# Простить, забыть, воскреснуть

Аньес Мартен-Люган

Ребекка – успешная писательница, автор нескольких книг, переживает нелучшие времена. Вдохновение покинуло ее, и за два года она не написала ни строчки. Когда-то горячо любимый муж отдалился, у сына и дочери – подростков-близнецов – своя жизнь. Телефон, еще недавно разрывавшийся от звонков журналистов и издателей, молчит. Ее все чаще гложет мысль, что она никому больше не нужна. В таком состоянии она однажды вечером заходит в свое любимое бистро и заводит разговор с незнакомцем по имени Лино. Он неожиданно рассказывает ей, что многие годы страдает от разлуки с любимой, которую не смог удержать. Ребекку история Лино не может оставить равнодушной. Может быть, он станет героем ее нового романа? Или чем-то большим?

> Я никогда не найду слов для нас…

> Первый шаг, который необходимо сделать: осознать, что любовь – это искусство, такое же, как искусство жить.

> Эрих Фромм

> Искусство любить

> Человек меньше всего похож на себя, когда говорит от своего имени. Но дайте ему маску, и он расскажет всю правду.

> Оскар Уайльд

> Критик как художник

Серия «Счастливые люди»


Agnès Martin-Lugand

Les Renaissances


Published by arrangement with Lester Literary Agency & Associates


Перевод с французского Натальи Добробабенко


Фото автора на обложке Eric Garault


© Éditions Michel Lafon, 2025, Les Renaissances

© Н. Добробабенко, перевод на русский язык, 2026

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2026

© ООО “Издательство Аст”, 2026

Издательство CORPUS ®

## Пролог

Италия, берег Адриатического моря, лето 1988 года


– Mamma! Guardami! Mamma![1]

Женщина приподнимается с пляжного полотенца и снимает солнечные очки. Куда девался ее сын? Она замечает его, разражается смехом и встает. Не обращая внимания на прикованные к ней взгляды, то завистливые, то ревнивые, то полные желания, она, покачивая бедрами, идет к воде.

– Лино! Sono qui![2] – кричит она в ответ и бурно машет ему.

Он жестикулирует, стоя на вершине утеса, и голова у него не кружится. Женщина аплодирует ему, она рада, что сыну весело. Нет ничего прекраснее его улыбки. Потом она подставляет очаровательное лицо палящему солнцу. Ароматы жары, природы, морской соли щекочут ей ноздри, она чувствует себя спокойной, красивой, соблазнительной; и она насытилась любовью. Два последних дня она провела в объятиях своего главного любовника. Превосходящего всех остальных. Ей не известно, в чем его тайна, но она не в состоянии надолго расстаться с ним. В глубине души она знает, что любит его, любит до безумия. Но никогда ему этого не скажет. Разве что если они попадут в рай. Но до этого у нее еще есть время, а сегодня она держится за свою независимость! Пока она дарила себя и принимала его дар, ей не приходилось беспокоиться о Лино. Вечером и днем он носится по узким улочкам под присмотром глаз, обожающих его и позволяющих ему беззаботно проживать детство.


– Элена, думаешь, разумно разрешать ему забираться так высоко?

Как и каждое лето, ее сестра-близнец с ними. Она подходит ближе и тоже шагает в воду.

– Хватит паниковать по любому поводу, Паолина! Лино плавает, как рыба, и ты знаешь, как он любит прыгать. Вот увидишь, скоро он прыгнет с еще большей высоты! Впереди у него следующая ступенька!

– Согласна, но Альбан не такой бойкий…

Элена чмокает сестру в щеку.

– Лино никогда не допустит, чтобы его брат подвергся опасности, и тебе это хорошо известно.

Паолина пожимает плечами, соглашаясь, но продолжает беспокоиться за своего сына. Она видит его и замечает, что у того вконец перепуганный вид. Элена понимает это, берет сестру под руку и увлекает к утесу.

– Пойдем взглянем поближе на nostri piccoli amori[3]! – выпевает она.

Паолина качает головой; ее забавляет привычка сестры вставлять в свои фразы итальянские слова. Вот уж кто родился не в той стране, где должен был. Близнецы шагают в ногу и подходят к импровизированной вышке для прыжков.


Лино замечает мать и невинно улыбается самой любимой на свете женщине, а потом посылает воздушный поцелуй, нахально подмигивает и склоняется в поклоне. Элена в восторге от озорства сына, от его любви к жизни. Он хочет, чтобы она им гордилась, хочет показать, что он сильный и самый смелый из всех. Поэтому он решает взобраться еще выше и карабкается на высящийся рядом утес. Он знает, что отсюда еще никто не прыгал. Во всяком случае, с тех пор, как он приехал сюда на каникулы.

– Не надо! – кричит ему стоящий ниже кузен Альбан. – Разобьешься!

Лино показывает ему язык.

– Я обязательно прыгну! Я буду лучшим! Не беспокойся за меня! Я справлюсь!

Собравшиеся вокруг дети подбадривают Лино, выкрикивая его имя. Он гордо поглядывает на них со своего высоченного постамента. Он всем покажет, на что способен.


Лино крестится, целует висящий на шее медальон Святого Марка и посылает матери последний победный взгляд.


А потом Лино прыгает. Взлетает в воздух, издавая звонкие крики, и с шумом разбивает поверхность моря, подняв снопы взметнувшейся воды. И бесконечно долго выплывает на поверхность. Элена единственная, кто не волнуется. На пляже царит тишина. Отдыхающие подбегают к кромке воды, готовясь спасать мальчика, которому стоило быть более благоразумным. Что до его матери… Ну и безответственность! Паолина в ужасе сжимает руку сестры. А Элена улыбается, и улыбка не сходит с ее лица. Она знает своего сына и доверяет ему. К тому же его защищает святой Марк.


Лино выплывает совсем рядом с ней. По пляжу разносятся аплодисменты. Он плывет быстрее, выходит на берег и бежит к матери. Прижимается к ее животу. Элена кричит от радости, ей плевать на то, что с него течет соленая вода, тем более что она приятно освежает. Она сжимает ладонями лицо сына и покрывает его поцелуями.

– Ti amo, ti amo, ti amo!

– Anch'io mamma![4]

Он теснее прижимается к ней, в восторге от тепла ее кожи, подставленной солнцу, ему придает уверенности аромат маминого тела – сладкий, пахнущий летом и каникулами. Мама радуется, она тоже развлекалась, а он мог делать что хочет и не беспокоиться за нее. Он был с Нонной[5] и Марией, мамиными подругами, а ему ничего не стоит заморочить им голову и получить все, что ему надо. Он к этому привык. Так уже бывало во время карнавалов.


Потом он высвобождается из материнских объятий и упрямо возвращается к утесу.

– Альбан! Твоя очередь! – кричит он.

– Мне это не нравитсяl – говорит Паолина.

Лино бросается тетке на шею.

– Я могу прыгнуть вместе с ним, если хочешь! У него получится, вот увидишь! Зато потом он будет так рад!

– Но не с такой высоты, как ты, Лино, договорились?

Он кивает и сдерживается, не закатывает глаза.

Лино забегает в море, не заботясь о том, чтобы не обрызгать тех, кто рядом. Он босиком, но не обращает внимания на камни, царапающие ноги, и карабкается на утес к кузену.

– Давай, Альбан! Вот увидишь, как это классно, тебе сначала покажется, будто ты птица, а потом, что ты рыба.

– Я боюсь, Лино.

Тот впивается взглядом своих серых глаз в карие глаза брата.

– Мы прыгнем вдвоем! И не с самой большой высоты, я пообещал твоей маме. Я возьму тебя за руку, и все будет хорошо! Я тебя не отпущу, обещаю.

Глаза Альбана наполняются слезами, но он соглашается. У него нет выхода. Он не хочет выглядеть слабаком в глазах других ребят, которые и без того редко с ним разговаривают и обращают внимание только на Лино. К тому же мама должна им гордиться: он знает, что она беспокоится за него и считает не таким сильным. Он должен последовать за братом и довериться ему – если тот говорит, что у него получится, значит, он это сделает.

Но как же ему страшно!


Лино хватает его за руку и тянет к краю утеса. Он играет бицепсами и выкрикивает несколько не подходящих ему по возрасту ругательств в адрес тех, кто осмелился насмехаться над Альбаном. Он угрожающе скалится, и мальчишки отводят глаза. Им хорошо известно, что не стоит провоцировать маленького француза, который реагирует похлеще любого итальянца, если речь идет о его кузене. В свои девять лет Лино уже успел поработать кулаками, защищая честь семьи. Неизвестно, кто научил его этим грубостям, но он на цветистом итальянском напоминает им, что никто не прыгал с такой высоты, как он, Лино, а половина не прыгала и оттуда, где сейчас стоит Альбан!

Тот изо всех сил цепляется за Лино.


Матери-близнецы пристально следят за ними с пляжа. Элена чувствует, что сестра дрожит, и обнимает ее за плечи.

– Не бойся, Лино знает, что делает. Лучше посмотри, какие они красивые!

Это правда, они и впрямь красивые в своих плавках. Но при этом совсем разные. Альбан щуплый и прячется от солнца, тогда как Лино загорелый и мускулы у него уже вырисовываются, поэтому он выглядит старше своих лет. Первый не решается ни поднять глаза, ни улыбнуться, а второй гордо впивается взглядом в любого, кто посмотрит на него, и все время смеется. Один воспитанный, другой не заморачивается правилами вежливости.

– Смотри, как они любят друг друга! Нам удалось сделать из них родных братьев, – восклицает Элена.

– Даже близнецов, но таких же разных, как мы с тобой, – уточняет Паолина.

Элена прижимается виском к щеке сестры.

– Они никогда не расстанутся. Как и мы, они проживут жизнь вместе. А когда мы с тобой станем старушками и мужчины откажутся от нас, они наделают нам уйму внуков-близнецов!

Они обе хохочут, уверенные в будущем своих чад, после чего снова внимательно следят за сыновьями.


Лино тянет Альбана к краю. Тот все сильнее дрожит и изо всех сил тормозит кузена.

– Не хочу прыгать, – шепчет он.

– У тебя нет выбора! Ты же не трус! Мы прыгнем вместе! Ты по-любому должен двигаться за мной, ведь если ты будешь удерживать меня, я разобьюсь о камни.

– Ой нет! Я не хочу, чтобы с тобой случилось что-то плохое.

– Тогда ты знаешь, что тебе делать!

Альбан кивает. Лино улыбается ему, и улыбка полна любви к мальчику, которого он считает родным братом.

– Раз, два, три!

В едином порыве они бросаются в пустоту. Лино изо всех сил сжимает руку Альбана. Он ни за что не отпустит ее, он обязан защитить брата и научить драться. Мальчики с криками рассекают воду. Лино открывает глаза и встречает взгляд кузена, который сперва смеется, а потом захлебывается. Лино как можно быстрее вытаскивает его на поверхность.

– Ты сделал это! – вопит он.

– У меня получилось! – Альбан бросается ему на шею.


Через несколько мгновений мальчики кидаются в объятия матерей. Элена поднимает Лино и кружит его в воздухе. Он смотрит на нее и улыбается, он счастлив, он не встречал никого красивее, чем она.


А мать Альбана поздравляет его и внимательно рассматривает, проверяя, не поранился ли он. Альбану стыдно, что она считает его маленьким. Однако он успокаивается, когда вспоминает, что у него тоже была минута славы, пусть и с помощью Лино. Впрочем, мать тут же напоминает ему об этом – отходит от сына и бросается к племяннику, чтобы нежно поцеловать его.

– Спасибо, Лино, Альбан сумел прыгнуть только благодаря тебе!

Никто не замечает – это нормально, на Альбана вообще никогда не обращают внимания, – как он яростно бьет ногой по песку. Он был бы рад что-нибудь сломать. Когда прекратят держать его за полное ничтожество?

– Нет! – злится на тетку Лино. – Альбан сам решил прыгнуть! А я прыгнул с ним, потому что захотел!

Он отрывается от Паолины, бежит к материной сумке, роется в ней и достает кошелек. Вернувшись, он берет Альбана за плечи.

– Угощаю тебя мороженым! Ты – чемпион!

Он уводит кузена, который, как всегда, послушно идет за ним.


Сестры опять с восторгом смотрят вслед сыновьям.

Элена убеждена, что они всегда будут заботиться друг о друге.

Паолина более сдержанна…

## Глава первая

Париж, зима 2024 года

Ребекка


Мои ладони на чистом листе бумаги дрожали. Я сжала кулаки, чтобы успокоиться. Будь храброй, ты справишься, постоянно повторяла я себе.

Я сделала глубокий вдох и приступила.


Эстебан!


С чего начать


Эстебан!


Когда ты прочтешь это письмо?


Эстебан!


Я пытаюсь написать тебе


Эстебан!


Я не знаю


Эстебан!


Я смяла очередной лист и швырнула в корзину для бумаг. Он жалко приземлился рядом с ней. Меня обуяла злость. Мне не хватило сил, чтобы разломить ручку на две половинки. Она столько служила мне верой и правдой. Теперь она мне напоминала о той, кем я перестала быть, что я потеряла, кем я уж точно никогда не буду. Я прижала кулак ко рту, подавляя рыдание вместе с криком отчаяния. Я даже не в состоянии написать письмо мужу. Мне это запрещено, что ли? У меня не осталось слов, чтобы выразить свои мысли? Всю жизнь мне трудно было высказать вслух свои заботы, потому что я не любила нарушать тишину. Когда я писала, мне удавалось прервать молчание. Слова написанные всегда давались мне легче, чем произнесенные. Но не сейчас. Меня терзало множество чувств. Во времена, для многих не столь отдаленные, но кажущиеся мне элементом прошлой жизни, я использовала слова, чтобы в какой-то мере избавиться от своих мучений, хоть отдавала себе отчет в том, что это всего лишь малая их часть.


Если задуматься, это ужасно, но, когда Эстебан объявил, что на два месяца уезжает по работе в Испанию, я втайне ожидала, что это сообщение вызовет у меня внутреннее землетрясение. Дни проходили, но в моей душе так ничего и не завибрировало. Я осталась такой же оцепеневшей, мой мозг был все так же парализован. Я бы хотела написать ему, рассказать обо всем, что чувствую. У меня перехватило дыхание, и я выскочила из кабинета. Зачем оставаться за столом, если недовольство собой только усиливается?

Я бесцельно бродила по квартире, которая казалась мне холодной, унылой, такой же пустой и безжизненной, как я сама. В прихожей мне бросились в глаза чемоданы Эстебана. Они терпеливо ждали. Ну да, все так и есть: завтра в это время его уже не будет дома.

В том мире, которого больше не существовало, я бы поехала с ним. Мы могли спокойно оставить наших близнецов Фантину и Оскара. Они достаточно взрослые в свои восемнадцать, чтобы справляться самостоятельно и не устраивать нам проблем. Им, конечно, свойственна горячность юности, но нам удалось привить им чувство ответственности, хотя бы минимальное. Годами раньше мы бы мечтали остаться вдвоем, не заботясь о детях, пожить в Мадриде, гулять, как и положено влюбленным, ходить по музеям и ресторанам, изредка выезжая за город на выходные.


Сегодня такие планы выглядели бы фальшиво. Мы бы и там жили, как здесь, каждый по отдельности. Эстебан ехал в Испанию по работе. Его архитектурное бюро предложило ему на два месяца взять на себя руководство проектом. Как он мог отказаться? Он всегда скучал по родной стране, хоть никогда не обсуждал наш с детьми переезд насовсем. Эстебан не жаловался – он никогда не жаловался – и ограничивался короткими поездками и ежегодными двухнедельными каникулами в Испании. Так что он не мог упустить такую возможность, даже если она не должна была продлиться долго. Меня же ничто не держало в Париже. В определенном смысле я была свободной, как ветер, поскольку пустой внутри.


Впрочем, когда Эстебан сообщил мне, что принял предложение, никому из нас ни разу не пришло в голову, что мы могли бы поехать вместе. Он согласился, даже предварительно не поговорив со мной. Стечение обстоятельств, его работа, его происхождение подталкивали нас к давно назревшему решению о том, чтобы побыть на расстоянии друг от друга. Эстебану было необходимо продышаться, отодвинуться от меня. Я не обижалась, я его понимала. Я была уже не той, на ком он женился больше двадцати лет назад, и даже не той, что всего несколько лет назад. Я так же нуждалась в воздухе, как и он, и не выносила его огорченные взгляды, которые ловила. Он меня не узнавал, но и я его не узнавала, причем в еще большей степени. Он больше не был тем солнцем, которое сияло мне когда-то. Заблудившись в пути, мы погасили друг друга. И такое случилось не с нами первыми и не с нами последними.


Раннее детство Фантины и Оскара опрокинуло нас в настоящий водоворот. Мы стали родителями близнецов вскоре после нашей свадьбы и начала активной жизни… Все стартовало одновременно. Пока им не исполнилось три года, у нас не было ни одной ночи, которую мы бы проспали от начала до конца, мы постоянно куда-то спешили, поддерживаемые уверенностью в том, что счастливы. Я была психологом в клинике. Пока дети не родились, я, как и многие мои коллеги, набирала много работы по совместительству и бегала из одного места в другое. В конце концов я частично отказалась от этого, чтобы вести дом. Я не рассматривала свой шаг как жертву, напротив, была безумно счастлива, что могу заниматься малышами. Эстебан подменял меня, когда был свободен, чтобы дать мне передохнуть. Он добивался все больших успехов в своем архитектурном бюро, его карьера шла вверх, в отличие от моей, которая интересовала меня все меньше и меньше. Поэтому в свободное время ко мне стало чаще возвращаться желание сочинять. Как только у меня появлялась свободная минута, я погружалась в свои тетрадки, исписанные за время беременности – три ее четверти мне пришлось провести в постели. Безделье и страх потерять детей подтолкнули меня к этому занятию. В тот период это была потребность, даже необходимость, как если бы мои близнецы и я вместе с ними могли выжить только благодаря сочинению текстов. Я изгоняла свои страхи и печали на бумаге, фиксировала свою устремленность к счастью, к приливу адреналина, к мощным чувствам. Мне нравилось погружаться в мир, который я сама создавала, где я была и одновременно не была собой. Я рожала своих близнецов пять часов, но, чтобы родить свой первый роман, мне потребовались годы. Пришлось ждать, пока дети поступят в начальную школу, только тогда я почувствовала, что готова попытать счастья. Будущее показало, что я была права. После многочисленных отказов моя рукопись попала на правильный стол.


И тут нас закружил новый водоворот. Эстебан сходил с ума от счастья и гордости за меня. Я тоже изо всех сил радовалась происходящему. Я получила признание, на которое никогда не рассчитывала, и пообещала себе, что сделаю все, чтобы это длилось как можно дольше. Мое время разбилось на две части: одну половину я отдавала детям, а другую посвящала написанию книг. Время Эстебана разделилось так же. Его карьера и популярность взлетели в момент публикации моего первого романа, он переходил от проекта к проекту и, едва появлялись свободные минуты, занимался Фантиной и Оскаром, которые, на наш взгляд, росли слишком быстро. Мы были уверены, что наша жизнь защищена, и никогда не смешивали с ней работу, наслаждаясь при этом своими успехами.


Отчуждение между нами появлялось незаметно. С годами мы выстроили параллельные жизни. По вечерам, когда мы были дома, каждый склонялся над своим компьютером. У нас не находилось времени побыть наедине. Всегда кто-то был рядом, и, хотя наши отношения изначально строились на обмене мнениями и совместном решении проблем, мы все чаще не знали, что сказать друг другу. А если у нас вдруг завязывался разговор, мы вскоре переставали понимать друг друга. Вспыхнули первые ссоры. Ничего у нас не совпадало. Эстебан хотел поехать в отпуск, отправиться в путешествие или съездить куда-то на длинный уикенд, а я отказывалась, поскольку целиком была захвачена своей историей и своими персонажами. И речи быть не могло, чтобы расстаться с ними. Я исходила из того, что он может это признать. На самом деле я не оставляла ему выбора. А когда я была готова побыть с ним вдвоем, он был занят. “Это невозможно! Я веду проект”. Мы перекидывались жесткими словами, но всегда делали это тихо, чтобы ненароком не напугать Фантину и Оскара. Думаю, мы оба были убеждены, что это всего лишь такой период и однажды появится мост, по которому мы снова придем друг к другу. Мы замучились, прилагая усилия, чтобы удерживать курс, не показывать разочарования и продолжать заниматься своей работой. Мы не берегли себя, и у нас не получалось обсудить ситуацию и попытаться справиться с проблемой. Я все глубже зарывалась в тексты и все чаще участвовала в литературных мероприятиях, где мне было некомфортно, потому что там я была не на своем месте. Но при прочих равных условиях я предпочитала играть роль в этой среде, которая стала моей, хоть и чувствовала себя там чужой. Мне было тяжело иметь дело с молчанием Эстебана и его всегда замкнутым лицом. Но я же не была слепой и замечала, что он оглушает себя работой и общением со знакомыми, которых я не знала. И которые меня не интересовали.


Результатом десятилетней сумасшедшей гонки, потерявшей всякий смысл, для меня стал один лишний роман и одна лишняя рекламная кампания, из которой я вышла совершенно обескровленной. Усилия, которые я прилагала и которых требовали книги, превратились в постоянное принуждение и в конце концов опустошили меня, все у меня отобрав. Я была изнурена. Своей работой, своей семейной жизнью. Но я держалась, бросала окружающим вызов, громко заявляла, что пишу новый роман, при том что у меня внутри ничто не трепетало.


Перед тем как настало время приступать к работе, начался летний отпуск. Его программа не была похожа на привычную. Меня отпуск не заботил, я даже не задумывалась о нем. Эстебан принял приглашение, очень скупо сообщив мне об этом. Не трудно было догадаться, что ему хотелось любым способом избежать поездки вдвоем, без компании. Поэтому мы отправились в гости к друзьям или, точнее, к знакомым в огромный дом на берегу моря. У меня не получалось ломать комедию на протяжении трех отпускных недель. Остальные, включая моего мужа, чем только ни занимались, а я оставалась на террасе или на пляже с очередной книжкой в руках. Ни одну из них я не дочитала, не в состоянии концентрироваться дольше двух минут, и упорно ждала, когда же пройдет время. В эти минуты одиночества меня преследовал страх и перехватывало дыхание при мысли, что надо будет возвращаться. Дело в том, что меня парализовала необходимость засесть за новый роман. Что произойдет? Кем я стану, если не будет прилива вдохновения? В полдень и по вечерам я молча участвовала в приготовлении еды. За столом я не включалась в разговоры, многовато пила и снова начала курить, оправдываясь тем, что “это чтоб полностью насладиться отпуском, вернусь в Париж и сразу брошу”. Я больше не поддерживала миф о себе. Мне не удавалось быть той, кого ожидали увидеть или представляли себе. Я не улыбалась каждую минуту, не была полна жизни и драйва. Значительная часть тех, кто нас окружал, ошибочно полагали, что я такая же, как на презентациях моих книг. Было бы сложно, если не неприлично, объяснять, что, несмотря на успех, наличие мужа и детей, я уже не такая радостная, как раньше, что меня охватили усталость и скука.


За этот нескончаемый отпуск мы с Эстебаном достигли точки невозврата. Я ни с кем не делилась своими ощущениями, как и в случае с творчеством, утратившим для меня привлекательность. Мне было страшно взглянуть в глаза реальности. Тем летом я ничего не разделяла с Эстебаном. За столом мы никогда не садились рядом, никогда не были вместе ни на террасе, ни на пляже. Мы не плавали и не пили вместе. Временами я наблюдала за ним. Иногда он все же превращался в человека, которого я знала раньше, но только когда общался с другими. Он сиял, покорял, громко говорил. Все, что он мне когда-то дарил, теперь доставалось чужим людям и нашим детям. И мне не то чтобы не хватало его света, он скорее утомлял меня. Тем более что я замечала, как он себя заставляет. Он был не счастливее меня. Наши руки ни на мгновение не коснулись друг друга. Мы ни разу не обменялись ни понимающими улыбками, ни полными смысла взглядами. И ни разу не занялись любовью, наши тела не только не прикасались, но даже не тянулись одно к другому. В далекие теперь времена мы, пожираемые страстным желанием, искали уединенное местечко, где можно спрятаться от чужих глаз, чтобы отдаться друг другу. А сейчас мы ложились спать в разное время. Когда я наконец-то добиралась до постели, он уже спал, а я устраивалась как можно дальше от него. Он поступал так же, если я засыпала первой. Сегодня я даже не могла вспомнить, когда у нас был секс в последний раз. Желание испарилось.


Мы вернулись домой, близнецы – к школьной жизни, а Эстебан – к работе в бюро, и я осталась наедине с собой. Сидела лицом к экрану, положив руки на клавиатуру. Проходили минуты, часы, потом дни, но вдохновение не появлялось. Я нервничала, раздражалась. Ничто не двигалось с места. Я просматривала записи, сделанные в прошлые месяцы, но поселившаяся у меня внутри пустота не отступала. Идея, за которую я цеплялась месяцами, потеряла привлекательность, утратила власть надо мной. Все казалось мне неинтересным, лишенным смысла и эмоций. Прошли недели, и я сдалась перед очевидным: я была опустошена. Умение писать покинуло меня. Я сама упустила его. Годами я все ему отдавала, не щадила ни сил, ни удовольствия, ни здоровья. И вот у меня все закончилось: энергия, желание, драйв, радость, счастье, чувства. Но я продолжала упорствовать. Разочарование, охватившее меня, было невыносимым, и я сама стала невыносимой. Фантина и Оскар были единственными, с кем я еще нормально общалась: я как могла оберегала их от своего жалкого состояния, от схождения в ад, с которым не справлялась. Я отбивалась, но выход ускользал. Я терпела то, что на меня свалилось, и у меня не получалось убедительно противостоять этому.


К тому же подобие наших с Эстебаном отношений с каждым днем все больше разваливалось. Не знаю, чего я ждала от мужа, но чего-то я все же ждала, надеялась, что он откликнется, спасет меня, защитит, скажет, что я все еще существую. А он не мог. Но если бы и смог, не уверена, что была бы в состоянии принять его поддержку. В этом я сомневалась. Наша любовь слишком истрепалась. Раньше он всегда находил правильные слова и правильные жесты, а теперь забыл их. Или не хотел их использовать, или его попытки помочь мне больше на меня не действовали. Иногда он вдруг принимался подталкивать меня, причем довольно грубо, утверждая, что я не делаю должных усилий и что мне пора расшевелиться. “До сих пор тебе не составляло труда сочинить историю!” Или же советовал выйти из дома, развеяться с подругами или подумать о смене профессии. А иногда он оставлял меня сидеть в углу, потому что его выводило из себя мое присутствие наедине с тоской. Когда мы оказывались вдвоем в одной комнате, я едва удерживалась, чтобы не завопить, не разбить что под руку попадет или не разрыдаться. Мне все время приходилось из последних сил сдерживать злость. По моему телу, по душе прокатывались волны ярости, и я заставляла себя подавлять их. Я больше ничего не облекала в слова, удерживая эмоции внутри. Литературная пустота разворачивала перед моими глазами финал нашей любви, который я все последние годы отказывалась принимать. Разница в том, что раньше я писала, чтобы сбежать от реальности, которая всегда оскорбляла меня. А теперь я казалась себе готовой взорваться бомбой. Поэтому иногда по утрам я предпочитала оставаться в постели, свернувшись калачиком. Я уже не знала, кто я. Женщина, которую, как мне думалось, я нашла внутри себя, исчезла. Я перестала быть влюбленной в Эстебана. Перестала быть писательницей, а моя материнская роль со временем шла на убыль.


Возможно, эта двухмесячная разлука поможет нам удержать крохи нашей любви. Но сохранились ли они? Мы будем скучать? Или же окончательно станем жить по отдельности, друг без друга? Настал ли конец нашей истории? Я не обижалась на Эстебана за то, что он уезжает, за последние два года я его измучила. Окажись я на его месте, разве я бы выдержала? Не уверена. Во мне бушевало множество противоречивых чувств. С одной стороны, облегчение от того, что я больше не буду ловить его взгляды и жить рядом с ним, несмотря на то что утратила свой блеск. Но вместе с тем мне было ужасно грустно. Ведь Эстебан был моей жизнью. Я старалась анализировать причины нашей теперешней ситуации, но все равно не понимала, как мы до этого дошли.


Я прожила первые годы нашей совместной жизни в страхе, что он покинет меня ради своей страны, ради родных. А сегодня я отпускала его, не сражаясь за нас. И почти ощущая облегчение.

## Глава вторая

Ребекка


– Бекк! Тебе помочь? – крикнул из гостиной Эстебан.

Я вздрогнула. Сколько я простояла, застыв, посреди кухни? Слишком долго, это точно. Чтобы не пережевывать мрачные мысли, я стряпала всю вторую половину дня. Занималась подготовкой последнего семейного ужина в полном составе. Я не могла сделать вид, будто это обычный ужин, такой же, как все остальные. Поверив в это, мы бы обманывали себя. Я не была уверена, что у нас когда-нибудь будет еще один общий ужин, я даже не знала, захотим ли этого мы оба. Этот вечер был практически исключением, потому что мы все реже садились за стол вместе. Я не радовалась тому, что Эстебан вернулся с работы пораньше, понимала, что причина этого – не желание пообщаться со мной или подольше побыть в нашей квартире, ему просто нужно сложить еще какие-то вещи в дорогу. Обычно, когда мы ехали в отпуск, он обходился двумя парами шорт и тремя майками, но на этот раз взял с собой гораздо больше того, что нужно. Я слишком боялась ответа и потому не спрашивала, намерен ли он продлить свое пребывание в Испании.


Чуть раньше я попросила Эстебана открыть бутылку бургундского, купленную заранее в хорошем винном магазине. И сразу сбежала на кухню под тем предлогом, что мне необходимо доделать блюдо. На самом деле я хотела получить несколько минут передышки. Я сомневалась в том, что у меня получится ломать комедию при Фантине и Оскаре, которые должны были удостоить нас своим присутствием. Ничего удивительного. Возможность провести вечер с отцом, которого не будет в течение нескольких недель, безумно много для них значила. Мне достаточно было прислушаться к их разговору, чтобы оценить уровень их взаимопонимания.

Я глубоко вздохнула и вышла на сцену.

– Вот и ужин! – пропела я.

– Ух ты, как пахнет, – сделал мне комплимент Оскар.

– Спасибо, любимый.

– Передохни, мам, я подам! – продолжил он.

Я бросила на него благодарный взгляд и села на свое место. Эстебан налил мне вино, и мы едва ли переглянулись до того, как его попробовать, а вот дочь внимательно изучала нас. Ее брат наполнил тарелки, после чего дети взяли на себя обязанность поддерживать разговор. Они привыкли делать это, если ужинали с нами, что случалось все реже. Теперь наша квартира больше походила на гостиницу, куда близнецы являлись переночевать после уроков, или вечеринок, или совместных занятий с сокурсниками.


Видеть, как дети растут, – это прекрасно и приносит удовлетворение, но одновременно мучительно. Нам, конечно, повезло, что близнецы еще живут с нами, но все равно с каждым днем они становились все более самостоятельными. Они вступали в свою жизнь молодых взрослых и желали независимости, что абсолютно нормально. Родители могут знать, что дети однажды покинут гнездо, могут готовиться к этому, но им никогда не удается спокойно это принять. Смесь счастья и грусти всегда сопровождает этот этап. Меня огорчало не то, что я старею, а осознание того, что мои малыши больше не мои малыши. Они все меньше нуждались в нас. В нас, поскольку я была уверена, что Эстебан испытывает по отношению к ним такую же мешанину эмоций – переживание, окрашенное удовлетворением при мысли, что мы отправили их в жизнь. Еще один разваливающийся на части ориентир, который отдалял нас друг от друга. Мы так усердно исполняли роль родителей, что позабыли о нашей паре. И даже эта роль, которую мы пока были способны играть, оказываясь вместе, скоро ускользнет от нас, превратится в белый шум.


Я отделилась от своего тела, чтобы полюбоваться семьей, внешне идеальной, и погрузиться в иллюзию. Я сохраняла в памяти зрелище нашей четверки, сидящей за столом. Когда эта сцена повторится? Возможно, никогда.


К счастью, пока можно было молчать. Я перебирала свои мысли, спрятавшись за маской фальшивой безмятежности. Как только наша дочь произнесла свое первое в жизни слово, она стала брать любой разговор на себя, и это продолжалось по сей день. Фантина всегда бурлила, всегда была взъерошенной, болтала без передышки, громко смеялась, пела, приходила в восторг по любому поводу. Она приняла разумное решение поступить в школу архитектуры. Ей больше всего хотелось идти по стопам отца, она в сотый раз расспрашивала его о проекте, которым он займется в Испании. Эстебан терпеливо и с удовольствием отвечал ей. Он умел направлять ее энергию в нужное русло, потому что своей экспансивностью она походила на него. На ту его экспансивность, которой он отличался когда-то. Но это не мешало ему быть внимательным к сыну, более сдержанному, более мечтательному и молчаливому, больше похожему на меня. Оскар наблюдал, скупо улыбался и никогда не заговаривал лишь для того, чтобы что-то сказать. Эстебан искал в нашем сыне то спокойствие, которое обрел рядом со мной, но больше от меня не получал. Если быть честной, я ему теперь вообще ничего не давала. Оскар выбрал историю искусств, и сегодня вечером его интересовало только одно – собирается ли отец посетить в Мадриде все музеи. Музеи были источником призвания Оскара.

– Проведите со мной пару уикендов. Ты, Оскар, сможешь посмотреть все новые выставки, а Фантину я свожу на стройплощадку.

Брат и сестра подмигнули друг другу, они явно рассчитывали получить приглашение. Судя по веселой ухмылке Эстебана, он тоже об этом догадался. Дети обратились ко мне:

– Что скажешь, мама?

Муж поднял на меня глаза, я отвела взгляд.

– Для поездки к папе я вам не нужна. Если у вас есть на это время, было бы неправильно лишать себя удовольствия.

– А ты, мам? – спросила дочка. – Не хочешь тоже поехать?

Дети исполняли взятую на себя роль примирителей. Объявляя им, что Эстебан поедет без меня, мы не оставили им возможности выяснить, в чем дело. “Так будет лучше”, – сказал им отец тоном, ставящим заслон любым вопросам. Они не настаивали. Они все прекрасно понимали. Это не мешало им, однако, пытаться нас сблизить. Как им объяснить истинные причины нашего отдаления? Это невозможно. Да и в любом случае мне было точно известно, что, если я поеду с ними, мы с Эстебаном будем делать все возможное, чтобы дети были счастливы и не страдали из-за нашего разлада.

– Я попозже решу, смогу ли присоединиться к вам, но не связывайте со мной свои планы.

Что я поймала во взгляде мужа? Облегчение? У меня не было ни малейшего желания это выяснять, поэтому я встала и начала убирать со стола. К моему большому удивлению, Эстебан принялся мне помогать. Придя на кухню, мы услышали, как занервничала Фантина, раздражаясь нежеланием брата прямо сразу решить, когда они могут поехать. Она была готова сию минуту приступить к организации мадридского приключения.

– Я знаю, что ты будешь безумно рад им, – сказала я Эстебану, чтобы нарушить молчание. – Но ты отдаешь себе отчет, что большую часть выходных тебе придется заниматься ими? А они могут приехать не один раз.

– Вполне возможно, но они и там будут вести себя как здесь: заглянут ко мне и отправятся к своим кузенам, как только старый папаша им надоест!

Он был прав, значительная часть испанских племянников и племянниц учились в Мадриде. Наши дети водили тесную дружбу с ними, и я уже заранее знала, что близнецы вернутся домой с похмельем и невыспавшимися. Эстебан собрался мне что-то сказать, но тут вклинился Оскар:

– Ты не против, папа, чтобы мы с Фантиной сегодня вечером ушли? Мы скоро увидимся, потому что собираемся приехать к тебе через три недели.

– Бегите! – ответил отец.

Фантина появилась на кухне как по мановению волшебной палочки. Она успела надеть пальто и швырнула брату куртку. Потом бросилась в объятия отца, который крепко прижал ее к себе.

– Te amo, mi papito.

– Yo también, cariño[6].

Когда дети были маленькими, я обожала слушать, как они болтают друг с другом по-испански, но уже много лет не обращала на это внимания. Сегодня у меня сжалось сердце, когда я услышала их реплики. Дочка нежно поцеловала отца в щеку, потом отошла, уступив место брату. Они обнялись и что-то прошептали друг другу, но что именно, я не расслышала. Перед тем как они умчались, я тоже удостоилась поцелуев и возгласов: “До завтра, мама!” Что не факт, подумала я, зная, что они живут своей жизнью, не слишком сильно беспокоясь обо мне, и это меня вполне устраивало.

– Пойду проверю две-три вещи, – объявил Эстебан.

Я ответила ему кивком головы, и он исчез.


Вернулся он чуть позже, когда я в гостиной допивала вино и курила. Он налил себе бокал и уселся в кресло напротив меня. Впился в меня взглядом своих черных, как ночь, глаз. От его взгляда было не спрятаться. Какой же он красивый… Он был таким уже в момент нашей встречи. Я тогда с трудом верила в то, что он может заинтересоваться такой неуверенной в себе и одинокой студенткой, как я.


Во время учебы я работала в разных местах. Выбора у меня не было. Некому было платить за меня и даже помогать мне. Родители развелись, когда я была совсем маленькой. Оба они завели новые семьи и новых детей. Я не поддерживала практически никаких отношений с братьями и сестрами по отцу и матери. Родители отодвинули меня в сторону, осознанно или нет, не знаю. Я как будто имела для них меньшее значение, поскольку половина моего генетического наследия не принадлежала их новым супругам. Поэтому я никогда не ощущала себя очень уж любимой. Неудивительно, что им даже не пришло в голову если не оплатить мою учебу, то хотя бы минимально поддержать меня финансово. Но я стремилась любой ценой добиться своего – получить диплом. Мое решение стать психологом имело глубокий смысл. Я хотела помогать людям преодолевать тоску, учиться жить с ней и чувствовать себя лучше. И, главное, помогать в этом детям.

Стремясь защитить себя от нехватки любви и от боязни, как бы ее не стало еще меньше, я всегда старалась оставаться одна. Впрочем, само по себе мое расписание, совмещающее работу и занятия, не позволяло мне особо предаваться развлечениям. Меня это не напрягало. Я получала свои глотки общения несколько вечеров в неделю, работая в баре, куда в основном ходили студенты.


Тем вечером я стояла за стойкой. Раздался взрыв смеха, и я вздрогнула, а потом окинула взглядом зал в поисках его источника. Хохотал парень. Я редко встречала таких красавцев – черные, как агат, волосы подстрижены в каре, смуглая кожа, глаза сверкают так, что это заметно на расстоянии. Он заговорил, и его акцент окончательно очаровал меня. Он был экспансивным, притягивал внимание, покорял аудиторию. Парень был солнечным. Он повернулся ко мне, я отвела взгляд и сразу перестала мечтать. Он не для меня, я не могу понравиться ему. Тем же вечером он подошел к бару, и мне пришлось справляться с робостью. Он поймал мой взгляд и широко улыбнулся. Заказал четыре пинты пива, я подала их, что-то бормоча, мои щеки, как я себе представила, горели. В тот день не произошло ничего, кроме взглядов, которые он часто бросал на меня, и моей улыбки, которой я в конце концов стала на них отвечать. Потом он исчез так же неожиданно, как появился. К моему большому удивлению и радости, он снова пришел с друзьями назавтра, и послезавтра, и в следующие дни. Когда он входил, я сразу это чувствовала: по моему телу пробегала дрожь. Он тут же шел ко мне поздороваться и сделать первый заказ. Относил пиво друзьям и зачастую возвращался, чтобы выпить свою пинту у стойки, со мной. Он был милым, вежливым и совершенно не сознавал собственной соблазнительности. Постепенно между нами сам собой завязался разговор, а его заинтересованное присутствие рядом повышало мою уверенность в себе. Эстебан был разговорчивым, но умел слушать. Он никогда не забывал задавать мне вопросы, подталкивать к признаниям, но не был навязчивым. Он рассказывал о своей семье, с которой очень близок, о жизни в Испании, об учебе на архитектора, о том, что рад пожить какое-то время во Франции. Я, не вдаваясь в детали, говорила, как от меня далеки разведенные родители. Обсуждать это подробно мне не хотелось, зато я охотно отвечала на вопросы о том, где работаю, о желании стать однажды психологом, а заодно призналась, что в свободное время пишу; собственная откровенность удивляла меня. Его способность освобождать от всех барьеров, которые я постоянно возводила вокруг себя, завораживала.

Однажды вечером, когда он, как я поняла, отправился на вечеринку, я закрыла бар и ушла с единственным желанием – поскорее лечь спать. Я успела сделать всего несколько шагов по направлению к метро и услышала у себя за спиной:

– ¡Becc, espera! ¡No te vayas!.. ¡Mierda![7]

Моя мечта последних дней бежала за мной в развевающемся длинном черном пальто, в котором он был похож на космического пирата.

– Подожди! – кричал он. – Не уходи.

И, хохоча, показывал на меня пальцем.

– Sí![8] – театрально выкрикивал он, улыбаясь до ушей.

Наконец он меня догнал.

– Бар закрыт. Я совсем вымоталась и иду домой.

Мне редко доводилось встречать кого-то такого же экспрессивного, как он. Мне понравилось разочарованное выражение, появившееся на его лице.

– Можно тебя немного проводить? Мне не нравится, что ты так поздно возвращаешься одна.

Я хихикнула:

– Вообще-то я привыкла, но, если хочешь… я не против компании.

У Эстебана впервые не было желания говорить. Нас окутало молчание, мягкое и напряженное. Наконец мы дошли до моего дома. Он поймал мой взгляд, и я потерялась в его черных глазах, а он в моих. Я мечтала об этом, но не надеялась на такое: он обвил рукой мою талию и притянул к себе.

– Я себе пообещал, что не влюблюсь за год, который проживу здесь.

Я отвела глаза, чтобы он не заметил моего смущения.

– Не слишком ли ты торопишься? – прошептала я.

– Я увидел тебя, как только впервые вошел в бар… С тех пор я достаю приятелей, уговаривая их пойти туда. Мне нравится излучаемая тобой тайна, твои глаза и губы, твоя нежность…

Я подняла к нему лицо. Я тоже успела влюбиться, но…

– Ты вернешься к себе, Эстебан…

Мне уже делалось плохо от мысли, что он уедет.

– Но время, которое я буду жить здесь, я хочу провести с тобой…

Все последующие месяцы мы почти не расставались, разве что уходя на занятия или на работу. Впрочем, он проводил вечера в баре. В остальное время мы не отрывались друг от друга. Эстебан ушел из квартиры, которую снимал вдвоем со знакомым, и переехал в мою микроскопическую студию. Он учил меня испанскому, я помогала ему совершенствовать французский, но при этом заставляла сохранять акцент, от которого у меня в животе порхали бабочки. Мы выполняли учебные задания, прижавшись друг к другу, гуляли и веселились вместе, снова и снова открывали для себя наши тела. Я царапала что-то в своих тетрадях, устроившись в его объятиях, и не позволяла ему заглядывать в написанное, не давала прочесть. До него я писала, чтобы сбежать из своей одинокой и тусклой реальности, создавала более богатые, более волнующие жизни. С ним я описывала реальные радости, чтобы сохранить след того, что я прожила. Эстебан открыл для меня живую жизнь, я встречалась с людьми, разговаривала, смеялась. Отбросив робость и склонность к одиночеству, я покинула свою раковину.

Приближалось окончание учебного года, и с ним рос страх нашего неизбежного расставания. Все последние дни Эстебана в Париже мы провели, запершись в квартире и занимаясь любовью. И вот однажды утром он покинул мою студию с рюкзаком на плече. Мы поцеловались в последний раз, и он с замкнутым лицом оторвался от меня, а мое солнце превратилось в страшную бурю. В тот день я сказала на работе, что заболела. За несколько месяцев этот шумный, солнечный мужчина стал всем моим миром и, утратив его, я потеряла себя и замкнулась, а моя жизнь лишилась смысла. Через два часа в мою дверь забарабанили. Заплаканная, с красными и опухшими от слез глазами я пошла открывать. На пороге стоял Эстебан. Он подхватил меня и закружил в воздухе.

– Выходи за меня замуж, Бекк.

Несколько недель спустя я полетела встречаться с его семьей. Они приняли меня с первой минуты нашего знакомства. Мы организовали и отпраздновали свадьбу за рекордное время. Сразу после нашего возвращения в Париж Эстебан нашел работу в архитектурном бюро, а на следующий год я закончила учебу. Я забеременела едва ли не через два года. Мы купались в счастье, уверенные в том, что никогда не расстанемся, никогда не перестанем любить друг друга.

Каким образом такая красивая история превратилась в груду развалин? Что с нами случилось?


– Бекк… – позвал Эстебан.

Я вернулась в настоящее, вынырнув из столь же прекрасных, сколь мучительных воспоминаний.

– Если ты захочешь приехать в Мадрид с детьми… ты вполне можешь это сделать… Ты же всегда была влюблена в этот город.

– Спасибо, что предложил…

– Возможно, ты сменишь обстановку и это поможет тебе…

– В чем, Эстебан? – тут же взвилась я. – Найти новые идеи? Давай, скажи это!

Он преувеличенно тяжело вздохнул.

– Почему бы и нет? Нельзя же, чтобы все так продолжалось! – Он тоже был раздражен и вскочил. – Ты целыми днями ничего не делаешь! Тебе так или иначе придется принять какое-то решение, чтобы выбраться из этой ситуации! Не знаю, что тебе делать, но, если ты действительно не можешь больше писать, открой магазин или вернись к работе психолога! Нет, вот идея получше, обратись сама к психологу! Займись чем-то, черт возьми! Я не для себя прошу, а для тебя!

В два последних года подобные сцены повторялись из раза в раз, и, пусть я даже подозревала, что он, по его мнению, так проявляет заботу обо мне, все равно его замечания и предложения глубоко ранили, напоминая, что я теперь немногого стою, что меня больше не существует. Все, что мне удалось выстроить, сводилось к нулю. Если и существовал момент, в который стоило поднимать эту тему, то уж точно не сейчас. Я подлила себе вина, снова закурила, помолчала несколько минут, чтобы успокоиться, и только потом ответила:

– Эстебан, сегодня вечером мне не хватит энергии на ссору… Тебе вовсе не хочется, чтобы я приезжала в Мадрид. Мне это известно. И тебе это известно. Не вини себя за то, что уезжаешь, и не беспокойся обо мне.

Он грустно усмехнулся:

– Что бы мы с тобой ни решили, я всегда буду беспокоиться о тебе.

Он сделал лишний шаг к очередной точке невозврата. Я была обязана следовать за ним в том же направлении, даже если этот разговор причинял мне гораздо более сильную боль, чем я могла себе представить.

– Послушать тебя, так мы уже расстались. Но, возможно, ты прав… Мы отодвигаем неизбежное… И начну я снова писать или нет, это ничего не изменит…

Он вдруг резко устал, вздохнул, заскучал.

– Временами я себе говорю, что мы должны были расстаться давным-давно, может, тогда ты бы не попала туда, где ты сейчас…

– Нам дорога наша семья… за нее-то мы и боролись и продолжаем бороться…

Эстебан вырос в любящей, спаянной семье и был твердо уверен в том, что должен выстроить такое же гнездо. У меня все сложилось ровно наоборот, но я тоже мечтала о том, чтобы создать счастливую, процветающую семью, в которой каждый найдет свое место и встретит доброжелательное отношение. И нам было мучительно осознавать, что оба мы не сумели осуществить свою мечту.

– Мы не были счастливы еще до того, как ты перестала писать, возможно, именно из-за этого ты и перегорела…

– Понятия не имею, но это мне не помогло… Вот уж точно…

Мы замолчали, Эстебан снова сел и единым духом выпил свое вино. Он искал моего взгляда, словно чего-то ждал от меня. Но чего? Разрешения? Подтверждения? Сожалений? Сомнений? Я предложу ему вопросы.

– Ты вернешься из Мадрида? Или планируешь осесть там?

– Я рассматриваю все возможности.

Я не сумела справиться с эмоциями, и слезы хлынули сами собой.

– Значит, все кончено? – прошептала я.

– Мне пока не хватает смелости ответить “да”.

Все становилось яснее ясного.

– Пойду лягу, я устала.

Он сгорбился. Ждал ли он, что я возмущусь, начну бороться или же скажу “да” вместо него? Но я больше ни на что не была способна, поэтому вышла и закрылась в ванной.


Я свернулась в клубок под одеялом и не стала включать свет. Наше расставание неизбежно, и мне было очень больно. Окончание более чем двадцатилетней истории не происходит без ужаса и тоски. С Эстебаном я прожила дольше, чем в одиночестве, и даже дольше, чем со своей семьей. Наш союз стремительно разваливался, но он все равно оставался моим ориентиром и всегда был для меня всем. Даже несмотря на то, что эта моя часть давно угасла, я все еще терялась, осознавая, что придется учиться жить без него.

Прошло какое-то время, показавшееся мне вечностью, и Эстебан пришел в спальню. Я услышала шорох падающей на пол одежды. Кровать прогнулась, а его руки обвили мою талию. Он притянул меня к себе, и моя спина идеально поместилась в ложбине его торса.

– Я хочу до отъезда подержать тебя в объятиях, – прошептал он. – Ты не злишься на меня?

Вместо ответа я плотнее прижалась к нему, потому что тоже нуждалась в том, чтобы еще раз ощутить его тело.

– Бекк, я всегда буду любить тебя, ты для меня останешься единственной. Но мы причиняем друг другу слишком много боли…

– Я знаю… И не хочу, чтобы это продолжалось. Мы заслуживаем лучшего, сама наша история заслуживает лучшего, чем тот хаос, в который мы ее превратили. Я хочу, чтобы к тебе вернулась твоя улыбка, Эстебан… даже если ты должен уехать…

Мой затылок ощутил его грустный вздох.

– А мне наплевать, будешь ли ты снова писать… Для меня важно только, чтобы ты была счастлива, пусть и не со мной, чем бы ты ни занималась и чего бы ни хотела. Ты не должна думать, будто мы попали в эту ситуацию из-за того, что тебя покинуло вдохновение… Для меня ты блистала еще до того, как стала писательницей… То есть то, что с нами произошло, никак не связано с этим… Ты мне веришь?

– Да… Мы оба заблудились на нашем пути… И не сумели справиться… Это ужасно, но это печальная правда.


Будильник Эстебана мог бы и не звонить – мы за всю ночь не сомкнули глаз. Я почувствовала, как его губы коснулись моей шеи, но это не был настоящий поцелуй. Он встал с постели, а через несколько минут я услышала, как в душе льется вода. Я тоже встала, быстро натянула одежду, потом пошла варить кофе. Когда он был готов, я налила себе чашку, сделала глоток и закурила у окна первую сегодняшнюю сигарету. Вскоре Эстебан присоединился ко мне, выпил свой кофе и подошел, грустно улыбаясь.

– Когда почувствуешь, что сможешь, снизь количество, – посоветовал он, глядя на окурок, который я смяла в пальцах.

– Постараюсь. – Мне его слова показались почти забавными.

– Я пойду, такси подъехало.

Я проводила его до двери. Он вытащил чемоданы на лестницу, вызвал лифт, загрузил их и отправил на первый этаж. Потом вернулся ко мне:

– Береги себя.

– Ты тоже, и хорошей тебе встречи со своей страной. Поцелуй от меня родных.

Он закатил глаза:

– Представляешь, в какое положение ты меня поставила? Придется придумывать объяснение твоему отсутствию.

– Ты отлично справишься, я в тебя верю. Дети будут сообщать мне твои новости.

– Ты можешь сама их узнавать, звони мне, когда захочешь, и я тоже буду тебе звонить.

Я не справилась с собой и прижалась к нему, он меня крепко обнял и спрятал лицо в моих волосах. Я набиралась храбрости, чтобы встретить его взгляд, составлявший когда-то весь мой мир.

– Можно? – спросил он.

И не дожидаясь ответа, поцеловал меня, едва прикоснувшись губами, и я встретила этот, возможно прощальный, поцелуй с любовью и сожалениями. Он отстранился от меня и сбежал по лестнице, а его длинное пальто летало вокруг него.

Он исчез так же, как вошел в мою жизнь. Я услышала, как он раздраженно бормочет что-то на родном языке, возясь с чемоданами, потом дверь хлопнула. Эстебан ушел. И я стала еще более одинокой, чем раньше. Словно вернулась во времена до нашей встречи.

Предоставленной самой себе.

## Глава третья

Прованс, зима 2024 года

Лино


Во дворе загудел автомобиль – приехал почтальон. Я вышел из амбара, служившего мне мастерской. Я не ошибся. Мне не нравилось, когда меня отрывают от работы, но ради почтальона можно было сделать усилие и повести себя любезно. Ведь мы знакомы с детских лет.

– Привет, Лино! – весело воскликнул он.

Я протянул руку, и мы обменялись крепким рукопожатием.

– У тебя все в порядке? – спросил я.

– Как всегда! Я принес тебе письмо.

– Не стоило напрягаться, мог бросить в почтовый ящик!

Он расхохотался:

– Издеваешься! Ты же никогда в него не заглядываешь!

Он был прав. В какой-то момент ящик всегда оказывался забитым под завязку. Поэтому почтальон приходил ко мне примерно раз в месяц и приносил все, что там накопилось. Я постоянно боялся дурных новостей. Как если бы они еще могли прийти… Я пытался оттолкнуть, подальше отодвинуть от своей повседневной жизни внешний мир и реальность.


Я уже почти два года так поступал и так жил. Работал. Спал. Пил, когда подстерегала бессонница. А назавтра все начинал сначала.


Два дня назад он принес мне всю переписку за месяц, так что не должен был прийти сегодня. Разве что…

– Почему ты вдруг заявился?

– Потому что конверт шикарный! Отличная бумага!

Он протянул письмо. Мое лицо, только что расслабленное, застыло.

– Спасибо, – ограничился я кивком. – До следующего раза. У меня много работы. И хорошего дня.

Не дожидаясь его ответа, я скрылся в мастерской. Он хорошо меня знал и не обижался на мои неожиданные перемены настроения. Моя репутация отшельника была известна всем.


Я швырнул письмо на верстак, прислонился к стоящему напротив буфету и скрестил на груди руки. Уставился в упор на то, что получил. Мне был известен отправитель. Я узнал бы эти каракули среди сотен других. Вот уже несколько месяцев он не беспокоил меня, не пытался со мной связаться. Что ему стукнуло в голову? С каждым днем я все больше надеялся, что он наконец-то понял. Судя по письму, я ошибался. Нужно было сразу выбросить конверт в мусорный ящик или даже сжечь его, чтобы поверить, что я никогда его не видел.

Но я не мог. Мне было любопытно.

Что такого важного он должен мне сообщить, чтобы вдруг написать письмо?

Я со злостью схватил конверт, разорвал его: в нем было приглашение на вернисаж в Париже, на завтра. Я перевернул плотную карточку и нашел на обороте записку:


Лино!

Еще раз попытаю счастья. Я долго колебался, потому так поздно прислал приглашение. Мне очень хочется, чтобы ты пришел, для меня это важно. Тем более что, по моему настоянию, выставка посвящена твоей матери. Если честно, меня приняли за придурка, никто не понял моей настойчивости. Давай встретимся ради нее, вернем дух нашей семьи. Я знаю, какое значение это имеет для тебя, но и для меня тоже, не сомневайся.

Целую,

Альбан


Он был действительно готов на все.

Моя мать. Италия. Возрождение. Дух семьи.

Он использовал все средства, чтобы увидеть меня.

Неужели он так глуп?

Неужели не представляет себе, что может произойти, если я явлюсь?

## Глава четвертая

Ребекка


Эстебан уехал неделю назад, и мои дети появлялись теперь дома гораздо чаще, чего раньше не бывало. Я быстро заметила их мелкие уловки: они старались, чтобы кто-то из них все время был рядом со мной, и сменяли друг друга, как если бы я болела. Впрочем, они были не так уж не правы. Но хотя я была глубоко тронута их заботой, мне не хотелось, чтобы такая ситуация продлилась надолго. Не их дело заниматься мной.

В конце дня в квартире появилась Фантина. Я выпрямилась, встряхнулась, чтобы вынырнуть из дурмана, и заставила себя выстроить легенду, которую пока еще не придумала. Даже на это моего вдохновения не хватало. Она сразу же прошла ко мне в кабинет, где я пребывала в прострации.

– Привет, мам!

Я повернулась к ней, изо всех сил улыбаясь.

– Ку-ку, Фан, дорогая, как дела с занятиями?

В следующие десять минут я получила подробный рассказ о том, как она провела последние несколько часов. Она кричала, возмущалась, отчаянно размахивала руками, не давая мне вставить ни слова. Наконец она утомилась и плюхнулась на диван.

– А ты как, мам? Что у тебя хорошего?

– Я просматривала книги, кое-что искала…

– Что именно?

– Да ничего интересного, – ушла я от ответа.

– От папы есть новости?

Этот вопрос задавался мне ежедневно. И я всегда отвечала на него отрицательно. Нам больше не было смысла разыгрывать перед ними спектакль. Они были достаточно взрослыми, чтобы все понять и, как я надеялась, принять.

– Фан, ты прекрасно знаешь, что он делится ими с вами.

Она сжала губы, ища подходящие слова, что случалось с ней крайне редко.

– Оскар убьет меня, когда узнает, что я тебе сказала… Вы уже давно не кажетесь влюбленными. Папин отъезд в Мадрид означает, что вы… расстались?

– Похоже, это должно случиться в скором времени, дорогая. Но мы всегда будем с вами, с тобой и твоим братом.

У меня сжалось сердце от проступившей на ее лице грусти.

– Мне ужасно жаль, я бы так…

– Вы оба должны были обсудить все с нами, еще до папиного отъезда…

– Я не пытаюсь оправдаться, но мы с твоим отцом делали, что могли. Мы откровенно поговорили с ним в ночь накануне его отъезда и не стали будить вас, чтобы поставить в известность… А должны были. Я прошу прощения…

– Ну что ж…

Она опустила голову. Я вскочила с кресла, села рядом с ней и крепко ее обняла. Она прильнула ко мне. Я нежно гладила ее по голове. Моя маленькая взрослая дочка…

– Спасибо, Фантина, что заставила меня сказать тебе это. Когда вы поедете к папе, нужно будет и к нему с этим обратиться, это важно. Мы с твоим отцом очень сильно любили друг друга, но потом заблудились… Однако наши отношения с вами, с тобой и с твоим братом, никогда не изменятся. Вы будете объединять нас до конца наших дней. Мы не начнем воевать и всегда будем уважать друг друга, поверь мне.

Можно было подумать, что я все это говорила, только чтобы ее успокоить, но это было не так, я всей душой верила своим словам. Мы с Эстебаном навсегда останемся родителями прежде всего, эта роль будет для нас гораздо важнее, чем мы сами и наши эго.

– С другой стороны, – продолжила я после долгого молчания, – хватит вам беспокоиться обо мне, и я повторю это твоему брату, как только увижу его. Живите своей жизнью…

Она резко выпрямилась.

– Но…

– И никаких но… Я уверена, что этим вечером у тебя найдутся более интересные дела, чем сидеть с матерью. В любом случае если ты останешься дома, то будешь одна! Я сегодня ужинаю со знакомыми!

Я не придумала ничего лучше, чтобы уговорить ее вернуться к своей жизни, но тем самым загнала себя в западню.

– С кем? – с подозрением спросила она.

Она имела право проявить подозрительность. Я уже давно старательно избегала друзей. У меня и раньше их было не то чтобы много, это были в основном приятели Эстебана. Я всегда держалась в стороне, сохраняла себя, защищала. Когда стартовала моя писательская карьера, мне пришлось стать более открытой для общения. Моя уверенность в себе выросла, и я научилась предъявлять окружающим тот образ, который все ожидали увидеть.

– Ты этих людей не знаешь, по работе, – соврала я.

Я продолжала ее обманывать.

– Это правда? – настаивала она, улыбнувшись с надеждой.

– Да! – Я все глубже погружалась в ложь.

– А Бетти будет?

У меня образовался комок в горле. Человеком, от общения с которым я методично уклонялась последние два года, была как раз Бетти, моя редакторша. Именно она, едва начав работать в издательстве, прочла мой первый роман и отчаянно защищала меня, уговаривая руководство опубликовать его. Она подарила мне свое доверие. Как и все мои знакомые, она тоже в конце концов перестала узнавать, как у меня дела. Я ее достаточно хорошо знала, чтобы прийти к выводу, что она отказалась от разговоров со мной не из-за того, что устала, но из уважения. Веря в то, что я ее не забыла, она наверняка решила, что я вернусь, когда почувствую, что готова. Чего никогда не случится – я все больше убеждалась в этом.

– Нет, не Бетти, там будут другие люди. Мне может быть интересно встретиться с ними. Кстати, – продолжила я, покосившись на часы, – пора начинать собираться.


Чуть позже я была готова к выходу и с трудом узнала себя в зеркале. Такой яркой я уже давно не бывала. Мне пришлось поработать над собой – если я хотела, чтобы Фантина поверила в мое вранье, она должна была увидеть мать принаряженной, как всегда, когда я собиралась на деловое свидание. Конечно, я по-прежнему была совсем не похожа на ту, что раньше, но все же, по-моему, выглядела вполне прилично.

– Хорошего вечера, – пожелала я дочери, надеясь, что это прозвучало весело.

– И тебе, мама, а я пригласила на ужин друзей, ты не против?

То есть она не до конца поверила в мою историю и собиралась проследить, когда я появлюсь дома. Вообще-то я планировала пройтись по ближайшим улицам, сразу вернуться и забиться в свою комнату, но от этой идеи придется отказаться.

– Конечно, не против. До встречи!

Я уже собралась открыть дверь, когда она меня окликнула:

– Мам, ты намерена опять начать писать?

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы набраться мужества и честно ответить:

– Не знаю.

– Я бы хотела, мне этого не хватает, я обожала слушать, как ты мне рассказываешь свои истории и объясняешь поведение твоих персонажей. Ты проверяла на мне свои задумки…

От проснувшихся воспоминаний у меня перехватило горло. Когда она достигла подросткового возраста, я начала приходить к ней в спальню. Она ложилась спать, а я забиралась к ней в постель и приступала к изложению развития романа, который писала в данный момент. Ее наивная реакция дарила мне счастье, а заодно помогала все обдумать и в чем-то усомниться. Эти короткие мгновения взаимопонимания между мамой и дочкой были драгоценными и наполняли меня энергией.

– Можешь не сомневаться, если я опять начну писать, место в первом ряду тебе обеспечено.

В ответ она довольно улыбнулась, и я увидела на ее лице тот же солнечный свет, который излучал, улыбаясь, Эстебан. Эта картинка так и стояла перед моими глазами, когда я выходила из квартиры, скрывая волнение.


На меня обрушился ливень. От оглушающего стука капель по зонтику была польза – он перекрывал неприятные звуки автомобильного движения, нервные и агрессивные гудки. Почему во время дождя все усложняется? Несмотря на то, что вокруг было мокро и по-зимнему холодно, я все же бродила по улицам Парижа. А что еще я могла делать? Я сама себе соорудила ловушку. Фантина должна окончательно поверить в то, что я весело провожу вечер, способный помочь мне выйти из тупика. Оскар тоже в это поверил, судя по сообщению, которое он только что прислал: “Желаю хорошо провести время, мама. Жду не дождусь твоего рассказа о встрече”. Мои близнецы действовали из лучших побуждений, но я начинала тяготиться их пристальным вниманием. Эстебан уехал и не мог интересоваться тем, как я провожу дни, и я была против того, чтобы дети приняли от него эстафету. Я бесцельно и без малейшего желания ходила уже больше часа. В уме я все время прокручивала разговор с дочкой. Это получалось само собой, и я опасалась, что постоянное давление со всех сторон угнетает и душит меня и еще больше парализует мою волю. Я не очень-то надеялась на то, что справлюсь.


Я все сильнее мерзла и даже начала дрожать. Нужно поскорее попасть в тепло, но возвращаться рано. Я задумалась, как бы заполнить время до того, когда уже можно будет вернуться, догадалась, где найду хотя бы подобие поддержки, и зашагала более решительно. Впервые за весь вечер я знала, куда иду. “У Альфреда” – это ресторан, где мы с Эстебаном любили посидеть в период счастья и легкости. Там же я иногда писала и там же обедала одна или в компании. Это было единственное место, куда я не отказывалась приходить и после того, как утратила вдохновение. Мне нравилось одиночество, которое я находила в ресторане “У Альфреда”. Там всегда можно было отвлечься, наблюдая за другими клиентами, за полным энтузиазма поведением хозяина – которого, кстати, Альфредом не звали, но он напрочь отказывался назвать нам свое имя, – и за официантами, снующими между столиками и кухней.


Мне стало легче, когда я открыла дверь ресторана. Позвякивание приборов, запах еды и теплая атмосфера заставили меня улыбнуться впервые за долгое время. Мне стало совсем хорошо, когда Альфред обрадовался моему появлению.

– Ребекка! Как приятно тебя видеть!

– У тебя найдется свободное местечко?

– Для тебя – всегда!

Он приобнял меня за плечи и подвел к стойке.

– Тебя устроит? А то у меня все забито, но как только первый столик освободится, я тебя приглашу.

– Все прекрасно, – я забралась на высокий табурет. – Не беспокойся!

– Эстебан тоже придет?

Я заставила себя улыбнуться.

– Нет, он на некоторое время уехал поработать в Испанию! – беззаботно ответила я.

Альфред подозрительно нахмурился, а я не отводила глаз, давая ему понять, что ни в коем случае не следует продолжать обсуждение этой темы. Он покачал головой и сдался.


Через несколько секунд он налил мне бокал моего любимого пино нуар. Я сделала глоток и доставила себе удовольствие, рассматривая присутствующих в зале. Атмосфера, как обычно, была одновременно камерной и оживленной. Сколько часов я провела на банкетках, обтянутых кожей бутылочно-зеленого цвета, переходя от сосредоточенности к расслаблению и обратно? Здесь я до позднего вечера перечитывала некоторые свои рукописи, прежде чем отправить их Бетти. Приглушенный золотистый свет настенных светильников помогал моей последней интимной и доверительной беседе один на один с персонажами. Я часто выбирала в этом ресторане столик у стеклянной витрины, чтобы блуждать мыслями в поисках идеи или разрешения интриги. Отсюда открывался прекрасный вид на городскую суету. Несмотря на все связанные с Эстебаном воспоминания и утрату способности писать, я с удовольствием проводила здесь часть своего вечера, тут я чувствовала себя уверенно и была защищена от всего того, из-за чего страдала.

# Примечания

1

Мама! Посмотри на меня! Мама! (ит.) – Здесь и далее примечания переводчика.

2

Я здесь! (ит.)

3

Наших любимых малышей (ит.).

4

– Я тебя люблю, люблю, люблю! – Я тебя тоже, мама! (ит.)

5

Nonna по-итальянски – бабушка.

6

Я тебя люблю, папочка. – Я тебя тоже, дорогая (исп.).

7

Бекк, погоди! Не уходи!.. Черт! (исп.)

8

Да! (исп.)