# Песня для пустоты

Эндрю Пьяцца

НЕЗАКОННОЕ ПОТРЕБЛЕНИЕ НАРКОТИЧЕСКИХ СРЕДСТВ, ПСИХОТРОПНЫХ ВЕЩЕСТВ, ИХ АНАЛОГОВ ПРИЧИНЯЕТ ВРЕД ЗДОРОВЬЮ, ИХ НЕЗАКОННЫЙ ОБОРОТ ЗАПРЕЩЕН И ВЛЕЧЕТ УСТАНОВЛЕННУЮ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВОМ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ.

1853 год. Английский фрегат «Чарджер» патрулирует воды Южно-Китайского моря и преследует китайские суда, уничтожая их вместе с грузом. Но охотник становится жертвой, когда в небе появляется огромная звезда, приближающаяся к Земле. Вскоре команде «Чарджера» предстоит столкнуться со своими худшими кошмарами и всеохватывающим безумием при встрече с невероятным существом, которое моряки назовут Темносветом. И лишь немногие смогут сохранить разум в поединке с первозданным неземным злом, древним и могущественным.

> Я посвящаю эту книгу искателям истин – тем, кто не хочет жить неисследованной жизнью, кто задает вопросы, смотрит вглубь и готов на все ради ответов

> Срывать покровы всегда рискованно, но некоторые из нас просто не могут иначе


Серия «Мастера ужасов»


Andrew С. Piazza

A Song for the void


Перевод с английского: Михаил Молчанов


Copyright © 2020 Andrew C. Piazza

All rights reserved

© Михаил Молчанов, перевод, 2026

© Михаил Емельянов, иллюстрация, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

## От автора

Я, как обычно, обязан всем тем, кто участвовал в создании этой книги: исследователям, проделавшим огромный труд по сбору исторических сведений, художникам и редакторам, а также тем, кто на каждом шагу меня поддерживал. Ваша помощь неоценима.

Специально для знатоков истории отмечу, что старался как можно достовернее описать быт на британском военном судне времен Опиумных войн, хотя задача была очень непростая. Я сочинял истории в разных антуражах, но именно об этой эпохе и об этих местах документальных свидетельств сохранилось меньше всего. Надеюсь, среди неизбежных ошибок нет совсем уж непростительных.

Также хочу отметить, что персонажи говорят соответственно времени действия. В частности, если сегодня слова «винтовка» и «ружье» обозначают для нас разные понятия, то в 1850-х они были взаимозаменяемыми. Более того, во многих тогдашних текстах упоминаются «винтовальные ружья». И подобных примеров предостаточно; впрочем, не хочу никого утомлять их перечислением. Все-таки это художественное произведение, а не документальное.

И наконец, обращаюсь к тебе, дорогой читатель: я бесконечно благодарен за то, что ты решил уделить время и внимание этой книге. Надеюсь, она оправдает твои ожидания.

Если произведение тебе понравится, милости прошу на мой сайт: www.andrewpiazza.com. Я поддерживаю связь с читателями через почтовую рассылку, и все подписчики получают от меня бесплатную подборку рассказов.

Ну что ж, а теперь – приступим!

## 1

Бывает в море какая-то особенная тишина, которая откликается в пустоте, что покоится в глубинах нашей души. Стоя на корабельной палубе, вдали от искусственных огней, освещающих созданный человеком мир, и всматриваясь в ночное небо, наконец в полной мере осознаешь, насколько Вселенная невообразимо велика.

Это океан света и тьмы, раскинувшийся по небу до самого горизонта и простирающийся далее – в глубины космоса, непостижимые человеческим разумом. Оказавшись наедине с бесконечностью, поневоле задумаешься, насколько одинок наш род, брошенный скитаться по бескрайней и безразличной пустоте пространства на утлом суденышке из камня, воды и земли.

В такие тихие минуты невыносимо жаждешь какого-нибудь звука. Для меня, когда я в море, этот звук – музыка, протяжные ноты моей скрипки, которые разносятся над безразличным простором вод, сквозь темноту, отчаянно пытаясь хоть до чего-нибудь дотянуться.

Да, отправлять песню в пустоту звучит как блажь, но она происходит из мучительного желания удостовериться, что мои чувства, да и я сам, реальны и что это все не иллюзия, порожденная воспаленным разумом.

Иногда эта песня задорная. Иногда она торжествующая. Иногда – печальная. И все же пусть лучше печальная, чем совсем никакой.

В этом и смысл: заявить о себе, возвестить небесам о том, что ты живешь и дышишь, песней поведать Вселенной, что значит быть и осознавать свое бытие.

Вот о чем та мелодия, что звучит сейчас над окружающими меня темными водами. Я играю ее, чтобы отогнать сосущий страх за себя и горстку товарищей, переживших жуткие события последних дней.

Я не в силах точно описать, что́ видел на том загадочном безымянном острове, затерявшемся в Южно-Китайском море. Я даже не могу утверждать, что я, рассказывающий вам эту историю, действительно я. Увы, кроме самой истории, у меня ничего нет.

Так позвольте мне спеть вам свою песню для пустоты. Песню о тьме и свете, о безумствах и тайнах, об ужасах и любви, о жестокости и превозмогании. Может быть, она тронет вас. Или просто развлечет. Главное, это моя песня, и она – единственное, что я способен дать вам и Вселенной.

## 2

На рейде у бухты стояли семнадцать военных джонок. Пираты не подозревали, что мы уже совсем рядом.

А даже если бы подозревали, ничего бы не изменилось. Китайцы славились своей кровожадностью, когда добыча попадалась легкая, но, встретив тяжеловооруженное судно Королевского флота Ее Величества, тут же обращались в паническое бегство.

Бывали, конечно, и исключения. Я сам неоднократно принимал участие в охоте на пиратов после окончания Англо-китайской войны – или Опиумной войны, как ее неодобрительно именуют некоторые наши соотечественники. Более того, я лично приложил руку к поимке двух самых отъявленных злодеев: Шап Нг-цая и Чуи А-пу, в иное время имевших под своим началом более сотни судов и тысячи людей.

Впрочем, это случилось давно, в тысяча восемьсот сорок девятом. Когда с теми разбойными флотами было покончено, новых пиратских главарей подобного размаха в Южно-Китайском море не появлялось. Сами пираты, естественно, никуда не делись. Уж слишком заманчивым выглядел такой образ жизни на фоне упадка Цинской империи, усугубленного восстанием христиан-тайпинов.

Справедливости ради, большинство китайцев на пиратскую стезю толкнуло отчаяние. В этой части света нищета – следствие перенаселения и коррумпированности местных властей – неискоренима. Прибавьте к ней голод, вызванный внутренними распрями, и получите неиссякаемый поток людей, которым нечего терять, потому что хуже уже некуда.

И вот с этим бардаком пытался разобраться Королевский флот.

– Вы уже идете в кокпит, доктор? – обратился ко мне Джек Перхем, гардемарин почтенных тринадцати лет от роду. Мы с ним сошлись почти сразу же, едва я ступил на борт «Чарджера»; отчасти потому, полагаю, что юношу впечатлили рассказы о моих былых заслугах.

– Не так быстро, мистер Перхем, – ответил за меня Майлз Андерсон, капитан корабля. – Думаю, доктору Пирсу стоит задержаться на палубе и посмотреть, на что способен «Чарджер».

– Да, капитан, – кивнул я, – мне довольно давно не приходилось наблюдать военные корабли в деле.

Так я в том числе выражал благодарность. Именно капитан Андерсон вытащил меня из трясины наркотического уныния, в которой я, оставив службу, прозябал последние несколько месяцев.

«Я не знаю лучшего охотника на пиратов, – сказал он, когда разыскал меня. – И к тому же… не сегодня завтра разразится новая война с китайцами. Нутром чую. Королевскому флоту нужен каждый хороший офицер».

Тогда я не мог ему ответить, даже в лицо посмотреть не мог. Я сидел, опустив голову, и не сводил глаз с чертовой опиумной трубки, вокруг которой все эти месяцы обращалась моя жизнь.

«Вы пережили страшную трагедию, доктор. – На трубку он ни разу не взглянул, избавив меня тем самым от еще большего унижения. – Уже вторую. В первый раз вам удалось выкарабкаться благодаря службе в Королевском флоте. Возможно, она выручит вас снова».

Это был позорный эпизод в моей жизни, но капитан – человек высочайшего благородства – не напоминал мне о нем ни тогда, ни теперь, после того как я под его началом заступил на борт «Чарджера», нового изумительного пароходофрегата.

«С возвращением», – только и сказал он, и больше мы темы не касались.

«Чарджер» стремительно несся к джонкам, движимый гребным винтом на паровой тяге. Капитан не обманул: посмотреть было на что. Пароходы, которые я прежде видел на Англо-китайской войне, мало чем отличались от обычных парусников, разве что к борту приладили огромное колесо. Новые же суда вроде «Чарджера» оснащали винтом; он располагался за кормой и ниже ватерлинии, что позволяло освободить место на палубе под орудия и давало винту защиту. Боковые колеса были крайне уязвимы для неприятельского огня.

Я почти ощущал, как стучит от возбуждения сердце юного Джека, стоявшего рядом со мной. Еще бы: один пароходофрегат против семнадцати военных джонок, вот только «Чарджер» был лев, а пиратские суденышки – не более чем стайка напуганных шакалов.

– А на войне было так же, доктор? – спросил у меня Джек. Голос у него подрагивал, но не от страха, а от азарта.

– Займите свое место, мистер Перхем, – с отеческой строгостью сказал капитан. – И будьте готовы возглавить абордажную команду.

Глаза у Джека стали с суповую тарелку, и он метнулся на позицию, точно ребенок, спешащий открыть рождественские подарки. Капитан с усмешкой посмотрел на меня.

Мы оба помнили, каково это – чувствовать, как бурлит кровь в преддверии первого сражения. Мы испытывали то же самое в сороковом году, когда война с китайцами началась по-настоящему.

Будто в иной жизни. Я даже не был уверен, могу ли считаться тем же человеком, что наблюдал, как «Уэлсли» и другие корабли британской эскадры превращают в фарш вражеские джонки в Чусанском заливе.

Остальные члены экипажа стояли достаточно далеко, чтобы я мог обратиться к капитану чуть менее церемонно:

– Джек прав, – вполголоса произнес я. – Мне пора в кокпит.

– О, не думаю, что в этом возникнет нужда. – Капитан Андерсон коротко рассмеялся. – Погодите, сейчас спуститесь. Я не шутил, когда предлагал посмотреть, на что способен «Чарджер». И потом, от вас будет больше пользы скорее как от переводчика, нежели как от хирурга.

Мне было приятно задержаться на палубе подольше. То, как пароходофрегат обрушивает свою огневую мощь на противника, – незабываемое зрелище. На «Чарджере» стояло в общей сложности двадцать две крупнокалиберные пушки, стрелявшие тридцатидвухфунтовыми ядрами; эти орудия со времен адмирала Нельсона и Наполеоновских войн существенно не изменились.

Куда более впечатляли новые восьмидюймовые бомбовые пушки, стрелявшие разрывными снарядами. Такие были способны превратить деревянные суда в труху. На «Чарджере» стояло двадцать восемь орудий нового образца, так что пиратам на их неповоротливых джонках оставалось лишь спасаться бегством.

От первого бортового залпа доски у нас под ногами сотряслись, а кости зазвенели, будто ключи на связке. Стреляли как раз восьмидюймовки: они били несколько дальше тридцатидвухфунтовых пушек. Разрываясь в гуще джонок, снаряды сеяли вокруг смерть и разрушение.

Корма одного из пиратских кораблей разлетелась в щепки, и он тут же накренился, зачерпывая воду. Пираты – те, кого не убило или не ранило взрывом, – попрыгали с палубы в море и стали отчаянно грести к ближайшему берегу, пока судно медленно тонуло.

Снаряд из второго залпа угодил точно в середину другой джонки. Та разлетелась в стороны шаром из огня, дыма и деревянных обломков – видимо, взрыв задел крюйт-камеру, где находился склад боеприпасов. Китайцы вообще отличались безалаберностью в хранении пороха, и пираты были в этом смысле ничуть не лучше.

Сквозь звон в ушах после канонады я услышал зычное улюлюканье; эти возгласы издавал штатский, стоявший рядом со мной и капитаном. Его звали Уэст, и он был американец, которого мы взяли на борт в Гонконге в качестве осведомителя.

– Гип-гип! – кричал он, размахивая шляпой. – Уж пальнули, так пальнули!

Я изо всех сил сдерживал отвращение. В лучшем случае Уэста можно было назвать контрабандистом. Когда-то просто торговец опиумом, теперь он не гнушался и менее респектабельными делишками. Я познакомился с ним в Гонконге после войны, работая на Китайскую станцию[1]. От тех же людей, с которыми меня свело знание языка и которые свели меня с Уэстом, я слышал, что он наравне с опиумом промышляет рабами… Они называли его «блэкбёрдер»[2].

Как всякий подлец, он вел себя тем более жестоко, чем слабее казалась жертва. Перед лицом же сильного он источал миролюбие и улыбчивость. Разговаривая с кем-либо из Королевского флота, он превращался в заискивающего лизоблюда, который только и ищет возможности услужить.

В качестве именно такой услуги он выдал нам местоположение пиратской флотилии, ее численность и вооружение. Навряд ли Уэста к этому подтолкнула гражданская сознательность. Куда скорее он устранял конкурентов.

– Согласен, мистер Уэст, выстрел превосходный, – сказал капитан. – Командор Хьюз, распорядитесь выдать орудийному расчету по чарке рома.

– Рома, тоже мне! Я припас для них целую коробку сигар, – сказал Уэст. – Видите, доктор? Капитан Андерсон прав. Сегодня ваши знания хирурга не пригодятся. Это все равно что стрельба по мишеням. Ха! Они уже улепетывают!

Отчасти так и было. Взрыв второй джонки, казалось, послужил сигналом для всей флотилии. Если на джонке имелась шлюпка, пираты спускали ее на воду, набивались в нее и что есть мочи гребли к берегу. Те, кому не хватало терпения дождаться шлюпки, прыгали за борт и плыли сами по себе. Далеко не всем суждено было добраться до суши, но, похоже, они считали, что уж лучше утонуть, чем попасть под пушки надвигающегося на всех парах «Чарджера».

Впрочем, бросать суда спешили не все.

– Вижу пять – нет, семь – кораблей, идущих к выходу из бухты, – сказал я.

Нас снова сотрясло, на этот раз залпом из тридцатидвухфунтовок: «Чарджер» подошел достаточно близко, чтобы добивать ядрами до спасающихся бегством пиратов. Капитан направил подзорную трубу на джонки, которые стремились попасть в открытое море, и кивнул.

– Что ж, время разделить силы, – сказал он. – Командор Хьюз, берите пинассу с абордажной командой и захватите джонки, которые остались в бухте. Мистер Перхем на куттере, во главе второй команды, займется тем же.

Я посмотрел на капитана, как бы говоря: «Поручите Джеку куттер?»

– Пора, – ответил он на мой невысказанный вопрос. – А вы, доктор, будете сопровождать мистера Перхема. Ему может потребоваться ваш опыт. Как переводчика.

– Эх, жаль, я с вами не могу, – произнес Уэст, сверкнув бурыми зубами.

«Ага, крыса помойная, так я и поверил», – чуть не сорвалось у меня с языка.

Вместо этого я обратился к капитану:

– А вы на «Чарджере» отправитесь в погоню?

– Верно. И еще, доктор… Помните: шпагу держат острым концом от себя.

Вот каналья. Я не смог бы перечислить, сколько поединков он мне уступил за все эти годы или сколько китайских джонок мы с ним захватили во время и после войны.

– Благодарю, капитан. Я еще не совсем позабыл, что такое абордаж.

Он смотрел на уплывающие джонки, но на его губах играла легкая улыбка. Я же пошел обрадовать юного гардемарина новостью: ему предстоит возглавить первое в своей жизни сражение.

## 3

Для многих оказывается неожиданностью, что главной боевой силой на китайском театре были не крупные суда, а спускаемые с них лодки. Каждое судно несло на себе несколько таких лодок разного размера: чем оно было крупнее, тем больше. С их помощью перемещали людей и припасы с корабля на берег или с одного корабля на другой, а в Китайской станции на них отправляли абордажные команды, которые захватывали неприятельские суда или преследовали их на мелководье.

Если бы кто-то взглянул сверху, то счел бы нас сумасшедшими: небольшая лодка, часто весельная, вооруженная единственной носовой гаубицей, против нескольких джонок, значительно превосходивших ее и размером, и численностью экипажа. Однако мы регулярно одерживали верх над неприятелем, едва тот понимал, что сейчас его будут брать на абордаж.

Главным образом все сводилось к дисциплине – дисциплине и готовности сражаться. Китайцы в большинстве своем не желали с нами воевать, даже солдаты. Они знали, что существенно уступают по всем статьям: и в кораблях, и в орудиях, и в умении ими пользоваться.

И с огнестрельным оружием дела у нас обстояли намного лучше. Мало у кого из китайцев вообще имелись ружья, да и те – ненадежное, неточное, бесполезное старье, с которым они толком не упражнялись. Мы же располагали превосходными новейшими образцами и регулярно практиковались в стрельбе.

Если кто-то не знал о нашем преимуществе в вооружении и подготовке, то первого же столкновения хватало, чтобы раз и навсегда это усвоить. Противник успевал произвести один, может, два выстрела, все впустую, а после ответного залпа, точного и сокрушительного, терял всякое желание воевать дальше. Сражение заканчивалось.

О командовании нечего и говорить. В редких случаях, когда китайский офицер не сдавался сразу, у него еще получалось вдохновить солдат на сопротивление, но стоило ему побежать – а именно так обыкновенно и происходило, – как все остальные тут же кидались наутек. Никто не желал расставаться с жизнью за просто так.

И это регулярная армия. А теперь представьте, насколько ярче все перечисленное выражено у пиратов, которые по самой своей природе не воины, прошедшие подготовку и присягнувшие защищать родину, а изворотливые нахлебники в поисках легкой наживы.

Таким драка не нужна. Им бы лишь подкарауливать слабых и беззащитных, чтобы потом грабить их, убивать и насиловать, не встречая отпора. Как и американский блэкбёрдер мистер Уэст, пираты, почуяв настоящую силу, почти всегда отступали и обращались в бегство.

Вот поэтому даже одинокий куттер с небольшой командой был способен одолеть джонку с экипажем в сто и более человек.

Командор Хьюз, старший помощник капитана «Чарджера», возглавил пинассу – такую же вытянутую, обтекаемую, поворотливую, как и он сам. На пинассе имелось две мачты и больше места для гребцов, и потому она двигалась быстрее нас.

Мы с Джеком отправились на куттере – округлой беспалубной лодке вроде широкой шлюпки, десяти ярдов в длину и с небольшим парусом посередине. И на пинассе, и на куттере стояла двенадцатифунтовая носовая гаубица, а абордажную команду составляли матросы и морские пехотинцы.

Пока мы ждали своей очереди погрузиться на куттер, я заметил, как у Джека трясутся руки. Он изо всех сил сжимал револьвер, а на поясе у него висела абордажная сабля.

– Боя может и не случиться, – очень тихо сказал я ему. – Почти все пираты уже побросали свои суда.

– Да, видел, – отозвался Джек.

– Во время абордажа пусть сражаются морпехи: у них длинноствольные ружья и штыки. Твое оружие нужно только для самозащиты. Возьми револьвер в левую руку.

– Но я правша, – недоверчиво возразил он.

– Поэтому в правой руке ты держишь саблю.

Если на тебя нападут, наведи револьвер противнику точно в грудь и стреляй. Одним выстрелом ты навряд ли его убьешь, даже, возможно, не остановишь. Зато он непременно замедлится, и ты успеешь либо добить его саблей, либо отразить удар.

Я видел, как он мысленно пробует повторить за мной мои объяснения.

– А пока что оружие можешь убрать. Твоя задача – отдавать приказы и, если придется, встать за гаубицу. На случай сопротивления.

Наконец все десять человек погрузились в куттер, спустились на воду посредством шлюпбалки, особой лебедки, и оттолкнулись – по счастью, без происшествий. На море постоянно что-то идет кувырком. Кругом движение и качка, подчас внезапная, болтаются снасти, ходуном ходит такелаж. Несчастные случаи уносили больше жизней, чем сражения.

Матросы налегли на весла, и мы понеслись к оставшимся в бухте джонкам. Уцелело всего восемь судов, еще одно было объято пламенем, а другое шло ко дну. Пираты продолжали прыгать за борт и грести к берегу, и палубы, казалось, уже почти совсем обезлюдели.

«Чарджер» дал очередной залп по устремившимся прочь пиратским шлюпкам, осыпая их ядрами и бомбами. Вода вокруг вздымалась фонтанами; одну из шлюпок ядро перебило пополам, и та в мгновение ока затонула.

Я не мог отвести взгляд от погони. Военные джонки были крупные, пузатые, с задранным носом и кормой, неповоротливые; «Чарджер» в сравнении с ними казался стройным и стремительным. Гепард, преследующий раненых буйволов.

Отчетливо вспомнилась война. Выгнутые китайские суда с рифлеными парусами, беспорядочно мечущиеся, будто пьяные, и наши низко сидящие, обтекаемые, угловатые корабли, скользящие легко и точно, словно акулы в стае ламантинов.

Шансов у них не было, даже при численном превосходстве. Почти каждое сражение завершалось разгромом в нашу пользу.

– Мистер Перхем! – Окрик командора Хьюза с пинассы прервал мои воспоминания. – Ваше крайнее левое судно в шеренге. Я захожу справа. И берегитесь смрадных горшков!

Мы уже были на расстоянии пушечного залпа, но огонь никто не открывал. Наш куттер вихлял на волнах, матросы продолжали усиленно грести, а я, не зная куда деть руки, принялся рассматривать свое ружье.

И ружье новое, и модель новая – как и всё для меня в Королевском флоте. Подобно морю, он беспрестанно менялся, следуя за бегом технического прогресса. Паровые двигатели и гребные винты, бомбовые пушки, ружья с нарезным стволом, делавшим их гораздо более дальнобойными, чем старые гладкоствольные мушкеты…

Когда я впервые попал во флот, от старожилов только и приходилось слышать, как сильно все изменилось с нельсоновских времен. И вот теперь уже я поражаюсь, насколько далеко вперед шагнула военная техника и сам подход к ведению войны.

– Скажите, доктор, вы ведь много абордажей повидали? – спросил Джек.

– Да, и уже не упомню, сколько раз вызывался в них участвовать.

– А зачем?

– Чтобы отвлечься от… – начал было я, но затем осекся.

– От чего?

– От жары, – сказал я.

– Да уж, жара здесь постоянно, – сказал Джек.

– Ничего, скоро привыкнешь. А теперь соберись: вот твоя первая цель.

Мы подошли на винтовочный выстрел, и я ощутил, как меня наполняет знакомый азарт, ради которого я на самом деле и напрашивался принять участие в абордаже или десанте, а вовсе не для того, чтобы спастись от жары, – от нее так и так не спасешься. Азарт боя отгонял призраки моего лондонского прошлого.

Меня взяли на службу хирургом, но по-настоящему в своей тарелке я себя чувствовал, ходя на абордаж. Когда начинает колотиться сердце, учащается дыхание, кругом звучат крики, и выстрелы, и схватка, – тебя затягивает. Ни о чем другом не думаешь; горечь потерь и утрат отступает.

В минуты затишья мысли о том, чего я лишился – жены, ребенка… – заполняли мой мозг и утаскивали в самую бездну отчаяния. В гуще же дыма, канонады и звона клинков все это растворялось и уносилось прочь.

А потом опять наступала тишина, и вместе с ней тяжким грузом наваливалась безысходность. И я молился о том, чтобы поскорее был новый бой – какой угодно, лишь бы хоть ненадолго развеять мрак, угнетающий мой ослабевший дух.

До первой джонки оставалось всего несколько ярдов, и я, как мог, взял верхнюю палубу на прицел. Пиратское судно громадой возвышалось над небольшим куттером, и даже выпрямившись в полный рост до поручней не дотянуться. Будто стоишь на земле рядом со слоном и прикидываешь, как бы взобраться ему на спину.

Именно в таком положении мы были уязвимее всего. Китайцы могли сбросить сеть, которая пригвоздила бы куттер, и нас заодно, к месту, чтобы затем добить копьями, а могли закидать смрадными горшками. Так мы называли глиняные шары, набитые порохом, гвоздями и еще какой-то гнусной смесью, которая при взрыве распространяла тошнотворный удушающий газ.

Какой-нибудь матрос забирался повыше на мачту, ему туда поднимали корзины с горшками, и он принимался швырять их один за другим в наши лодки. Достигая цели, такой снаряд разбрасывал вокруг себя огонь и картечь, а едкий дым вынуждал прыгать за борт, если не хочешь задохнуться.

На мачтах я никого не видел, но сердце у меня все равно стремительно колотилось, когда первые морпехи стали перебираться через поручни на палубу джонки. Уши мои отчаянно ждали услышать ружейную пальбу, боевые выкрики – хоть что-нибудь, что рассеяло бы тишину. Однако ничего не происходило.

Подъем на чужой корабль – дело медленное, муторное, как будто нескончаемое. Ты стоишь в лодке, ждешь своей очереди, при этом стараясь удержать равновесие, качаясь на волнах вверх-вниз, туда-сюда. Неприятельское судно тоже то вздымается, то опускается; то отдаляется, то с треском ударяется о борт лодки, угрожая сшибить с ног. И в любой момент из-за поручней сверху может внезапно возникнуть враг и выстрелить в тебя, или метнуть копье, или бросить чем-нибудь. А ты совершенно беззащитен.

Наконец, пора. Абордажные крюки заброшены, перед тобой болтается канат – хватайся и лезь. Иногда матросы или морпехи, которые поднимаются раньше, наподобие ледоруба вгоняют в деревянный борт топорик, чтобы можно было опереться и, оттолкнувшись, тем самым ускорить подъем.

И все это ужасно медленно, будто пробираешься по густой смоле, а в любую секунду твою жизнь может прервать удар копьем в грудь.

Подошел мой черед вскарабкаться на палубу. Пиратов на ней не было.

У грот-мачты стояли прислоненные бесхозные копья. Вокруг валялись мечи и гингальсы – старинные фитильные ружья, стрелять из которых можно было только вдвоем, – брошенные в паническом бегстве.

Остальная часть нашей команды поднялась на борт и быстро обыскала джонку сверху донизу, чтобы убедиться, что никого нет. Несколько морпехов заняли позицию у противоположного борта, обращенного к берегу, и палили по пиратам, которые в это время выбирались из воды на сушу.

Мы с Джеком двинулись было туда, но донесшиеся издали крики и ружейные хлопки оторвали нас от созерцания мрачной сцены расстрела. Подбежав к поручням, мы увидели в дальнем конце шеренги окутанную дымом пинассу.

Ее экипаж отстреливался из винтовок по неприятельской джонке. Из-за поручней у борта то и дело высовывались китайцы, швыряя копья и смрадные горшки. Гребцы бросили весла, и теперь пинассу относило течением все дальше в сторону.

К счастью, пиратам не хватало отваги или безрассудства, чтобы выглянуть из укрытия надолго и как следует прицелиться, поэтому наспех брошенные снаряды пролетали над пинассой, никого не задевая. И все же рано или поздно какому-нибудь негодяю могла улыбнуться удача.

– Они решили дать бой, – удивленно, словно не веря своим глазам, проговорил Джек.

– Глупцы, – сказал я. – Увидели, как «Чарджер» погнался за их дружками, и вздумали, будто отобьются от нас смрадными горшками и копьями.

– И что им это даст? «Чарджер» ведь в любую минуту вернется и всех их прикончит.

– Судя по всему, рассчитывают выиграть время. Избавившись от нас, они смогут погрузить на шлюпки хотя бы часть награбленного и отвезти на берег. Все лучше, чем остаться вообще с пустыми руками.

– Нужно же что-то делать! – воскликнул Джек. – Может, вернемся на куттер и обстреляем джонку из гаубицы?

– Это небыстро, и с такого расстояния мы рискуем ненароком угодить по пинассе. А идти туда на веслах еще медленнее.

Джек в отчаянии закусил губу, посмотрел на свой револьвер, потом снова на джонку, что решила доставить столько хлопот командору Хьюзу.

– Револьвер не добьет, слишком далеко, – сказал я.

Юноша наморщил лоб, потом вдруг просиял и обратился к стоявшему рядом морпеху:

– Сержант…

– Бэнкс, сэр, – отозвался тот, видя, как Джек силится припомнить его имя.

Сержант Бэнкс – крепкий, сноровистый и опытный вояка – был старшим по званию после лейтенанта, возглавлявшего морских пехотинцев на «Чарджере». Командор Хьюз поступил весьма мудро, отрядив именно его в составе первой абордажной команды юного Джека.

– Мистер Бэнкс, смогут ли ваши люди достать вон до той джонки из ружей и отогнать китайцев от борта?

Сержант прикинул расстояние и кивнул.

– Так точно, сэр. Из новых винтовок – вполне. Но под таким плоским углом пули будут просто отскакивать от поручней.

– Возможно, этого хватит, – сказал я.

– Возможно… – пожал плечами Бэнкс.

– А что, если… – задумчиво произнес Джек. – Что, если подняться на фок-мачту? Не будет ли угол выгоднее?

– Неплохая мысль, сэр, – сказал Бэнкс. – Может сработать.

– Тогда приступайте. И поживее.

Двое морпехов побежали к носу и, закинув ружья за спину, принялись взбираться по фок-вантам. Остальные, у кого были винтовки, как могли, обстреливали сопротивляющуюся джонку с палубы в надежде хотя бы отвадить китайцев высовываться из-за поручней и забрасывать подбитую пинассу смрадными горшками и копьями.

Расстояние, впрочем, было слишком велико – за сотню ярдов, – и я даже не видел, попадают мои выстрелы по джонке или нет. Тем не менее китайцы голову больше не казали, а очень скоро к нам подключились и двое морпехов на фока-рее.

Я опустил ружье и посмотрел, как справляется пинасса. По всей видимости, пожар командору Хьюзу удалось потушить: дым рассеялся, и матросы смогли вернуться на весла. Лодка перестала вихлять и теперь разворачивалась носовой пушкой в сторону джонки.

– Думаю, они оклемались, – сказал я Джеку. – По счастью, горшок лишь едва задел пинассу, иначе пришлось бы всех их вылавливать из воды.

– Командор встал за гаубицу, – заметил Джек, наблюдая за маневрами. – Он что, собирается…

И отвечая на незаданный вопрос, на пинассе грянула гаубица. С грохотом, как от огромного дробовика, ее жерло выплюнуло заряд картечи – под сотню пуль размером с мушкетные. Поручень джонки разлетелся в щепки, а укрывшихся за ним пиратов превратило в жуткое алое месиво из мяса и костей.

Те, похоже, готовились метать новые горшки: сразу после удара картечи над кораблем взвился вихрь пламени. Палубу быстро заволокло дымом и ядовитыми испарениями, и оставшиеся в живых китайцы бросились оттуда врассыпную.

Морпехи торжествующе закричали. Я снова ощутил знакомое возбуждение – теперь уже от вида разгромленного в бою противника. Так легко было поддаться этому древнему чувству, так легко забыть, что радуешься людским страданиям и людской гибели.

Как и раньше, те пираты, которые выжили и стояли на ногах, устремились к противоположному борту и прыгали оттуда в воду, спасая свою шкуру. Командор Хьюз еще раз пальнул по джонке картечью, подавляя остатки сопротивления, а затем направил пинассу на сближение, чтобы абордажная команда могла зачистить судно.

– Кончено, мистер Перхем, – удовлетворенно кивнул сержант Бэнкс. – Дальше они справятся сами.

Джек посмотрел на меня, изо всех сил пряча ликование за серьезной миной, но горящий взгляд его выдавал. Мне же таиться было незачем, и я широкой улыбкой демонстрировал свою гордость за юношу, который только что блестяще прошел боевое крещение.

– Прекрасная работа, мистер Перхем, – сказал я. – Вперед за следующим трофеем?

## 4

– Вы двое, оставайтесь наверху и прикрывайте наше продвижение, – отдал приказ Джек, пока все снова загружались на куттер. – Если китайцы вздумают отбиваться, осадите их, как только что, когда мы выручали пинассу. Ясно?

– Так точно, сэр! – отозвались расположившиеся на фока-рее морпехи. – На палубе как будто никого, но будем держать ухо востро.

Мы с Джеком присоединились к сержанту Бэнксу и остальным. Оттолкнувшись от первой джонки, наш куттер подошел ко второй, и абордажная команда снова беспрепятственно поднялась на борт.

– Похоже, командор Хьюз не стал тушить свою джонку и тоже двинулся дальше, – сказал я, подавая Джеку руку. – Так что нам еще придется потягаться за то, кто соберет больше трофеев.

Юный гардемарин с ухмылкой перебрался через поручень. Тринадцатилетний мальчишка, в форме и с оружием мужчины, он наяву переживал свои мечты о приключениях в дальних морях. Что это, если не рай?

– Кажется, тоже брошена, – произнес он, однако крики морпехов, спустившихся под палубу, уже сообщали об обратном.

Джек достал револьвер и, следуя моему совету, держал его в левой руке, а я взял люк на мушку. Предосторожность, впрочем, была излишней. Наши морпехи поднялись на палубу, без труда волоча за собой с полдюжины ободранных китайцев.

Смотреть на них было жалко: кожа да кости, вместо одежды тряпье.

– С ними женщина, – недоуменно заметил Джек. – Пленница?

– Среди китайских пиратов встречаются не только мужчины, – сказал я.

Юноша задумчиво кивнул.

– Все такие тощие…

– Недоедают. Пиратский рацион весьма скуден, да и когда еда имеется, многие попросту забывают о ней.

На лице Джека опять отразилось недоумение.

– Опий отбивает аппетит, – пояснил я.

– А они опиумисты?

– Скорее всего. У пиратов такое сплошь и рядом. Видишь, они какие-то потерянные? Этот корабль не попал под обстрел, а значит, их не оглушило. Они здесь просто потому, что слишком одурманены и даже не заметили, как их товарищи разбежались.

Морпехи выстроили пленников в ряд и заставили опуститься на колени. Двое заломили первому пирату руки за спину, а третий, достав складной нож, принялся отрезать тому его бянь-фа – длинную косу, которую носили все китайские мужчины.

Это был акт надругательства над побежденным противником. А еще косы собирали в качестве трофеев, как американские индейцы – скальпы.

Я и сам так делал, когда впервые попал на Англо-китайскую войну. Война – это наркотик, меняющий человека, и я отчаянно к нему пристрастился, ведь он помогал забыть беды, от которых я хотел сбежать.

Но постепенно военный угар схлынул, и отрезание косичек стало казаться мне мерзостью. Мало кто из китайцев, противостоявших нам, искренне нас ненавидел. Напротив, многие вовсе не хотели воевать, их насильно поставили под ружье: обычные жертвы обстоятельств, вопреки желанию угодившие в водоворот истории.

Надругательство над такими людьми – бесчестье. Бесчестье и жестокость.

Впрочем, отговаривать матросов и морпехов от возможности разжиться пиратской косой или еще каким-нибудь трофеем было бесполезно – все равно что запрещать юношам засматриваться на красоток. Однако когда морпех пинком повалил китайца на палубу и уже занес штык, чтобы пришпилить его, будто жука, я счел необходимым вмешаться.

– Джентльмены, не увлекайтесь, – сказал я. – Из живых пленников мы сможем добыть сведения о расположении других пиратских флотилий. Да и «Чарджеру» вовсе не обязательно удастся изловить все семь джонок, ушедших в открытое море. А от трупов нам никакой пользы.

Морпех обратил на меня бешеный взгляд, пылающий жаждой насилия, но все же сумел взять себя в руки и успокоился.

– Так точно, сэр. Прошу прощения.

Другой пленник вдруг начал нести какую-то бессвязную околесицу, и я не сразу разобрал, что он говорит не на пекинском, а на кантонском. Остальные переводили взгляд то на него, то на морпеха со штыком. Пленная женщина что-то заговорила в ответ, тоже на кантонском, только медленнее и спокойнее, чем мужчина.

– О чем они говорят, доктор? – спросил Джек.

По-кантонски я понимал лучше, чем по-пекински, но речь мужчины была очень сбивчивой и невнятной.

– Что-то вроде… «Эти варвары нас повесят и сожгут заживо забавы ради». А женщина успокаивает их, мол, не делайте глупостей.

– Ну, в чем-то он прав, – сказал сержант Бэнкс. – Их всех вздернут.

– Но заживо-то не сожгут, – произнес Джек. – Откуда он вообще такое взял?

Мужчина все причитал. Женщина оставила попытки его вразумить и обратилась ко мне, заметив, похоже, что я понимаю их язык и перевожу.

– Что она говорит, доктор? – спросил сержант Бэнкс.

– Говорит, что она не пиратка, а пленница.

– Врет, паскуда, и не краснеет! Простите, сэр, вырвалось.

– Поясните.

– Она не была ни закована, ни связана, – сказал Бэнкс. – Лежала на полу, накурившаяся, как и остальные. Еле глаза продрала.

Пленники стали о чем-то спорить между собой. Говорили они сумбурно – то ли от избытка опиума, то ли от страха перед пытками; спор, насколько я понял, касался их дальнейшей судьбы. Тот первый, заводила, продолжал настаивать, будто мы освежуем и зажарим их живьем; кто-то с ним соглашался, кто-то нет, а женщина призывала всех замолчать и не дергаться.

– Что-то они расшумелись, сэр, – покачал головой сержант Бэнкс.

Джек посмотрел на китайцев, затем на морпехов, которые были с нами на палубе, затем на первую джонку.

– Мистер Бэнкс, – сказал он, – вернитесь на куттер и заберите двух морпехов, которых мы оставили позади. Всех пленников нужно связать, но не мучить, чтобы впоследствии допросить как положено. Двое морпехов с первой джонки останутся их караулить, а мы двинемся к следующему судну.

– Слушаюсь, сэр, – кивнул сержант Бэнкс и, перемахнув через поручень, стал спускаться в куттер.

Вернуться на первую джонку в одиночку ему труда не составит: как раз на этот случай мы для удобства перекинули оттуда линь.

Вскоре после ухода сержанта китайцы загомонили громче, но их речь по-прежнему была сбивчивой и невнятной, поэтому я разбирал лишь обрывки:

«Лучше убить себя, пока эти звери нас не разорвали».

«Внизу все еще горит лампа».

«Брось глупости. Едва ты шевельнешься, они тебя убьют».

«Нас все равно убьют. Сначала убьют, потом зажарят и съедят».

Пират-заводила, повысив голос, стал кричать на морпехов, мол, «врете – не возьмете», после чего вскочил на ноги, и двое солдат едва сумели удержать его на месте. Еще двое кинулись к ним на подмогу; мы с Джеком смотрели, что будет, а в это время оставшиеся пленники пришли в движение.

С неожиданной резвостью, учитывая в какой прострации они пребывали до сих пор, китайцы повскакали с мест. Не для драки, нет: они побежали к борту, который был обращен к берегу. Одного застрелили сразу, других морпехи успели схватить и повалить обратно на палубу, но отпустили при этом заводилу.

Женщина посреди суматохи продолжала стоять на коленях, подняв руки, и кричала пиратам, чтобы те не сопротивлялись, иначе всех их перебьют.

Сумасшедший же, который устроил переполох, воспользовался всеобщим замешательством и тоже побежал, однако не к борту, а к люку, что вел в трюм. Один из морпехов пальнул в пирата из ружья, но промахнулся: его с силой оттолкнул другой пленник, который, сумев высвободиться, снова кинулся в сторону борта.

Дерущиеся смешались в бесформенную кучу. Китайцы рвались к поручню, морпехи удерживали их и пытались повалить на палубу. Мы с Джеком стояли поодаль, не зная, как вмешаться. Каждый солдат был занят с одним пленником, и женщина, оставленная без присмотра, медленно отползала прочь от схватки, продолжая держать руки над головой.

– Что нам делать? – спросил Джек, направив револьвер на сцепившуюся в драке кучу.

– Не стреляй, – сказал я. – Можешь попасть в кого-нибудь из наших.

Я тоже держал ружье наизготовку, но все думал о заводиле, который скрылся под палубой. Зачем бежать вниз? Оттуда ведь нет выхода.

Бессмыслица какая-то. Хотя трудно, конечно, ожидать осмысленных действий от того, чей разум затуманен опием. Однако женщина продолжала переводить испуганный взгляд то на люк, то на меня, как бы предупреждая, что вот-вот случится нечто ужасное.

Зачем вниз?.. Он упоминал про какую-то зажженную лампу. Только при чем тут лампа?

Я твердо намерился спуститься за сбежавшим пиратом под палубу и разобраться, в чем дело, когда женщина сорвалась с места. Взглянув в последний раз на люк и на морпехов, пытающихся удержать взбунтовавшихся пленников, она вскочила и со всех ног побежала к борту.

– Таопао! – крикнула она, отчаянно маша нам с Джеком рукой.

Крик был на пекинском диалекте, и в общей суматохе мой мозг не сразу разобрал знакомое слово: «Таопао!» – «Бегите!»

Тем временем женщина продолжала вопить: «Бегите! Он нас всех убьет!»

Джек вскинул револьвер, но еще не успел прицелиться, а она с криком пробежала мимо, отчаянно указывая рукой куда-то за борт.

– Доктор, что она делает? Мне выстрелить?

Что-то заставило меня опустить его руку, направляя дуло револьвера вниз. Бежать женщине было некуда, и она определенно это знала. Прыгнет в воду – мы нагоним ее на куттере или попросту расстреляем с палубы.

Однако взглянув на ее перепуганное лицо, затем на люк, в котором скрылся сумасшедший пират, я вдруг с ужасом осознал, что должно произойти.

«Лучше убить себя, пока эти звери нас не разорвали».

«Внизу все еще горит лампа».

«Бегите! Он нас всех убьет!»

Как я уже упоминал, порох китайцы хранили весьма небрежно.

Объяснять было некогда, спорить тоже. Женщина тем временем забралась на поручень, готовая прыгать. У нас оставались считаные секунды, чтобы последовать ее примеру, иначе – смерть.

Сердце заколотилось мелкой дробью, я схватил Джека за руку и изо всех сил поволок в сторону борта. Он упирался, явно не понимая, что на меня нашло, но я все же сумел затащить его на поручень. В следующее мгновение джонка под нами рванула, и волна огня, дыма и щепок подкинула нас в воздух.

## 5

Взрывом нас отбросило далеко вперед. Толчок был такой силы, что я выпустил руку Джека и полетел, кувыркаясь, сквозь пустоту. Летел я долго, успев даже испытать странное, почти ирреальное ощущение, будто парю в воздухе… Потом земное притяжение одержало верх.

Словно какой-то великан схватил меня, потряс и швырнул куда-то. Слава богу, об воду я ударился, не потеряв сознания, и тут же в панике стал дергать руками и ногами, стараясь удержать голову над поверхностью.

Плавать в полном обмундировании довольно трудно. Одежда почти мгновенно намокает и начинает тянуть на дно, словно сеть со свинцовыми грузилами, а хуже всего сапоги. Ружье я выпустил из рук еще в полете, но оставшаяся экипировка все равно весила порядочно.

Мир вокруг заполнило пенящейся водой, по которой я отчаянно молотил руками, и, клянусь, временами мне казалось, будто нечто цепляется за мои ноги и хочет утащить на глубину. Я совершенно не понимал, где верх, а где низ, где берег, а где джонка. Все мое существо было сосредоточено на том, чтобы еще раз вдохнуть, продержаться на плаву еще секунду, и еще секунду, и еще секунду…

– Джек! Джек!.. – только и успевал кричать я, когда выныривал.

Юного гардемарина нигде не было видно. Если его оглушило или ранило взрывом, то он камнем ушел на дно и его уже не спасти.

Что-то легонько шлепнуло меня по макушке, а затем погладило по волосам. Линь, через мгновение понял я. Кто-то из наших пришел мне на выручку.

Это был сержант Бэнкс. Он еще не добрался до первой джонки, когда рванула вторая. Оправившись от внезапного взрыва, он увидел, как я барахтаюсь в воде, и подгреб на куттере поближе, чтобы кинуть мне линь.

Я схватился за веревку с отчаянием утопающего, каковым, собственно, и был. Даже несмотря на помощь Бэнкса, я, кажется, успел заглотить половину океана, прежде чем смог забраться на борт куттера.

– Вы… его… видели? – проговорил я, кашляя и отплевываясь от воды.

– Кого?

– Джека… Мистера Перхема.

– Вон он, доктор. Смотрите.

С трудом втягивая воздух в наполненные водой легкие, я поглядел туда, куда указывал сержант. Недалеко от нас на волнах покачивался Джек. Он лежал на спине, без сознания, а рядом была китаянка, предупредившая нас о взрыве. Одной рукой она обхватила юношу за грудь, не давая ему пойти ко дну.

– Эта паршивка его держит, – сказал сержант Бэнкс. – Что будем делать?

Отхаркав еще воды, я выкрикнул по-пекински:

– Не навреди ему!

Теперь я заметил, что другой рукой она цепляется за обломок джонки, едва удерживающий их с Джеком на плаву. Было видно, как женщине трудно и что надолго сил у нее не хватит.

– Я не пиратка! – крикнула китаянка в ответ. – Скажи ему!

Она, конечно, имела в виду сержанта Бэнкса, который в этот момент выцеливал ее из винтовки, хотя вряд ли решился бы на столь рискованный выстрел. Этим он скорее хотел показать: дашь Джеку утонуть – тут же получишь пулю.

– Он жив? – крикнул я китаянке. – Мальчик жив?

– Да! Скажи ему! Или он меня убьет.

– Хорошо! Мы бросим вам веревку. Не навреди ему!

– Что она говорит, доктор? – спросил сержант Бэнкс, по-прежнему держа утопающих на мушке.

– Джек… мистер Перхем жив. Она спасает его. Не стреляйте.

– Если он утонет…

– Да, да. Пока отложите ружье и давайте подгребем поближе, чтобы кинуть им линь.

Мы вдвоем сели на весла и медленно подошли на куттере к Джеку с китаянкой. Вокруг них расплывалось пятно крови, но было неясно, кто из двоих ранен.

Тем временем остатки взорвавшейся джонки ушли под воду. От средней части судна ничего не уцелело, и единственными следами его существования были разбросанные по окрестностям обломки корабельной древесины, куски снастей и парусов.

– Остальных не видели? – спросил я у Бэнкса.

– Нет, сэр, – ответил он. – Только вас и этих двоих. Вы пролетели по воздуху, будто чайки. Ничего более дьявольского не видал. До смерти не забуду.

– Когда вытащим мистера Перхема, попробуем поискать остальных.

– Так точно, сэр. Что ж у вас там стряслось?

– Один из пиратов сбежал в трюм и поджег пороховой склад.

– Ублюдки поганые! – выругался Бэнкс. – А как вы догадались, что надо прыгать?

– Благодаря ей, – сказал я. – Она нас предупредила.

Сержант недоверчиво хмыкнул и налег на весло. Вскоре мы подошли на достаточное расстояние, чтобы можно было добросить линь.

– Скажи ему, пусть не убивает меня! – закричала китаянка снова, когда конец веревки шлепнулся рядом с ее импровизированным плотом.

– Хорошо, скажу. А теперь хватай веревку! – крикнул я в ответ.

Она подчинилась, и мы с Бэнксом сумели подтянуть их к куттеру. Затаскивая Джека на борт, я увидел, что кровавое пятно расползается от его левой руки. Уже с первого взгляда было ясно: дела плохи. Большой и указательный пальцы уцелели, но остаток кисти превратился в месиво из костей и мяса, из которого текла кровь сначала в воду, а теперь в куттер.

– Поднимите ее на борт, мистер Бэнкс, – велел я сержанту, указывая на китаянку. – Живую.

– А он жив? – спросил сержант.

– Дышит, – ответил я.

Повозившись с замком медицинского саквояжа, я достал бинты. Увы, для столь серьезного ранения моих запасов не хватало. Я мог лишь остановить кровотечение и молиться, чтобы поскорее вернулся «Чарджер» с его полностью укомплектованным лазаретом.

Пока я накладывал тугую повязку, сержант Бэнкс затащил в куттер китаянку. Та немедленно отползла в самый дальний угол. Ее можно было понять: Бэнкс снова схватил винтовку и, казалось, из последних сил сдерживался, чтобы не нанизать женщину на штык, будто на вертел.

– Опустите оружие, мистер Бэнкс, – сказал я. – Она безобидна, к тому же не дала Джеку утонуть и предупредила нас о взрыве.

Сержант скривился, будто хотел плюнуть.

– Я бы ей не доверял, сэр. Узкоглазые все как один лживые твари.

– Встаньте и посмотрите, нет ли других выживших.

– Мы оба знаем, доктор, что, кроме вас троих, никто не уцелел. Эта курва и ее поганые дружки всех убили!

Он стоял в полный рост и так сильно сжимал винтовку, что у него тряслись руки. Глаза превратились в щелочки, и он не сводил гневного взгляда с женщины, которая вся сжалась в комок.

– Мистер Бэнкс, – повторил я, сурово посмотрев на сержанта. У меня не было ни желания, ни сил разрываться между раненым юношей и морпехом, обуянным жаждой мести за погибших товарищей.

Немного поколебавшись, он наконец опустил винтовку и сел на скамью.

– Хорошо, сэр. Будь по-вашему.

Убедившись, что в ближайшее время никто никого не убьет, я достал из саквояжа бутылочку с нюхательной солью и поднес к носу Джека. Юноша сморщился, резко открыл глаза и стал откашливать морскую воду.

– Все хорошо, – произнес я. – Ты на борту куттера со мной и мистером Бэнксом.

Он медленно поморгал глазами, не понимая, что происходит.

– Я помню… взрыв.

– Да, верно. Был взрыв.

– А где остальные?

– Погибли, увы. Тут уже ничего не поделаешь… Нет-нет, лежи, – сказал я, когда он попытался сесть. – Ты ранен, и я должен тебя осмотреть.

Джек опустил взгляд, и его глаза в ужасе расширились при виде того, что стало с кистью. Он весь задрожал, а голос вдруг сделался по-детски пронзительным.

– Что с моей рукой? Я потерял руку?!

– Ну, ну, спокойно. Не волнуйся. Пострадала кисть, поэтому старайся ей не шевелить. Сейчас нужно остановить кровь.

– Я… мне… ее оторвало?

– Все будет хорошо, – сказал я.

Это, конечно, была не вполне правда; даже беглый осмотр показывал, что юноша останется калекой. Однако в первую очередь следовало успокоить Джека и не дать ему впасть в шок. Сильный шок мог свести в могилу и при далеко не смертельном ранении.

Я наложил Джеку на запястье жгут и затянул винт, останавливая кровотечение. Все это время я поглядывал на горизонт, размышляя, далеко ли сейчас «Чарджер» и скоро ли вернется. Чем быстрее я смогу оказать юноше должную помощь, тем бо́льшую часть руки получится сохранить.

– Болит сильно? – спросил я.

– Ничего, терпимо, – ответил Джек. Впрочем, по тому, как скривилось его лицо, было ясно, что крепится он их последних сил.

– Я дам тебе немного лауданума – это спиртовой настой опия. Всего один глоток, после него сразу станет легче.

Джек с подозрением покосился на флакон, который я достал из саквояжа.

– А на что это похоже?

– Ты сразу почувствуешь легкость. Боль уйдет, а вместе с ней и тревоги. В общем, не спорь. Пей, – велел я, поднося флакон ему к губам.

Юноша сделал глоток, поморщился от горечи, а потом его лицо разгладилось и тело обмякло. Глаза медленно закрылись.

– Он умер? – спросил сержант Бэнкс.

– Нет, уснул, – ответил я.

– Сколько еще времени, прежде чем бедняга потеряет кисть?

Бэнкс повидал немало раненых и знал, что бывает, если не снять жгут вовремя. Да, он не давал Джеку совсем истечь кровью, но вместе с тем мешал ей поступать в кисть, обеспечивая жизненно необходимую циркуляцию. Лишенная крови надолго, конечность начнет отмирать, и спасти ее уже не выйдет. Останется только ампутировать.

– Часов шесть, не больше, и то если «Чарджер» успеет вернуться и мы доставим Джека в лазарет, – сказал я. – И даже тогда сохранность кисти я не гарантирую.

– Чертовы дикари, – процедил Бэнкс, зло поглядывая на женщину, забившуюся в угол куттера. – Шесть часов. А уже через два зайдет солнце.

## 6

Пока абордажная команда с пинассы захватывала оставшиеся пиратские суда, опустились сумерки. Все это время я был на куттере с Джеком, сержантом Бэнксом, нашей пленницей и двумя выжившими морпехами с первой джонки. К нам также присоединился командор Хьюз: взрывом смрадного горшка, который угодил в пинассу, ему обожгло левую руку. Повреждения, к счастью, были несерьезные. От лауданума командор отказался, мол, хочет сохранить ясную голову.

– Я могу поболтать рукой в воде – вот так, – и жар из ожога уходит, – сказал он. – Не нужно тратить на меня лекарства, доктор. Приберегите их для мистера Перхема, на случай если «Чарджер» до утра не возвратится.

Матросы и морпехи с пинассы большей частью разбрелись по захваченным джонкам и с факелами обшаривали их в поисках поживы и полезного груза. Сержант Бэнкс добыл из брошенной на первой джонке кучи оружия меч и торжественно преподнес его юному гардемарину.

– Вот, сэр, – сказал он. – Китайский клинок с вашего первого трофейного судна. Повесите у себя в каюте, когда дослужитесь до лейтенанта.

Джек, впрочем, пребывал в забытьи от лауданума и оценить трогательный жест не мог. Юноша лежал на дне куттера, укрытый одним из немногих имевшихся у нас одеял.

В Южно-Китайском море было знойно, душно, и над водой стояло влажное марево, как везде в субтропиках. Однако едва солнце зашло, жар из воздуха испарился, и прохлада, усиленная непрерывно дующим ветерком и промокшей от непредвиденного купания в море одеждой, стала пробирать до дрожи.

Я не сводил глаз с горизонта, пока не погасли последние багровые всполохи умирающего заката. С одним только медицинским саквояжем под рукой я больше ничем помочь Джеку не мог. Сержант Бэнкс утверждал, будто бы разглядел очертания «Чарджера» на фоне стремительно темнеющего неба, но остальные подтвердить его слова не могли.

Мы подожгли одну из уцелевших джонок, чтобы дать «Чарджеру» ориентир для возвращения к нам. Огонь поначалу занимался медленно; языки пламени облизывали сваленные в кучу паруса и разбросанные по палубе снасти, потом с жадностью взметнулись вверх по мачтам и рыжими перстами устремились к небу в тщетной попытке дотянуться до звезд.

От огня над водой, окружая нас и подрагивая в воздухе, расходился широкий потусторонний ореол света. Горящее дерево трещало, словно кости, разгрызаемые пламенеющей пастью огромного бесплотного чудища.

В темноту взлетали снопы искр, устремляясь прочь, ввысь, в бесконечность. Я провожал их взглядом и думал, что не так уж мы с ними различны. Мы так же мимолетной вспышкой парим сквозь пустоту, влекомые незримой силой неведомо куда, пока не погаснем и не растаем без следа.

– А что это за звезда?

Голос Джека прервал мои размышления. Юноша лежал на спине ниже планширя, закрытый бортом от ветра, и смотрел вверх на россыпь белых крапинок в ночном небе.

Я проследил за его взглядом.

– Ты про какую?

– Вон про ту. Я ее не знаю.

– Ну, это по твоей части. Все-таки в навигацкой школе тебе преподавали астрономию… Командор Хьюз, вам знакома эта звезда?

Он посмотрел на указанную мной точку и покачал головой.

– Думаю, это не звезда, доктор.

– То есть?

– Звезды здесь быть не должно. Да и крупная она слишком. Скорее всего, комета.

– Но я не вижу хвоста.

– Вероятно, он сейчас сзади и потому не виден.

– А такое бывает? – спросил я.

– Иного объяснения представить не могу, – ответил Хьюз.

Эти слова как нельзя лучше описывали его натуру. Хьюз был до крайности прямолинейным, верным и непоколебимым – и в такой же степени лишенным воображения.

– Очень красивая, – проговорил Джек.

Я не разделял его мнения. Что-то со звездой было не так: остальные выглядели крохотными точками, эта же имела смутные очертания, и будь она ближе, то, думаю, напоминала бы видом раскинувшуюся паутину. Лишь расстояние не давало рассмотреть ее как следует.

На небе она казалась чем-то чужеродным, неуместным и зловещим. Чем дольше я в нее вглядывался, тем сильнее было ощущение, будто она вглядывается в меня, полная злобы и хищного желания поглотить мою душу.

– Когда я смотрю на нее, то вижу маму, – сказал Джек.

Это в нем говорил лауданум. Впрочем, лучше так, чем мучиться от болезненной раны или тревожиться о том, что навсегда останешься калекой. Я решил подыграть юноше:

– А что еще ты видишь?

– Она стоит на берегу цветущего зеленью острова, – пробормотал он как будто в полудреме. – И радостно улыбается. На ней легкое воскресное платье, которое она носит летом, когда тепло. Светит солнце, а вода голубая-голубая. Папа тоже там. Он курит трубку и обнимает маму. Он машет мне рукой.

Улыбка тронула губы Джека.

– Мои братья и сестры тоже все там. Даже самая младшая, Эмма. Она умерла три года назад от горячки. Сейчас она вместе с ними, живая и здоровая, и танцует на берегу цветущего острова…

Мальчишка – он и есть мальчишка, каким бы мужественным и бравым офицером ни пытался выглядеть. Просто ребенок, оказавшийся вдали от дома, раненый и скучающий по родным.

Жаль, под рукой нет скрипки. И как меня угораздило ее забыть? Нередко, отчаливая от корабля на лодке, мы оставались сами по себе на несколько дней, а то и недель. Во время Англо-китайской войны я всегда брал с собой скрипку, чтобы было чем разгонять тишину, пока мы скитались по волнам.

Теперь же от лишних мыслей меня мог отвлечь только треск пламени, пожиравшего пиратскую джонку, да мерцающие в небе звезды. Этого было недостаточно.

Я посмотрел на нашего единственного пленника – женщину, спасшую Джека. Она сидела в дальнем углу куттера, сжавшись в комок, и дрожала от сырости и холода, а может, еще от страха перед своей участью.

Ее лицо было в крови. Раньше я не обратил внимания, потому что его почти целиком облепили спутанные длинные волосы.

– Ты ранена, – сказал я по-пекински, затем повторил на кантонском.

Медленно, чтобы не напугать, я приблизился к китаянке и отодвинул мокрые космы, под которыми скрывалась рана. Пожар на джонке давал не так много света, но для поверхностного осмотра его хватало. У женщины был лишь слегка рассечен лоб. Да, казалось, что крови много, но это обман: так часто бывает, если рану намочить. Кровь смешивается с водой, и, как говаривал мой отец, из капли рождается море.

– Рана не серьезная, – сказал я снова на кантонском. – Я обработаю ее, когда вернется наш корабль.

– Ты хорошо говоришь по-кантонски, – отозвалась женщина на этом же диалекте. – Лучше, чем по-пекински. Кто тебя научил?

Вместо ответа я снова поднял взгляд на странную звезду, которую заметил Джек. Не хватало еще бередить старую рану перед чужачкой.

Китаянка, дрожа, обхватила колени и посмотрела на Джека.

– Мальчик будет жить?

Я снова промолчал. Непонятно, как следовало к ней относиться. Говорит, пираты взяли ее в плен. Едва ли. Однако она предупредила меня о взрыве, прежде чем спрыгнула с джонки, а после не дала Джеку утонуть. Если бы не она, мы бы оба погибли.

Трудно сказать, почему она нам помогла. Возможно, ей хватило ума сообразить, что лишь такая услуга спасет ее от повешения за пиратство. А может, это был естественный порыв и желание помочь всем, кому получится. Кто знает? Несомненно одно: и я, и Джек обязаны ей жизнью, так что я готов был не спешить с выводами на ее счет.

– Доктор! – окликнул меня сержант Бэнкс и указал на невидимый горизонт.

# Примечания

1

Китайская станция – самостоятельное командование в составе Королевского военно-морского флота, образованное в середине XIX в. Имело базы в Сингапуре и Гонконге и защищало интересы Великобритании в прибрежных водах Китая и Голландской Ост-Индии, на судоходных реках и в западной части Тихого океана. (Здесь и далее – прим. пер.)

2

Блэкбёрдер (англ. охотник за черными птицами) – так именовали белых работорговцев, вывозивших жителей тихоокеанских островов (тех самых black birds) для работы на плантациях в европейских колониях.