# Реестр:Шов

Анастасия Денщик

Вторая книга серии. Первая книга завершена и доступна полностью.

После бегства всегда наступает момент, когда бежать больше некуда.

Алина больше не часть системы, которая переписывает реальность под видом порядка. Но свобода – не выход. Это жизнь между строк, где за каждым шагом следят, любое имя может стать ловушкой, а согласие – приговором.

Теперь это не побег. Это гонка.

И самая опасная ловушка в ней – желание сделать всё правильно.

## Глава 1

ГЛАВА 1. ОФОРМЛЕНИЕ ДОГОНЯЕТ

Ночь прошла без сна – но с тьмой.

Они привели её в укрытие Сшивателей уже под утро: коридорами, лестницами, без вывесок и без разговоров.

Никто не объяснял, где они находятся. И никто не спрашивал, как она себя чувствует – как будто чувствовать было роскошью, которую сейчас нельзя позволить.

Ей дали воду, кусок хлеба, таз для умывания – и место на узкой койке в общей комнате.

Потом выключили свет так, будто свет тоже мог быть уликой.

Алина уснула мгновенно – не как человек, а как тело, которому больше некуда держаться.

Проснулась она с ощущением, что кто-то уже решил за неё, что утро состоялось.

Комната была временной – это чувствовалось сразу.

Не бедной. Не спрятанной.

Именно временной: ни одна вещь не задерживала взгляд дольше секунды. Ни одна поверхность не просила прикосновения. Даже воздух казался распределённым поровну, как пайка.

Койки стояли вдоль стен. Узкие, металлические, с одинаковыми серыми одеялами. Кто-то ещё спал, отвернувшись к стене. Кто-то уже сидел, молча завязывая шнурки. Здесь не было утренних разговоров – только движения.

Алина села и сразу почувствовала: что-то не так.

Сначала – привычное. Холодный воздух. Сухость во рту. Натянутость мышц, будто она всю ночь держала что-то тяжёлое и боялась отпустить.

Потом – второе. Тихое, липкое, без имени. Как мысль, которую не успели сформулировать, но она уже успела испортить мир.

Она посмотрела на тумбочку.

Стакан стоял не там.

Не значительно. На два пальца ближе к краю, чем вечером.

Мелочь. Та самая мелочь, которую разум списывает на усталость, а инстинкт – на опасность.

Алина поднялась, ступая осторожно, будто пол мог внезапно предъявить ей претензию.

Куртка висела на крюке – чуть иначе. Под другим углом.


Под ней лежал лист.

Обычная бумага. Не древняя, не “особенная” – офисная, слегка желтоватая, с шероховатым краем. Она лежала уверенно, так, как кладут документы: без сомнений, без суеты. Как будто была тут всегда, а просто раньше Алина её почему-то не замечала.

На листе было её имя.

Написанное аккуратно.

Слишком аккуратно.

Алина не стала брать бумагу в руки.

Не из страха перед магией – из страха перед порядком.

Магия пугает сразу.

А порядок сначала предлагает помочь – и только потом выясняется, что он не отпускает.

– Не трогай, – сказала Юна за спиной.

Голос был спокойный, почти мягкий. Так говорят врачи, когда уже приняли решение.

Юна подошла ближе и увидела лист раньше, чем Алина успела моргнуть.

– Это не тебе, – сказала она. – Это про тебя.

Она достала тонкие металлические щипцы и подхватила бумагу за край – так, будто та могла оставить след. Убрала в серый конверт без подписи, без номера, без будущего.

– Ты пока ещё не внесена, – продолжила Юна. – Но кто-то уже примеряется к строке.

Алина сглотнула.

– Я думала… если уйти… если не соглашаться…

Юна посмотрела на неё устало, без раздражения – как смотрят на людей, которые слишком поздно начинают задавать правильные вопросы.

– Согласие – не момент, – сказала она. – Это процесс. Иногда тебя начинают оформлять без твоего участия. Через привычки. Через списки. Через “так было всегда”. Через “конечно, она в отпуске”.

Слово “отпуск” прозвучало почти насмешкой.

Юна протянула стакан воды.

– Пей. И не называй себя.

Алина взяла стакан. Пальцы дрожали едва заметно.

– Даже мысленно? – спросила она.

Юна задержала взгляд – не на лице, а как будто глубже.

– Особенно мысленно.

Алина кивнула. Кивок был не согласием – принятием условий.

У дальнего стола сидел Роуэн.

Он не спал. Это было видно сразу – не по позе, а по неподвижности. Так сидят люди, которые не могут позволить себе закрыть глаза.

Пальцы были прижаты к виску, другая рука лежала на колене, сжатая, будто удерживала невидимую нить.

– Это он? – тихо спросила Алина.

– Это его работа, – ответила Юна. – Он держит след.

Роуэн открыл глаза. Взгляд был ясный, но эта ясность стоила дорого – как стекло, которое только что разрезали.

– Был человек, – сказал он. – Его не стало. Я держу доказательство, что он был.

Слово “был” прозвучало тяжело, как гвоздь, которым прибивают реальность к стене.

– Пока держу – это правда. Когда отпущу… – он пожал плечами. – Правда закончится.

Алина вдруг поняла: “фиксатор” – это не профессия.

Это форма износа. Такая, от которой не лечат – только следят, чтобы не сломалась раньше времени.

– Ты вообще спал? – спросила она.

Роуэн криво усмехнулся.

– Следы не любят сон, – сказал он. – Во сне они расползаются.

Юна отвернулась, будто это была слишком точная формулировка.

Марта появилась в дверях без стука.

Стук – это тоже ритуал. А ритуалы здесь не приветствовали.

Она вошла, и воздух в комнате стал суше. У людей, которые командуют, всегда сухой воздух.

– Подъём окончен, – сказала она. – Есть работа.

Она положила на стол папку.

Внутри было пусто.

Ни фотографии. Ни имени. Ни даты. Только тонкая полоска бумаги с печатью в углу – неясной, как след пальца на стекле.

– Легенда: “отпуск”, – сказала Марта. – Социально одобренное исчезновение. Человек ещё жив, но уже не учитывается.

Алина моргнула.

Ей хотелось спросить, как можно не учитывать живого, но ответ она знала. Так же, как не учитывают вину, если она оформлена правильно.

– Мы его вытащим? – спросила она.

Марта посмотрела на неё как на новобранца, который всё ещё верит, что меч – это про победу, а не про вес.

– Мы попробуем, – сказала Марта. – Это разные вещи.

Она постучала пальцем по пустому месту в папке.

– Его уже начали стирать. Не грубо. Аккуратно. Чтобы никто не заметил.

А если никто не заметит – никто и не будет искать.

Роуэн медленно выдохнул.

– Там будет слишком правильная бумага, – сказал он. – А значит, ловушка.

Марта кивнула.

– Поэтому ты идёшь с нами.

Пауза.

– И ты, – добавила она, глядя на Алину. – Тоже.

Алина хотела сказать: я не готова.

Но вместо этого просто кивнула.

Кивок был маленький.

Но в мире, который любит подписи, любой кивок уже подозрительно похож на согласие.

И она это понимала.

## Глава 2

В укрытии не было утра.


Было время, когда свет становился допустимым.

Лампы зажглись не одновременно – как будто каждая из них проходила проверку. Люди поднимались молча. Кто-то сразу, кто-то с задержкой, будто тело сначала вспоминало, зачем оно ещё нужно. Никто не зевал. Никто не говорил лишнего. Здесь не приветствовали возвращение сознания – его принимали как обязанность.

Алина умывалась холодной водой из металлического таза. Вода была чистой, без запаха, и от этого казалась ещё холоднее. Она провела ладонями по лицу, по шее, задержалась на ключицах, будто проверяя: она всё ещё здесь.


Тело отвечало привычной тяжестью. Внутри было пусто – как в комнате, из которой вынесли мебель, но забыли закрыть дверь.

На столе стояла еда. Простая: хлеб, каша, кружки с чем-то горячим. Люди ели быстро, почти не жуя. Не из жадности – из привычки. Как будто еда была процедурой, а не удовольствием.

У стола стоял мужчина, которого Алина запомнила ещё ночью – не по лицу, а по тому, как он принимал на себя давление.


Широкие плечи. Тяжёлые ладони. Движения без суеты. Он ел, не садясь, словно стул был лишним обещанием.

Его плечи всё ещё были напряжены, будто порог не до конца отпустил.

– Ты опоздала, – сказал он Алине без упрёка.

– К чему? – спросила она.

– К привычке, – ответил он и отодвинулся, освобождая ей место.

Кто-то рядом тихо сказал:


– Сёрен.

Не представил – обозначил. Так отмечают инструмент на стене.

Алина кивнула и села. Каша была горячей и безвкусной. Она ела медленно – не из осторожности, а потому что тело ещё не решило, стоит ли тратить силы.

Марта появилась, когда половина уже доела.

Она вошла без стука. Стук – это тоже ритуал, а ритуалы здесь не поощрялись.


С её появлением воздух в комнате стал суше.

– Убираем, – сказала она. – Через десять минут – зал.

Залом называли помещение без окон и мебели. Пол был размечен линиями – аккуратно, точно, как будто здесь когда-то что-то измеряли и решили оставить след навсегда.

Марта встала в центре.

– Правила, – сказала она. – Не философия. Не мораль. Правила выживания.

Она посмотрела на Алину.

– Первое: не объясняй. Мир любит объяснения – в них удобно подменять смысл.

– Второе, – сказала Юна, прислонившись к стене. – Не улучшай. Если тебе кажется, что можно сделать “лучше”, значит, ты уже вмешиваешься.

– Третье, – добавил Роуэн, не поднимая головы. – Если всё выглядит правильно – ты ошибся.

Сёрен шагнул вперёд.

– А теперь практика.

Он подошёл к одной из линий на полу и остановился. Воздух перед ним был обычным – пустым. Но по тому, как напряглось его тело, было ясно: линия была не просто краской.

– Это порог, – сказал он. – Здесь умирают красивые планы.

Марта встала рядом. Закрыла глаза.

Она не делала жестов. Не произносила слов.


Мир просто согласился.

Воздух перед Сёреном сгустился. Не давил – требовал. Как вес, который нужно принять, прежде чем поднять.

Сёрен шагнул – и сразу упёрся всем телом. Его дыхание сбилось, ноги чуть разъехались, плечи дёрнулись, будто порог пытался его вывернуть.

– Я не открываю, – сказал он сквозь зубы. – Я держу. Пока вы проходите.

Марта кивнула.

– Проход.

Алина сделала шаг – и тут же почувствовала, как порог цепляется не за тело, а за мысль.


За желание сделать всё аккуратно. Правильно. По инструкции.

Она остановилась.

– Не думай, – резко сказала Марта. – Иди.

Алина пошла.

На полшага.

И мир ударил.

Не болью – сомнением. На короткий, почти ласковый миг ей показалось, что она идёт не туда. Что за линией – не выход, а пустота. Что если она сделает ещё шаг, то исчезнет не “временно”, а окончательно.

Она замерла.

Сёрен застонал. Его плечо дёрнулось, будто порог начал его выкручивать.

– Или ты идёшь, – хрипло сказал он, – или я сейчас упаду. И тогда никто никуда не пойдёт.

Алина сделала шаг.

Порог отпустил.

Она прошла – и тут же почувствовала резкую слабость, как после удара. Колени подогнулись, но она удержалась.

– Поздно, – сказал Роуэн из-за спины. – Уже неправильно.

Марта посмотрела на Алину внимательно.

– Что ты сделала? – спросила она.

Алина попыталась ответить – и поняла, что не знает.

– Я… пыталась понять, – сказала она.

Марта кивнула.

– Вот поэтому ты и остановилась. Пороги не любят, когда их понимают. Их проходят.

Юна подошла ближе и быстро осмотрела Алину.

– Небольшой срыв, – сказала она. – Не критично. Но запомни это ощущение.

– Какое? – спросила Алина.

Юна посмотрела прямо.

– Когда ты почти согласилась исчезнуть.

Сёрен медленно сел на пол, вытирая пот с лица.

– В следующий раз будет хуже, – сказал он спокойно. – Но ты привыкнешь. Или нет.

Марта оглядела всех.

– Героизма здесь нет, – сказала она. – Есть вес. Есть цена. Есть выбор, который делают телом, а не словами.

Она снова посмотрела на Алину.

– Если ты здесь, ты учишься платить.

Алина кивнула.

На этот раз – без колебаний.

Она уже понимала: красиво здесь не живут.

## Глава 3

ГЛАВА 3. ОТПУСК

Марта повела их без объяснений.

У Сшивателей всё, что можно было сказать словами, считалось слабым местом. Слова любят фиксироваться. Слова любят попадать в протокол. Слова – это те же документы, только произнесённые.

Они вышли из укрытия в серый коридор, потом – в лестничную клетку, потом – на улицу, где влажный воздух пах мокрым камнем и утренним мусором. Город жил как обычно: люди спешили, машины шуршали, где-то открывали ставни, где-то ругались из-за сдачи.

Алина шла и пыталась понять, где именно “кончается” их мир и “начинается” чужой.


Но границы не было. Это и было самым страшным.

Юна держалась рядом. Руки у неё были в перчатках – не белых и не новых, а серых, уже потёртых на пальцах, с тёмным пятном у большого. Перчатки были не знаком власти, а знаком работы: как будто она заранее знала, что придётся касаться не только кожи.

Роуэн шёл чуть позади, будто впереди можно было наступить на что-то невидимое. Он время от времени закрывал глаза на вдохе – коротко, почти незаметно, как человек, проверяющий, не расползся ли след.

Сёрен был впереди, рядом с Мартой. Его шаги были тяжёлыми, но ровными. Так ходят люди, которые знают: если ты ускоришься, мир решит, что ты убегаешь, и догонит с удовольствием.

Они свернули в квартал, где здания были одинаковыми: серый камень, одинаковые окна, одинаковые вывески, которые никто не читает до конца. Здесь не было витрин – только двери и таблички.

Они остановились у двери без таблички.

– Здесь, – сказала Марта.

– Где “здесь”? – спросила Алина и тут же пожалела: вопрос был слишком человеческим.

– Там, где уходят в отпуск, – ответила Марта.

Юна чуть наклонилась к Алине.

– Не говори “куда”, – шепнула она. – Говори “как”.

Алина кивнула.


Внутри было светло.

Слишком светло.

Это был свет учреждений – ровный, беспощадный, не оставляющий тени. Свет, при котором нельзя спрятать усталость на лице. Свет, который делает любого виноватым просто потому, что видно всё.

Офис. Столы. Папки. Пластиковые лотки для бумаг. Чёрные клавиатуры, на которых уже стерлась краска букв.


И запах – кофе и бумага. Бумага пахнет всегда одинаково, но здесь она пахла не деревом, а властью.

На стене висело расписание отпусков.

Список имён. Даты. Подписи.

Аккуратно. Ровно.


Как будто мир можно удержать одной таблицей.

– Не смотри долго, – сказала Юна. – Списки тянут взгляд. Потом тянут человека.

Роуэн стоял так, будто не хотел касаться воздуха.

– Вот почему “Бумага” страшнее ножа, – сказал он тихо.

– Нож оставляет кровь, – добавил он, будто сам себе. – Бумага оставляет отсутствие.

Алина сглотнула.

Марта указала подбородком на дверь в глубине.

– Там.

– Это… их кабинет? – тихо спросила Алина.

– Это их ошибка учёта, – ответила Марта. – Они ещё думают, что контролируют её.


В глубине офиса был узкий коридор и дверь без ручки с внешней стороны – как в комнатах, где не держат пленников, а держат “неудобные случаи”, пока по ним не оформят решение.

Человек сидел на стуле в маленькой комнате с одним окном. Окно было заклеено полосками бумаги крест-накрест, как будто здесь боялись не света, а взгляда.

Он был живой. Дышал. Моргал.


Но смотрел мимо.

На столе перед ним лежала папка. Открытая. Пустая.

Он поднял голову, когда они вошли, и взгляд на секунду зацепился за Алину – как будто в ней было что-то знакомое, но не оформленное.

– Вы… – начал он.


Голос был сухой, как бумага.

Он замолчал. Провёл ладонью по лицу.

– Я… – снова начал он. – Я не уверен.

– В чём? – мягко спросила Юна.

– Был ли я, – сказал он.

Это прозвучало без истерики. Без пафоса.


Как факт, с которым человек пришёл в окошко.

Юна подошла ближе и села рядом, не касаясь его сразу.

– Ты помнишь вчера? – спросила она.

Он долго думал.

– Вчера… – повторил он. – Я должен был… подписать…

– Что? – спросила Юна.

Он моргнул.

– Отпуск, – сказал он, и слово “отпуск” прозвучало так, будто он произнёс “похороны”, но не заметил разницы.

Юна подняла взгляд на Марту.

– Предвестник, – сказала она тихо. – Ещё не оболочка. Но близко.

Марта кивнула.

– Берём.

Алина почувствовала, как в груди стало тесно.

“Берём” звучало просто, но за этим “просто” стояло: если не сейчас – никогда.

Сёрен подошёл к двери и встал так, будто собирался удержать её от удара. Роуэн остановился чуть сбоку, не приближаясь к человеку, как будто боялся задеть его взглядом.

– Дыши, – сказал Роуэн не человеку – комнате.

И Алина вдруг заметила: воздух здесь был другим.


Слишком ровным. Слишком чистым. Как будто его тоже утвердили подписью.


Марта положила на стол маленький кожаный футляр.

Открыла.

Внутри что-то блеснуло – не ярко, не красиво. Как металл, который видел слишком много рук.

Алина не поняла, что именно это – печать, ключ, знак. Но по тому, как Марта держала предмет, было ясно: это не “вещь”. Это право.

Марта не активировала сразу. Она смотрела на человека.

– Имя, – сказала Марта.

Человек напрягся.

– Я… – начал он.

Юна резко подняла ладонь.

– Нет, – сказала она. – Не так.

Человек зажмурился, и на секунду Алине показалось, что сейчас он исчезнет прямо на стуле – тихо, без звука, как исчезают записи, если стереть строку.

– Слушай меня, – сказала Юна. – Не называй. Не объясняй. Дыши.

Он открыл глаза.

– Мы уйдём, – сказала Юна. – Сейчас. Просто уйдём.

Человек сглотнул и кивнул.

Марта активировала.

Мир согласился неохотно.

Воздух дрогнул, как поверхность воды. Линия выхода появилась не в стене и не в двери – она появилась в ощущении, что можно перестать быть здесь.

Сёрен сразу напрягся.


Как будто на плечи ему положили невидимую балку.

– Пошли, – сказала Марта.

И в этот момент появилась бумага.

Не из воздуха. Не “магией”.


Её принесла женщина в офисной одежде – аккуратная, с папкой в руках. Она вошла уверенно, как человек, который имеет право входить.

– Подпишите, пожалуйста, – сказала она и протянула лист.

Лист был идеальным.

Печать стояла ровно. Поле заполнено правильно. Дата – сегодняшняя. Шрифт – тот, который используют “как положено”.

Слишком правильно.

– Не… – начал Роуэн.

Поздно.

Человек посмотрел на лист – и взгляд у него прояснился.

Прояснился слишком приятно.

Как облегчение.

– Да, – сказал он. – Конечно…

Юна схватила его за запястье.

– Нет! – сказала она резко. – Не надо!

Алина увидела, как лист тянет его руку, будто магнит.

Не силой.


Смыслом.

“Подпиши – и всё станет проще”.

Роуэн застонал, прижав пальцы к виску.

– Это не документ, – хрипло сказал он. – Это крючок.

Марта шагнула вперёд и перехватила лист.

Она не разорвала его. Не сожгла. Не сделала ничего эффектного.


Она просто сложила его пополам – и положила на стол.

Но мир уже успел сделать шаг.

Выход дрогнул.

Сёрен качнулся.

– Быстрее, – сказал он сквозь зубы.

Юна держала человека за руку так крепко, что побелели пальцы.

– Иди, – сказала она ему. – Иди сейчас.

Человек дрожал.

– Я… – начал он, и Алина почувствовала, как слово “я” превращается в петлю.

– Нет, – сказала Юна. – Дыши.

Он шагнул.

Выход схлопнулся на половину.

Сёрен зарычал – низко, без слов – и удержал порог телом. Его лицо стало серым, как пепел. На лбу выступил пот.

Роуэн держал след, и это было видно по тому, как дрожали его губы: он как будто проглатывал чужие имена, чтобы они не упали на пол.

– Сейчас, – сказала Марта.

Алина не сказала ни слова.

Она просто подхватила человека с другой стороны – так, чтобы он оказался между ней и Юной, как между двумя стенами.

И когда выход попробовал забрать его обратно – не физически, а логикой (“он уже в отпуске, он уже ушёл”) – Алина не стала спорить.

Она не стала объяснять. Не стала убеждать.

Она просто не отпустила.

Не героизмом.


Решением.

Человек шагнул – и оказался по ту сторону линии.

Юна выдохнула так, будто только сейчас вспомнила, что живёт.

Сёрен рухнул на колено, сжав плечо. По шее у него стекала тонкая дорожка крови – как будто порог оставил подпись на коже.

Роуэн закрыл глаза.

– Был, – прошептал он. – Был.

Марта быстро закрыла футляр.

– Уходим, – сказала она.


Когда они вернулись в укрытие, свет в комнате был всё таким же ровным, как будто он вообще не участвовал в происходящем.

Юна усадила спасённого на койку и дала ему кружку с горячим. Он держал кружку обеими руками, как якорь.

Сёрен молча промыл лицо водой из таза. Вода сразу стала розовой. Он не посмотрел на неё – просто вылил и налил новую.

Роуэн подошёл к столу, где лежал журнал.

Журнал был простым: тетрадь, корешок, строчки.

Он открыл его и замер.

– Что? – спросила Марта.

Роуэн медленно перевернул страницу.

Там была новая строка.

Аккуратная.


Без имени.

Как будто кто-то уже был здесь.


И расписался за них.

Алина почувствовала, как холод прошёл по спине.

Потому что она поняла простую вещь:


их нашли не по следу. Их нашли по порядку.

И порядок был сильнее их усталости.

## Глава 4

ГЛАВА 4. ПРОТОКОЛ

Тишина в укрытии была неправильной.

Она не была “после опасности”. Не была “перед опасностью”.


Она была как в учреждении после закрытия – когда всё ещё пахнет людьми, но людей уже нет, и потому любой звук кажется нарушением.

Роуэн держал журнал на раскрытых ладонях, как держат улику, которую нельзя выбросить и нельзя оставить.

Марта стояла рядом. Не заглядывала через плечо – смотрела прямо, как будто строка могла попытаться уйти, если на неё смотреть сбоку.

Юна сидела на койке рядом со спасённым. Он пил горячее, обжигая губы, словно боль доказывала, что он всё ещё в теле. Руки у него дрожали меньше, чем раньше, но взгляд оставался осторожным – взгляд человека, которому мир только что объяснил, что может передумать.

Сёрен промывал в тазу ткань – грубо, без мыла, одной силой. Его собственные перчатки были по-настоящему его: грубые, потёртые, с засохшими пятнами, которые не отстирывают, если живёшь не для белизны. Он работал молча. И по этому молчанию было понятно: злится. Не на людей – на ситуацию. На “красивый план”, который чуть не убил всех.

Роуэн перевернул страницу обратно. Потом снова вперёд.

Строка никуда не делась.

Аккуратная.

Без имени.

Как подпись, сделанная за тебя, чтобы ты не думал.

– Она не должна быть здесь, – сказал Роуэн. Голос у него был ровный, но по краю ровности шла дрожь. – Я бы почувствовал, если кто-то входил.

– Ты чувствуешь следы стирания, – сказала Юна. – А это не стирание.

Роуэн поднял глаза.

– Вот именно.

Марта протянула руку.

– Читай.

Роуэн выдохнул и прочёл вслух – потому что чтение вслух в таких местах всегда риск.

– “ПРИБЫЛИ. ОПЕРАЦИЯ: ОТПУСК. РЕЗУЛЬТАТ: ПЕРЕНОС ОБЪЕКТА. СОПРОВОЖДЕНИЕ”.

Он запнулся на последнем.

Там стояло не тире. Там стояло пустое место, оставленное с таким уважением к форме, будто пустота была частью закона.

– Сопровождение не пишут пустым, – тихо сказала Юна. – Если это протокол.

– Значит, это не протокол, – сказал Сёрен, не поднимая головы. – Это приманка.

Марта кивнула один раз – коротко, как команда.

– Это отметка. Они сообщили нам, что знают, где мы.

– Тогда уходим, – сразу сказал Сёрен.

– Не “тогда”, – ответила Марта. – “Сейчас”.

Она повернулась к Юне:

– Сколько времени ему нужно?

Юна посмотрела на спасённого.

– Он пока держится, – сказала она. – Если мы сорвёмся прямо сейчас, он снова провалится. Ему нужно… – она замолчала, выбирая слово без яда. – Ему нужно хоть что-то, что повторится.

– Повторится? – переспросила Алина.

Юна подняла на неё взгляд.

– Сон. Еда. Вода. Умывание. Любая мелочь, которая говорит телу: “день есть, и он заканчивается”. Иначе внутри всё снова станет пустым.

Марта коротко кивнула, как будто это была не забота, а расчёт.

– Десять минут, – сказала она. – Потом – сбор.

Сёрен шумно выдохнул, но не спорил. Он вышел, оставив таз и мокрую ткань, и через минуту вернулся с маленьким фонарём и плащом. Как будто собирался в бой, где главная опасность – холод.

Алина осталась у стола рядом с Роуэном.

Она смотрела на строку и чувствовала, как в груди поднимается знакомое желание: сделать правильно. Исправить. Вписать. Убрать пустоту. Завершить.

И от этого желания становилось противно.

– Не думай “как исправить”, – тихо сказал Роуэн, будто услышал её мысль. – Думай “как не подписать”.

Алина хотела ответить – и остановилась.

Слово “я” стояло у неё на языке как привычный шаг.

И она почувствовала, как язык – это тоже порог.

Роуэн слегка качнул головой – не укоряя, а предупреждая.

– Раз, – прошептал он.

Пауза.

– Два.

Пауза.

– Три.

Ритм ударил по мысли и сбил её, как щелчок по стеклу. Алина моргнула и снова увидела стол, журнал и пустоту – уже без соблазна “починить”.

Она резко вдохнула.

– Спасибо, – сказала она и тут же пожалела: благодарность – тоже форма.

Роуэн не ответил. Только отвернулся на полшага.

Алина уже заметила: здесь редко стоят лицом к лицу дольше пары секунд – будто прямой взгляд мог стать согласием.

Он сделал это впервые с ней – как правило, которое передают без слов.

Через десять минут они были готовы.

Спасённый держал в руках мешочек с хлебом и кружку – и это выглядело смешно, почти жалко, если бы не было так страшно: человек, которого пытались отменить, держит еду как доказательство, что он существует.

Юна поправила ему воротник – коротко, не ласково, как поправляют бинт.

– Имя не говори, – тихо напомнила она. – Даже если спросят.

Он кивнул слишком быстро.

– Понял, – сказал он и замолчал, будто понял слишком много.

Марта закрыла журнал и убрала его в сумку.

– Мы берём это с собой, – сказала она.

– Зачем тащить приманку? – спросил Сёрен.

– Потому что это не только приманка, – ответила Марта. – Это их способ писать нас.

Она бросила короткий взгляд на Алину.

– И мы должны научиться читать.

Они вышли из укрытия другим путём.

Не потому что “так безопаснее”.

Потому что так правильнее для людей, которые знают, что за ними смотрит порядок.

Лестницы сменялись коридорами. Двери – дворами. Дворы – улицами. Город жил как обычно. И именно это было хуже всего: враг не выделялся. Враг был встроен.

Они прошли квартал, другой.

И там, где должна была быть пустая подворотня, их ждала аккуратная витрина.

Маленький киоск.

С вывеской, написанной новым шрифтом, который казался странно знакомым – слишком аккуратным.

“УЧЁТ И СКЛАД”.

– Мы сюда не идём, – тихо сказал Сёрен.

– Конечно, – ответила Марта.

Но Роуэн остановился.

Он смотрел на вывеску так, как смотрят на слово, которое нельзя произносить в комнате с картой.

– Это не вывеска, – сказал он.

Юна подошла ближе. Взгляд у неё стал врачебным.

– Что там?

Роуэн поднял руку и провёл пальцем по стеклу витрины – не касаясь, на расстоянии, как будто стекло могло обжечь.

– Дыхание бумаги, – сказал он. – Слишком ровное.

Алина не поняла, как бумага может “дышать”, но почувствовала другое: всё вокруг было слишком правильным.

На витрине висела листовка.

“ОТДЕЛ УТЕРЯННЫХ ДОКУМЕНТОВ. ВОССТАНОВЛЕНИЕ ЗАПИСЕЙ. РЕЕСТР”.

Слово “реестр” было написано так аккуратно, будто его гладили перед тем, как вывести чернилами.

– Нолан, – сказал Роуэн тихо.

Имя прозвучало не как имя, а как диагноз.

Сёрен сжал челюсть.

– Это ловушка? – спросила Алина.

– Это хуже, – сказала Юна. – Это приглашение.

Марта стояла и смотрела на листовку. Лицо у неё было спокойным – слишком спокойным. У спокойствия Марты всегда была цена, и обычно она приходила ночью.

– Они не могут нас взять силой, – сказала Марта. – Поэтому они делают вид, что мы можем прийти сами.

– Мы не пойдём, – снова сказал Сёрен.

– Мы не пойдём, – повторила Марта.

И всё же она сделала шаг ближе к витрине – ровно на столько, чтобы увидеть детали.

Алина увидела на листовке маленькую приписку внизу.

Не печать.


Не подпись.

Просто строка мелким шрифтом:

“ПРИЁМ ПО ПРЕДВАРИТЕЛЬНОЙ ЗАПИСИ”.

И дальше – пустое поле для имени.

Пустое, как в журнале.

У Алины в груди снова поднялось желание: вписать. Завершить. Сделать правильно.

Она стиснула пальцы так, что ногти впились в кожу.

Роуэн, не глядя на неё, прошептал:

– Раз.

Пауза.

– Два.

Пауза.

– Три.

Мир на секунду вернулся в тело. В холод. В дыхание. В то, что нельзя оформить.

Марта отступила от витрины.

– Уходим, – сказала она.

И в этот момент дверь киоска открылась.

Вышел человек в чистом пальто и с папкой в руках. Лицо было обычным – таким, которое трудно запомнить, даже если очень хочешь. Он улыбнулся ровно на один миллиметр.

– Вы по записи? – спросил он вежливо.

Сёрен шагнул вперёд, закрывая собой остальных, как закрывают дверь телом. Его грубые перчатки сжались в кулаки.

Марта подняла руку.

Не как угроза.

Как знак: “мы не участвуем”.

– Мы не клиенты, – сказала она.

Человек слегка наклонил голову.

– Жаль, – сказал он. – Тогда вас внесут без записи.

Он произнёс это так спокойно, будто говорил о погоде.

Роуэн резко вдохнул и схватился за висок.

– Пошли, – сказала Марта.

Они повернули в сторону – быстро, но не бегом. Бег – тоже признание.

Когда они ушли за угол, Алина оглянулась.

Киоск стоял на месте. Люди проходили мимо и не смотрели.

Как будто киоск был тут всегда.

Как будто это не ловушка.

Как будто это – часть города.

И от этого было хуже всего.

Потому что если ловушка – часть города, значит, город уже начал писать их как ошибку.

Алина снова почувствовала: их война будет не за двери.

И не за коридоры.

Их война будет за строки.

## Глава 5

ГЛАВА 5. УЧЁТ

Укрытие меняли без драм.

Не потому что им было всё равно.

Потому, что драму легко фиксировать.

Переезд выглядел почти смешно: мешки, сложенные одеяла, коробка с кружками, таз, мыло, нитки, аптечка. Спасённый нёс свой мешочек с хлебом, как талисман. Юна забрала у него кружку – не из заботы, а потому что кружка звенит, а звон – это заявка.

Марта шла первой. Она никогда не несла тяжести – не потому что “командир”, а потому что её руки должны были оставаться свободными для того, что важнее.

Сёрен взял на себя сумки. Не демонстративно. Просто так, как берут на себя двери.

Роуэн держался ближе к Алине, но не рядом. Рядом – это слишком прямолинейно. Рядом – это подпись. Он держался под углом, как тень, которая знает своё место.

Город встретил их равнодушием. Это было даже удобно: равнодушие – идеальная маска для ловушки.

Новый вход выглядел как обычный подъезд с облупленной дверью. Табличка “Ремонт лифта” была такой старой, что уже перестала быть правдой и стала частью декора.

Марта открыла.

Они вошли.

Подъём занял три пролёта, потом – коридор, потом – ещё одна дверь. За ней пахло старой бумагой и чем-то железным. Запах, который не бывает в жилых квартирах.

– Здесь кто-то жил? – спросила Алина.

– Здесь кто-то считался, – ответила Марта.

Комната была теснее прежней, но правильнее. Здесь не было койки “для гостей” – только койки “для тех, кто останется”. В углу стоял стол. На столе – лампа и стопка тетрадей. Тетради были разные: некоторые новые, некоторые с заломами, некоторые с чужими каракулями на полях.

– Веди себя так, будто ты здесь всегда, – сказала Марта.

– Но мы не… – начала Алина.

Марта посмотрела на неё коротко.

– Тем более.

Первые полчаса ушли на быт.

Юна поставила воду греться, разложила бинты, проверила стеклянные флаконы – спокойно, как будто в этом и была настоящая магия: делать хаос пригодным.

Сёрен молча закрепил дверь изнутри – не замком, а простым клином, который выглядит как мусор. Двери любят мусор: мусор – часть мира, и мир не спорит с ним.

Спасённый сел на койку и уставился в кружку, как в зеркало. Он держал её обеими руками, будто тепло могло удержать его в реальности.

Алине дали время – и это выглядело странно, почти подозрительно: время здесь было таким же ресурсом, как бинты и вода.

Юна поставила рядом с её койкой таз.

– Сними, – сказала она.

Алина не спросила “что”. Она и так знала: ткань на ней пахла тем местом, где всё было “правильно”. Этот запах сидел не на одежде – на коже.

Она стянула куртку, потом рубашку. Под тканью воздух был холодным, но честным.

Юна отвернулась не из стыда – по протоколу. Потом, не глядя, положила рядом свёрток.

– Это не новое, – сказала она заранее, как врач предупреждает о боли. – Но это твоё.

В свёртке была простая одежда: тёмная, выношенная, с аккуратной штопкой на локте. На ткани не было чужой “идеальности”. Она пахла дымом и мылом – настоящим, грубым.

Алина взяла кусок серого мыла. Он был шершавым, как камень, который устал быть камнем.

Вода обжигала холодом. Она тёрла кожу до красноты, будто пыталась стереть не грязь – строку. Запах Редакторов уходил не сразу. Уходил сопротивляясь, как привычка.

Когда она наконец выпрямилась, дыхание стало ровнее.

Юна кивнула – коротко, без улыбки.

– Не “смыть”, – сказала она. – “Снять”. Понимаешь разницу?

Алина кивнула и поняла: да.

Смыть – значит надеяться, что след растворится сам.

Снять – значит не соглашаться носить его.

Она натянула чужую, но честную ткань, и впервые за долгое время почувствовала: её кожа принадлежит ей.


Роуэн открыл одну из тетрадей и замер.

– Здесь уже писали, – сказал он.

– Да, – ответила Марта.

– Кто?

– Те, кто не выжил.

Слова прозвучали спокойно. И от этого резали сильнее.

Алина подошла ближе и увидела: на первой странице была таблица. Столбцы. Поля. Даты. Отметки.

“Вход.”


“Выход.”


“Срыв.”


“След.”


“Цена.”

– Это журнал? – спросила она.

– Это учёт, – сказала Марта. – Журнал – для памяти. Учёт – для выживания.

Марта села напротив и положила на стол тетрадь так, будто открывала не бумагу, а дверь.

– Сегодня ты учишься читать, – сказала она Алине.

Алина напряглась.

– Читать что?

Роуэн поднял глаза.

– Ложь, – сказал он. – Но не ту, которая “неправда”. А ту, которая слишком хорошо сделана.

Марта достала из сумки лист.

Серый. Плотный. На ощупь почти бархатный – как дорогая бумага, которая хочет, чтобы её уважали.

– Это принесли нам, – сказала Марта. – На старом месте.

– Когда? – спросил Сёрен.

– Уже после. Когда мы уже ушли.

Сёрен хмыкнул.

– Красиво.

– Это их стиль, – сказала Юна.

Алина взяла лист – и тут же почувствовала раздражение.

Не страх. Не любопытство.

Раздражение от того, насколько всё аккуратно.

Текст был короткий:

“УЧЁТ ПЕРЕМЕЩЕНИЙ.

ВОССТАНОВЛЕНИЕ ПОТЕРЯННЫХ ДАННЫХ.

ПОМОЩЬ ЛИЦАМ, ИСПЫТАВШИМ СРЫВ.”

И ниже – поле для имени.

Пустое.

– Оно снова пустое, – сказала Алина.

Роуэн кивнул.

– Это приманка не на имя, – сказал он. – Приманка на завершение. На желание закрыть форму.

– Впиши – и станет легче, – тихо сказала Юна. – Это то, что они продают.

Марта постучала ногтем по листу.

– Мы не вписываем. Мы читаем.

Она подняла взгляд на Роуэна.

– Где дефект?

Роуэн не спешил. Он провёл пальцами по краю бумаги – не лаская, а проверяя, как проверяют подделку. Потом наклонился к лампе и поднёс лист к свету.

– Волокно, – сказал он.

– Что? – спросила Алина.

– Смотри.

Он повернул лист так, чтобы свет прошёл через него.

Внутри бумаги были нити – тонкие, почти невидимые. Но одна из них шла слишком ровно. Как линия, проведённая по линейке.

– Настоящая бумага случайна, – сказал Роуэн. – Даже если её делают аккуратно, случайность остаётся. А здесь… – он чуть улыбнулся. – Здесь порядок пытался притвориться случайностью.

Сёрен фыркнул.

– То есть это подделка?

– Это приглашение, – поправила Юна. – Подделка – это когда хотят обмануть. А здесь хотят, чтобы ты сам согласился.

Марта кивнула.

– Поэтому мы учим Алину.

Алина подняла голову.

– Меня?

Марта смотрела прямо.

– Ты активатор, – сказала она.

Слово прозвучало как приговор.

Алина почувствовала, как внутри поднимается протест – не громкий, а вязкий.

– Я не умею, – сказала она.

– Ты уже умеешь, – сказала Марта. – Ты удержала человека, когда выход пытался забрать его логикой. Это было не силой. Это было правом.

Алина ощутила холод.

Право.

Снова слово, от которого пахло канцелярией.

Юна положила ладонь на стол – голую, с короткими ногтями и следом йода у запястья.

– Мы не делаем из тебя Редактора, – сказала она. – Мы делаем из тебя противоядие. Но противоядие тоже яд, если доза неправильная.

Сёрен поднял голову.

– А теперь объясните нормально, – сказал он. – Что они хотят?

Марта перевернула лист и показала оборот.

Там была ещё одна строка. Очень тонкая, почти незаметная.

“ПРИ ПОДТВЕРЖДЕНИИ ЛИЧНОСТИ – ВНЕСЕНИЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО.”

Алина почувствовала, как язык снова хочет сказать привычное слово.

Роуэн тихо прошептал:

– Раз.

Пауза.

– Два.

Пауза.

– Три.

Мир вернулся в дыхание.

– Они хотят, – сказала Марта, – чтобы мы сами подтвердили. Сами подписались. Сами вошли в их реестр.

– И тогда? – спросила Алина.

Марта ответила не сразу.

– Тогда, – сказала она, – любая наша дверь станет их дверью. Любой наш выход – их выходом. Любая наша ошибка – доказательством.

Сёрен медленно сжал кулаки.

– Значит, будем без ошибок.

Роуэн усмехнулся.

– Ошибки будут. Вопрос – кто их оформит.

Позже, когда свет стал “ночным” – не темнотой, а разрешённой полутьмой, – они снова ели. Простую еду. Медленно. Как будто давали телу понять: день закончился.

Спасённый заснул первым. Сон у него был тяжёлый, как кирпич. Юна проверила его дыхание и отошла к столу – без лишних жестов, как человек, который не имеет права на сентиментальность.

Сёрен лёг на койку и уставился в потолок.

– Ты правда думаешь, что она активатор? – спросил он у Марты тихо, но так, чтобы слышали.

– Да, – ответила Марта.

– И ты думаешь, она выдержит?

Марта помолчала.

– Она уже выдержала, – сказала она.

Алина не вмешивалась. Она слушала и чувствовала, как внутри неё растёт странная вещь: не гордость и не страх.

Ответственность.

Та самая, которую так легко оформить в обязанность.

Роуэн подошёл к столу и перелистнул тетрадь учёта.

– Завтра будет хуже, – сказал он, не поднимая головы.

– Почему? – спросила Алина.

Роуэн перевернул страницу и показал запись.

Там была аккуратная отметка, которой никто из них не делал.

“ПЕРЕХОД ПОДТВЕРЖДЁН.”

И ниже – пустое место для имени.

Алина почувствовала, как всё внутри похолодело.

Потому что в этой фразе не было угрозы.

В ней было согласие, оформленное без неё.

А значит, кто-то уже сделал шаг вместо неё.

И завтра им придётся доказать, что шаг не считается.

## Глава 6

ГЛАВА 6. ПЕРЕХОД ПОДТВЕРЖДЁН

Ночь в новом месте была короткой.

Не потому что они не спали.

Потому, что сон здесь не считался безопасностью – он считался паузой, которую нужно контролировать.

Алина проснулась от ощущения, что кто-то проверяет, на месте ли она. Не касанием. Не взглядом. Как проверяют строку в списке – глазами пробежались и пошли дальше.

Она села резко.

Комната была той же. Койки. Стол. Лампа.

Но тишина изменилась.

– Тихо, – сказала Юна. Она сидела у стола и не смотрела на Алину, как будто взгляд мог зафиксировать лишнее. – Это не про тебя.

– Тогда про что? – спросила Алина.

Юна кивнула на стол.

Роуэн сидел там с раскрытой тетрадью учёта. Лампа горела ровно – слишком ровно, как свет в коридорах учреждений. Он не перелистывал страницы. Он смотрел в одну точку.

Марта стояла у стены, уже одетая, уже собранная, как будто ночь для неё была просто паузой между решениями.

Сёрен сидел на койке и медленно зашнуровывал ботинки. Он делал это слишком аккуратно – как человек, который чувствует: сегодня ногам придётся нести не вес, а ответственность.

– Что случилось? – спросила Алина.

Роуэн не поднял головы.

– Нас подтвердили, – сказал он.

Слова были простые.

От них хотелось усмехнуться – и именно поэтому стало холодно.

– Кто? – спросила она.

– Любой, кто умеет ставить галочку, – ответила Марта.

Она подошла к столу и указала на запись.

“ПЕРЕХОД ПОДТВЕРЖДЁН.”

– Мы не делали переход, – сказала Алина.

– И в этом суть, – ответила Марта. – Они не ждут действий. Они оформляют состояние.

Юна положила на стол маленький предмет – сложенный вчетверо кусочек бумаги.

– Это было в кармане твоей новой одежды, – сказала она.

Алина почувствовала, как внутри что-то провалилось.

– Я… я не…

– Не объясняй, – сказала Марта жёстко. – Объяснение – уже форма участия.

Юна развернула бумагу.

Печать.

Ровная. Чистая.

И подпись – не имя, а жест.

– Это якорь, – сказал Роуэн. – Им не нужно, чтобы ты делала шаг. Им нужно, чтобы шаг считался сделанным.

Марта убрала бумагу в металлическую коробку и защёлкнула замок.

– Сегодня, – сказала она, – мы учимся отменять подтверждения.

Сёрен поднял голову.

– Отменять? – переспросил он. – Это вообще возможно?

– Если бы было невозможно, – ответил Роуэн, – они бы просто пришли. Без бумаги.

Юна кивнула.

– Они хотят, чтобы мы начали спорить с формой. А спор – это признание её силы.

Марта повернулась к Алине.

– Они пахнут не тканью, – сказала она. – Они пахнут очевидностью. Сегодня ты это почувствуешь.

Утро было серым.

Город ещё не решил, кем будет сегодня – потоком или очередью.

Они вышли без спешки. Спешка – это признание, что ты не успеваешь.

Марта шла так, будто у неё назначена встреча.

Сёрен – так, будто у него есть тело.

Юна – так, будто у неё есть пациенты.

Роуэн – так, будто он удерживает не шаг, а смысл шага.

Алина шла в их ритме и чувствовала: новая одежда сидит правильно, но всё равно опасна. Потому что кто-то уже пытался сделать её “подходящей”.

Здание Реестра не пряталось.

Серый фасад. Широкие окна. Чистые ступени.

Вывеска была простой:

РЕЕСТР

Не “архив”.

Не “отдел”.

Слово, которое не нуждается в объяснениях.

– Мы туда не идём, – тихо сказал Сёрен.

– Мы туда войдём, – ответила Марта. – Но не как те, кого ждут.

Алина хотела спросить “как”, но Юна положила ладонь ей на локоть – коротко, почти служебно.

– Как шум, – сказала она. – Не как запись.

У входа не было охраны.

Была рамка.

Тонкая. Почти незаметная.

Не металлодетектор. Не сканер.

Форма.

Марта остановилась перед ней.

– Поэтому ты смотришь, – сказала она Сёрену.

Сёрен нахмурился.

– Я ничего не держу, – сказал он.

– И это хуже, – ответила Марта.

Она не активировала.

Она просто позволила движению продолжиться.

Рамка не сопротивлялась.

Порог даже не почувствовался как порог – не весом, не давлением.

Он был не переходом, а разрешением.

Мир согласился слишком быстро.

И это было плохо.

– Не нравится мне это, – тихо сказал Сёрен. – Слишком вежливо.

Он шагнул первым.

Ничего не произошло.

Именно это было самым тревожным.

Они вошли.

Внутри пахло бумагой и воском.

Пол был чистым до неприличия. Люди сидели за столами, перекладывали папки, ставили печати, говорили вполголоса.

Никто не посмотрел на них.

Не потому что не заметили.

Потому, что они уже считались.

Они шли по коридору, и Алина чувствовала, как каждое её движение как будто “узнают”. Не фиксируют – принимают.

На стене висела доска объявлений.

Лист был приколот ровно по углам.

“ПРИЁМ ПО ПРЕДВАРИТЕЛЬНОЙ ЗАПИСИ.”

Под ним – список.

Имена.

Много.

Среди них – её.

Написанное аккуратно.

Слишком аккуратно.

Пол под ногами стал бумажным.

Юна коснулась её локтя – мгновенно.

– Не смотри, – сказала она.

Поздно.

Имя уже поднялось в горле – как ключ, который сам ищет замок.

– Раз, – сказал Роуэн.

Пауза.

– Два.

Пауза.

– Три.

Ритм вернул дыхание.

Марта шла, не меняя шага. Как будто её здесь не было. Как будто она не “пришла”, а просто проходила через форму.

Она свернула в боковой коридор и остановилась у маленькой двери без таблички.

Открыла.

Внутри была комната ожидания.

И там сидел человек.

Тот самый, которого они спасли вчера.

Он поднял голову и посмотрел на них спокойно. Слишком спокойно.

– Вы пришли, – сказал он.

Юна побледнела.

Сёрен сделал шаг вперёд, но Марта подняла руку.

– Стоп.

Роуэн резко вдохнул.

– Он здесь, – сказал он. – Не следом. Записью.

Марта посмотрела на Алину.

– Вот и подтверждение, – сказала она. – Они не доказывают. Они показывают.

Человек улыбнулся – едва заметно.

– У вас всё оформлено, – сказал он. – Осталось только подтвердить, что вы это видели.

Алина поняла: сегодня их будут ломать не страхом.

И не болью.

Их будут ломать очевидностью.

## Глава 7

ГЛАВА 7. ОЧЕВИДНОСТЬ

В комнате ожидания было тихо так, как бывает тихо в месте, где всё уже решено.

Стулья стояли ровно. На стене висела рамка с “правилами приёма”. В углу – графин с водой и стопка бумажных стаканов. У воды был вкус воска, как у свечи, которую заставили притворяться питьём.

Человек, которого они спасли, сидел на стуле, положив руки на колени. Спина прямая. Взгляд спокойный. Спокойствие было таким аккуратным, что казалось выданным под подпись.

– У вас всё оформлено, – повторил он. – Осталось только подтвердить, что вы это видели.

Сёрен напрягся. Он уже готовился к двери и весу. Но здесь не было веса.

Здесь была вежливость.

Юна сделала шаг вперёд, не приближаясь – под углом, как принято у тех, кто знает цену прямоте.

– Ты помнишь, что мы тебя вынесли? – спросила она.

Человек моргнул медленно.

– Я был принят, – ответил он. – Мне объяснили порядок. Теперь я жду своей записи.

– Кто объяснил? – спросил Роуэн.

Человек наклонил голову.

– Разве это важно? – сказал он. – Главное, что это правильно.

Марта посмотрела на него и поняла первой.

– Это не он, – сказала она спокойно.

Алина вздрогнула.

– Но это он же…

– Тело – да, – сказала Марта. – Строка – нет.

Роуэн тихо выдохнул.

– Они подменили свидетельство, – сказал он. – Сделали так, чтобы “очевидное” стало доказательством.

Сёрен шагнул ближе.

– Я сейчас просто заберу его, – сказал он.

– Ты заберёшь то, что они тебе отдадут, – ответила Юна. – А отдадут они не человека. Отдадут подтверждение.

Человек поднял взгляд на Сёрена и улыбнулся – на миллиметр.

– Насилие фиксируется, – сказал он. – Хотите оформить силовое вмешательство?

Сёрен замер, как будто услышал слово, которое нельзя произносить возле порога.

Алина почувствовала, как внутри поднимается злость – настоящая, горячая, человеческая. Её хотелось выплеснуть на эту улыбку, на эту рамку, на эти ровные стулья.

Но злость тоже любят оформлять.

Марта огляделась.

В комнате не было двери “назад”. Был только выход в коридор.

И в коридоре – стол.

А за столом – женщина в чистой рубашке. Лицо обычное, удобное. Голос наверняка тоже был удобным.

Она подняла голову и улыбнулась ровно, как форма.

– Вы по записи? – спросила она.

И на столе перед ней лежала папка.

Открытая.

С пустым полем для имени.

Роуэн тихо прошептал:

– Вот оно.

– Что? – спросила Алина.

– Момент, – сказал Роуэн. – Где ты хочешь вписать.

Желание действительно было.

Не как мысль.

Как зуд.

Алина поняла, что “очевидность” работает так: тебе дают ситуацию, где вписать имя кажется не согласием, а спасением.

Если вписать – всё станет яснее.

Если вписать – можно будет спорить в рамках.

Если вписать – тебя хотя бы признают существующим.

Это было отвратительно.

Марта сделала шаг к столу.

– Мы не по записи, – сказала она.

Женщина улыбнулась.

– Тогда вам нужно подтвердить личность, – сказала она мягко. – Это быстро. Одна подпись. И вы получите доступ к вашему делу.

– У нас нет дела, – сказала Марта.

– Есть, – ответила женщина и постучала по папке. – Оно уже заведено.

Алина увидела край листа в папке.

На нём было её имя.

Слишком аккуратно.

Юна резко выдохнула.

– Марта…

Марта подняла ладонь: тишина.

Она наклонилась ближе к папке.

– Покажите, – сказала она.

Женщина с удовольствием повернула папку.

Это не было “поймали”. Это было “пожалуйста”.

И в этот момент Алина поняла, что ловушка не в папке.

Ловушка – в том, что ты смотришь.

Ты видишь своё имя – значит, признаёшь реестр.

Ты читаешь – значит, участвуешь.

– Раз, – сказал Роуэн.

Пауза.

– Два.

Пауза.

– Три.

Но на этот раз ритм не сбил желание. Он только подсветил его.

Алина поняла: ей нужно сделать не “не смотреть”.

Ей нужно сделать так, чтобы увиденное не стало доказательством.

Марта выпрямилась.

– Мы уйдём, – сказала она.

Женщина наклонила голову.

– Конечно, – сказала она. – Подтвердите отказ.

И протянула лист.

На листе было поле “Отказ” и поле “Подпись”.

Сёрен шагнул вперёд.

– Я её сейчас…

– Нет, – сказала Марта.

Голос был тихий, но это был голос, которым останавливают руку на краю.

Сёрен замер.

– Тогда что? – спросила Юна.

Марта посмотрела на Алину.

– Сейчас, – сказала она, – ты удержишь себя от подписи.

Женщина за столом всё ещё улыбалась.

Улыбка была ровной, как поле для имени.

– Вам помочь? – спросила она.

И в этой фразе было всё: “я оформлю за вас”.

Алина сделала шаг вперёд.

Не к женщине.


К листу.

Она не взяла его. Не коснулась. Не перечеркнула.

Она просто посмотрела – и почувствовала, как внутри поднимается то самое странное чувство, которое Марта называла правом.

Право не соглашаться.

Алина не произнесла слов.

Не сделала жеста.

Она просто сместила смысл.

Как будто мир был фразой, и она переставила в ней запятую.

Лист дрогнул в руках женщины.

Улыбка на миллиметр исчезла.

– Что вы делаете? – спросила женщина чуть тише.

– Не подписываю, – сказала Алина.

И на этот раз слова не стали петлёй.

Потому что она не объясняла. Она утверждала действие.

Роуэн резко вдохнул.

Юна посмотрела на Алину так, будто увидела лекарство, которое может убить.

Марта не шевельнулась.

– Держи, – сказала она Алине.

И тогда Реестр ответил.

Не криком.

Не силой.

Очевидностью.

На стене за женщиной вспыхнуло табло – не светом, а вниманием.

“ПОДТВЕРЖДЕНИЕ: ОЖИДАЕТСЯ.”

Сёрен застонал.

– Сейчас они закроют нас, – сказал он.

– Нет, – сказала Марта. – Сейчас они попробуют, чтобы мы сами закрылись.

Женщина выпрямилась и впервые перестала быть “удобной”.

– Вы нарушаете порядок, – сказала она. – Это будет зафиксировано.

– Фиксируй, – сказала Марта.

И в этот момент дверь в коридоре открылась.

Вошёл человек в чистом пальто с папкой в руках. Лицо обычное. Улыбка на миллиметр.

– Вы по записи? – спросил он.

То же самое.

Снова.

И Алина поняла: Реестр не побеждают. Реестр повторяют, пока ты не сорвёшься и не подпишешься просто ради тишины.

Марта подняла руку.

– Выход, – сказала она.

Сёрен посмотрел на неё резко.

– Здесь нет выхода. Здесь допуск.

– Значит, – сказала Марта, – мы не “выходим”. Мы ломаем допуск.

Она посмотрела на Алину.

– Это будет больно, – сказала Марта. – Но это будет честно. Не перенос. Не пассажиры. Только отказ, превращённый в усилие.

Алина кивнула.

Роуэн тихо сказал:

– Раз.

– Два.

– Три.

Марта шагнула к рамке допуска – той самой, через которую они “вежливо вошли”.

И на этот раз она активировала по-настоящему.

Мир не согласился.

Мир сопротивлялся.

Порог не был красивым. Он был грязным. Рваным. Честным – потому что это был не коридор и не перенос, а слом формы, которая пыталась удержать их “внутри” как оформленных.

Сёрен заорал и встал между ними и давлением, как щит – теперь уже телом, потому что вежливость закончилась.

Юна схватила Алину за плечо.

– Дыши! – сказала она. – Не называй!

Алина почувствовала, как внутри рвётся память – не как воспоминание, а как ткань. Ей хотелось зацепиться за имя, за прошлое, за любое слово.

Но слово – это подпись.

Она удержалась.

Порог открылся на секунду.

– Сейчас! – крикнула Марта.

Они вывалились наружу в холодный воздух.

За спиной хлопнула дверь – не реальная, а смысловая. Реестр попытался догнать их “очевидностью”, но не успел: Марта закрыла разрыв, и закрытие было таким тяжёлым, что на мгновение Алина перестала слышать город.

Она стояла, дыша рвано.

Сёрен упал на колено, хватая воздух.

Роуэн сидел на земле, прижав ладонь к виску так, будто пытался удержать голову от распада.

Юна присела рядом с Алиной и заглянула ей в лицо.

– Ты как? – спросила она.

Алина моргнула.

Она знала, что должна ответить.

Но в голове была белая полоса.

– Я… – начала она и остановилась.

Слово не приходило.

Как будто его вырезали ножом.

Марта присела рядом и сказала тихо:

– Цена.

Алина выдохнула.

Она не могла вспомнить одну простую вещь.

Свою фамилию.

И в этот момент она поняла: это было не поражение.

Это был шов.

## Глава 8

ГЛАВА 8. ФАМИЛИИ НЕТ

Они возвращались не бегом.

Бег – это признание, что тебя догоняют.

А их догоняли не шагами.

Их догоняли порядком.

Новое укрытие встретило их тишиной, в которой не было уюта. Только повторяемость: те же стены, тот же стол, тот же таз с водой. Повторяемость – единственное, что ещё удерживало форму жизни.

Сёрен вошёл первым и сел на пол у стены. Не рухнул – просто выключился. Тело решило, что дальше стоять не обязательно. Он дышал тяжело, медленно, будто проверял, не оформил ли кто-то его усталость как постоянную.

Роуэн прошёл к столу и сел, не убирая ладонь от виска. Его взгляд был пустым и рабочим – таким, каким смотрят не на мир, а на удерживаемую трещину.

Юна закрыла дверь, подперла её клином и только потом подошла к Алине.

– Сядь, – сказала она.

Алина села на край койки. Колени дрожали. Не от страха – от того, что тело всё ещё ждало давления, а давление уже прошло внутри.

Марта стояла напротив. Спокойно. Так стоят люди, которые уже приняли цену и теперь проверяют остальных.

– Скажи, что ты помнишь, – сказала она.

Алина моргнула.

– Я… – начала она и замолчала.

Слово “я” не сопротивлялось. Оно просто оказалось пустым, как поле в анкете без подсказки.

Юна наклонилась ближе.

– Имя, – сказала она тихо. – Только имя.

– Алина, – ответила Алина сразу.

Это слово было на месте. Целое. Тёплое.

Марта кивнула.

– Фамилия.

И вот тут мир споткнулся.

Алина знала, что у неё была фамилия. Знала логически. Как знают, что у человека должно быть сердце. Но когда она попыталась дотянуться до этого слова, внутри головы не было боли.

Была гладкость.

– Я… – она вдохнула глубже. – Я не могу.

Юна взяла её за запястье, перевернула ладонь, посмотрела, будто фамилия могла быть там – в линиях кожи.

– Это не провал, – сказала Юна быстро. – Это вырез.

– Они забрали? – спросила Алина.

Роуэн резко поднял голову.

– Не “они”, – сказал он.

– Тогда кто?

Он выдохнул.

– Никто.

Пауза.

– Ты сама. Цена. Ты не подписала – и мир взял то, что обычно используют как подпись.

Алина почувствовала злость. Короткую. Острую.

– Я не выбирала это.

Марта перебила сразу:

– Ты выбрала не подписывать. Не прячь выбор за оправданием.

Слова легли тяжело, но ровно.

Юна протянула Алине кружку.

– Пей. Сначала тело. Потом смысл.

Алина пила медленно. Вода возвращала не память – границы.

Когда Сёрен смог дышать ровнее, он поднялся и подошёл к тазу. Умылся. Потом ещё раз. Как будто смывал не грязь, а процедуру.

– Чёртов Реестр, – сказал он глухо.

– Не Реестр, – отозвался Роуэн, не поднимая головы.

Сёрен повернулся.

– А что тогда?

Роуэн перелистнул тетрадь учёта.

– То, что начинает работать само.

Он остановился, будто выбирая, говорить или нет.

– Мы называем это Нолан.

Алина подняла голову.

– Кто?

Роуэн посмотрел на неё прямо.

– Не кто, – сказал он. – Что.

Так мы называем порядок, который начал подписывать за нас.

Юна кивнула.

– Когда форма больше не ждёт человека.

Марта подошла ближе.

– Редакторы – это руки, – сказала она. – Нолан – это инструкция, по которой руки двигаются.

Алина почувствовала холод.

– Значит, его нельзя…

– Убить? – закончил Сёрен. – Нет.

– Остановить? – спросила она.

Марта пожала плечами.

– Можно не согласиться, – сказала она. – Но это всегда будет стоить дороже.

Роуэн протянул Алине карандаш.

– Пиши.

– Что?

– Потерю, – сказал он. – И момент.

Марта добавила:

– Не ручкой. Ручка уверена в себе.

Алина взяла карандаш и написала в тетради:

«Фамилия – отсутствует.

После Реестра.»

Слова выглядели как медицинская запись.

– Хорошо, – сказала Марта.

Сёрен резко выдохнул.

– Хорошо? У неё нет фамилии.

– Зато у неё есть отказ, – ответила Марта. – А это дороже любой фамилии.

Сёрен отвернулся. Он не спорил с такими формулировками. Он просто знал, что за них платят телом.

Позже, когда свет стал “разрешённой темнотой”, Марта достала из сумки лист.

Новый. Гладкий. Слишком аккуратный.

Положила на стол.

“УВЕДОМЛЕНИЕ

В СВЯЗИ С ИСПРАВЛЕНИЕМ ЗАПИСЕЙ ПРОСИМ ПОДТВЕРДИТЬ КОНТАКТНЫЕ ДАННЫЕ.”

Ниже – строки.

Адрес.

Телефон.

Ближайшее лицо для связи.

И поле для подписи.

Алина почувствовала знакомый зуд. Не страх. Желание закрыть.

– Это не мне, – сказала она быстро.

– Почему? – спросила Марта.

– Потому что у меня нет фамилии. Как они…

Роуэн тихо усмехнулся.

– Фамилия нужна, чтобы тебя узнавали. А чтобы тебя нашли, она не нужна.

Он ткнул пальцем в строку “лицо для связи”.

– Нолан всегда идёт через нитки.

Юна медленно выдохнула.

– Социальный узел, – сказала она. – Люди, которые болят.

Сёрен выпрямился.

– Нет, – сказал он жёстко. – Только не это.

Марта сложила лист и убрала его.

– Значит, они меняют тактику, – сказала она. – Реестр не сломал нас. Теперь они будут проверять, что мы готовы потерять кроме себя.

Она посмотрела на Алину.

– У тебя было “ближайшее лицо”, – сказала она.

Алина закрыла глаза.

В памяти всплыло тепло. Голос. Чужая ладонь в её руке.

Без фамилии. Без подписи.

– Я… не уверена, – сказала она честно.

– А они уверены, – сказал Роуэн. – И придут туда раньше, чем ты вспомнишь.

Марта поднялась.

– Завтра, – сказала она, – мы найдём этот узел первыми.

Сёрен сжал кулак.

– А если это ловушка?

– Тогда, – сказала Марта, – мы не подписываемся. Даже чувствами.

Алина сидела, чувствуя, как внутри пусто и ровно – как чистый лист, который ещё можно испортить.

И поняла: потерять фамилию – больно.

Но потерять человека – это то, ради чего Нолан вообще существует.

## Глава 9

ГЛАВА 9. УЗЕЛ

Утро началось не со света.

Со списка.

Марта положила на стол тетрадь учёта и открыла на пустой странице. Рядом – тот самый лист “контактные данные”, сложенный аккуратно, как опасная вещь.

– Мы не отвечаем на их письма, – сказала она. – Мы отвечаем на их намерение.

Сёрен стоял у двери и натягивал ремень на плащ – так, будто ремень мог удержать не ткань, а порядок.

Роуэн сидел у лампы, с чашкой воды, которую так и не пил. Он смотрел на стол, как на карту, где не отмечены дороги, но отмечены ловушки.

Юна уже была одета. На лице – усталость, на руках – следы йода. Она не суетилась. Она была готова к боли, как врач готов к операции: не потому что любит, а потому что знает.

Алина сидела и пыталась удержать в голове образ “ближайшего лица”.

Лицо было. Тепло было. Контур голоса был.

Но всё, что должно было прикрепить это к миру – фамилия, адрес, запись – исчезло.

– Я помню… – сказала она.

– Не рассказывай, – сразу сказала Марта. – Покажи, где болит.

Алина закрыла глаза.

Боль была не в груди.

Боль была в языке.

Ей хотелось назвать.

Назвать – значит закрепить.

Закрепить – значит дать форме крючок.

– У тебя есть место, – сказала Юна тихо. – Место, где вы были. Место обычно держится дольше слов.

Алина кивнула.

Место всплыло.

Не вывеска. Не адрес.

Плитка на полу, трещина в углу окна, запах дешёвого кофе и мокрого дерева.

– Я знаю, куда идти, – сказала она.

Сёрен с облегчением выдохнул.

– Тогда идём быстро.

– Не быстро, – сказала Марта. – Ровно.

Город был уже живой – не празднично, а делово. Люди спешили, неся с собой пакеты, лица, заботы. Каждый из них был узлом. Каждый из них был ниткой.

И Нолан работал именно тут: не в тёмных коридорах, а в обычном движении.

Они шли квартал за кварталом, и Алина всё время ловила себя на странном ощущении: будто она идёт по месту, которое уже знает её шаги. Не видит – знает.

Роуэн остановился у витрины с газетами и вдруг наклонился ближе, словно читал заголовок. На самом деле он слушал воздух.

– Здесь уже прошли, – сказал он.

– Кто? – спросил Сёрен.

– Не кто, – ответил Роуэн автоматически. – Что.

Марта не замедлилась.

– Не кормим мысль, – сказала она. – Идём.

Алина увидела вывеску и остановилась.

Небольшое кафе. Тесное. С потёртым стеклом. Раньше оно казалось ей смешным – слишком простым для разговоров, которые там происходили.

Сейчас оно казалось ей опасным – слишком удобным.

– Здесь, – сказала она.

Юна сразу посмотрела на дверь.

– Дверь не любит спешку, – сказала она.

Сёрен хмыкнул.

– А я люблю.

Марта подняла руку.

– Сёрен – снаружи. Юна – рядом. Роуэн – держит след. Мы с Алиной – внутрь.

– Я не держу… – начал Роуэн.

– Держишь, – сказала Марта. – Просто не тем, чем хочется.

Они вошли.

Внутри пахло кофе и сладким тестом. Люди сидели за столиками, говорили, смеялись, ругались – обычные, живые, такие, которых не хочется втягивать в войну.

Именно поэтому их втягивают первыми.

Алина увидела дальний столик у окна – тот самый, с трещиной в раме. И сердце у неё дёрнулось, как нитка на узле.

Там сидел человек.

Спиной к ним.

Плечи знакомые.

Она сделала шаг – и остановилась. Потому что узнала не человека.

Узнала позу.

Слишком ровно.

Слишком “ожидание”.

– Не беги, – сказала Марта тихо.

Алина сглотнула и пошла ровно.

Человек обернулся.

Лицо было знакомым – да.

Но глаза…

Глаза были как у того “спасённого” в Реестре: спокойные, оформленные. Не пустые. Именно оформленные.

– Ты пришла, – сказал он.

Голос был почти тот.

Почти.

Юна осталась в дверях, не входя глубже. Как врач, который знает: дальше – зона заражения.

Марта подошла сбоку, под углом.

– Ты знаешь её? – спросила Марта спокойно.

Человек улыбнулся на миллиметр.

– Конечно, – сказал он. – Я ближайшее лицо.

Слова были правильные. Слишком правильные.

Алина почувствовала, как внутри поднимается то самое желание: исправить, уточнить, сказать “нет, ты не так говоришь”.

И поняла: это ловушка.

Если она начнёт уточнять, она уже согласилась, что “ближайшее лицо” – категория, а не человек.

– Скажи моё имя, – сказала Алина резко.

Марта чуть дёрнулась, но не остановила.

Человек моргнул.

– Алина, – сказал он легко.

Алина вздрогнула. Имя было на месте.

– Фамилию, – сказала она.

Человек улыбнулся шире – на два миллиметра.

– Зачем? – спросил он мягко. – Ты же всё равно её не помнишь.

Юна резко вдохнула у двери.

Роуэн, стоявший снаружи, будто ударился головой о воздух – и Алина это почувствовала, как зуд в виске.

– Это не он, – сказала Марта тихо. – Это узел.

Человек наклонился вперёд.

– Ты можешь вспомнить, – сказал он Алине. – Надо просто подтвердить. Одна подпись. И всё вернётся. И фамилия. И спокойствие. И я.

Он сказал “я” так уверенно, будто это слово было документом.

Алина почувствовала, как тело хочет податься вперёд.

Хочет вернуть.

Вернуть – значит согласиться.

Марта положила ладонь на край стола – не касаясь его, как предупреждение.

– Ты не отдаёшь то, что нельзя оформить обратно, – сказала она Алине.

Человек усмехнулся.

– Это красиво, – сказал он. – Но бесполезно. Без фамилии ты никто. Без “ближайшего лица” ты не существуешь в системе.

– Зато существую без вашей системы, – сказала Алина – и сама удивилась, как ровно вышло.

Человек чуть наклонил голову.

– Тогда докажи, – сказал он.

И положил на стол лист.

Лист был обычный. Белый. Слишком белый для этого кафе.

На нём было написано:

“ПОДТВЕРЖДЕНИЕ ЛИЧНОСТИ.

ВАРИАНТ: ВОССТАНОВЛЕНИЕ.”

И ниже – две строки:

“Имя” (уже заполнено).

“Фамилия” (пусто).

И подпись.

Алина почувствовала, как у неё сводит пальцы – как у человека, который держит что-то тяжёлое.

Она посмотрела на лист – и на секунду ей показалось, что в пустой строке фамилия уже есть, просто она не умеет её видеть.

– Раз, – прошептал где-то в голове голос Роуэна.

– Два.

– Три.

Но ритм не сбил желание. Он только сделал его видимым.

Юна шагнула ближе.

– Алина, – сказала она тихо. – Если ты подпишешь – это будет не фамилия. Это будет крючок.

Человек улыбнулся.

– Она же хочет просто вернуть себя, – сказал он.

– Вернуть себя через бумагу – значит отдать себя бумаге, – сказала Марта.

Алина смотрела на строку.

Пустота в ней была как боль.

И она вдруг поняла простое: Нолан не отнимает насильно. Он предлагает вернуть. И за это берёт право писать.

Алина медленно подняла руку.

Не к ручке.

К чашке на столе.

Она взяла чашку и опрокинула её на лист.

Кофе пролился, залил строки, размыв “подтверждение” в коричневую кашу.

В кафе кто-то ахнул. Кто-то рассмеялся. Обычная жизнь на секунду споткнулась о их войну.

Человек за столом замер.

Улыбка исчезла.

– Ты… – сказал он, и в голосе впервые появилась не вежливость, а пустота.

– Я не подписываю, – сказала Алина. – И я не прошу вернуть.

Она встала.

Марта встала вместе с ней.

Юна уже была рядом.

– Уходим, – сказала Марта.

И тут человек улыбнулся снова – но уже не на миллиметр.

– Поздно, – сказал он. – Ты уже выбрала.

– Что? – спросила Алина.

– Ты сделала сцену, – сказал он спокойно. – Сцену оформляют.

Роуэн снаружи резко вдохнул, как будто его ударили.

Сёрен ворвался внутрь на шаг.

– Выходим, – сказал он.

– Ровно, – напомнила Марта.

Они вышли из кафе.

И только на улице Алина поняла: человек за столом был не “подменой”.

Он был зеркалом.

Он говорил её голосом так, чтобы она захотела вернуть.

И он был готов стать её “ближайшим лицом” – официально.

Нолан не пришёл за ней.

Нолан просто предложил ей форму для боли.

И она впервые отказалась.

## Глава 10

ГЛАВА 10. СЦЕНА

Сначала была тишина.

Не городская – город шумел как обычно.

Была тишина вокруг них. Такая появляется, когда что-то уже оформлено, но ещё не озвучено.

Они прошли два квартала, прежде чем Марта сказала:

– Сцена зафиксирована.

Сёрен выругался сквозь зубы.

– Кофе. Бумага. Свидетели, – продолжила Марта спокойно. – Минимальный набор.

– Я не кричала, – сказала Алина.

– Ты существовала, – ответил Роуэн. – Для Нолана этого достаточно.

Юна шла рядом, не глядя на витрины. Она смотрела под ноги – туда, где появляются тени от людей, которые идут следом, но ещё не решили, что именно они делают.

– Нас сейчас не возьмут, – сказала она. – Нас оформят.

Как подтверждение, в кармане Алины завибрировал телефон.

Она вздрогнула – не от звука, а от того, что звук был у неё. Телефон она не доставала с Реестра.

– Не смотри, – сказал Роуэн резко.

– Я не… – начала она и остановилась.

Экран сам загорелся.

Сообщение было коротким:

«СВИДЕТЕЛЬСКОЕ УТОЧНЕНИЕ.

Просим подтвердить ваше присутствие в заведении “Кофе&Хлеб”.

Это займёт не более минуты.»

– Быстро работают, – сказал Сёрен.

– Это не “быстро”, – ответила Марта. – Это заранее.

Юна взяла телефон у Алины и выключила, не читая дальше.

– Они теперь будут писать всем, – сказала она. – Не только нам.

– Кому “всем”? – спросила Алина.

Марта остановилась.

– Тем, кто видел, – сказала она. – И тем, кто думает, что видел.

Они свернули в подворотню. Там пахло мусором и мокрым бетоном – запахами, которые система не любит, потому что они плохо переводятся в форму.

Сёрен встал у входа, перекрыв его спиной.

– Говорите, – сказал он. – Что дальше?

Марта посмотрела на Роуэна.

– Варианты?

Роуэн закрыл глаза.

– Первый: мы исчезаем. Полностью. Сжигаем все узлы. Тогда Нолан останется без ниток – но мы тоже.

– Не вариант, – сказала Юна сразу.

– Второй: мы признаём сцену, – продолжил Роуэн. – Даём показания. И нас аккуратно втягивают в реестр “лояльных нарушителей”.

Сёрен хмыкнул.

– Тоже нет.

Роуэн открыл глаза.

– Третий, – сказал он. – Мы делаем встречную сцену. Такую, которую невозможно оформить правильно.

Тишина стала плотнее.

– Это опасно, – сказала Юна.

– Всё опасно, – ответил Роуэн. – Но это ломает протокол.

Марта посмотрела на Алину.

– Ты уже понимаешь, что такое сцена? – спросила она.

Алина кивнула медленно.

– Это когда ты делаешь что-то так, – сказала она, подбирая слова, – что любой вариант оформления будет неправильным.

Роуэн чуть улыбнулся. Впервые за утро.

– Да.

Сёрен нахмурился.

– И что это за “что-то”?

Марта ответила не сразу.

– Нам нужен свидетель, – сказала она. – Который не согласится быть свидетелем.

– Таких не бывает, – сказал Сёрен.

– Бывают, – сказала Юна. – Они называются “дети”. Или “больные”. Или “мертвые”.

– Мёртвых не трогаем, – резко сказал Сёрен.

Марта кивнула.

– Тогда остаётся первое, – сказала она. – Или второе.

Алина вдруг сказала:

– Третье.

Все посмотрели на неё.

– Я знаю место, – сказала она. – Где сцена не фиксируется как сцена.

– Где? – спросила Юна.

Алина сглотнула.

– Там, где все привыкли не смотреть.

Роуэн медленно кивнул.

– Социальная слепая зона, – сказал он. – Отлично.

Сёрен усмехнулся.

– Звучит как помойка.

– Иногда это и есть помойка, – сказала Марта.

Телефон в кармане Юны завибрировал. Она посмотрела на экран – и показала всем.

Сообщение было другое:

«УТОЧНЕНИЕ ПОЛУЧЕНО.

БЛАГОДАРИМ ЗА СОТРУДНИЧЕСТВО.»

– Мы ничего не уточняли, – сказала Алина.

– Но кто-то уточнил, – ответил Роуэн. – За нас.

Юна выдохнула.

– Они уже начали оформлять реальность.

Марта подняла голову.

– Тогда у нас мало времени, – сказала она. – До того, как сцена станет фактом.

Сёрен выпрямился.

– Куда идём?

Алина посмотрела на них и впервые за всё утро почувствовала не пустоту, а направление.

– В место, где у людей нет фамилий, – сказала она. – И никто не спрашивает подпись.

Марта кивнула.

– Тогда быстро, – сказала она. – Но ровно.

И они пошли.

А за ними, не делая шагов, шёл Нолан – не человек, не тень, а уверенность, что всё происходящее уже можно записать.

Именно поэтому его нужно было сломать.

## Глава 11

ГЛАВА 11.СЛЕПАЯ ЗОНА

Место, куда их повела Алина, не выглядело как тайник.

Оно выглядело как то, что город старается не помнить.

Там, где заканчиваются витрины и начинаются дворы без деревьев. Там, где вывески висят криво, потому что никому нет дела выпрямлять. Там, где люди ходят так, будто у них нет времени быть людьми – только время быть выжившими.

– Здесь пахнет бедностью, – сказал Сёрен.

– Здесь пахнет тем, что не оформляется, – ответила Марта.

Они вошли в узкий проход между двумя зданиями и оказались на площадке, где стояли ларьки без названий. Торговали всем: батарейками, хлебом, чужими куртками, мелкими лекарствами. Люди разговаривали коротко. Слова здесь были как деньги: их не тратят на красоту.

Алина почувствовала, как напряжение немного отпускает.

Не потому, что стало безопасно.

Потому что стало некрасиво.

А “некрасиво” плохо ложится в форму.

Роуэн остановился и провёл взглядом по людям – не оценивая, а слушая воздух.

– Здесь шум неправильный, – сказал он. – Хороший.

Юна кивнула.

– Здесь никто не хочет быть замеченным. Значит, никто не хочет быть свидетелем.

Сёрен фыркнул.

– Идеально.

Марта огляделась.

– Нам нужно сделать встречную сцену, – сказала она. – Но так, чтобы сцена не стала “случаем”. Чтобы её нельзя было оформить как нарушение порядка.

– Как это? – спросила Алина.

Марта посмотрела на неё.

– Нолан любит две вещи: понятность и согласие. Мы дадим третье: двусмысленность.

Юна напряглась.

– Двусмысленность – это риск.

– Да, – сказала Марта. – Но это риск, который не помещается в их бланк.

Они выбрали маленький двор за ларьками – там стоял металлический контейнер, возле которого люди бросали коробки и стекло. По стене шли объявления: “сниму комнату”, “куплю обувь”, “работа на складе”. Бумага была грязной, но живой: на ней писали рукой. Ручкой, карандашом, чем угодно.

Алина смотрела на эти листки и чувствовала, как её тело дышит свободнее. Тут никто не делал вид, что порядок – святыня.

– Здесь мы можем говорить? – спросила она.

– Здесь мы можем молчать, – ответил Роуэн. – И это будет звучать громче.

Марта достала из сумки тонкую ленту и мел.

Она не рисовала круги. Не делала красивых линий. Она метила углы – словно отмечала место, где должна появиться ошибка.

Сёрен стоял рядом, наблюдая.

– Это что? – спросил он.

– Граница, – сказала Марта. – Но не порог. Просто рамка для внимания.

– А зачем рамка? – спросила Юна.

Марта подняла глаза.

– Чтобы Нолан захотел её заполнить.

Роуэн тихо усмехнулся.

– Ставим пустое поле – и ждём, когда форма сама туда полезет.

Марта кивнула.

– Именно.

Алина почувствовала, как холод пробежал по позвоночнику: они собирались вызвать Нолана.

Не человека.

Не фигуру.

Механизм.

– И как он “приходит”? – спросила она.

Роуэн посмотрел на людей, на объявления, на грязные стены.

– Он не приходит, – сказал он. – Он отвечает. Он не может терпеть пустоту.

Юна сжала губы.

– А если ответит слишком сильно?

– Тогда мы узнаем, где у него шов, – сказала Марта.

Прошло минут пять.

Ничего не происходило.

Люди ходили. Кричали продавцы. Скрипели тележки. Кашлял какой-то старик у стены. Жизнь делала вид, что ничего особенного нет.

И именно это было важно: сцена была, но никто её не замечал.

Потом Алина увидела мальчика.

Лет десять, может меньше. Грязные колени, тонкая куртка, взгляд быстрый и осторожный. Он стоял у контейнера и собирал бутылки в мешок. Не играл – работал.

Он посмотрел на мел на земле и подошёл ближе. Не из любопытства – из привычки: всё новое здесь проверяют, потому что новое часто опасно.

– Не трогай, – сказала Юна сразу.

Мальчик посмотрел на неё и не испугался. Только нахмурился.

– А чё? – спросил он.

Юна замерла: “а чё” было слишком настоящим для их тонкой игры.

Марта сделала шаг и присела, чтобы быть на уровне мальчика.

– Это чужое, – сказала она. – Не бери.

Мальчик фыркнул.

– Здесь всё чужое, – сказал он и улыбнулся криво.

Алина почувствовала, как у неё в груди что-то сжалось. Потому что в этой фразе была правда, которую не оформишь.

И вот тогда воздух изменился.

Не свет.

Не звук.

Смысл.

Кто-то подошёл со стороны прохода. Человек в чистом пальто, слишком чистом для этого двора. Лицо обычное. Улыбка – на миллиметр.

– Добрый день, – сказал он мягко, как сотрудник, который пришёл “помочь”.

Сёрен сразу напрягся.

– Ты кто? – спросил он.

Человек улыбнулся.

– Я по вопросу уточнения, – сказал он. – Здесь отмечена несанкционированная разметка. Нужна подпись ответственного.

Он говорил так, будто контейнер и мел – это событие уровня закона.

Мальчик посмотрел на него и замер. Чистота этого человека была не угрозой – она была чужеродностью.

– Не смотри на него, – тихо сказала Юна мальчику.

Мальчик посмотрел прямо. И вдруг сказал:

– А ты чё такой чистый?

Сёрен чуть дернулся – то ли от смеха, то ли от ужаса.

Человек в пальто не моргнул.

– Существуют нормы, – сказал он ровно. – Подпишите, что вы видели разметку, и вопрос будет закрыт.

Он протянул лист.

Лист был белый. Неуместный.

Алина почувствовала, как всё внутри напряглось: вот оно. Лист. Подпись. Очевидность.

Но мальчик не взял.

Он наклонил голову.

– А если не подпишу? – спросил он.

– Тогда придётся оформить отказ, – сказал человек, не меняя тона, и протянул второй лист.

Юна тихо выдохнула.

– Вот он, – шепнула она. – Нолан.

Алина увидела: это действительно не “человек”. Это способ, которым пустота заставляет тебя выбрать форму.

Мальчик посмотрел на два листа и вдруг улыбнулся шире.

– А можно третий? – спросил он.

Человек слегка наклонил голову.

– Третий…?

– Ну да, – сказал мальчик. – У вас всё по бумажкам. Дайте бумажку “мне пофиг”.

И в дворе кто-то хмыкнул. Потом ещё кто-то. Смех был короткий, но настоящий. Смех не оформляется. Смех – это сбой.

Улыбка человека в пальто дрогнула.

На миллиметр.

Роуэн резко вдохнул.

– Он сломал ветку, – прошептал он.

– Как? – спросила Алина.

– Он не выбрал из двух, – сказал Роуэн. – Он предложил третье. А Нолан не любит третье.

Человек в пальто снова протянул лист.

– Подпись, – сказал он чуть жёстче. – Ответственный должен…

– Ответственный за что? – перебил мальчик. – За мел?

Он ткнул пальцем в землю.

– Это вообще не мел. Это грязь. Ты чё, слепой?

И это было самое страшное: мальчик не понимал их игры, но попадал точно. Он называл “разметку” грязью – и в этом было убийство формы.

Марта поднялась медленно.

– Ты слышал, – сказала она человеку в пальто. – Здесь не видят твоих листов.

Человек посмотрел на неё.

И впервые в его взгляде было не “вежливо”, а “проверяю”.

– Вам нужно уточнение, – сказал он.

– Нам нужно, чтобы ты ушёл, – сказала Марта.

Он улыбнулся тонко.

– Я не ухожу без подписи, – сказал он.

Сёрен шагнул вперёд.

– Тогда я тебя вынесу.

Юна резко:

– Нет!

Марта подняла руку.

– Не руками, – сказала она. – Смыслом.

Она посмотрела на Алину.

– Держи пустоту, – сказала Марта.

– Как? – спросила Алина.

– Не заполняй, – ответила Марта. – Не спорь. Не объясняй. Просто оставь.

Человек в пальто снова протянул лист – теперь уже Алине.

– Подпишите, – сказал он.

Алина посмотрела на белое поле.

И не сделала ничего.

Она не сказала “нет”.

Она не сказала “почему”.

Она не сказала “я”.

Она просто позволила белому полю остаться белым.

Минуту.

Две.

Человек в пальто моргнул. Первый раз за всё время.

Его рука дрогнула.

Как будто протокол не знал, что делать, когда ему не отвечают.

– Вы… препятствуете, – сказал он наконец.

– Мы существуем, – сказала Марта. – И этого достаточно.

И тогда случилось то, чего Алина не ожидала.

Лист в руке человека потемнел по краю. Как будто бумага начала стареть на глазах.

Белизна ушла.

Проявилась серая, волокнистая структура.

Роуэн выдохнул резко.

– Дефект, – сказал он. – Он проявился.

– Значит, это можно ломать, – сказала Юна тихо.

Человек в пальто посмотрел на лист, как на рану.

И впервые – не улыбнулся.

– Здесь будет отмечено, – сказал он.

– Отмечай, – сказала Марта. – Здесь всё равно не читают.

Мальчик фыркнул и, не боясь, взял бумажку у человека – не ту, что для подписи, а верхнюю – как трофей.

– О, – сказал он, разглядывая. – Классная. На самокрутки пойдёт.

В дворе кто-то засмеялся вслух.

Человек в пальто замер.

И… исчез.

Не эффектно.

Не вспышкой.

Просто в какой-то момент его “вежливость” перестала держаться в этой грязи. Как чистая рубашка в лужу: через секунду уже не рубашка, а тряпка. А тряпка системе не интересна.

Алина стояла и чувствовала: они только что выиграли маленькую войну.

Не силой.

Слепотой.

Марта наклонилась к мальчику.

– Как тебя зовут? – спросила она.

Мальчик прищурился.

– А нафига тебе? – спросил он.

Марта почти улыбнулась.

– Правильно, – сказала она. – Не надо.

Она положила на землю монету – не как плату, а как знак уважения.

– Не бери мела у чужих, – сказала Марта.

Мальчик пожал плечами.

– Не беру, – сказал он. – Я беру бутылки.

И ушёл.

Юна выдохнула.

– Вот что нам нужно, – сказала она. – Места, где люди не играют в формы.

Роуэн закрыл глаза.

– Но теперь Нолан знает, что у него есть слепое пятно, – сказал он.

Сёрен сплюнул в сторону.

– Пусть знает.

Марта посмотрела на Алину.

– Ты почувствовала? – спросила она.

Алина кивнула.

– Он не выдерживает пустоты, – сказала она.

– Да, – сказала Марта. – Значит, мы можем заставить его спешить.

И когда он начнёт спешить, он начнёт ошибаться.

А ошибки – это единственное, что можно отнять у порядка.

## Глава 12

ГЛАВА 12. ПРОВЕРКА ДОКУМЕНТОВ

Ответ пришёл быстро.

Не письмом.

Не сообщением.

Порядком.

Через два дня после “слепой зоны” район изменился так, будто город внезапно вспомнил, что у него есть правила.

На углах появились люди в одинаковых жилетах. На столбах – новые объявления: “ПРОВЕРКА ДОКУМЕНТОВ”, “ВРЕМЕННОЕ УТОЧНЕНИЕ РЕЕСТРА”, “СОДЕЙСТВИЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО”.

Слова были вежливые, но вежливость больше не просила – она ставила условия.

Сёрен увидел первое объявление и выругался сразу.

– Он не может терпеть, когда его не читают, – сказал Роуэн тихо.

– Он? – переспросила Алина автоматически.

Роуэн посмотрел на неё.

– Привычка речи, – сказал он. – Не кто. Что.

Алина кивнула. Не потому, что “поняла”, а потому что удержала.

Юна стояла у окна и смотрела вниз.

– Там очередь, – сказала она. – Они сделали вид, что помогают людям. И люди сами встали.

Марта подошла и посмотрела.

На улице действительно была очередь – короткая, терпеливая. Люди держали паспорта, бумажки, справки. Кто-то нервничал, но большинство выглядело спокойно: “проверка документов” – это неприятно, но знакомо. Знакомое всегда кажется безопаснее неизвестного.

– Вот почему Нолан сильнее страха, – сказала Марта. – Он торгует знакомым.

Сёрен сжал кулаки.

– Мы отсюда уйдём.

– Мы отсюда не выйдем, – сказала Марта. – Нас уже оформили здесь как “зону уточнения”. Любой выход станет событием.

Роуэн выдохнул.

– Он закрывает слепое пятно формой. Вешает табличку на место, которое не должно иметь таблички.

Юна повернулась к Алине.

– Ты уверена, что не знаешь фамилию? – спросила она тихо.

Алина почувствовала, как в груди сжалось.

– Я… – она остановилась. – Нет.

Юна кивнула.

– Хорошо. Потому, что если бы вспомнила сейчас – это была бы не ты. Это было бы возвращение по протоколу.

Сёрен посмотрел на них мрачно.

– И что теперь? Мы сидим и ждём, пока они постучат?

Марта вытащила тетрадь учёта.

– Мы делаем то, что делали всегда, – сказала она.

Сёрен поднял бровь.

– А именно?

– Работаем, – сказала Марта. – Пока вокруг идёт “проверка”.

Роуэн резко поднял голову.

– Ты хочешь провести операцию в зоне уточнения?

Марта кивнула.

– Именно потому, что это зона уточнения. Здесь каждый шаг будет записан. Значит, мы сделаем шаг, который нельзя записать правильно.

Алина почувствовала холодное восхищение – и страх.

– Что за шаг? – спросила она.

Марта посмотрела на Юну.

– Ты говорила про больных, – сказала Марта. – Про тех, кого не спрашивают.

Юна помолчала.

– В этом районе есть приют, – сказала она. – Ночлежка. Там люди без документов. Без фамилий. Без желания быть в реестре.

Сёрен усмехнулся.

– Значит, туда он и полезет.

– Он уже полез, – сказала Юна. – Проверка документов – это для улиц. Внутри он будет делать то же самое, только тихо.

Роуэн нахмурился.

– И ты хочешь туда?

Марта кивнула.

– Нам нужен свидетель, который не станет свидетелем. И место, где подпись – не ценность.

Алина вспомнила мальчика с бутылками и его “а нафига тебе”.

Внутри что-то щёлкнуло: да. Это работает.

– Но как мы пройдём? – спросила она.

Сёрен ответил вместо всех:

– Ногами.

– Ногами – значит через очередь, – сказала Юна.

– Через очередь – значит “документы”, – сказал Роуэн.

Марта подняла ладонь.

– Мы не пойдём через очередь, – сказала она. – Мы пойдём через то, что не оформляют как вход.

Сёрен улыбнулся криво.

– Через мусор?

– Через подвал, – ответила Марта. – Через трубы. Через лестницы без перил. Через то, что город стыдится показывать в отчётах.

Роуэн выдохнул.

– Это будет грязно.

– Грязно – значит, живо – сказала Юна.

Они вышли ночью.

Ночь в “зоне уточнения” была странной: фонари горели ярче, чем обычно. Как будто свет тоже проверяли по списку.

Сёрен шёл первым, выбирая путь не глазами, а телом. Там, где свет, там – форма. Там, где тень, там – шанс.

Они добрались до заднего двора старого здания. Там пахло сырым кирпичом и канализацией. Внизу была решётка, ведущая в технический проход.

Сёрен поддел её ножом и поднял, словно крышку от гроба.

– Романтика, – сказал он.

– Не романтика, – ответила Юна. – Уязвимость.

Сёрен фыркнул, но кивнул – как будто признал: да, так честнее.

Они спустились.

Трубы были тёплые. Вода капала. Воздух был влажным и тяжёлым.

И самое главное – здесь не было места для бумаги.

Никаких столов. Никаких рамок.

Только металл и грязь.

– Здесь он нас не любит, – прошептал Роуэн.

– Здесь он нас плохо слышит, – поправила Марта.

Они продвигались вперёд, пока не увидели лестницу наверх.

Юна остановилась, прислушиваясь.

– Там люди, – сказала она. – И… – она нахмурилась. – Там кто-то просит подпись.

Алина почувствовала, как внутри снова поднимается зуд.

Роуэн тихо:

– Раз.

– Два.

– Три.

Сёрен поднялся на ступеньку выше и посмотрел в щель двери.

– Там форма, – сказал он. – Прямо внутри.

Марта кивнула.

– Тогда действуем.

Она посмотрела на Алину.

– Если ты зайдёшь туда, – сказала Марта, – у тебя снова попытаются вернуть фамилию.

Алина сглотнула.

– А если я не зайду?

– Тогда они найдут другую подпись, – сказал Роуэн. – И оформят на другого.

Юна тихо добавила:

– И тот другой исчезнет правильно.

Алина выдохнула.

– Я зайду, – сказала она.

Марта кивнула один раз.

– Тогда мы идём в приют, – сказала она. – В место, где людей не считают, но их можно спасти.

И они поднялись.

Дверь наверху открылась в коридор, где пахло хлоркой и дешёвым супом.

И там, в конце коридора, стоял стол.

Белый лист.

Ручка.

Очередь из людей, которые устали настолько, что готовы подписать что угодно – лишь бы их оставили в покое.

За столом сидела женщина в чистой рубашке и улыбалась на миллиметр.

– Подпишите, – сказала она.

И Алина поняла: Нолан не пришёл разрушать приют.

Нолан пришёл упорядочить тех, кто ещё не был записан.

А значит, сегодня они будут драться не с охраной.

А с добротой, которую превратили в форму.

## Глава 13

ГЛАВА 13. ДОБРОТА

Женщина за столом держала ручку так, будто держала ключ.

Очередь дышала ей в спину – тяжело, терпеливо. Люди не смотрели друг на друга: в очереди лишние взгляды похожи на лишние просьбы.

– Подпишите, – повторила женщина, и в голосе было то, что делает форму страшнее ножа: обещание облегчения. – Тогда вы сможете остаться. Тогда вас накормят. Тогда вас не тронут.

Кто-то из очереди шагнул ближе и уже тянулся к листу – не из доверия, а из усталости. Усталость всегда подписывает первой.

Марта не спорила. Спор – это участие.

Она смотрела на белое поле так, как смотрят на капкан: спокойно, без злости.

Юна стояла чуть позади и читала не лист – людей. Кто дрожит. Кто не держится на ногах. Кто подпишет, даже не понимая, что подписывает.

Сёрен стиснул челюсть. Здесь нельзя было “вынести” проблему телом. Проблема сидела на стуле и улыбалась.

Роуэн тихо, почти без звука, сказал:

– Это не стол. Это граница.

И Алина поняла: да.

Они пришли не просто в приют.

Они пришли туда, где доброту превратили в документ.

Женщина посмотрела прямо на Алину. В её взгляде было не любопытство, а распознавание: новая строка, которую нужно закрыть.

– Ваше имя? – спросила она.

Алина сжала пальцы. Имя у неё было. Фамилии – нет. И эта пустота делала её заметной.

– Мы не по списку, – сказала Марта вместо неё.

Женщина улыбнулась чуть шире – на два миллиметра.

– Все по списку, – сказала она спокойно. – Просто некоторые ещё не подтверждены.

Она протянула лист.

На листе не было угрозы. Там было слово, от которого пахло заботой:

СОГЛАСИЕ НА ПОМОЩЬ

Ниже – строчки:

Имя.

Фамилия.

Подпись.

– Это для вашего же блага, – сказала женщина.

И человек из очереди – седой, с дрожащими пальцами – взял ручку и поставил подпись, не глядя. Как будто подпись была не согласием, а платой за суп.

Юна резко выдохнула.

– Они оформляют помощь, – прошептала она.

Роуэн, не двигаясь, сказал тихо:

– И превращают её в крючок.

Марта посмотрела на Алину.

– Видишь? – спросила она почти беззвучно. – Здесь не страх. Здесь доброта. Самая опасная форма.

Алина почувствовала, как по спине пробежал холод.

Потому что да: против страха можно бороться.

А против “вам же лучше” – сложно. Это выглядит как спасение.

Женщина снова протянула лист – теперь ближе.

– Подпишите, – повторила она. – И вы сможете остаться.

Сёрен шевельнулся.

– Она не подпишет, – сказал он глухо.

– Тогда вы подпишете за неё, – сказала женщина мягко.

И в этой фразе было всё, что нужно знать о Нолане: ему не важно твоё согласие. Ему важно, чтобы согласие существовало.

Очередь сдвинулась. Люди смотрели исподлобья. Не потому что злые – потому что устали, и любая задержка кажется нападением на их шанс поесть.

Марта наклонилась к Алине:

– Если сейчас мы сломаем это руками, – сказала она, – нас оформят как угрозу приюту. Люди сами нас вытолкают.

Алина поняла: да.

Это и есть ловушка доброты. Ты не можешь драться – и станешь чудовищем.

Юна сделала шаг к столу.

– Сколько человек уже “согласились”? – спросила она.

Женщина улыбнулась.

– Почти все, – сказала она. – Люди понимают, что помощь требует порядка.

– Порядок требует подписи, – сказала Юна.

– Подпись требует личности, – добавила женщина.

Роуэн тихо, будто себе:

– И личность требует фамилии.

Слова ударили Алину под рёбра. Нолан снова подсовывал ей тот же крючок: “верни фамилию – и всё станет легче”.

Марта повернулась к очереди. Говорить с очередью – опасно. Люди не любят, когда им объясняют, что их спасение – ловушка.

Но Марта не объясняла.

Она сказала только одно:

– Вода есть?

Седая женщина в очереди моргнула.

– Там… чайник, – сказала она и указала на дверь в боковой комнате.

Марта кивнула.

– Дайте кружку.

Сёрен нахмурился.

– Зачем?

– Потому что мы не будем ломать форму, – сказала Марта. – Мы будем ломать смысл.

Она взяла кружку, подошла к чайнику, налила воды – простой, тёплой, ничейной – и вернулась к столу.

Поставила кружку рядом с листом.

Женщина за столом наблюдала спокойно, как будто это было разрешено. Всё, что похоже на быт, система обычно считает безопасным.

– Это что? – спросила женщина.

– Помощь, – сказала Марта.

Пауза.

– Без подписи.

Женщина улыбнулась – но улыбка уже держалась хуже.

– Помощь должна быть оформлена, – сказала она.

– Нет, – сказала Марта. – Помощь должна быть оказана.

Она повернулась к очереди.

– Кому нужна вода?

И протянула кружку первому человеку.

Человек растерялся. Потом взял. Потом сделал глоток. И в этом глотке было что-то неприлично человеческое.

Очередь зашевелилась. Кто-то спросил: “а мне?” Кто-то кашлянул. Кто-то пошёл за кружкой.

Женщина за столом напряглась.

– Прекратите, – сказала она тихо.

– Почему? – спросила Марта так же тихо. – Вы же помогаете.

На секунду воздух дрогнул – как в Реестре, когда протокол пытается решить, что здесь “событие”.

Но это было не событие.

Это был быт.

И быт не влезал в лист.

Роуэн медленно выдохнул, будто увидел трещину.

– Она переводит помощь из документа в действие, – прошептал он.

Юна посмотрела на Марту.

– Это работает.

Сёрен впервые за долгое время чуть улыбнулся – криво, но живо.

Женщина за столом поднялась.

– Вы нарушаете порядок работы учреждения, – сказала она, и голос стал суше.

– Учреждение? – переспросил Сёрен. – Это ночлежка.

– Это пункт оказания помощи, – поправила женщина.

– Это место, где люди живут, потому что им некуда, – сказала Юна.

Женщина посмотрела на Юну.

– Вам нужен доступ к делу? – спросила она и протянула новый лист. – Подпишите, и получите.

И снова – тот же крючок, только в другой обёртке.

Алина почувствовала: сейчас ей предложат “вернуть фамилию” как лекарство. И лекарство будет пахнуть облегчением.

Марта резко, но тихо сказала Алине:

– Не бери. Не объясняй. Дыши.

Алина вдохнула.

И сделала то, чему её учили в слепой зоне: оставила пустоту пустой.

Женщина протягивала лист – и держала его в воздухе, ожидая реакции.

А реакции не было.

Минуту.

Потом ещё немного.

Белизна бумаги стала сереть по краю, как будто форма старела без участия.

Роуэн прошептал:

– Дефект.

Женщина моргнула. Улыбка исчезла.

– Вам придётся подтвердить, – сказала она уже без мягкости.

– Нет, – сказала Марта.

Сёрен сделал шаг вперёд – не для удара. Для присутствия.

– Сейчас, – сказал он глухо, – вы уйдёте.

Женщина посмотрела на него, потом на очередь.

Очередь смотрела на кружку, на чайник, на то, как вода стала важнее подписи.

И в этот момент стало ясно: Нолан не может выиграть там, где люди помогают друг другу без бумаги.

Потому что это не оформляется.

Женщина опустила лист.

Постояла секунду.

А потом сделала то, что всегда делает протокол, когда проигрывает мягко: попыталась выиграть жёстко.

– Внимание, – сказала она громче. – Проверка документов проводится для вашей безопасности. Прошу всех приготовить удостоверения.

Очередь вздрогнула. Кто-то тут же полез в карманы. Кто-то опустил голову. Кто-то испугался – привычно, по-правильному.

Юна резко прошептала:

– Вот оно. Сейчас их разделят на “имеющих” и “не имеющих”.

Марта кивнула.

– И вытащат тех, кто без бумаги.

Сёрен сжал кулаки.

– Время.

Марта посмотрела на Алину.

– Теперь ты.

Алина почувствовала, как внутри всё сжалось.

Это была не дверь.


Это была толпа.

И толпа – это тоже порог.

Она посмотрела на людей. На усталость. На страх. На привычку к тому, что “так надо”.

И поняла: если она сейчас скажет хоть одно “правильное” слово, она проиграет. Всё превратится в заявление.

Она сделала шаг вперёд.

Не к столу.

К людям.

И сказала громко – просто, по-человечески:

– Кому плохо?

Вопрос был простой. Без формы.

Сначала никто не ответил. Потом кто-то кашлянул. Потом женщина в очереди сказала:

– Мне… у меня сердце…

Юна уже шла к ней.

– Сядьте, – сказала Юна и усадила женщину на стул.

Сёрен подтащил скамейку.

– Сюда, – сказал он грубо. – Садись, если ноги ватные.

Очередь зашевелилась. Люди перестали быть линией. Они стали группой.

Женщина за столом попыталась вернуть рамку:

– Пожалуйста, соблюдайте очередь!

Но очередь уже распалась.

И распад был живым.

Роуэн выдохнул так, будто удержал невидимую трещину.

– Всё, – сказал он. – Проверка не станет проверкой. Она станет заботой. А забота не оформляется ровно.

Марта наклонилась к Алине:

– Молодец. Это наш способ. Не ломать бумагу. Делать бумагу ненужной.

В этот момент в коридоре появился человек в чистом пальто.

Он посмотрел на хаос – и впервые не улыбнулся.

Потому что перед ним было то, что невозможно оформить без лжи: живые люди, которые помогают друг другу, не спрашивая фамилию.

Он сделал шаг – и остановился.

Словно протокол не решался входить туда, где “порядок” уже проиграл.

Алина почувствовала странное облегчение – и сразу страх.

Потому, что если Нолан отступает, он не сдаётся. Он меняет правила.

И новые правила всегда приходят как “для вашей безопасности”.

## Глава 14

ГЛАВА 14. ЗАКРЫТИЕ РАЙОНА

Закрытие пришло не ночью.

Ночью люди ждут плохого – и готовы.

Закрытие пришло утром, когда город ещё верил, что сегодня будет обычный день.

Сначала исчез транспорт.

Автобусы просто не пришли. Табло горели, маршруты значились, но остановки пустели. Люди стояли с телефонами, злились, звонили, писали – и получали одинаковый ответ: «временные меры».

Потом закрылись магазины.

Не все – только те, у кого были вывески и кассы. Ларьки работали. Киоски – тоже. Всё, что не любило отчёты, продолжало жить.

Роуэн смотрел в окно укрытия и считал шаги патруля.

– Он перестал уточнять, – сказал он. – Он начал ограждать.

– Значит, мы внутри контура, – сказала Марта.

– Или контур внутри нас, – буркнул Сёрен.

Юна сидела на полу и перебинтовывала руку мужчине, которого привели ночью из приюта. Документов у него не было. Имени – тоже. Только кашель и сильная боль под рёбрами.

– Им плевать, кто внутри, – сказала Юна. – Им важно, чтобы никто не вышел неоформленным.

Алина почувствовала, как холод поднимается выше груди.

– Они нас выдавят, – сказала она. – Сделают так, что люди сами начнут требовать “порядка”.

Марта кивнула.

– Уже делают.

Она развернула лист, сорванный с подъезда.

«В СВЯЗИ С ПРОВЕРКОЙ, ДОСТУП В РАЙОН ОГРАНИЧЕН, ПРОСИМ СОХРАНЯТЬ СПОКОЙСТВИЕ И СОДЕЙСТВОВАТЬ»

– Содействовать чему? – спросил Сёрен.

– Бумаге, – ответил Роуэн.

Они вышли ближе к полудню.

На перекрёстке стояли столы. Не баррикады – столы. Белые, чистые, с папками. Люди в жилетах улыбались, показывали куда идти, как будто помогали.

Очереди выстроились сами.

– Красиво, – сказал Сёрен сквозь зубы.

– Эффективно, – поправила Марта.

Юна остановилась.

– Там дети, – сказала она тихо.

У одного из столов стояла женщина с мальчиком лет восьми. Она держала его за плечи и что-то объясняла – быстро, сбивчиво. Мальчик кивал, не понимая.

Алина ощутила резкий толчок внутри.

– Они будут оформлять семьи, – сказала она. – Через детей.

– Через “заботу”, – сказала Марта. – Всегда через неё.

Роуэн закрыл глаза.

– Нолан расширяет поле. Он понял, что одиночные сцены мы ломаем. Значит, будет массовая.

Сёрен повернулся к Марте.

– Прикажи.

Марта ответила не сразу.

– Если мы сейчас ударим, – сказала она, – район получит статус “опасный”. Тогда сюда зайдут не формы, а силовики. И всё закончится быстро и плохо.

– А если не ударим? – спросила Алина.

Марта посмотрела на людей у столов.

– Тогда они сами начнут сдавать тех, кто “мешает проверке”.

Юна вытерла руки о полотенце.

– Мы уже видели такое, – сказала она. – Это медленнее. Но больнее.

Решение пришло не как приказ.

Как выбор без хороших вариантов.

Роуэн вдруг сказал:

– У них есть центр.

Все посмотрели на него.

– Не столы. Не патрули. Печать района. Узел, где сходятся списки, подтверждения, уведомления.

– Где? – спросил Сёрен.

Роуэн выдохнул.

– В старой типографии. Я чувствую бумагу. Она там кричит.

Алина вздрогнула.

– Если мы пойдём туда…

– Это будет уже не сцена, – сказала Марта. – Это будет вмешательство.

– Значит, честно, – сказал Сёрен.

Юна покачала головой.

– Честно – значит дорого.

Марта посмотрела на Алину.

– Ты без фамилии, – сказала она. – Для них ты дефект. Если мы ударим по типографии, они попытаются оформить тебя как источник сбоя.

Алина кивнула.

– Пусть, – сказала она. – Я уже привыкла быть пустым полем.

Марта задержала на ней взгляд.

– Тогда мы идём, – сказала она. – Но не всей группой.

Сёрен сразу:

– Нет.

– Да, – сказала Марта. – Сёрен остаётся и держит укрытие. Юна – с людьми. Роуэн – со мной. Алина…

Пауза.

– Алина идёт в центр, – закончила Марта.

Тишина стала плотной.

Юна посмотрела на Алину долго.

– Ты уверена? – спросила она.

Алина вспомнила очередь. Кружку. Женщину с сердцем. Мальчика у стола.

– Если я не пойду, – сказала она, – они оформят кого-то другого вместо меня.

Сёрен шагнул к ней.

– Тогда возвращайся, – сказал он глухо. – Не как документ.

Алина кивнула.

Марта закрыла тетрадь учёта.

– Здесь никто не герой. Здесь просто платят.

И город за окном, уже наполовину закрытый, словно ждал, кто первым подпишет следующий ход.

## Глава 15

ГЛАВА 15. ТИПОГРАФИЯ

Типография стояла в глубине квартала, будто стеснялась собственного веса.

Снаружи – кирпич, выцветшая вывеска, окна, заклеенные изнутри бумагой. Бумага вместо стекла – как шутка, которую понимают только те, кто уже видел Реестр.

Марта не пошла по улице прямо.

Она повела их дворами, через проходы, где пахло мокрым деревом и чужими кухнями. Через лестницы без перил. Через куски города, которые не любят свидетелей.

Роуэн шёл рядом и молчал. Он был бледнее обычного. Словно чем ближе они подходили к зданию, тем больше на него давила не стена, а смысл.

– Здесь бумага громкая, – сказал он наконец.

– Это хорошо? – спросила Алина.

– Это плохо, – ответил Роуэн. – Громкая бумага любит, когда её слушают.

Марта остановилась у боковой двери.

Дверь была старая, но замок – новый. В этом диссонансе всегда прячутся протоколы.

– Мы не ломаем, – сказала Марта.

– Тогда как? – спросила Алина.

Марта достала тонкую проволоку и небольшую металлическую пластину. Ничего магического – только привычка к чужим замкам.

– Ломать – это событие, – сказала она. – Событие оформляют. Мы просто… открываем, как будто имеем право.

Роуэн тихо усмехнулся.

– Самое опасное слово в мире.

Замок щёлкнул почти сразу. Слишком легко.

Алина почувствовала знакомую тревогу: когда “слишком легко”, это не удача. Это приглашение.

Они вошли.

Внутри пахло краской.

Не свежей – рабочей. Краской, которая въелась в дерево, в металл, в воздух. Запах был таким плотным, что казалось: если вдохнуть глубже, станешь буквой.

Пол скрипнул под ногой – не как старый пол. Как доска сцены.

Роуэн замер и поднял руку.

– Тихо.

Где-то в глубине здания работала машина. Не громко. Ровно. Как сердце, которое не спрашивает разрешения.

Тук.


Шшш.


Тук.

Марта шагнула вперёд.

– Мы берём то, что печатают, – сказала она. – И мы ломаем узел.

– Как ломают узел? – спросила Алина.

Марта посмотрела на неё.

– Делают так, чтобы нить больше не знала, куда идти.

Они шли по коридору, и на стенах висели плакаты. Официальные. Чистые. С одинаковой версткой.

“ПРОВЕРКА ДОКУМЕНТОВ – ДЛЯ ВАШЕЙ БЕЗОПАСНОСТИ.”

“СОДЕЙСТВИЕ – ОБЯЗАННОСТЬ ГРАЖДАНИНА.”

“ОТКАЗ – ОСОБАЯ ФОРМА СОГЛАСИЯ.”

Последнее заставило Алину остановиться.

– Это… – она не договорила.

– Да, – сказал Роуэн. – Они даже отказ оформляют как участие. Это их религия.

Марта дотронулась до плаката двумя пальцами и тут же отдёрнула руку.

– Тёплый, – сказала она.

Алина не поняла.

– Свежая печать, – пояснил Роуэн. – Значит, машина рядом.

Они свернули за угол – и увидели цех.

Ряды столов. Стопки бумаги. Валки. Чернильные лотки. И в центре – печатный станок, старый и огромный, как животное.

Он работал сам.

Тук.


Шшш.


Тук.

Рядом стояли двое людей в простых фартуках. Они не смотрели друг на друга. Они не разговаривали. Они просто перекладывали листы – как монахи, которые переписывают молитву.

– Это рабочие? – прошептала Алина.

Марта смотрела внимательно.

– Это руки, – сказала она. – Но не наши.

Роуэн шагнул ближе к стопке готовых листов.

На верхнем было написано:

“УВЕДОМЛЕНИЕ. В СВЯЗИ С ЗАКРЫТИЕМ РАЙОНА…”

И ниже – знакомые поля, знакомые слова. Те же, что уже лезли к ним в карманы и телефоны.

Алина почувствовала, как внутри снова поднимается зуд – прочитать, проверить, закрыть.

– Не читай, – сказал Роуэн резко.

– Я не…

– Ты хочешь, – сказал он. – Это нормально. Бумага создана, чтобы тебя хотели.

Марта подошла к станку.

На боку у него была табличка – металлическая, с выгравированными буквами. Старая. Почти честная.

Но поверх неё была приклеена новая наклейка, белая, аккуратная:

“УЗЕЛ УТОЧНЕНИЯ”

Алина почувствовала, как её пробирает холод.

– Они называют это узлом, – сказала она.

– Потому что это и есть узел, – ответила Марта. – Только не пороговый. Социальный.

Роуэн наклонился к валу, прислушался.

– Здесь есть печать, – сказал он. – Не наша, но… родственная.

– Печать? – спросила Алина.

– Сигнатура, – сказал Роуэн. – След протокола. Он не человек, но у него есть почерк.

Марта огляделась.

– Нам нужен архивный шкаф, – сказала она. – Где лежат списки. Где лежат исходники.

– И где лежит ошибка, – добавил Роуэн.

Они двинулись в дальнюю часть цеха.

И тогда Алина увидела его.

На столе, рядом со стопкой бланков, лежала карточка.

Не “согласие”. Не “уведомление”.

Карточка личности.

Такие карточки она уже видела в первой книге – как ключи, как ярлыки, как оружие.

На карточке было напечатано:

Имя: Алина

Фамилия: … Пусто.

Алина застыла.

Пустота на карточке была не отсутствием. Она была вопросом, который протокол хотел закрыть.

И рядом лежал второй лист – тонкий, почти прозрачный.

“ИСПРАВЛЕНИЕ ЗАПИСИ. ВНЕСЕНИЕ ДОПОЛНЕНИЯ.”

И ниже – поле для фамилии.

Как будто кто-то заботливо оставил ей место, чтобы “исправиться”.

Роуэн выдохнул резко.

– Вот зачем мы здесь, – сказал он. – Они делают тебе новую фамилию.

Марта подошла ближе и посмотрела на поле.

– Нет, – сказала она. – Они делают ей не фамилию. Они делают ей подчинение.

Алина почувствовала, как внутри начинает дрожать тело.

– Я не помню… – сказала она.

– И это их шанс, – сказала Марта. – Пустота – их любимая дверца. Они всегда приходят с табличкой “мы поможем”.

Роуэн взял карточку двумя пальцами, как будто боялся обжечься.

– Здесь можно закрыть дефект, – сказал он. – Одним словом.

Алина посмотрела на пустое поле.

В голове вспыхнуло желание – страшное, сладкое: заполнить. Чтобы перестало зудеть. Чтобы мир снова стал ровным.

И тут она поняла, что это не “вернуть себя”.

Это – отдать себя.

– Раз, – сказал Роуэн тихо.

– Два.

– Три.

Алина вдохнула, удерживая пустоту.

И вдруг сзади раздался звук.

Не шаги.

Писк.

Машина остановилась.

Тук.


Шшш.


Тук.

– Тишина, – прошептала Марта.

Потому что в типографии тишина означает только одно: тебя заметили.

Один из людей в фартуке поднял голову.

Его лицо было обычным. Удобным. Не запоминающимся.

И всё же в глазах было что-то, что не было человеческим.

– Вы пришли по исправлению? – спросил он мягко.

Алина почувствовала, как по коже пробежал холод.

Потому что вопрос был не “кто вы”.

Вопрос был “какая у вас причина”.

Марта шагнула вперёд.

– Мы пришли по ошибке, – сказала она.

Человек в фартуке улыбнулся.

– Ошибок нет, – сказал он. – Есть уточнения.

И протянул руку к столу с карточкой Алины.

Сёрен сейчас был далеко – в укрытии. Здесь не было тела, которое можно поставить между.

Здесь была только форма.

Роуэн прошептал:

– Он сейчас предложит тебе слово.

И Алина поняла: сейчас Нолан попытается сделать то, что делает всегда.

Не ударить.

Не схватить.

А дать ей возможность “сделать правильно”.

И если она возьмёт – это будет не фамилия.

Это будет петля.

## Глава 16

ГЛАВА 16. СЛОВО

Рука человека в фартуке зависла над карточкой Алины – спокойно, уверенно, как рука врача над пациентом, который не просил лечения.

– Вам будет проще, если вы назовёте фамилию, – сказал он. – Мы восстановим запись. Вам вернут доступ. Вас перестанут тревожить. Вам станет легче.

Слово “легче” легло на воздух как плед. Тёплый. Липкий.

Алина почувствовала, как тело откликается – не мыслью, не желанием, а усталостью. Усталость всегда тянется к пледу.

– Раз, – сказал Роуэн.

– Два.

– Три.

Алина выдохнула.

– Я не помню, – сказала она.

Человек в фартуке наклонил голову.

– Мы поможем.

И это было страшнее любого “мы заставим”.

– Нет, – сказала Марта.

Человек перевёл взгляд на неё, и мягкость в его лице дала трещину – на миллиметр.

– Помощь обязательна, если выявлен дефект, – сказал он.

Роуэн тихо, почти без эмоций:

– Дефект – это вы.

Человек улыбнулся.

– Я не спорю. Я уточняю.

Он поднял лист “ИСПРАВЛЕНИЕ ЗАПИСИ”.

– Выберите вариант, – сказал он Алине. -

Либо вы вписываете фамилию сами,

либо мы подбираем вам корректную по структуре.

Алина замерла.

– Подбираете?..

– Иногда память повреждена, – сказал он ровно. – Тогда система помогает человеку быть целым.

Марта резко вдохнула, и в этом вдохе было ярости больше, чем в крике.

– Целым по вашим лекалам, – сказала она.

Человек в фартуке протянул лист ближе. Белое поле для фамилии было пустым, но в его пустоте уже жила готовность заполниться.

– Это займёт минуту, – сказал он. – И вы прекратите страдать.

Алина почувствовала, как внутри поднимается слабость – человеческая, настоящая. Слабость от того, что всё время приходится держать.

Держать себя.

Держать пустоту.

Держать отказ.

И вдруг ей захотелось просто… положить.

Положить – значит подписать.

В голове вспыхнуло: а если это и правда поможет?

Вспыхнуло – и тут же стало ясно: эта мысль слишком удобная. Её можно распечатать.

Роуэн сказал, не глядя на неё:

– Он предлагает не фамилию. Он предлагает тебе стать “исправленной”.

Марта добавила тихо:

– Смотри на бумагу как на капкан. Не как на лекарство.

Алина подняла взгляд на человека в фартуке.

– Вы уже выбрали мне фамилию? – спросила она.

Человек моргнул. Это был неправильный вопрос для его сценария – слишком точный.

– У нас есть варианты, – сказал он.

И чуть повернул лист так, чтобы Алина увидела мелкий печатный текст внизу.

РЕКОМЕНДУЕМАЯ ФАМИЛИЯ: ЛИНН.

Линн.

Слово было гладким. Удобным. Без корней. Без боли. Без истории.

Фамилия, которую легко носить, потому что она выдана.

Алина почувствовала, как её начинает тошнить.

Не от страха.

От чужой заботы.

– Линн, – повторила она вслух.

Человек улыбнулся шире. На два миллиметра.

– Да, – сказал он. – Это корректно. Это подходит вашей структуре. Это закрывает пустоту.

Марта стиснула зубы.

– У неё была фамилия, – сказала она. – И она принадлежала ей.

– Принадлежность подтверждается подписью, – сказал человек.

И протянул ручку.

Ручка блеснула. Совершенно обычная. Именно поэтому опасная.

Алина смотрела на неё и понимала: сейчас не будет трюков. Не будет красивого выхода. Только выбор.

Она протянула руку.

Роуэн дёрнулся, будто от боли.

Марта напряглась всем телом.

Алина взяла… не ручку.

Она взяла карточку.

Подняла двумя пальцами и перевернула.

На обратной стороне была пустая белая поверхность – чистая, как всё, что любят Редакторы.

Алина посмотрела на эту белизну и сказала ровно:

– Если у вас есть моя фамилия, вы бы её уже напечатали.

Человек в фартуке замер.

– Вы отказываетесь от восстановления? – спросил он чуть жёстче.

– Я отказываюсь от подмены, – сказала Алина.

Марта чуть выдохнула, как будто ей впервые за весь день разрешили вдохнуть.

Человек улыбнулся снова – но улыбка стала тоньше.

– Тогда вам будет назначено уточнение второго уровня, – сказал он.

– Назначайте, – сказала Марта.

И в этот момент станок за их спиной ожил.

Тук.


Шшш.


Тук.

Но теперь ритм был другим – чуть быстрее. Чуть нервнее. Как сердце, которое заметило угрозу.

Двое людей у станка синхронно подняли головы.

Одинаково.

Синхронно.

Алина почувствовала: это не рабочие. Это датчики. Это точки, через которые протокол смотрит.

Цех будто стал меньше.

Бумага вокруг начала шевелиться – не физически, а смыслом. Как будто каждое уведомление в стопках захотело быть прочитанным. Захотело стать реальностью.

Роуэн шепнул:

– Он сейчас закроет нас формой.

Марта бросила взгляд на архивный шкаф у стены. Тяжёлый. Металлический. На нём висел замок и табличка:

ИСХОДНИКИ. ДОСТУП ПО ПОДПИСИ.

– Прекрасно, – сказала Марта тихо. – Даже шкаф требует подпись.

Человек в фартуке повернул голову к шкафу.

– Доступ запрещён, – сказал он. – Уточнение не включает вмешательство.

– Уточнение не включает жизнь, – ответила Марта.

Она подошла к шкафу и положила ладонь на металл.

Не активировала. Не делала “переход”.

Просто держала контакт, будто проверяла температуру.

– Я не активирую, – сказала она Роуэну. – Я делаю…

И остановилась.

Потому что воздух изменился резко – как когда на комнату ставят печать.

Не свет. Не звук.

Согласие.

Человек в фартуке сказал тихо:

– Вы уже здесь.

И в этом “уже” было всё:

Уже оформлены.

Уже замечены.

Уже в списке.

Один из “рабочих” шагнул к ним и протянул белый лист.

– Подпишите отказ, – сказал он.

Белый лист был чистый, как крышка гроба. На нём были две строки:

“ОТКАЗ ОТ УТОЧНЕНИЯ”

“ПОДПИСЬ”

– Вот, – сказал человек в фартуке. – Просто подтвердите, что вы отказываетесь. И мы закроем вопрос.

Закроем.

То же слово, что всегда. Закрыть. Упростить. Сделать правильно.

Алина вдруг почувствовала странную вещь: она больше не хотела закрывать. Желание ушло.

Осталась злость.

Спокойная.

Холодная.

Человеческая.

И это было хорошо. Потому что злость – не подпись.

– Если я подпишу, – сказала Алина, – вы скажете, что я участвовала.

– Вы уже участвуете, – ответил человек. – Вы здесь.

– Тогда зачем подпись? – спросила она.

На секунду протокол замер. Не потому что не знал ответа. Потому что ответ был слишком честный.

Человек улыбнулся тонко.

– Чтобы вы стали корректной, – сказал он.

Марта посмотрела на Алину и сказала очень тихо:

– Вот их слово. Корректная.

Роуэн провёл ладонью по виску, как будто пытался стереть звук.

– Корректность – это их версия смерти, – сказал он.

Человек в фартуке сделал шаг ближе.

– Я предлагаю вам облегчение, – сказал он Алине. -


Фамилия.


Сон.


Покой.

– А взамен? – спросила Алина.

– Взамен вы перестанете сопротивляться, – сказал он так же мягко, как будто это подарок.

Марта резко:

– Нет.

Человек чуть наклонил голову.

– Тогда будет применён протокол закрытия, – сказал он.

И станок ударил громче.

Тук.


Шшш.


Тук.

Ритм ускорился – как сердце в панике.

Листы на столах словно стали тяжелее. Воздух – плотнее. Цех начал “оформляться” вокруг них: как будто стены вспоминали, что должны быть учреждением.

Роуэн прошептал:

– Он превращает помещение в форму. Скоро тут нельзя будет сделать ни шаг без строки.

Марта огляделась. Её взгляд упал на чернильный лоток, на валки, на пятна краски на полу.

– Тогда мы выйдем через то, что они не умеют печатать, – сказала она.

– Через грязь? – выдохнула Алина.

– Через краску, – ответила Марта. – Через то, что пачкает форму.

Человек в фартуке протянул лист ещё ближе.

– Подпишите, – сказал он уже без улыбки.

И тут Алина сделала то, что было самым неправильным в их мире.

Она взяла лист.

Роуэн дёрнулся.

Марта напряглась.

Человек в фартуке чуть улыбнулся – победно.

Алина подняла лист… и медленно, спокойно опустила его в лоток с краской.

Белое поле мгновенно потемнело. Чернила впились в бумагу, съели строки, превратили “отказ” и “подпись” в бесформенный ком.

Алина посмотрела на человека в фартуке.

– Вот мой отказ, – сказала она.

И впервые за долгое время почувствовала: она сказала не “правильно”. Она сказала – живым.

Улыбка человека исчезла.

– Вы загрязняете документ, – сказал он.

– Я загрязняю ваш мир, – ответила Марта.

И в этот момент один из “рабочих” шагнул вперёд слишком резко – событие.

Марта не стала ждать.

Она схватила стопку уведомлений со стола и швырнула прямо в валки станка.

Бумага попала внутрь.

Станок захлебнулся.

Тук – сбился.


Шшш – стал визгом.


Тук – остановился.

И тишина, которая раньше означала “вас заметили”, теперь означала другое:

у них появилась ошибка.

Роуэн выдохнул так, будто впервые за весь день смог вдохнуть.

– Пошли, – сказал он. – Пока они чинят.

– Куда? – спросила Алина.

Марта указала на боковой проход, где на полу уже была краска – следы рабочих.

– Туда, где они не смогут отличить нас от своих следов, – сказала она.

Они рванули – быстро, но без паники. Паника тоже оформляется.

За спиной человек в фартуке сказал не громко, но так, что воздух запомнил:

– Уточнение второго уровня назначено.

И Алина поняла: они выиграли минуту.

Но протокол теперь будет злым.

А злой протокол – это не крик.

Это новые правила, которые выглядят как забота.

## Глава 17

ГЛАВА 17. ПЯТНО

Они выбежали не на улицу.

На лестницу, которая пахла металлом и старым клеем. На площадку без света. В коридор, где стены были исписаны чужими именами – кривыми, живыми, неофициальными. И это было хорошо: здесь уже было слишком много текста, чтобы добавить ещё один правильный.

Марта шла первой. Роуэн – за ней, держась рукой за стену, будто стена могла удержать его голову на месте. Алина бежала следом и чувствовала, как краска на пальцах липнет к коже – как доказательство, которое нельзя подшить.

– Не вытирай, – сказала Марта не оборачиваясь.

– Я и не… – начала Алина.

– Ты захочешь, – сказала Марта. – Они хотят, чтобы ты захотела стать чистой.

Слово “чистой” кольнуло.

Алина вспомнила человека в фартуке. Его гладкую фамилию “Линн”. Его “легче”. Его “корректную”.

Краска на пальцах была мерзкой. Но она была её.

Они свернули в боковой ход и наткнулись на дверь с табличкой:

“СЛУЖЕБНОЕ. НЕ ВХОДИТЬ.”

– Входим, – сказал Роуэн хрипло.

Марта толкнула дверь плечом.

За дверью был узкий проход с трубами. Горячо. Влажно. Воздух бил в лицо, как пар.

– Отлично, – сказала Марта. – Бумага здесь умрёт.

Сёрен бы оценил. Сёрен любил, когда мир становится материальным.