Валерий Шарапов
Инженер смерти

© Шарапов В., 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Тени прошлого не умирают, они просто ждут своего часа.

Глава 1. Человек в читальном зале

Июль 1950 года в Москве застелил город тяжелым, душным покрывалом, словно накопившийся за годы войны обжигающий воздух пожарищ решил наконец вырваться наружу. Солнце не жалело света, проникая даже в укромные переулки рядом с улицей Кирова, где воздух дрожал, как мираж над раскаленным асфальтом.

В маленькой детской библиотеке, приютившейся в старом доме с потрепанными ставнями, зной пробирался сквозь приоткрытые окна, делая страницы книг чуть липкими, будто они впитывали в себя эту вязкую неподвижность. Варвара Ивановна Деркач, или просто Варя, как привыкли звать ее те, кто знал ближе, давно сроднилась с этим местом. Две скромные комнаты с высокими стеллажами, заставленными потрепанными томами, – здесь собирались дети: кто из сиротских приютов, кто из семей рабочих и офицеров, занятых восстановлением разоренного города. Варя любила эту тихую гавань, где среди пожелтевших страниц можно было укрыться от послевоенной суматохи, от воспоминаний о потерянном отце и от той смутной тревоги, что иногда накатывала, как дальнее эхо войны.

Она была тонкой, словно тростинка, со светлыми волосами, собранными в аккуратный узел. Сегодня на ней были легкое синее платье в мелкий горошек, подпоясанное узким ремешком, и светлая шляпка, которая обычно спасала от солнца во время прогулок. Утренник только что закончился – Варя читала ребятишкам сказки Гауфа, и их глаза светились от чудесных историй. Один мальчуган, сын капитана, вернувшегося с фронта без ноги, потянулся к ней с вопросом:

– Тетя Варя, а вдруг и в Москве есть волшебный лес, как в книгах?

Она улыбнулась, нежно погладив его по голове:

– Конечно, есть. Только его нужно искать не на улицах, а здесь, между строками. Иногда он прячется в самых неожиданных местах.

Дети рассмеялись, но Варя почувствовала легкий озноб – словно тень скользнула по комнате, хотя солнце стояло в зените. Она отогнала нехорошую мысль, занявшись уборкой: расставила стулья, собрала разбросанные рисунки. Библиотека постепенно пустела, и тишина опускалась, как пыль на полки.

Ближе к полудню, когда жара стала невыносимой, Варя вернулась в читальный зал, чтобы прибрать забытые книги и проверить, не задремал ли кто в углу. В воздухе висела та же вязкая неподвижность, и ничто не нарушало покоя – ни шороха, ни звука. Она прошла мимо стеллажей, и взгляд ее упал на дальний угол, где обычно уединялся старик-ветеран Константин Ильич Блинов, тихий инвалид с орденами на выцветшей гимнастерке. Каждый день он приходил ровно в десять, усаживался в углу и погружался в чтение, не издав ни звука, только шелест страниц нарушал покой. Он и сейчас находился в том же углу, вот только не сидел за столом, а лежал рядом с ним на спине, с темной раной на виске, и кровь медленно растекалась по деревянному полу. Руки его были сложены на груди, ноги ровно вытянуты, словно он лежал в невидимом гробу.

Варя замерла, невольно копируя умершего и прижимая руки к груди. Не закричала – характер не позволял, – но сердце затрепетало, как от внезапного порыва холодного ветра. Что случилось с ветераном? Ему стало плохо, он упал и ударился головой?

Вокруг Вари начали собираться оставшиеся дети, кто-то из них тихо заплакал. Она увела их в соседнюю комнату, закрыла дверь и только тогда подошла к телефону, чтобы вызвать милицию. Сидя на стуле, она боролась с подступающей тошнотой, размышляя: почему поза тела казалась такой преднамеренной и почему она ничего не слышала, даже стука падающего тела?

Милиция прибыла быстро – Кирова все-таки в центре. Первым вошел старлей Виктор Иванович Орлов, подтянутый, в идеально отглаженной форме, с лицом, на котором уже проступала досада от сверхурочной и неприятной работы. За ним следовали фотограф и эксперт, их шаги эхом отдавались в тихих комнатах. Орлов оглядел место, нахмурился и, заметив Варю, кивнул с легкой, но отстраненной улыбкой – они были давно знакомы через ее мужа Аркадия, хотя встречи их всегда оставляли привкус недосказанности. Он начал отдавать приказы:

– Осматриваем, товарищи. Похоже на ограбление. Карманы вывернуты, кошелька нет, документов тоже. У старика, видать, было с собой что-то ценное – вот и нарвался.

Варя, все еще бледная, подошла ближе, стараясь не смотреть на тело.

– Витя, Константин Ильич уже много месяцев приходит к нам, сидит тут и подолгу читает. Я не думаю, что у него при себе были какие-то ценности. И он ни с кем не общался. И тишина – я ничего не слышала. А посмотрите на позу – разве это поза человека, которого ограбили?

Орлов фыркнул, не скрывая раздражения:

– Поза? Тишина? Вы, товарищ библиотекарь, наверное, перечитали своих сказок. Ограбление – оно и есть ограбление. После войны оружия полно, люди озверели. Если свидетелей не найдем, закроем как висяк.

Он подчеркнуто обращался с ней на «вы».

– Я здесь работаю, – ответила Варя спокойно, хотя внутри все кипело от смутного беспокойства. – Библиотека – это не самое подходящее место для ограблений. Здесь всего две комнаты. И ходят сюда люди… как бы сказать… не очень состоятельные.

Орлов поморщился, махнул рукой на Варю, будто хотел сказать: много ты понимаешь! Ее аргументы отвлекали его от цели. А целью его было поскорее скинуть с себя это дело и заняться своим продвижением.

К вечеру дело передали следователю Аркадию Петровичу Никитину. Он сидел в своем кабинете – тесной комнате с обшарпанными стенами и стопками дел, громоздившимися на столе. Потертый пиджак висел на спинке стула, трость с отполированной рукояткой стояла у стены. Нога ныла от жары – осколок, засевший в бедре с сорок третьего, регулярно напоминал о войне. Аркадий потянулся к бутылке, которая замаскировалась на подоконнике между двумя горшками цветов, плеснул чуть-чуть в стакан, но передумал и отставил. В последнее время он старался держаться – ради Вари, ради их маленькой дочери, ради хрупкого согласия и тишины, которые они выстроили после всех бурь.

Дверь скрипнула, и вошел Орлов с докладом:

– Аркадий Петрович, новое дело. В детской библиотеке на Кирова убит ветеран. Ограбление, судя по всему. Денег нет, документов нет. Ничего особенного.

Об убийстве Никитин узнал еще в обед – ему позвонила Варя. Сейчас его больше интересовали заключение экспертов и предварительные результаты работы Орлова. Он взял папку, пробежал глазами строки, задержавшись на деталях.

– Почему ни слова про позу тела? А мотив? Что у него могли взять? Пенсию? Или что-то из его прошлого?

Орлов пожал плечами:

– Мотив – деньги, Аркадий Петрович. Одинокий старик – легкая мишень. Удар был нанесен тонким острым предметом в район виска. Предлагаю не тратить времени, закрыть как типичное ограбление: одинокий старик убит за деньги или ценности. Убийцу мы не найдем, а вот ресурсы потеряем.

Никитин откинулся в кресле, закурил папиросу. Дым заклубился под низким потолком, смешиваясь с запахом старой бумаги и чего-то неуловимого, как отголосок далеких воспоминаний. Орлов был молод, амбициозен, но в его словах Аркадий видел не просто рвение, а расчет – ступеньку к чужому месту. Не спеша с выводами, Никитин задумался: а вдруг здесь одна из тех ниточек, которые тянутся от войны, от теней, что до сих пор не рассеялись?

– Типичное ограбление? – переспросил он, прищурившись. – Может, и нет. Нет мотива – нет ясности. Посмотрим глубже, не торопясь.

Орлов скривился, вздохнул, но вышел молча. Оставшись один, Никитин размышлял, глядя в окно, где сгущались сумерки. Что-то в этом деле его зацепило.

* * *

Вечером, вернувшись в их крохотную квартиру на Сретенке, он рассказал о разговоре с Орловым. Варя сидела за столом, только освободившись от кормления дочери, и руки ее слегка дрожали, выдавая внутреннюю смуту.

– Аркаша, это ужасно. Константин Ильич… Он всегда был таким отрешенным, словно нес в себе какую-то тайну. Последнюю неделю брал одну и ту же книгу – старое издание Гёте на немецком, довоенное, наверное, трофейное. Перечитывал, будто искал что-то скрытое. А сегодня… книги нет. Ни на полке, ни в хранилище. Она словно растворилась.

Никитин замер, глядя на жену. Варя редко ошибалась – ее природное чутье, отточенное за годы работы с людьми, подсказывало то, что ускользало от самых дотошных взглядов оперативников. Он помассировал ногу, опираясь на трость, чувствуя, как в душе разгорается знакомый огонь – смесь упорства и тревоги, что так часто испытывал на войне.

– Книга? – повторил он тихо. – Орлов бы посмеялся, назвал бы это чепухой. Но ты права, Варя. Здесь что-то большее, чем ограбление.

Светлые глаза Вари погрустнели, отражая воспоминания.

– Он иногда просто сидел, уставившись в страницы. «Über allen Gipfeln ist Ruh». О покое над вершинами. Словно это были не просто стихи, а намек на что-то забытое.

Никитин обнял ее, ощущая, как нахлынуло привычное чувство жалости к жене, удушливое, ноющее, наполняющее глаза слезами; в такие мгновения она казалась ему совсем беззащитной, наивной, растерянной, бесконечно светлой и чистой, как ребенок. В каждом человеке ей виделась тонкая, ранимая душа поэта. Даже если этот человек был жестоким убийцей. Многолетнее общение с книгами даром не проходит.

Он прижал ее крепче, чувствуя тепло ее тела сквозь тонкую ткань платья, и на миг мир сузился до этой крохотной комнаты на Сретенке, где жара июля просачивалась сквозь щели в окнах, а запах каши из миски дочери смешивался с ароматом чая на столе. Варя чуть отстранилась, вытерла глаза платком, и в ее взгляде мелькнула та тихая сила, что всегда помогала ей преодолеть трудности и испытания, выпадающие на долю жены следователя.

– Ладно, Аркаша, – прошептала она. – Не стоит слишком углубляться в это сейчас. Маша ждет.

Никитин кивнул, опираясь на трость – нога отзывалась ноющей болью при каждом движении. Это напоминание о фронте делало его походку тяжелой, мужиковатой, как у старого солдата, несломленного, но помятого жизнью. Внешне он казался грубым: широкие плечи, изрезанный морщинами высокий лоб и руки, огрубевшие от оружия. Сила в нем была та, что выковывается в бурях, – неуклюжая, надежная, способная выдержать удар, но не всегда способная на нежность, как думал он сам о себе в минуты сомнений.

Но стоило ему подойти к маленькой колыбельке в углу комнаты, где Маша, их шестимесячная дочь, лежала, завернутая в легкое одеяльце, размахивая крохотными кулачками, как эта грубость таяла, словно иней под солнцем. Девочка была еще совсем крошкой – светлый пушок на головке, розовые щечки и глаза, большие и доверчивые, что уже узнавали его силуэт. Варя только что покормила ее – миска с жидкой кашей стояла на столе, – и теперь Маша тихонько похныкивала, требуя внимания.

Никитин опустился на колени – движение далось с усилием, трость осталась в прихожей, – и осторожно подхватил дочь на руки, чувствуя, как ее легкое тельце прижимается к его груди. Он был силен, этот мужчина с осколком в бедре и шрамами, спрятанными под рубашкой, но в такие моменты сила обретала иную форму – бережную, почти трепетную. Он мягко покачал дочь, поддерживая головку ладонью, и тихонько напел старую колыбельную, которую слышал от своей матери в далеком прошлом: «Спи, моя радость, усни…» Голос его, обычно хриплый от папирос и усталости, смягчился, стал низким и теплым, как летний вечер.

Маша затихла в его объятиях, ее крошечные пальчики сжали ворот его рубашки, и Никитин почувствовал, как сердце сжимается от этой простой, чистой любви – той, что смывала всю грязь дел, всю тяжесть воспоминаний. Варя смотрела на них с улыбкой, и в комнате на миг повисло то редкое ощущение покоя, когда тени отступают, оставляя место для света. Но даже здесь, качая дочь, Никитин не мог полностью отогнать мысль о сегодняшнем деле – о той ране на виске, о сложенных руках, о книге, что исчезла, как намек на нечто большее. Утром он начнет работать не спеша, но упорно, ради них – чтобы тени не подобрались ближе.

Глава 2. Никаких мотивов

Июльское солнце уже клонилось к полудню, пробивалось сквозь пыльные стекла библиотеки на Кирова, разбрасывая по полкам золотистые блики, словно пытаясь оживить пожелтевшие страницы. С улицы проникал густой, слегка смолистый запах листвы и доносился приглушенный перестук трамвайных колес – вечный ритм города, восстающего из руин.

Варя стояла за своей конторкой, перебирая стопку детских рисунков, оставшихся после утренника; ее худенькие руки двигались неспешно, а в мыслях все еще кружили обрывки вчерашнего разговора с Аркадием – теплые, но с легкой горчинкой, как чай, заваренный на воде из уличной колонки. Коммунальная квартира на Сретенке, с ее общим коридором и гулом соседских голосов за стеной, казалась сейчас далекой, но воспоминание о Маше, завернутой в тонкое одеяльце, грело душу. Варя улыбнулась, представив дочь на руках Елены Ивановны.

Соседка сама предложила помощь, как только Машу принесли в квартиру, сказала, что для старой учительницы нет ничего лучше, чем нянчиться с малышкой. И вот она сидит с ней уже почти месяц, Варя только в обед прибегает домой, кормит и проверяет. Поначалу было страшновато – после войны доверять людям трудно: а вдруг что-то случится, пока она тут, с книгами… Но Елена Ивановна справляется замечательно: поет ей колыбельные из своего репертуара, старые, довоенные, рассказывает сказки шепотом, баюкает на руках, как свою внучку. Варя спокойна – видит, как Маша тянется к ней, улыбается во сне. Старая учительница – как лучик в коммуналке.

Дверь скрипнула, и в библиотеку вошел Аркадий. Его силуэт в военном кителе с орденскими планками заполнил проем, и Варя почувствовала, как сердце екнуло от смеси радости и тревоги; он хромал чуть заметнее обычного, опираясь на трость, но в глазах его теплилась та упрямая искра, что всегда заставляла ее верить в лучшее. Он подошел ближе, поцеловал, словно сегодня утром не они проснулись в одной постели и не они завтракали за одним столом.

– Аркаша, – произнесла она тихо, откладывая рисунки. – Не ожидала тебя так рано. Дети только разошлись.

Никитин остановился у конторки, оглядывая зал. Тот самый дальний угол, где вчера нашли тело, теперь пустовал, но в памяти Варвары он все равно казался отмеченным недобрым знаком. Аркадий не стал тянуть:

– Варюш, давай подробно. С самого утра. Что здесь происходило?

Она вздохнула, опустив взгляд на свои руки – пальцы чуть сжались, выдавая внутреннее напряжение, но не дрожь, а просто легкое онемение, словно она долго держала на весу тяжелую книгу.

– У меня был утренник. Дети собрались в той комнате – сироты из приюта, ребятишки с соседних дворов. Я читала им Гауфа, сказки о волшебных лесах. Всё шло спокойно, они слушали. В читальном зале был только он – Константин Ильич Блинов, за своим столом в углу, опять с той самой книгой Гёте. Сидел тихо, как всегда, не поднимая глаз.

Взгляд Никитина скользнул по стеллажам, где пылинки танцевали в лучах солнца, – в мыслях мелькнуло воспоминание о вчерашнем вечере: о Маше в колыбельке, о тепле дома, что помогало отгонять мрак дел.

– Сколько времени ты занималась детьми?

– Минут сорок, не меньше. После чтения отвечала на их вопросы, потом увела в соседнюю комнату – там они рисовали. Некоторое время я не видела Блинова.

Аркадий сделал шаг ближе к столу в углу, его трость тихо стукнула об пол, эхом отозвавшись в тишине. Он оглядел поверхность: едва заметные крошки от стиральной резинки, огрызок простого карандаша…

– Могли зайти другие люди в это время?

– Да, конечно. Никому не запрещено смотреть книги, листать, даже почитать здесь же можно. Дверь открыта для всех.

– И даже тем, на кого не заведен читательский билет?

– Да, и тем тоже. Это же не секретный архив, Аркаша, а библиотека для детей, для людей. Заходят иногда прохожие, от жары спрячутся, полистают.

Он провел пальцем по столешнице, стряхнув крошку.

– Стол и стул не трогали после… вчера?

– Нет… Все так и осталось.

Никитин прищурился, глядя на мелкие скатыши от резинки; в голове мелькнула мысль о том, как такие мелочи иногда тянут за собой целые вагоны фактов и улик, но он не стал углубляться, просто спросил:

– Он всегда пользовался карандашом и стиральной резинкой при чтении?

Варя пожала плечами, ее взгляд на миг ушел в сторону, к окну, где солнце золотило пылинки.

– Редко обращала на него внимание. Но перед закрытием библиотеки я протираю столы влажной тряпкой и прежде не замечала таких крошек… Не могу сказать, писал он что-то или нет, стирал ли что-то… Очень странно.

– В голову не приходит ничего, кроме злостной попытки стереть библиотечные штампы со страниц, – усмехнулся Аркадий.

– Но зачем?

– Чтобы потом украсть твои книги. А вдруг он был сумасшедшим?

Оба одновременно вздохнули и с иронией посмотрели друг другу в глаза, соглашаясь с абсурдностью такого вывода.

– Он с кем-то общался прежде? К нему кто-то подходил?

– Нет, ни разу не видела. Одиночка, замкнутый, немногословный. Я даже пыталась уговорить его выступить перед детьми, рассказать о зарубежной поэзии – ни в какую. Отказывался тихо, но твердо.

– А кроме Гёте он еще что-нибудь брал?

– Конечно! – Варя закатила глаза к потолку, вспоминая. – Шекспира, Бернса в переводе Маршака, Уолта Уитмена, Карла Сэндберга… В общем, почти всю поэтическую зарубежку, какая у нас есть.

– А немецкое издание Гёте – только в последнее время?

– Да… – после паузы ответила Варя и тверже добавила: – Да, последнюю неделю.

Снова повисла пауза, прерываемая лишь далеким звоном трамвайного звонка с улицы. Никитин почувствовал легкий укол грусти от мысли о том, как Варя, с ее добротой, пыталась вытащить старика из его скорлупы и как все это теперь обернулось загадкой. Он шагнул ближе, наклонился и коснулся губами ее лба – поцелуй вышел теплым, прощальным, с привкусом той веры в хорошее, что они оба старались сохранить.

– Варя, – сказал Аркадий, оглядывая книжные полки, – тебе маленькое задание. Проверь все книги, которые он брал, и посмотри, нет ли там следов потертостей от резинки?

– Ладно, сделаю.

– Спасибо, Варя. Я разберусь с этим делом… До вечера!

Она улыбнулась слабо, но в глазах мелькнуло тепло – как солнечный луч, пробившийся сквозь тучи. Аркадий повернулся и вышел, дверь скрипнула за ним, оставляя в библиотеке эхо его шагов и легкую грусть расставания.

Глава 3. Надо учиться у соседей

Июльский полдень в Москве разливался щедрым теплом, проникая даже в мрачные коридоры здания на Петровке, и солнечные лучи, пробиваясь сквозь высокие окна, ложились на потрепанные ковры и стопки бумаг. Аркадий Петрович Никитин шел по коридорам управления, опираясь на трость, и каждый шаг отзывался легкой болью в ноге. Он старался избавиться от неприятных воспоминаний, которые всплывали именно в этом здании, предпочитая думать о Маше, о ее крошечных кулачках, сжимающих воздух, и о Варе, чья доброта грела ему душу. Сегодня это помогло, и едва начавшееся воспоминание о тяжелом конфликте с Пинчуком быстро растаяло, как туман.

Кабинет полковника Пинчука, замначальника управления милиции, встретил его знакомой духотой, запахом табака, перемешанным с ароматом чая из самовара в углу, и гудком паровоза с вокзала, что слышался через приоткрытое окно.

Пинчук сидел за широким столом, его внушительная широкоплечая фигура заполняла приличное пространство. Начальник носил густые седеющие усы и обладал тяжелым, как груженый воз, взглядом. Он был из тех, кто любил подавать себя рубахой-парнем: обращался на «ты», хлопал по плечу, допускал легкое панибратство. Но Аркадий знал: при первой угрозе его карьере маска слетала, и он становился принципиальным и жестоким, переходя на «вы» с ледяной решимостью. Сегодня Пинчук был мягок – улыбнулся, жестом приглашая сесть.

– Садись, Аркадий, – произнес он, подвигая ему через стол папку. – Теперь это твое дело. Официально. Убийство в библиотеке на Кирова старика-ветерана – это ограбление, судя по всему. Только не вникай слишком глубоко, а? В принципе, уже все понятно. Простая история, заурядная. В Москве таких воров пруд пруди, ищи ветра в поле. Закроешь быстро – и ладно.

Никитин взял папку, перелистнул страницы; его пальцы задержались на отчете, и в памяти мелькнул стол в библиотеке с крошками от резинки.

– Благодарю, товарищ полковник. Но вот что я думаю: дело-то как раз не простое. Выглядит заурядным, а внутри – сплошные загадки. Первая на виду: почему грабитель выбрал детскую библиотеку в качестве места, где можно поживиться? Не ресторан, не вокзал, где народ с кошельками? А библиотеку! Здесь же книги да дети. Похоже на продолжение чего-то большего.

Пинчук откинулся в кресле, усмехнулся – уже напряженно, без веселья, – и в паузе раздалось лишь его шумное дыхание. Его взгляд чуть потяжелел, хотя он все еще обращался к следователю на «ты».

– Эх, Аркадий, упрямец ты. Зачем копать, где ничего нет? Вор попадется на другом деле – вот и получит за все сполна. А насчет библиотеки… Да полно причин, почему грабитель туда сунулся. Может, от жары спрятался – июль на дворе, асфальт плавится, а в тихом уголке прохладнее, чем на вокзале в толпе. Или увидел старика через окно – одинокий, с орденами, – подумал, что у ветерана пенсия в кармане или трофей какой из Европы. А то и просто забрел случайно, голодный, озверевший, а там увидел легкую добычу. Москва большая, Аркадий, люди шастают где попало – из коммуналки в коммуналку, из очереди в очередь. Не делай из мухи слона.

Никитин помолчал, взвешивая слова. Его убеждение никуда не ушло – оно только усиливалось. И еще Никитин почувствовал легкий прилив раздражения, но подавил его. Он мимоходом подумал об Орлове, этом ловкаче с досадой в глазах, который уже побывал здесь и сумел убедить полковника в том, что дело типичное.

– Допустим, причины зайти в библиотеку есть, – мягко возразил он. – Но вторая странность – книга. Зачем убийце забирать с собой библиотечный том? Это же улика чистой воды – с пометками, штампами. И ценности никакой: старое издание Гёте на немецком. Кому он ее продаст? На рынке не возьмут: спекулянты фарцовкой занимаются, а не поэзией. Не вписывается в простое ограбление.

Пинчук хмыкнул, потер усы – движение было уже с ноткой раздражения.

– А кто сказал, что он ее продавать собрался? Может, в горячке схватил – подумал, трофей довоенный, ценный, или просто на растопку для буржуйки. В бараках на окраинах бумага на вес золота: самовар разжечь, самокрутку сделать. Или нервы сыграли – убил и схватил первое попавшееся, чтоб позу телу придать, видимость создать. Угомонись, Аркадий, это трата времени, ресурсов. Закрой как типичное – и вперед, к настоящим.

Никитин не отступил, его пальцы крепче сжали рукоятку трости.

– А крошки от стиральной резинки на столе? Что человек мог старательно стирать в библиотечной книге? Не свои же переводы он правил! Что-то он там вычищал.

– Какие крошки от резинки? – захлопал Пинчук глазами, и Никитин понял, что Орлов не внес этот факт в протокол осмотра места происшествия. Но объяснить начальнику он не успел. Пинчуку уже надоело – он махнул рукой, в глазах мелькнуло раздражение, хотя голос остался ровным, с той же притворной мягкостью. – Ладно, Аркадий, иди работай. Но не затягивай. И вообще, у соседей своих учись. Слышал новость? В соседнем районе участковый совершенно случайно обнаружил семь стволов в мусорном баке.

– Не слышал, – покрутил головой Аркадий. – Чьи стволы?

– В том-то и дело, что никто не знает, как так получилось. Мусор три дня не вывозили, а этот бак был крышкой накрыт, да еще и завинчен. Участковому показалось это подозрительным, он гайки отвинтил, крышку поднял – и ахнул! Целый арсенал.

– Очень любопытно, – признался Аркадий. – Явно оружие было кому-то адресовано. Вот только почему-то не забрали.

– Вот! Учись! – возбужденно произнес полковник и рубанул ладонью воздух. – Палец о палец не ударили, а такой улов! Теперь весь отдел премию получит.

– Понял, – ответил Аркадий коротко, вставая. – Буду учиться у соседей.

– Вот это самое главное, – назидательным тоном сказал Пинчук, и в глазах его мелькнуло что-то жесткое, как намек на возможный переход к принципам. Никитин вышел, вынося с собой из кабинета легкое недоумение от недоговоренности.

Глава 4. Чувство слежки

Город к вечеру остывал неохотно. Двор, как сковорода, держал в себе дневной жар, и только от белья, развешенного на веревках, тянуло влажной прохладой. Уличный рупор бормотал новости: голос ровный и звонкий, будто из металлической бочки. Трамвай грохотал колесами, изгибаясь на повороте.

Аркадий хозяйничал на кухне. Отнес в комнату и поставил на стол шипящую сковородку с картошкой, нарезал хлеб, сало. Нога, как всегда к вечеру, ныла, но он не замечал. Дочка лежала на стуле и тянулась ладошкой к его руке. Он посадил ее себе на колени и принялся маленькой ложкой кормить яблочным пюре. Пюре пахло свежо и сладко, как колхозный рынок по утрам.

– Открой рот, командир, – тихо сказал он и улыбнулся. Девочка прицельным движением захватила ложку, половина пюре осталась на губах, и она с серьезным видом поморщилась: знакомилась с миром по вкусу.

Варя поставила на стол селедку в стеклянной мисочке, поправила полотенце на подоконнике. Вся ее усталость была в движениях – неспешных, собранных. Не глядя на мужа, произнесла как бы между прочим:

– Проверила все формуляры Блинова. Все, что брал за последний год. Пролистала все страницы. Бумага гладкая. Ни потертостей, ни стертых карандашных следов. Чисто. Как из магазина.

Аркадий перевел взгляд на дочь. Ложка с золотистым пюре опять устремилась в направлении девочки.

– Значит, – сказал он, – использовал стиральную резинку он только в отношении Гёте.

– Так выходит. – Варя села напротив, подперла ладонью подбородок и попыталась улыбнуться. – У нас это издание никто никогда не брал, кроме него. Я еще подумала: и что там интересного? Надо хорошо знать язык. А старик увлекся, сидел над ним несколько дней… – Она пожала плечами. – И что-то там стирал.

Они молча поели. В коридоре кто-то пронес ведро, стукнул его об косяк, послышалось недовольное бормотание. Варя, уже убирая тарелки, усмехнулась:

– Скажу тебе смешное. Иду я, значит, с трамвая, и вдруг – будто окликнули. Я оглянулась – и вижу мужчину. Пиджак, рубашка серая, кепка надвинута. Стоит у березы. А как я повернулась – тут же отвернулся и зашагал обратно. И все. У меня, похоже, мнительность начинается. Ты же знаешь, как это бывает: шаги мерещатся, чей-то шепот. Я улыбнулась и пошла.

Аркадий перестал помешивать ложкой пюре. Ничего не сказал. Опустил взгляд на дочку – та уже устала и, прижавшись щекой к его груди, рассматривала светлую полоску на столешнице. Он вытер ей губы уголком чистой пеленки, отставил мисочку в сторону.

– Где именно? – спросил он будто бы невзначай. – У какой березы? До подъезда далеко?

– Почти у нашего двора. Я, как всегда, от остановки пошла к арке. Там мальчишки в кости играли, смеялись. Из рупора что-то про зерно говорили. Мне показалось, что я услышала свое имя и обернулась. Он стоял метрах в пятидесяти. И сразу повернулся спиной. Смешно, да?

– Может, и смешно, – сказал Аркадий. – Только ты мне опиши: высокий? толстый? худой? походка?

– Средний. Походка обычная. А черты лица – как бы стертые. Из тех, кто в толпе растворяется. Прости. Я и правда думаю: меня атакуют навязчивые мысли. Еще и солнце било в глаза, пыль… – Варя махнула рукой и уже веселее добавила: – Это моя профессия во всем виновата. Мы, библиотекари, всего боимся – мыши в подвале для нас как диверсанты.

– Профессия тут ни при чем, – тихо произнес Никитин. – Завтра зайду к вам. Посмотрю формуляры старика сам. А ты после смены сразу домой, не кружи. Возьми с собой кого-нибудь из девчонок. Ладно?

– Ладно, – покорно согласилась Варя. – Но ты не делай такие глаза, как на допросе. Я же сказала – скорее всего, ничего не было. Мне просто показалось.

Аркадий оглядел комнату. Из-под двери сквозняк занес запах чужой тушеной капусты. Игрушечная лошадка с отбитыми ушами лежала под кроватью. Вся их жизнь держалась на таких мелочах – тарелка, китель, пеленка. Он поднялся – осторожно, чтобы не задеть стол ногой, – и подошел к окну. Во дворе кто-то тихо наигрывал на гармошке; мелодия ложилась на вечер, как платок на плечи.

– Если он что-то стирал в книге, – сказал Аркадий, не оборачиваясь, – это значит, что он…

– Что – он? – спросила Варя и замерла с полотенцем в руке.

– Да ничего это не значит! – махнул рукой Никитин. – Может, полковник прав? И твой дядя Костя просто старый, больной, зациклившийся на войне человек. И он продолжал свою личную войну с безобидными карандашными пометками, которые давным-давно оставила на полях какая-нибудь чувственная фрау Мэдхеншлоссе…

Варя поставила на стол чайник. Она посмотрела на мужа с привычной теплотой, в которой были и беспокойство, и нежность, и желание поскорее перелистнуть дурной день – чтобы он не прилип к завтрашнему.

– Ты еще на службу? – спросила.

– На сегодня все, – сказал он. – Раз не дергают – значит, все хорошо, Москва жива и здорова… Дочурку спать уложу.

Он взял девочку на руки. Та тихо бормотала что-то, потянулась к его щеке и оставила светлую полоску от яблочного пюре. Он сел на край кровати, покачал ее, глядя куда-то поверх шкафа, туда, где висела карта города с красными линиями трамваев. Варя принялась складывать в стопку высохшие пеленки и распашонки. Вечер сидел на подоконнике и не торопился уходить. И было в этом упрямстве солнца что-то успокаивающее: плохое, случившееся днем, можно оставить за дверью. Можно просто слушать, как во дворе кто-то смеется, как вода плещется в ведре у колонки, и верить, что завтра будет проще. Или по крайней мере честнее.

Глава 5. Гёте на немецком

День стоял вязкий, душный, вдали громыхал гром, листья деревьев застыли в полной неподвижности, словно их приклеили к мутному небу. Трамваи ползли с ленцой, как будто не спешили туда, где их ждали.

Варя расставляла книги после возврата. Подушечки пальцев стали сухими от картона, словно отполированными. Из полосок бумаги она делала закладки, указывая для памяти, какие корешки надорваны и требуют клея.

Мальчишка у стойки просил Майн Рида – кажется, уже в третий раз. Варя достала ему приключения, велела беречь страницы и не загибать и невольно взглянула на дальний стеллаж, где прежде стоял трофейный том Гёте. Полка выглядела так, словно это были зубы великана, да вот только один выбит…

Она не сразу обратила на него внимание. Он вошел тихо, осторожно, будто старался не скрипнуть дверью или половицей. Пиджак потертый, на лоснящихся локтях – блеск. Серая рубашка, ворот застегнут на верхнюю пуговицу. Кепка надвинута на самые глаза. Варя сразу вспомнила вчерашнего мужчину у березы и невольно стала сравнивать. Нет, это другой. Выше и худее. А кепки сейчас так пол-Москвы носит, одни носы выглядывают.

Посетитель бегло осмотрел зал, полки и решительно направился к разделу поэзии.

– Что-то подсказать? – спросила Варя, не выходя из-за стойки.

– Да я сам, – отозвался он, – посмотрю.

Он пошел вдоль полок, не притрагиваясь к корешкам, лишь проводя ладонью по воздуху. Потом все же коснулся нужной секции, задержал руку. По спине Вари прошелся неприятный холодок, как от сквозняка из подъезда зимой.