и аккуратным подъездом. Мой телефон с матовым стеклом издает звук и на экране высвечивается “выключай свет, дебил”. Радость моя проснулась.

Темные диваны и серые полки в скандинавском стиле – келья сумеречна, но светла. В душевой кабине я включаю горячий душ себе в лицо, чтобы потом переключить на ледяной. Огонь разливается по коже, скатывается по ногам и уходит под камень пола.Я не вытираюсь, смотрю на проявившиеся на стекле капли. Осенью мои ступни соскальзывали с горных камней, теперь ноги твердо уткнулись в пленку водопроводной воды. Проснувшаяся кровь согрела меня, но за пределами ванной мне снова холодно.

Серое постельное белье и ровный прямоугольник из ИКЕА – мое солнце заправила постель. Больше не борюсь с дрожью – я прыгаю под одеяло и накрываю себя так, чтобы оно стояло горкой и собирало тепло. Серые пластиковые часы на стене переводят стрелки на 8:00.

Я начинаю чувствовать, что опаздываю, это утро слишком любуется собой. Рассвет уже за окном, он робко входит в комнату – сквозь занавески, на пол, мебель и темную греческую амфору.

Уже через час я вижу безмятежность и естественность в изгибах золотистого снега под деревьями перед супермаркетом и автоматом для воды, в нескольких метрах от движущегося проспекта. За окном автобуса, бордюром и ветками, отраженными на стекле, проплывает коворкинг с выпускающими пар студентками рядом. Чуть дальше от дороги пахнет озоном и холодом. Солнце в минус тридцать обещает скорую весну, которую я буду наблюдать с того же столика на подоконнике месяц за месяцем.

Сейчас же я до него дополз с остановки.Одна из студенток закидывает голову, смотря на собеседницу, и выпускает пар изо рта. Он идет кругами вниз, прокатываясь по длинному пуховику подруги и разбивается о что-то невидимое над брусчаткой.

Краем уха я слышу: “Да ты же чемпион! Мы чемпионы.”

Милая банальность от моего друга отрывает меня от окна. Вот он, с густой копной волос, худощавый и с пылающими карими глазами, прямо через каменный столик, с чашкой капучино без сахара. Его худи, свободный и светлый, расплывается по стулу, как воск по свече.

– Вообще-то я обычно тренируюсь дома – мой взгляд соскальзывает на стойку бара, темные волосы бариста и на чизкейки на витрине.

– Я раз в месяц с утра выхожу в парк – продолжаю я, – Остальное время…

– Но ты встаешь в шесть – он картинно поднимает палец вверх. С ним теоретически можно согласиться, – сколько уже времени ты так делаешь?

– Уже пару лет. Тим, я за три дня ничего не сделал по коду…

Сейчас мне прилетит еще одна милая банальность.

– Просто делай это!

Прилетела. Он не знает, как медленно я ползу. Мои плечи начинают напрягаться, я начинаю незаметно ерзать по кожаной поверхности стула. Интерьер кофейни вокруг начинает меркнуть, словно треть лампочек перегорела.

Как спичка под ветром на мгновение вспыхивает это:

Натруженные и красивые руки нәнәй месят тесто перед окном холодного дачного домика. Голубые глаза обращены на улицу – она всегда туда смотрела. Ждала то дедушку, то маму, то меня. По стеклу идет ровная трещина, а за ней холодное небо августа и ветки калины под нежным и прохладным ветром. Я слышу как они бьются о дерево стен в соседней комнате. Она прогреется скоро от моей буржуйки, в которой уже разгораются поленья.

Она переводит на меня взгляд и говорит:

– Пожелай себе счастья, улым, в твоем возрасте ты еще невинен. Алла тебя услышит. Твои молитвы благословенны.

Знала бы она, как унизительно меня кинула в блок девушка. Знала бы она, что я даже плавать не могу до сих пор так, чтобы выдыхать в воду, когда переворачиваюсь. У меня лежит пачка сигарет под темными досками на краю бани.

Я наливаю себе черный чай, оставляю его темнеть на клеенке и иду к калинам. На горизонте, где начинается Уфа, сгущается серая буря – ночь будет холодной и ветренной. Я буду слышать дождь, неровно отстукивающий по металлу, дереву и стеклу и шелестящий порывистый ветер. Остальное небо чистое и глубокое, от густого синего и до серого, с облаками, отражающими солнце красным. Я один под сплетенными и шелестящими кронами и темно-красными пучками ягод.

Тим продолжал говорить, но я резко перевел разговор в практическое русло, чтобы спасти себя. Я был рад ему, но сейчас в наших прошлых переписках по делу я видел больше смысла. Когда он уткнулся в ноут, я тоже ушел в работу.

Беззвучие. Любой вопрос уже не был сотрясением атмосферы – мой взгляд прояснялся с ударами пальцев по клавиатуре.

Я слепил идеальную картинку из Тима тогда – в своей позе он напоминал Христа в пустыне, только моложе, веселее и тупее. Последнее было плюсом. Сейчас, когда мы “просто делали это”, устами младенца заглаголела истина.

Когда кофе отдает полынью не больше, чем на пять процентов, это хорошо.

К заказу я оказался в другой части города, в другом кофешопе, крохотном и сером, с обзором на далекий горизонт со стеклянной двери. Он был потерян среди декоративного кирпича и открыт пространству склона с вершины. Вниз уходили ровные, серые и белые новостройки, разной этажности и с соснами вокруг них.

Это классическая бариста с красными волосами, тонкой талией и голубыми, почти серыми джинсами. Она сидит на моей коленке, на краю, и ее силуэт подчеркивается закатным солнцем с двери. Это наше расстояние френдзоны.

Обхватив свой вейп двумя руками, опустив его между колен, она говорит мне:

– Вы все же животные. Вы зависимы от секса, я этого никогда не понимала.

Ее спина согнута. Родинка на плече, ниже – белый топик и угловатые очертания бра. Все тело ее как после быстрого выдоха разочарования.

– Не знаю, – тихо протягиваю я, – в смысле, я не знаю, что тебя в этом так коробит, Лу.

Ее спина немного выпрямляется, она смотрит на меня и словно просыпается.

– А то, что вы смотрите на нас, как на мясо, – она переводит взгляд вниз и в сторону, словно вспоминая аргументы, – девочек учат давать это вам, словно это обязанность, словно мы для этого только и нужны.

Я вспоминаю, что Тим выставил девушку из своей жизни за то, что она просила цветы. Потом ушел в тренировки и работу с головой. Уважаемо.

Я не знаю, что ответить. Мы говорили об этом раньше.

– Женя, которая твоя сменщица, тоже так говорит.

Она замирает, словно прислушивается к чему-то.

– А ты и с ней об этом говорил?

Я расплываюсь на стуле немного, цепляю пальцем ее петельку для ремня и сдвигаю ее бедра так, чтобы она не сдавливала мне ногу. Ласково.

– Она говорила.

Она становится задумчивей и как перо соскальзывает с моей ноги к барной стойке – я слышу как ее носок касается пола. Одноразовой салфеткой она машинально проводит по белой столешнице и запрыгивает на высокий стул. Я вижу как блестят ее глаза. Гневом.

– А вы достаточно близки, да? – она смотрит на меня.

Окей, френдзона начинает трястись и крошиться, как гипсокартон над трещиной в земле.

Не меняя лица, я говорю:

– Нет.

Она вдыхает глубоко, потом отворачивается от меня и не говорит больше ничего.

Ближе к полуночи от нее на телефоне высвечивается короткое “прости”, я безвольно разваливаюсь на диване и запускаю код на на ноуте. Пытаясь собрать себя воедино, я отвечаю Тиму, что не поеду за город.

Я не отпускаю глазами 17 дюймов экрана ноутбука и IDE-шку. Мой вечер же как зажеванная VHS пленка: кадры прыгают, скорость происходящего меняется, а потом застывает и приносит усталость. Я рискую потерять вечер. Нет, я его теряю, играясь с Лу, как котенок с котенком.

Плагин устанавливался долго, я отвалился от компа на спинку дивана и закрыл глаза. Передо мной вспыхнуло воспоминание, появившись ярким костром на застывшей земле и гальке.

Поленья в нем разгораются под июльской ночью, вдыхая чистый воздух, отпуская огонь высоко вверх. Прямо за ним белое полотно горного озера и девичья фигура со скрещенными ногами. Ее голова обрамлена звёздами и светлеющим закатом.Я полностью развалился на траве, и мы говорим. Вокруг нас потемневшие домики, заросшие крапивой, вишней и малиной, с плотным стрекотом насекомых и темнотой между стеблей.

Ко мне приходит идея. Двумя пальцами я отрываю цветок повоя и, протягивая его через костер, вкладываю ей в волосы. Она краснеет. Я откидываюсь обратно на траву, упираюсь спиной в рюкзак и смотрю на нее.

Этот костер загорается вечер за вечером, мелькая в time-lapse, пока небо не становится холодным и ветки вокруг не оголяются и не тяжелеют под холодным дождем. Мы идем по мокрым камням берега, когда она говорит мне:“Ты классный.”Это то, чего я еще не слышал, но формула, заключенная в этом, мне нравится. Лаконичность подкупает, хоть и верится с трудом. Но я прилагаю труд.

Я открываю глаза в два ночи у потухшего ноута. Натягиваю клетчатое покрывало и засыпаю, чтобы выйти утром туда же.И вот оно, утро – ясное и звездное, с паром от люков с линией золотых фонарей на краю парка. У меня нет встреч на сегодня, только кодинг и тренировки. Тим был прав, нужно просто делать это. И ты была права, наверное, я не так уж и плох.

Аут оф тач

– Я как разошелся с ней, позвонил в эскорт из интереса. Вообще ничего, скукота, просто опустошился.

Я слушал брата и смотрел как капот проскальзывал через колосья пшеницы. В них тонуло золото августовского солнца, их шелест был слышен. Свет пробивал лобовое стекло насквозь и грел лицо, салон и крышку от флэт уайта. Посреди этого золота – извилистая дорога, покрытая сухим, пыльным черноземом, по которому катился свет от наших дневных фонарей. Еле видный.

Я просто тыкался в экран аудиосистемы , чтобы найти “In the air tonight”. Ответа от меня не ждали.

Нам еще нужно было минут пять, чтобы вскарабкаться к пруду, колыхавшему теплые волны среди пшеницы и подсолнуха. На заднем сидении тряслись домашний лимонад с мятой и термосумка. О лобовое стекло бились редкие темные мошки и иногда выскальзывали капустницы, омахивая нас белыми крыльями и сносясь обратно в поле. Я потерял чувство времени.

С водонапорной башни тонкой стеной соскальзывала вода, заворачиваясь под ветром и разбиваясь о рыхлую землю. Мерцающая поверхность пруда распростерлась перед нами, когда мы выбрались со склона на обрывистый зеленый берег.

Это был самый пик вечеринки с мангалом, фруктами и пенками, расстеленными на теплой земле. Брат ушел в сторону и картинно сел на берегу, нацепив на себя авиаторы. Я же ворвался в самый центр, умничая и шутя. В колонках играло инди-радио. И за восемь часов до томной полуночи, все время, когда мы были там, Господь избавил нас от избитых хитов. А они могли бы прозвучать оттуда. Пусть же Он благословит брата.

Мы играли в Imaginarium, ныряли в теплую воду, которая охлаждалась в полутора метрах от поверхности. И я видел, как ее ноги уходили под воду, когда она ныряла в волны перед собой. Она очертила наши с ней границы с самого начала – и они были несравненно ближе.

И в воде, и на берегу я поверхностью кожи чувствовал ее вибрирующую гравитацию. Голос, беглый взгляд, русые вьющиеся волосы, падающие на плечи, и черная мокрая футболка, в которой она входила в волны – все это сокращало расстояние до нее.

Ветер упал на воду и погнал рябь от меня к ней. Блики вокруг ее футболки танцевали вместе с мелким мусором, травинками и тяжелыми обрывками водорослей под поверхностью.

“You're out of touch, I'm out of time” – песня также падала на воду и билась эхом о воздух над прудом.

Друзья уже привыкли, что мы были особняком. Их шум убаюкивал, но время от времени они будили меня, затаскивая в свой круг, где нужно было есть, пить и играть, и делать ещё что-то.

Брат хмуро посматривал на меня весь вечер, а иногда просто отворачивался к воде с видом “я ничего не могу тут поделать”.

Мои руки были в напряжении, когда я чувствовал холод его взгляда на плечах. Я отводил глаза на траву, потом смотрел на людей. Они видели все. Или не видели?

– Твой ход, – я услышал ее голос и вернулся к игре.

Но я проигрывал сегодня. Отыграться у меня уже не было времени.

– Вообще считаю, что твоя тупость сегодня уже легендарна – заметила она, когда никто не выбрал мою карту.

На ее ступне полоской отпечатался пепел от костра и крапинки земли.

– Я не в полную силу.

Никто мне не поверил, наверное. Земля притягивала меня к себе, тело становилось тяжелее. Я боялся головокружения, если поднимусь.

Теплой рукой она помогла мне оторваться от поверхности и унесла меня на холм. Мы оставили друзей догонять нас – их сборы всегда долгие.

Я помню, как Фил Коллинз сбивал ритм в середине барабанами – так же она вскочила на вершину холма, перескакивая с ноги на ногу. Я сделал несколько шагов влево и предзакатное солнце сменило позицию за ней на сантиметры.

Я тоже хочу обнимать себя, как ты сейчас, крошка Ли. Под остатками дневного жара, на косой темно-зеленой с линиями бежевого траве. Твоя пятка соскользнула с босоножки на утоптанную поверхность тропы, засыпанную порошком пыли, грудь распахнулась и потянулась вверх. Ты как ребенок, и я боюсь тебя. Эти два метра до тебя я не пройду, останусь около обрыва. Скатиться отсюда не было бы больно – это всего лишь холм.

– Тебе здесь хорошо?

Ты заметила, наверное, что я потемнел. Скоро над землей воздух будет наполнен свежестью, холодом и запахом травы. А нам нужно будет добраться до Уфы.

– Само собой, – я говорил теперь медленно и заторможенно.

Мне уже нужно было добраться до кофе, пусть даже до декафа. Я люблю свою сонливость только в сочетании с этим послевкусием. А пока я смотрю на тебя, на друзей, мелькающих в ночи. Они собрались на вершине и не замечают нас, словно мы стали одним человеком, который теперь весь в себе.

Внизу, у припаркованных машин, твой возлюбленный забирает тебя на машине, обнимает меня и улыбается мне. Я люблю его, ведь он классный. Мы даже встретимся с ним на днях, в маленькой кофейне или чайхане, поговорим о личном, сокровенном.

“But I'm out of my head when you're not around”

Брат валяется на капоте своей машины и терпеливо ждет меня, обхватив кончиками пальцев лимонад. Для живописности его бы поместить в пустыню с кактусами.

Но вместо них по окнам проплывают темные силуэты деревьев на фоне темно-синего неба с высыпающимися звёздами. В машине играет какая-то сложная, не слаженная музыка. Брат держит крепко руль одной рукой и смотрит перед собой на свет от встречных машин. Он наполняет салон, потом гаснет, потом снова наполняет.Когда дорога становится ровной, я не спросив переключаю плейлист на Эдит Пиаф – единственную, кто заставляет меня жалеть, что я не знаю французский.

Вот здесь она поет, что на улице холодно, а здесь “комфорта́бле”…

– Оставишь меня в Чесноковке?

Брат переводит на меня взгляд и щелкает поворотником.

– К кому?

– Забей.

Мы подкатываемся к коттеджу, закрытому высоким забором, с ровным освещением и с темнеющим хмелем, спадающим к асфальту. Я протягиваю ему руку, и собираюсь выходить, но он останавливает меня.

– Слушай, насчет Ли…

– Да, я знаю, я понимаю. Все под контролем.

– Нам не нужен лишний…

Здесь я его мягко прерываю, положив ему руку на плечо.

– Если бы ты был даже моим родственником, я бы сказал, что ты слишком заботлив. Бро, не переживай.

Она встретила меня босиком на бетонной дорожке, ненакрашенная и растрепанная. Халат закрывал ее от меня, в ее глазах не было и намека на то, что она хотела открыться.

– Чего на ночь глядя?..я только Владика отправила к мамке.

– Извини, я не хотел домой.

С полузакрытыми глазами она хмыкнула и провела меня в дом. Мы сели в гостиной напротив друг на друга через низкий столик.

– Я сегодня продала мест в два раза больше обычного, – жалобно сказала она.

– Я хочу спать. Ты же не трахаться пришел?

– Я не хотел домой.

– Вот и славненько, – вздохнула она, – Декаф будешь?

Она уткнулась носом мне в ключицу и засопела через минуту. Соотношение же декафа и молока в чашке было правильным, но я бы предпочел обычный кофе.

Через время она приоткрыла глаза и посмотрела на меня снизу. Я поцеловал ее. Барбекю, кофе, вода и губы – вкусовой градиент дня приближался к совершенству.

Я припал к ее груди. Она отстранила меня ладонью о подбородок, ушла к окну, положила руки на подоконник и нагнулась, опустив поясницу, подняв бедра и плечи. Теперь нагая, с упавшим халатом на полу, скрывающим ее ступни.

– Я люблю вид из этого окна – сказала она, выгнувшись и подзывая меня пальцем.

Когда потом я слушал звуки душа со второго этажа коттеджа, куда она ушла сразу после, я начал чувствовать, что сон приливает к моей груди от усталых ног. Слева от меня чернел телевизор, а через окно пробивался серый свет от фонаря. Льющаяся вода остановилась на секунду, потом снова зазвучала, потом стихла. Мгновенно в комнату вошло пение птиц.

Подъем

Утро на гористом берегу южного моря. Где камни прогреты неподвижным солнцем, а листья пропускают между собой влажный воздух, заботливо остужая его, пока он не ложится на траву, на камни под деревьями, не скатывается к спокойной воде, не расстилается на песке. Мы тряслись в стареньком внедорожнике, угловатые формы которого отличались красивой и суровой функциональностью, он соскальзывал с камней, потом забирался на них, размазывая по ним грязь и выбрасывая брызги с ямок. Я положил руку на дверь, и теперь моя ладонь и пальцы обжигались.Флоренс Уэлч гремела в наушниках, упавших у меня на шею: “беги быстро ради мамы, беги быстро ради папы”.С нами вместе тряслись еще несколько туристов. Перед моими глазами мелькали их нелепые панамки и разная одежда камуфляжной окраски. Время от времени мой взгляд буксовал на прекрасных бледных ногах девушки напротив или на загорелых и стройных ножках девушки, что была со мной.Пять минут подъема по каменистой дороге, три минуты езды по плотному ровному пути, покрытому тонким слоем белой пыли. Мы выкатились на площадку, по которой извилисто бежали три медленных ручья, срываясь со скал в разных местах. Здесь от солнца уже некуда было прятаться, и я, сонный и без надежд вывалился из машины первым, чтобы встать подальше от группы.Непривычно было видеть эту неспешность в деревьях и колышущейся траве. Туристы же издавали неравномерный шум, несвойственный этому месту веками. В конце вода собиралась в мутноватый бассейн, а потом срывалась вниз тонкой лентой. Я вперился взглядом в глубину, в самой толще которой, в пяти сантиметрах от дна плыл листок. Он двигался медленно перед скорым обрывом, крутился в маленьких водоворотах, переворачивался, иногда достигал дна, но в конце плавно устремился к поверхности. Белые ножки справа от меня пришли фотографировать пейзаж. На них падали полы рубашки небесно-серого цвета, когда девушка, скрестив ноги, села на край обрыва. Она оказалась в самом центре моей композиции под раскаленным диском солнца и над далью, усыпанной соснами. Солнце набросилось на ее колени, ключицу, щеки как в “Поцелуе” Климта. Я замер на мгновение, но потом снова перевел взгляд на гладь воды.Моя же спутница выглядела бодрой и заинтересованной, когда прижималась ко мне своим свободным белым топиком и делала селфи. Тактильное чувство немного меня умиротворило, заставив почувствовать себя естественней. Рассматривая суровые протекторы машины и оцарапанные диски, я уже начинал мечтать, чтобы меня пустили за руль на обратном пути, чтобы я не мог проспать ни один поворот, чтобы я увидел каждое дерево на обочине, пусть даже боковым зрением.Прелесть того листка была в том, что я успел за него ухватиться, до того как белые ножки не забрали мой фокус к себе. Я не думал, что смог бы рассказать об этом возлюбленной.Важнее всего этого были лишь мысли о комнате отеля, которую мы оставили.Это место с душем, чистым постельным бельем и хвойной вагонкой на стенах было для меня чем-то совершенным и законченным. Я не мог уместить себя в таком маленьком пространстве, это мотивировало сделать шаг за деревянный порог.Внедорожник донес нас до прибрежного кафе, где я, измученный и сонный забился в угол. Острые деревянные сидения не были удобны, и я все еще не мог собрать себя воедино. Она же сидела как Мадонна на фоне раскаленного окна, наклонив голову немного к освещавшему ее лицо телефону и держа пластиковую вилку с шашлыком. Она его ощипывала, наверное, по сантиметру в час. Ее карие глаза были озабочены чем-то, а прямые волосы огибали правую скулу и дотрагивались до загорелой ключицы, покрытой родинками. После тридцати секунд молчания она подняла на меня глаза и спросила с дразнящей улыбкой:– Ну-у, что теперь будем делать?– Что мы будем делать? – я повторил это. Хотя после выезда в горы первое, что я хотел, это поспать или потренить. Второе сложнее, но я знал, что меня это разбудит.– Ты генератор идей на сегодня – продолжил я.Она нахмурилась, сжала плечи и посмотрела на меня внимательно. Впервые я чувствовал, что смущаю ее невовлеченностью, но уже сейчас приходил момент, когда это выглядело позой.– Ну правда, все равно, все же увидели, – протянул я с наигранно жалобным тоном. – Поедем в Энимал-парк? Там есть канатная дорога.– Не знаю, мне всех этих товарищей в клетках жалко.Я уткнулся позвоночником в жесткую спинку стула.– Когда я был маленьким, у нас к домашним утятам подселили дикого, он забился от них в угол, а они забились в противоположный. Теперь не люблю, когда кто-то в клетке – мой тон стал неспешней. – Чего я не мог сделать тогда, так это отнести его к пруду.У нее в глазах прочиталось разочарование историей, она встала со стола и подсела ко мне, уткнув нос мне в плечо. Она же не решила, что ради жалости я рассказал эту историю?Чувство гармоничности момента вернулось, и мы застыли в этих объятиях на время. Я обмяк на стуле и прижал ее к себе ещё крепче, и теперь ее плечо обжигало мне подушечки пальцев.До того момента как я уткнулся носом в чистую простыню номера это было лучшее, произошедшее за день. Если не считать стакан грейпфрутового фреша с мякотью наверху на фоне огромного прозрачного окна и моря и туристов. Последние не портили пейзаж, хотя поймать кадр без них было бы находкой.2Это чувство – самолет сбрасывает скорость при посадке и касается родного асфальта. Такси, кофе, чистая вода и бурлящая человеческая фауна за окном вдохновляют. Осень в зените, автобусы проталкиваются сквозь машины, кленовые листья омываются холодной водой и песком, город блестит серебристым цветом и переливается неоном. Какое же это невыносимо грязное и возвышенное место.Солнце всходило над мокрыми крышами и падало за ними, разбрасывая всю радугу над горизонтом. Я видел, какой живой была реальность во всем этом, она была жива даже под бураном и дождем.Ветер принес редкие капли воды и они коснулись моих щек, носа и открытой шеи. Он переворачивал листья, бросая их к моим ногам, как милостыню. В пластиковом стакане оставался только лед, остатки апельсинового фреша и кофе, растворенные в талой воде. Я вытряхнул их на замерзшую путаную траву у бордюра. Я представил, как эти мутно-белые куски будут превращаться в воду, стекут по стеблям и коснутся земли или застынут.Здесь все так же, но гораздо быстрее.И я ускорил шаг, чтобы не опоздать на нетворкинг. Мысль о тающем льде казалась красивой, но незначительной. Мне нужно было пройти сто метров по блестящей от света фонарей брусчатке, чтобы начать занятие. Я попал в ловушку, в которую уже попадал на Литейном – оказалось, что мне нужно гораздо больше времени, чтобы пройти всего одну улицу.Я шел через отреставрированные купеческие дома, белые резные ставни которых словно светились в осенней темноте, что темнее летней или даже зимней. Темнее она была и от рефлекса от чернозема, который рассыпали по участку ровным слоем, засыпав обломки от снесенного уличного туалета и кривые бетонные дорожки. Теперь между двух окрашенных белым стволов яблонь была земля, рыхлая, как творог и тускло блестевшая от первых заморозков. Уродливое обрело свой покой, красивое возвысилось ставнями, светом окон и холодной крышей. Я же снова замедлился, проходя через это, хоть и не сбавил шага.Задача организатора в нетворкинге не быть лучшим, но быть хорошим пастухом. Толпа распадается на части, кто-то орет, чтобы его слышали и видели, кто-то потерянный сидит в углу, кто-то конструктивен, кто-то безразличен. В освещенном золотым светом помещении я порхал между партами как Фигаро, управляя. Когда же все со скрипом начало двигаться, как только запущенные старые часы, усталость с размаху откинула меня на дальнюю парту. Ученики, стены, кофемашина, шкафы на секунду расплылись в расфокусе, но потом собрались обратно вместе с девичьей фигурой напротив меня.– Тебе скучно? – этот вопрос я задал с невинно раскрыв глаза, включив в тембр наигранные нотки ласки и озабоченности. – Ты знаешь, что я слишком хороша для той группы – она горделиво и манерно перевела взгляд на освещение с потолка. Золотой свет холодно ложился на ее ножки, скрытые под светло-черничного цвета оверсайз брюками, на лицо, на тонкие пальцы и темные прямые волосы так, что мягко разливался по ним равномерно, а потом падал вниз тонкими редкими нитями. Рядом с ней – огромное прозрачное окно и полоса холодного чернозема за ним. Они начинались прямо от ее локтя и уходили за композицию.– О, я сделал все, чтобы тебе было не скучно, – карикатурно ласково продолжил я. – Думаю, я отдал тебе всего себя сегодня.Она подхватила игру:– О, нет, ты был занят группой! – Нет же! – я откинулся назад покрутил в руках керамический стакан с остатками кофе, чтобы снять узорчатые разводы со стенок.Она хмыкнула и сжала плечи перед тем как охватить руками свой кофе так, что ее тонкие пальцы теперь грели друг друга. Ее голова повернулась к окну, взгляд устремился к невидимой точке, руки по-прежнему обнимали кофе, волосы накрыли локти. Я же чувствовал, что группа уже жила своей жизнью, что я мог отпустить их, забыть их и остаться в отдалении.Я все еще говорил с ней, но мой взгляд соскальзывал на группу – они становились ленивей и невовлеченней.– Они заскучали – я закончил мысль вслух и посмотрел на нее.Она томно и вопросительно подняла брови, словно очнувшись. Светло-серые глаза будто помутнели от внезапной усталости от того, что я сказал.– Позвольте вашу руку – сказал я и стянул ее со стула, как только ее холодные пальцы оказались у меня в ладони. Нагло проведя чужую девушку через весь зал, я бросил ее в самый центр действа, а потом упал туда сам – теперь я взаимодействовал расслабленно. Я больше не был увлечен своим видом и не был увлечен кем-то из них.Они организовывались и распадались между собой, как атомы, и от меня требовался минимум правок. Я не сходил с центра, даже если обо мне не помнили. Мой фокус теперь стал сбивчив, он останавливался на объектах, потом соскальзывал с них, уходил в пустоту и расплывался.О, Флоренс, была бы ты со мной сейчас. Ты бы без жалости оставляла мои любования за кадром, пока я бы не поворачивал к ним голову, показывая как ты делаешь это в песнях.Теперь посмотри на девушку в свитере, склоненную над ноутбуком, сгорбленного юношу, фонарь бьющий светом в верхнюю часть окна, пустые керамические чашки в полутьме, одну за одной. Нам не нужно выбирать фокус, он сам нас выбирает. Мы лишь прикладываем к нему руки.