Роман Поплескин
Марфа да Матвей

Глава 1. Полные корзины и медовые соты.

Часть 1.Ольховка

В ту пору, когда лето входило в самую свою зрелую, золотую силу, Ольховка походила на спящего, сытого зверя. Воздух был густ и сладок: пахло нагретой смолой, цветущим липовым цветом и дымком из печей, где пекли хлеб из зерна прошлого урожая, про запас.

Лес отдавал своё богатство щедро, без намёка на будущую скупость. Из его зелёного мрака выходили женщины и девки, их спины гнулись под плетёными корзинами, доверху налитыми сизой черникой, рубиновой брусникой и тугими, пахнущими солнцем грибами-боровиками. Смех их был звонким и беспечным. Медведи, хозяева ягодных полян, ворчали где-то в глубине, уступая дорогу людям по старому, нерушимому договору. Дед Фёдор выходил одним из последних, его котомка была невелика, но в ней лежали диковинные грибы-лисички, да красноголовики, да сушёная мята – он знал места, про которые другие и не догадывались. Он кряхтел, опираясь на посох из можжевельника, но глаза под мохнатыми бровями были зорки и спокойны. Лес был ему домом, а не загадкой.

Поля меж лесом и деревней дышали ровным, тёплым дыханием. Ячмень отливал жидким серебром, а пшеница стояла стеной, тяжёлой, налитой, золотой до самого горизонта. Колосья шелестели тихим, обещающим шёпотом, словно говорили: «Ещё немного… подожди немного…». Ни тли, ни засухи – год выдался на редкость ладным, и в этом все видели добрый знак. Мужики, проходя по меже, с удовлетворением похлопывали по толстым колосьям, будто по крупам доброго коня.

А речка Сновка лениво несла свои светлые воды. У моста, на плоском камне, сидели рыбаки, и серебряные караси да плотвицы уже трепыхались в их берестяных кузовах. Улов не был богатырским, но на уху хватало, а несколько самых крупных, нанизанных на лыко, несли на базар – для вида и для обмена. Река была кормилицей смирной и предсказуемой.

Базарная площадь в этот день гудела, как растревоженный улей. Площадь была не замощена, просто широкая, утоптанная до глиняной тверди земля среди изб. Сюда съезжались телеги из соседних Заречья и Дубровки. Воздух звенел от гула голосов, ржания лошадей, скрипа колёс. Пахло кожей, дегтем, свежим сеном, парным творогом и пряными травами. На разостланных холстинах красовалось всё: от грубых горшков и серпов до диковинок – пёстрых лент из города, блестящих пуговиц, блоков соляного камня, похожего на застывший лёд. Кузнец Кузьма стоял у своего воза, где вместо товара лежали его инструменты и несколько топоров да ножей, сверкавших зеркальной полировкой. Он не кричал, лишь изредка, в ответ на вопрос, отзывался густым басом: «Крепче не сделаешь». И все знали, что это правда.

А на крыльце избы под старой сторожевой елью сидела Бабушка Агафья. Рядом, на приступке, расположились Матвей и Марфа. Это был их обычный, любимый островок покоя в шумном море деревенского дня. Агафья, её пальцы, похожие на корни, ловко перебирали пучки сушёного зверобоя, рассказывала. Неспешно, голосом, похожим на шорох старого пергамента.

«…И вывела тогда Макошь, пряха судеб, нить новую из пуха облачного. А Велес, скотий бог, тропу к водопою указал, чтоб нить та не прервалась. И был договор…»

Марфа, склонившись над своей тетрадкой в кожаном переплёте, старательно выводила пером строки. Она записывала не всё подряд, а чувствовала – какие слова важные, какие имена нужно сохранить. Она верила в сказку как в красивую выдумку, но записывала её с таким благоговением, будто это были священные тексты. Рядом лежал её собранный утром букет из иван-чая и душицы.

Матвей же сидел, подперев голову руками, и смотрел, как муха бьётся о стекло волошки. Его ум, практичный и цепкий, искал в рассказе Агафьи несоответствия. Как может облачный пух стать нитью? Какую выгоду имел Велес, указывая тропу? Его интересовала механика чуда, даже если оно было вымышленным. Он верил в сказку как в красивую аллегорию, за которой скрывается реальный совет – например, о том, как договариваться с соседями о выпасе скота.

Заметив движение на дороге – возвращающихся из леса с полными корзинами, – Марфа первая встрепенулась.

– Смотри, Матвей, несут чернику! И дед Фёдор с ними. Побежали на площадь? Купец из Дубровки, говорят, орехи мёдом залитые привёз!

Побежали на площадь? Купец из Дубровки, говорят, орехи мёдом залитые привёз!

Матвей, всегда готовый к действию и новым впечатлениям, уже вскочил.

– Давай. Может, новые напильники у кузнеца появились.

Агафья не стала их удерживать. Она лишь кивнула, и её мудрый, чуть грустный взгляд проводил их. Она видела, как они бегут – он, словно молодой волк, жаждущий обнюхать весь мир, она, словно птица, улавливающая малейшее движение в траве. Они верили в твёрдую землю под ногами, в полные закрома, в ясное небо над головой. Они верили в то, что сказки остаются на крыльце вместе со старухой, а жизнь – это ягоды в корзине, блеск новой пуговицы и вкус медового ореха.

Базарная площадь Ольховки в разгаре дня была похожа на гигантский, шумный организм, где каждая клетка – своя торговля.

Ряды делились на свои, ольховские, и привозные: Слева, под стенами амбаров, раскинулось местное, земляное царство. Здесь пахло сыростью, глиной и жизнью: Гончар Никита расставил пирамиды из горшков, крынок и свистулек в виде птиц. Земляная посуда звенела глухо и надежно. Рядом Алёна, вдова рыбака, разложила на холсте вяленую рыбу, от которой тянуло солёным ветром. Дети воровали у неё сушёные хвостики, как лакомство. Молодые мужики стояли у возов с сеном, горохом в стручках и луковицами, такими крупными, что каждая могла бы служить кулаком великана. Девки из соседних дворов стыдливо предлагали кружева и вышитые рушники с петухами да геометрическими солнцами.

В центре, под ярким солнцем, бушевал караванный торг: Кожевник из Заречья хвастался ремнями, сбруей и мягкими, выделанными до бархата овчинами. Старик-лудильщик ворчал над горой медных тазов и самоваров, вечно подправляя их своим паяльником. Разносчик с таинственным ящиком зазывал на «диковинку морскую» – сушёную каракатицу и раковины с шумом океана внутри.

Но главной приманкой для ребятни и сладкоежек был правый край площади, где стояли телеги из Дубровки. Воздух здесь был густым, тёплым и пьянящим – пахло воском, прополисом и, конечно, мёдом. Иван Дубровский, купец, известный всей округе, был человеком дородным, с окладистой бородой, в которую, казалось, вплетались золотистые капли его же товара. Глаза его, маленькие и очень живые, прятались в складках улыбки. Он не кричал, а вёл беседу – громко, радушно, размахивая руками.

– Ольховские! Подходи, не стесняйся! Не соль тебе всучить, не ржавое железо, а самую что ни на есть сласть солнечную, пчелиную удаль! Смотри – липовый, душистый, от хворей грудных! А это – гречишный, тёмный, силач, кровь гонит! А этот, с орешками, сам Перун, небось, за щёку закладывал!

Его телеги были уставлены деревянными кадками и глиняными кувшинами, заткнутыми вощёной холстиной. На отдельном столике под навесом лежали, сверкая янтарными гранями, сотовые пласты – шестигранные чудеса, полные жидкого золота. И ещё – деревянные бочонки с медовухой, от которых голова могла закружиться с одного лишь вдыхания паров. Марфа и Матвей, протиснувшись сквозь толпу, остановились как вкопанные перед этим великолепием. Для них Иван был не просто купцом. Он был воплощением щедрости и праздника. – А, мои гости почётные! – загремел Иван, заметив их. – Хранительница узоров и мастер на все руки! Как поживаете? Агафья Петровна здорова? Ну-ка, дайте сюда две лучинки чистые!

Не спрашивая, он отломил два небольших куска сотового мёда, нанизал их на заострённые щепки и протянул близнецам. Мёд был тёплым от солнца, воск таял на губах, а сладость разливалась по рту таким густым, цветочным потоком, что на миг перехватывало дыхание. Это был не просто вкус. Это был вкус благополучия, тёплого лета и того, что мир устроен правильно.

– Спасибо, дядя Ваня! – выдохнула Марфа, облизывая пальцы.

– Ничего, ничего, детки. Вы меня своим видом радуете, – Иван понизил голос, его маленькие глазки блеснули. – А у меня для вашей бабушки кое-что особенное припасено. Мёд с молодильной травы, с той самой поляны, что за Синим камнем. Слышали, небось, сказки? Так вот, он самый. Передайте, да поклон отвесьте. Он сунул Матвею в руки маленький, плотно запечатанный глиняный горшочек. Горшочек был не холодным, а будто вибрировал едва уловимо, словно в нём заперли жужжание целого пчелиного роя. Матвей, удивлённый, кивнул.

Пока они стояли, наслаждаясь мёдом и болтая с Иваном, их глаза скользили по другим товарам. Марфа загляделась на коробейницу из города, у которой были стеклянные бусы цвета речной воды и мороза. Матвей замер перед телегой странного, молчаливого торговца, который не кричал, а сидел на облучке, курил трубку, а перед ним на рогоже были разложены диковинные предметы: ржавая, но изящная заморская лупа в медной оправе, несколько странных монет с нечитаемыми письменами, перо, похожее на павлинье, но чёрное как смоль, и – что больше всего привлекло Матвея – несколько брусков металла необычного цвета: один – с фиолетовым отливом, другой – тускло-зелёный, как болотная тина. Торговец молча следил за его взглядом. Матвей потянулся было к бруску, но Марфа дернула его за рукав.

– Матвей, смотри! – она указала в сторону, где мужики толпились у воза с солью.

Дед Фёдор, уже без котомки, но с новым посохом (из черёмухи, Матвей отметил про себя), о чём-то горячо и негромко спорил с Кузьмой Громоваром. Кузьма стоял, скрестив руки, слушал, не перебивая, но лицо его было хмурым, а глаза, казалось, вбирали в себя не слова, а сам смысл тревоги старика. Фёдор жестикулировал, показывая то на лес, то на свой новый посох. Матвей смог разобрать лишь обрывки:

– …не так, Кузьма, не так шумят… В овраге Медвежьем – тишина мёртвая, птицы нет… А этот посох… сам под ноги лёг, будто просился…

Кузьма в ответ лишь покачал головой и сказал что-то короткое и увесистое, как удар молота. Фёдор вздохнул, махнул рукой и пошёл прочь, к кабаку, видимо, чтобы промочить горло и забыться.

Часть 2 .Хроникёры Ускользающей Правды

Изба Веденских стояла чуть в стороне от деревенской улицы, под сенью старой раскидистой ивы. Она не была бедной – крепкие брёвна, новая драночная крыша, но в ней чувствовалось не жильё, а временная стоянка. Как будто хозяева всегда были готовы сорваться с места, и сама домовитость здесь была невольной. Войдя внутрь, попадал не в дом, а в музей чужих дорог и остановившегося времени. Воздух пахло пылью, сушёными травами и старым деревом. Главное место в горнице занимал дубовый стол, весь испещрённый царапинами, чернильными кляксами и следами от лезвий. На нём царил хаос, который только хозяева могли счесть порядком: свитки бересты, зажатые в тисках не до конца развернутые, потёртые кожаные тома с застёжками, глиняные черепки с нацарапанными знаками, и карты.

Карты были везде. На столе, приколотые к стенам, даже на единственном свободном табурете лежал натёртый воском холст с набросками северных рек и гор. На них не было чётких границ – только пунктиры троп, кружки-стоянок, значками отмечены «камень-великан», «старая сосна с лицом», «поляна без птиц». Это были не карты земель, а карты примет и странностей. На полках, вместо обычной утвари, стояли предметы-загадки: сумка из незнакомого грубого меха, пара бронзовых фибул с узором в виде бегущих оленей, странный плоский камень с отверстием посередине – «солнечный компас», как называл его отец. В углу, прислонённый к печи, стоял прочный посох из можжевельника с навершием в виде ворона – его оставила мать, сказав, что он «не захотел идти» в последний путь.

Марфа, войдя, первым делом подошла к маленькому оконцу, где стояли два засохших венка из полевых цветов – их сплели и оставили родители в день отъезда. Они давно превратились в ломкую пыль, но убирать их рука не поднималась.

– Два года, – тихо сказала она, не оборачиваясь. – Ровно два года на Ивана Купалу уехали. Говорили: «К осени будем, с полными котомками диковин».– А пришли бы – опять бы через месяц сорвались куда-нибудь к «камню-плачущему» или в «болото, где поют лягушки на старый лад», – отозвался Матвей . В его голосе не было злости, лишь усталая, застарелая горечь. Он подошёл к столу, провёл пальцем по пыльной кромке карты. – Весь мир им был интересен, кроме своего дома. Кроме нас. Они стояли в центре комнаты, и тишина здесь была особой – не уютной, а выжидающей. Каждая вещь в избе была немым укором и напоминанием.

Какими они были, Семён и Марья Веденские?

Отец, Семён. Высокий, сухопарый, с лицом, обветренным до цвета старой меди. Глаза – светлые, серые, как дымка над рекой, всегда прищуренные, будто высматривающие что-то на горизонте, даже в собственной избе. Руки длинные, пальцы узловатые от постоянной работы с пером, резцом и верёвкой мерной. Он мог молчать часами, а потом выдать целую лекцию о том, как по узору трещин на черепке определить возраст горшка и какой народ его слепил. Его тихая одержимость была тихой, но всепоглощающей. Для него мир был гигантской головоломкой, которую он обязан был собрать. Мать, Марья. Невысокая, крепкая, с густыми тёмными косами, которые всегда были немного растрёпаны, будто их только что трепал степной ветер. Глаза – тёмно-карие, почти чёрные, и невероятно живые. В них постоянно вспыхивали искры – то любопытства, то нежности, то внезапной догадки. Она говорила быстро, образно, могла часами рассказывать детям сказки, но не выдуманные, а те, что «подслушала у старого камня или у реки». Её магия была в слове и внимании. Она слышала то, чего не слышали другие: шёпот трав, спор ветров, усталую песню старого дома. Для неё мир был великой Книгой, которую нужно было научиться читать.

– Помнишь, как он пытался научить меня читать карты по звёздам? – сказал Матвей, глядя на потолок, где через маленькое слуховое окно виднелся клочок неба. – А я всё спрашивал: «Зачем? Есть же дороги». А он говорил: «Дороги могут исчезнуть, сынок. А звёзды – никогда. Они – самый верный гвоздь, на котором всё держится».

– А мама… – Марфа обняла себя за плечи. – Она говорила, что у каждого места есть своё имя. И если назвать его правильно, оно тебе поможет. Она всё пыталась узнать у Агафьи старые, забытые имена… для своих карт.

Они замолчали. В тишине заскрипели половицы, будто сам дом вздыхал. На столе, в луче заходящего солнца, ярко блеснула стеклянная линза от отцовской подзорной трубы, лежащая на развороте книги. Марфа подошла, взяла её. Под линзой на пожелтевшей странице был изображён странный узор: концентрические круги, пересечённые зигзагом, а подпись, выведенная уверенным почерком Семёна, гласила: «Знак „Сердца Леса“. Встречен на менгире у Белого Бора. По местным – хранит от «оборотной стороны».

– «Оборотная сторона»… – прошептала Марфа. – Это как… изнанка мира? Навь? – Бредни, – буркнул Матвей, но без прежней уверенности. Он снова посмотрел на карту, на значок «Белый Бор» на самом краю, у края бумаги, почти в неизвестности. – Просто старый камень с царапинами. Они, наверное, сидят у какого-нибудь костра, рисуют новую карту и даже не вспоминают, что у них… что мы тут… Он не договорил. Сказать «ждём» было бы неправдой. Они уже почти перестали ждать. Они привыкли.

Марфа положила линзу на место, и её взгляд упал на маленький деревянный сундучок под столом – её личную «сокровищницу». Там лежали самые ценные для неё «артефакты»: красивый кремень, подаренный отцом, пёрышко сойки, засушенный цветок, и… свёрнутый в трубку листок, который мать сунула ей в руку в день отъезда. «Не разворачивай, пока не станет совсем страшно или совсем одиноко», – сказала она тогда. Марфа так ни разу и не развернула. Было и страшно, и одиноко, но вскрыть это последнее послание значило бы поставить точку. Признать, что это – прощальное письмо.

– Знаешь, – тихо сказал Матвей, глядя в темнеющее окно, где уже зажигались первые огоньки в других избах. – Иногда мне кажется, они нашли что-то такое настоящее… такое важное, что всё остальное – мы, Ольховка, этот дом – для них стало просто… картинкой на карте. Одной из многих. Марфа не ответила. Она смотрела на тот самый значок «Белого Бора» на карте отца. И ей вдруг, с леденящей ясностью, показалось, что это не просто точка. Это – рана на бумаге. И из неё медленно, невидимо, сочится та самая «оборотная сторона», заполняя сначала карту, а потом и весь мир вокруг.

– Слушай, – Матвей резко обернулся от окна, и в голосе его появилась та самая жёсткая, инженерная нотка, с которой он брался за любую сложную задачу. – Мы сидим тут уже два года. Ждём. Гадаем. А они не возвращаются.

Марфа подняла голову. В её глазах блеснула надежда, перемешанная со страхом.

– Ты хочешь сказать…

– Я хочу сказать, что пора перестать ждать, – перебил Матвей. Он подошёл к отцовскому столу, провёл рукой по разложенной карте. – Смотри. Вот здесь – Белый Бор. Последнее место, куда они направлялись. Мамин дневник, папины записи… у нас есть всё, чтобы понять, куда они пошли. И есть руки-ноги, чтобы пойти за ними.

Марфа встала, подошла к брату. Вдвоём они смотрели на карту, исчерченную отцовским нервным почерком.

– Ты прав, – сказала она тихо. – Я каждую ночь думаю: а вдруг они там, ждут помощи? Вдруг случилось что-то… А мы тут, в тепле, хлеб жуём.

Она взяла со стола материнский дневник – потёртую тетрадь в кожаном переплёте, исписанную убористым почерком.

– Здесь всё. Все её записи о тех местах. Камни, тропы, местные легенды… Если где-то и искать ответы, то только там.

Матвей кивнул. Его взгляд упал на отцовский компас, висящий на гвозде.

– Завтра же пойду к Кузьме. Спрошу, не знает ли он чего про Белый Бор. И к Агафье загляну – она всё про эти места сказывала, может, подскажет.

Марфа сжала его руку.

– Мы найдём их, – сказала она. Не спросила, не предположила – именно сказала, с той твёрдостью, которая иногда просыпалась в ней, тихой и незаметной.

– Найдём, – эхом отозвался Матвей. – Обязательно найдём.

Близнецы ещё долго сидели при свете лучины, перебирая отцовские карты и материнские записи. За окном темнело, в деревне зажигались огни, а в избе Веденских впервые за два года зажглась не свеча воспоминаний, а искра надежды.

Они легли спать в своей горенке, под толстыми, сшитыми матерью одеялами. Сны к ним не шли. Вместо них из темноты углов на них смотрели немые лица привезённых масок, с полок доносился лёгкий звон от прикосновения ночного ветра к бронзовым фибулам, а карты на столе, казалось, шелестели, продолжая жить своей тайной жизнью, в которой уже не было места живым картографам. Дом был полон их вещей, их запаха, их страсти. Но самих их в нём не было. Была только двойная пустота – в центре комнаты и в сердце близнецов. И первое, ещё не осознанное понимание, что чтобы заполнить её, придётся не ждать, а пойти по их следам. Даже если эти следы ведут за край всех карт, в самое сердце тишины, которая теперь звучала набатом.

Утро после базара было ясным и звонким, но в воздухе уже висело едва уловимое предвкушение праздника, а для немногих – и предчувствие.

Кузница Кузьмы стояла особняком, и к ней не просто шли – к ней поднимались, будто к маленькой крепости. Она была сложена из тёмного камня и вековых дубовых плах, и от неё всегда тянуло не просто жаром, а основательным, укоренённым теплом, как от сердца горы.

Кузьма встретил Матвея не словом, а кивком. Он уже стоял у горна, и в свете синеватого пламени его фигура казалась монолитной, высеченной из гранита. Его руки, покрытые паутиной старых ожогов, деловито перебирали угли. Он не спрашивал, зачем пришёл парень. Если пришёл – значит, нужно.

– Праздник. Огню нужны зубы, – хрипло бросил Кузьма, указывая подбородком на кучу старых, погнутых вил и сломанных кос. – Выправь да наточи. Не для дела – для вида. Чтобы блестели.

Это была типичная для Кузьмы задача: бесполезная с практической точки зрения, но бесконечно важная с точки зрения смысла. Вилы для прыжков через костёр не должны быть острыми, но они должны сиять, воплощая идею очистительного огня. Матвей кивнул и принялся за работу, его практичный ум сразу оценив масштаб: сначала выправить на наковальне, потом крутить точильный круг ногой, следя за равномерностью.

Работа шла под аккомпанемент ритмичных ударов молота Кузьмы. Он ковал что-то небольшое, и с каждым ударом по раскалённому металлу, воздух в кузнице содрогался густой, плотной волной. Матвей, привыкший к этому, сегодня почувствовал не просто звук, а давление. Будто каждый удар не формировал железо, а утрамбовывал саму реальность вокруг.

– Дядя Кузьма, – не выдержал Матвей, глядя, как тот закаляет в бочке с водой маленький, изящный кинжальчик. – На базаре… один торговец странный металл продавал. Фиолетовый… и зелёный, как тина. Это что, красили?

Кузьма не сразу ответил. Он вынул клинок, оценивающе посмотрел на сизую побежалость, и только потом его глаза, цвета раскалённых углей, устревились на Матвея.– Красили, – крякнул он. – Не люди. Земля. Такое железо в местах переменных рождается. Где вода с огнём в земле спорят. Где тень долгая ложится. – Он отложил кинжал и взял со стола тот самый обломок метеорита с оплавленной коркой. – Вот это – небесное. Чистое, звонкое. А то – земное, да с примесью. В нём воля не ясная сидит. Его ковать… нужно знать, для чего. И с чем сплавить. А то выйдет клинок, который не защищать будет, а жаждать – крови, горя, смятения.

Матвей замер. Это был не ответ, а шифр. Но его ум, любивший разгадывать, ухватился за понятия: «места переменные», «примесь», «сплавить». Он понял главное: материал определяет суть вещи. И странные бруски – это не просто диковинка, а опасный, непредсказуемый материал, с которым нужно обращаться осторожнее, чем с огнём.

– А можно… научиться? Различать такие места? И металлы? – спросил он, не надеясь на ответ.

Кузьма долго смотрел на него, и в его взгляде мелькнуло что-то древнее и тяжёлое.– Места… они сами о себе говорят. Тишиной не той. Цветом воды. Запахом ветра. Металл… – Он протянул Матвею небольшой брусок обычного железа и кусочек олова. – Закрой глаза. Дай руки. Чувствуешь?

Матвей закрыл глаза. Под пальцами были просто холодные куски металла.– Нет, – честно сказал он.– Потому что ты пальцами чувствуешь, – произнёс Кузьма. – А надо костями. Сердцевиной. – Он положил свою огромную, шершавую ладонь поверх рук Матвея. И в тот же миг парню показалось, будто железо стало чуть теплее, отдавая едва уловимую, глухую вибрацию, а олово – осталось мёртвым и инертным. Иллюзия длилась миг. – Это не за раз. Годами. Уважение к материи – вот ключ. Не покорение. Диалог. Этот урок – не о силе, а о слушании – Матвей запомнит навсегда.

Дом Прасковьи был полной противоположностью кузнице. Небольшой, опрятный, он тонул в зелени палисадника и был наполнен запахом сушёных трав и тёплых пирогов. Но главное его богатство было невидимым на глаз и неслышимым для постороннего уха.

Прасковья, худая, как тростинка, с лицом, изрезанным морщинами-нотками, встретила Марфу не улыбкой, а кивком посвящённой. Её голос, казалось, вообще не умел говорить громко – только петь или шептать.

– Купальские песни – не для веселья, Марфушка, – начала она, усаживая девушку на лавку. – Они – веревки. Одни – чтобы опустить дары в воду (и она сделала плавный, ниспадающий жест рукой). Другие – чтобы поднять силу из земли (жест сменился на тянущий вверх). Третьи – чтобы связать в хороводе род, чтоб не распался в эту ночь.

Она не стала сразу петь. Она начала с дыхания. Показала, как дышать не грудью, а животом, упираясь в землю, чтобы звук шёл «не из горла, а из самого нутра, от матери-земли». Марфа повторяла, чувствуя, как странная тяжесть и покой растекаются от диафрагмы.

Потом пошли звуки. Не слова, а открытые гласные, мычания, придыхания.– Это язык старше наших слов, – шептала Прасковья. – Им с стихиями говорят. Водице – «у-у-а-а». Огню – «э-э-о». Земле – «ы-ы-м». Запомни интонацию. Вопрошающая (голос поплыл вверх). Утверждающая (голос лёг ровно и тяжело). Запрещающая (короткий, обрывистый звук, как щелчок).

И только потом, на этот «костяк», стали нанизываться слова купальских песен. Прасковья пела строчку – Марфа повторяла. Но дело было не в точности. Прасковья ловила её взгляд, поправляла:– Не так. Тут не грустить нужно, а жалеть. Жалеть траву, что под костром сгорит. Слышишь? В голосе жалость должна быть, а не печаль.Или:– Эту – веселей! Но не криком, а искрой! Будто ты угольком из костра потряхиваешь!

Марфа впитывала. Она поняла, что песня – это не мелодия и текст. Это инструмент. Звук – это такая же материя, как глина или металл. Его можно лить, формовать, направлять. Она ловила едва уловимые дрожания в голосе Прасковьи, когда та пела о «глубокой водице», – будто сама вода отзывалась в её гортани.

В перерыве, попивая травяной чай, Прасковья сказала не глядя:– Бабка Агафья говорила, у тебя слух особый. Ты не только слова слышишь. Ты промежутки между ними слышишь. Пустоты. Вот в них-то самое главное и живёт. В тишине между нотами. В молчании между словами заговора. Её и лови. И запоминай.

Когда Марфа уходила, её голова гудела не от усталости, а от переполненности. Она теперь знала: чтобы успокоить духа, нужно петь с жалостью и утверждением. Чтобы окликнуть потерявшегося в лесу – с вопрошанием и печалью. А чтобы остановить нечто злое – резким, обрывающим звуком, создающим в воздухе барьер из тишины.

В кузнице Матвей учился диалогу с материей. В светлице Прасковьи Марфа училась диалогу с духом. Оба урока были об одном: мир живой, и с ним нужно разговаривать на его языке.

Жар в кузнице стоял плотный, как суп. Матвей, вспотевший и сосредоточенный, правил очередную вилу, следя, чтобы изгиб был идеально симметричным.

– Дядь Кузьма… могу я спросить кое о чём?

Кузьма не ответил, лишь мельком глянул через плечо. В этом взгляде не было ни любопытства, ни поощрения – только ожидание. Говори, мол.

– Вы про Белый Бор слышали? – выпалил Матвей. – Туда мои родители в последний раз отправились. Два года назад. И не вернулись.

Кузнец медленно выпрямился. Меха замерли. В кузнице стало тихо, только угли потрескивали, словно переваривали услышанное.

– Белый Бор, – повторил Кузьма. Голос его звучал глухо, как удар по сырому дереву. Он отошёл от горна, взял с верстака какой-то старый, погнутый гвоздь, повертел в пальцах. – Слышал. Кто ж не слышал.

– И что? – Матвей шагнул ближе. – Где это? Что там?

Кузьма бросил гвоздь обратно, и тот звякнул о груду железа.

– «Где» никто не скажет, – ответил он, глядя куда-то в сторону, в тёмный угол кузницы. – Потому что оно не на картах. Место такое… скользящее. Слышал я от стариков, давно, когда сам ещё парнем был. Говорили, есть за северными болотами лес, где деревья белые, как кость. Не берёзы – другие. Стволы гладкие, без коры, и светятся в сумерках. А в том лесу – камень. Огромный, в три человеческих роста. И на нём знаки, которых никто прочесть не мог.

Матвей затаил дыхание. Отцовские записи… в них было что-то про камень.

– А дальше? – спросил он нетерпеливо.

Он помолчал.

– Твои родители, они ж не простые ходоки были. Они искатели. Им всё надо было понять, до самой сути докопаться. Я их предупреждал, когда они в тот последний раз собирались. Говорил: «Семён, не лезь туда, где граница тонкая. Не для живых те места». А он только усмехнулся: «Мы, говорит, не живые – мы учёные. Нам можно.

– Видишь, чем кончилось.

– И всё? Больше ничего не знаете? Как туда пройти? спросил Матвей.

Он отвернулся к горну, давая понять, что разговор окончен.

– Иди работай, – бросил Кузьма через плечо. – К Агафье зайди потом. Она больше моего знает. Она вообще всё знает, только молчит до поры.

Паузу в кузне нарушил весёлый, чуть насмешливый голос с порога.

– Ну что, Матвей-загадочник, готовишь оружие против купальских комаров? Или решил, что наш костёр будет недостаточно жарким, надо вилами поддавать?

В дверном проёме, заслонив собой свет, стоял Артём. Высокий, широкоплечий, с открытым, насмешливым лицом и шапкой непослушных светлых волос. В его позе читалась та самая уверенность местного парня, который знает себе цену и смотрит на «странноватого» Матвея с добродушным снисхождением.

Матвей не отрываясь от работы, буркнул:– Огню зубы кую. Чтобы ярче горел.– А, чтобы ярче! – Артём вошёл, лениво обошёл наковальню, поздоровался кивком с отцом, который лишь хмыкнул в ответ, не прерывая ковки. – То-то я смотрю, у тебя всё через расчёт. Даже праздник. Не прыгнешь ли ты через костёр с линейкой, а? Чтобы траекторию выверить, не дай бог, на полмиллиметра выше пламени взлетишь – осудят!

Он хлопнул Матвея по спине, отчего тот едва не уронил вилу.– Расслабься! Купала – раз в году. Девки, хороводы, венки пускать… а ты тут с железом возишься. Иди лучше с нами, за околицей, на речке, – Артём подмигнул, явно намекая на свою компанию и какие-то потаённые планы.

Между ними всегда витало лёгкое напряжение. Не вражда, а соперничество миров. Артём – дитя Ольховки, сильное, простое, весёлое. Матвей – сын странников, с головой, вечно занятой чертежами, узлами и «как это устроено». Артём считал его заумным, Матвей Артёма – поверхностным.

– У меня дело есть, – отрезал Матвей, ставя готовую вилу в стопку.– Дело… – Артём усмехнулся, взял со стола один из странных, зелёноватых брусков, оставшихся от какого-то старого заказа. Покрутил в пальцах. – Вот твои «дела». Какие-то камни да железяки. Скучища. Лучше бы делом занялся – мне рукоять для ножа сделал. Настоящего, чтоб в лесу пригодился, а не для прыжков через огонь.

Кузьма, до этого молчавший, резко опустил молот. Звон металла заставил обоих вздрогнуть.– Рукоять, – проскрипел он, не глядя на сына, – делается под руку. Под хват. Под задачу. Не для понтов. А нож… – Он повернулся, и его взгляд, тяжёлый, как свинец, упал на Артёма. – Нож либо режет, либо лежит. Либо спасает, либо ранит. Третьего не дано. Ты к чему готовишься?

В кузнице повисла неловкая тишина. Шутливый тон Артёма сдуло, как пыль.– Я… я так, к слову, – смущённо пробормотал он, кладя брусок на место.– К слову о деле, – Кузьма отвернулся к горну, давая понять, что разговор окончен. – Матвей, стопку вил к кострищу отнести. Артём, иди матери помогай, стол на улицу выносить к празднику.

Артём, покраснев от досады, швырнул на Матвея последний насмешливый взгляд – «из-за тебя влетело» – и вышел, громко топая.

Матвей вздохнул. Они никогда не поймут друг друга. Он взял тяжёлую стопку вил и понёс к площади, чувствуя на себе двойную тяжесть: железа и невысказанного одиночества среди своих же.

К вечеру, когда солнце клонилось к лесу, окрашивая избы в медовые тона, Матвей пришёл к дому Агафьи. Марфа уже сидела там, что-то тихо напевая. Запах свежего хлеба и сушёных трав обволакивал, как доброе одеяло.

Агафья, увидев Матвея, кивнула к пустому месту на лавке.– Садись, уставший. Искры из тебя так и сыпятся, невидимые. Железом пахнешь. Это хорошо. Земляное начало.

Когда стемнело и зажгли лучину, настало время «сказки». Но сегодня Агафья не начала сразу. Она долго смотрела на пламя, будто читала в нём письмена, а потом сказала тихо, обращаясь не столько к детям, сколько к самым тёмным углам избы, где уже клубились вечерние тени:

– Расскажу вам сегодня не о богатырях. Расскажу о Законе. О том, что крепче любой стены и острее любого меча. О Законе Имени и Дара.Жил, говорили, на краю света, у Чёрного Болота, старый Болотник. Не злой он был, а забытый. Люди ушли, реки повернули, а он остался стеречь свои топи, да помнить имена всех, кто там утонул. И стал он потихоньку сам забывать, кто он. Стал путаться: то ли он дух воды, то ли тень деревца, то ли просто тина.

И от этой путаницы в нём просыпалась тоска, а тоска его превращалась в зеленый, цепкий туман, что заманивал путников в трясину – просто чтобы с кем-нибудь поговорить.

Марфа замерла, перо застыло над бумагой. Матвей слушал, отложив в сторону свою привычную логику. В этом рассказе была не сказочная, а какая-то внутренняя правда, как в физическом законе.

– И вот, – продолжала Агафья, её голос стал глубже, – пошёл как-то тот крайними дорогами кузнец-странник. И слышит он из болота стон: «Забвение… Забвение…». Не испугался кузнец. Сел на камень, достал три гвоздя – не кованные для дела, а простые, кривоватые, от своего первого, детского скворечника. И говорит: «Слушай, хозяин топей. Я тебе дам то, что у меня есть. А ты мне скажи, как звать того, кто за дальним ольховым пнём лежит». И кинул первый гвоздь в воду. Всплыл пузырь, и голос сказал: «Фомой звали». Кинул второй – «Егором». Кинул третий – «Агафьей». И смолкло болото. А кузнец говорит: «Агафья, Егор, Фома – помните вас. И я теперь помню. А ты, хозяин, как звать-то? Ты же не просто болото. У тебя ведь имя было, когда река живая тебя напоила».

И наступила такая тишина, что слышно было, как сердце бьётся. Потом из трясины, тихо-тихо: «Ладо… меня… Ладо звали…» И расступилась вода, и стала твёрдой, как камень, тропа. А кузнец прошёл, потому что назвал по имени, дал по дару, и вспомнил забытое.

Агафья замолчала, глядя на них поверх пламени.– Вот он, закон, – произнесла она уже обычным, но невероятно весомым голосом. – Всё в этом мире, что забыло своё имя и своё место, становится опасно. И силой его не возьмёшь. Его нужно узнать. Назвать трижды – для твёрдости. И дать что-то своё, простое, не колдовское – для доверия. Гвоздь. Хлебную крошку. Своё слово. Только тогда оно вспомнит, что оно – часть мира, а не его враг. И пропустит. Или… отпустит свою добычу.

Она отпила из ковшика воды, давая словам улечься.– Завтра ночь, когда многие имена могут зашевелиться и захотеть напомнить о себе. И многие вещи – забыть, кто они. Не теряйте свои имена. И помните чужие.

Марфа аккуратно закрыла дневник, пальцы её чуть дрожали – записывая, она снова чувствовала ту самую вибрацию между словами, о которой говорила Прасковья. Матвей сидел у двери, и смотрел на Агафью.

Она сидела у стола, перебирала сухие травы, и лицо её в свете лучины казалось спокойным, почти сонным. Но Матвей знал – это только видимость. Старуха видела и слышала всё.

– Баб Агафья, – начал он осторожно, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без лишнего напора. – Можно спросить?

– Спроси, – не поднимая головы, ответила она.

– Вы про Белый Бор слышали?

Рука Агафьи замерла над пучком сушёной полыни. На миг в избе стало так тихо, что слышно было, как потрескивает лучина. Марфа подняла голову от дневника, перевела взгляд с брата на старуху.

Агафья медленно отложила травы. Подняла глаза на Матвея – и в этом взгляде было уже не привычное, чуть сонное спокойствие, а стаяла ледяная, предупреждающая ясность.

– Слышала, – сказала она тихо. – Кто ж не слышал.

Матвей выдержал её взгляд, хотя внутри всё сжалось.

– Туда мои родители ушли. Два года назад. Мы думаем… может, они там застряли? Может, им помощь нужна?

Агафья долго молчала. Так долго, что Матвей уже начал думать – не ответит. Но она ответила.

– Белый Бор, – произнесла она, и имя это прозвучало в её устах не как название места, а как проклятие. – Это не просто лес, Матвей. Это место, где законы мира работают иначе. Где время течёт вспять или стоит на месте. Где дерево может быть камнем, камень – водой, а человек… человек может перестать быть собой.

Она помолчала, собираясь с мыслями.

– Там стоит камень. Огромный, белый, в три человеческих роста. На нём – знаки, которые никто никогда не мог прочесть до конца. Потому что они читаются не глазами, а душой. И каждый видит в них своё. Кто – путь к богатству, кто – к бессмертию, кто – к смерти.

Марфа затаила дыхание. Она вспомнила отцовские карты, где на самом краю, за северными болотами, стоял значок, похожий на камень. Рядом с ним – приписка дрожащей рукой: «Исток. Точка сборки. Здесь всё начинается».

– Ваши родители, – продолжала Агафья, и голос её дрогнул, – они искали это место всю жизнь. Не ради славы, не ради золота. Они хотели понять. Понять, как устроен мир, от самой первой нити, от самого первого камня. И они… они дошли. Я знаю это.

Она замолчала. В тишине было слышно, как стучит сердце Матвея – гулко, часто, отчаянно.

– Они там? – спросил он хрипло. – Живые?

Агафья посмотрела на него, и в её глазах стояла такая боль, что Марфа невольно прижала руку к груди.

– Не знаю, – сказала Агафья. – Не знаю, Матвей. Там время не такое, как здесь. Для них могло пройти несколько дней. А могло – несколько жизней. Они могли быть там и вчера, и тысячу лет назад. И не состариться ни на миг. Или… или рассыпаться в пепел в тот же час, как коснулись камня.

Она встала. Подошла к ним близко, так близко, что они почувствовали запах трав и дыма, идущий от её одежды.

– Но слушайте меня сейчас, дети, – сказала она твёрдо, и в голосе её проступила та самая древняя, скрежещущая нота, что звучала, когда она рассказывала о Законах. – Слушайте и запоминайте. Не смейте идти туда. Ни сейчас. Ни потом. Никогда.

– Но…

– Никогда! – отрезала Агафья. – Вы не готовы. Вы даже не представляете, что вас там ждёт. Белый Бор – не просто место. Это горнило. Там переплавляются души. Там каждый шаг может стать последним. Там можно потерять себя так, что не найдёшь никогда. Даже если тело вернётся – душа останется там, навсегда привязанная к белому камню.

Она перевела дух. Голос её дрогнул, впервые за вечер.

– Я знаю, вы тоскуете по ним. Я знаю, вы хотите их вернуть. Но если вы пойдёте сейчас – вы просто исчезнете. Как они. И я никогда не узнаю, что с вами стало. И Ольховка потеряет ещё двоих.

Она положила руки им на плечи – сухие, горячие, сильные.

– Обещайте мне, – сказала она тихо. – Обещайте, что не пойдёте в Белый Бор. Не сейчас. Может быть, когда-нибудь потом, когда станете сильнее, когда поймёте больше… но не сейчас. Обещайте.

Марфа смотрела на неё, и в глазах её стояли слёзы. Она кивнула первая.

– Обещаю, баб Агафья.

Матвей молчал дольше. В нём боролись два человека: тот, кто привык решать всё сам, полагаться только на свой ум и свои руки, – и тот, кто только сегодня начал понимать, что мир устроен сложнее, чем он думал.

– Обещаю, – сказал он наконец. Глухо, но твёрдо.

Агафья кивнула, убрала руки с их плеч, вернулась к столу. Снова взялась за травы, но пальцы её чуть дрожали.

– Ступайте, – сказала она устало. – Поздно уже. Завтра поговорим.

Они вышли в ночь. На крыльце Марфа остановилась, посмотрела на брата.

– Ты ведь не веришь ей, да? – тихо спросила она.

Матвей долго молчал, глядя на тёмную стену леса, за которой, где-то далеко на севере, лежал Белый Бор.

– Не знаю, – ответил он честно. – звучит как сказка, а я не верю в сказки. Возможно они просто попали в беду и им нужна помощ.

Они пошли домой, в пустую избу с отцовскими картами и материнскими дневниками. И оба знали, что обещание, данное Агафье, будет тяжелее любого железа, которое когда-либо ковал Кузьма. Потому что оно было дано не только ей, но и самим себе – тем, кем они были сейчас, ещё не готовым шагнуть за Грань.

Глава 2. Грань.

Часть 1. Подготовка

Это утро перед Купалой не было похоже ни на одно другое. Солнце висело в небе не светилом, а зрячим оком, и его взгляд, золотой и тяжёлый, прижимал к земле не пыль, а самую суть вещей. Луга за Ольховкой, обычно просто зелёное море, сегодня раскрылись как священная книга. Каждая травинка, каждый цветок отливал особым, говорящим светом: серебристым у полыни, бархатно-лиловым у иван-чая, трепетно-жёлтым у купальницы.

Собирались на краю поля, у старой, кривой берёзы – «девичьей поклонницы». Шли без смеха, без обычной болтовни. Даже Лидка, вечно готовая на подкол и смех, притихла и поправила платок. Шли как на службу. Потому что сбор купальских трав – это и была служба. Не хозяйству, а самой ночи, которая грядёт.

Их возглавляла Агафья. Она не просто шла – она открывала путь. Её тёмный сарафан казался островком спокойной ночи среди яркого дня, а в руках она несла не корзину, а плетёный берестяной короб – старый, потемневший, с выжженными на крышке знаками, похожими на сплетённые корни.

– Не рви что попало, – сказала она, и её голос, обычно приглушённый, здесь, на ветру, звучал чётко, как удар по стеклу. – Слушайте. Растение само скажет, готово ли отдать свою силу для ночи. Не просите. Прислушайтесь.

Они разбрелись по лугу, но недалеко друг от друга. Каждая выбрала свой участок и замерла, склонившись. Сбор шёл в почтительном, звенящем молчании, нарушаемом лишь шелестом юбок да жужжанием пчёл, которые сегодня жалили редко, будто и они понимали значимость момента.

Анисья, молодая вдова, собирала плакун-траву у самой кромки ручья. Она не просто срезала стебли. Она сначала кланялась воде, шепча: «Благодарствую, хозяюшка, за влагу», а уже потом, быстрым и точным движением, брала ровно три стебля – «на здоровье, на терпение, на радость». Её движения были экономны и полны нежной, материнской силы.

Лидка, выбравшая заросли иван-да-марьи, сперва делала всё слишком быстро, срывая цветы горстями. Но потом, поймав на себе взгляд Агафьи – не гневный, а вопрошающий, – замедлилась. Она присела, коснулась пёстрого цветка, где фиолетовый и жёлтый лепестки сплетены в неразрывную пару. И вдруг её лицо смягчилось. Она сорвала один цветок, аккуратно, и положила в корзину отдельно от остальных, будто пряча сокровище.

А Марфа шла рядом с Агафьей. Это была высокая честь и огромная ответственность. Бабушка не помогала ей, а направляла взгляд.

– Видишь разрыв-траву? – Агафья указала на скромное растение с мелкими цветами. – Не подходи к тому, что у камня растёт. Тот камень тяжелый, думы тёмные в себя вобрал. Трава с него силу разрыва возьмёт, а не соединения. Бери ту, что на солнцепёке, меж корней старой сосны. Та знает и о свете, и о глубине.

Марфа подошла к указанному растению. Она не наклонилась сразу. Она присела на корточки, закрыла глаза на миг, как учили – не глазами смотреть, а кожей чувствовать. И ей почудилось едва уловимое жужжание, тихое-тихое, будто сама земля под травой поёт. Она коснулась стебелька и ощутила не хрупкость, а упругую, живущую силой упругость, словно натянутую тетиву. Это, – поняла она. Эта готова. Срезая, она прошептала не общую приговорку, а своё, рождённое в миг: «Дай мне силу видеть связи, что рвутся, и руки, чтобы их связать».

Потом был папоротник. Не тот, что цветёт невидимым цветом в полночь, а его брат – мощный, кудрявый, растущий в глубокой тени оврага. Агафья остановилась перед ним, как перед старым воином.– Этот – страж. Его сила – не в цветке, а в памяти о свете, которую он хранит в самой густой тьме. Бери не центральную ветвь – она ядро. Бери молодой побег с краю. Он уже знает тьму, но ещё тянется. И помни – срезая, оставь у корня кусочек хлеба и щепотку соли. Плата стражу.

Марфа сделала всё, как велели. И когда соль коснулась влажной земли у корней, ей показалось, что огромный папоротник вздохнул, и тень под ним на миг стала менее густой.

Когда солнце достигло зенита, корзины были полны. Но это было не просто груда растений. Это был собранный воедино, живой арсенал.

Каждая травинка, собранная в благоговейной тишине, с нужной мыслью и жестом, была теперь ключом, щитом или мостом. Иван-да-марья – для крепости уз. Плакун-трава – для очищения и утешения. Разрыв-трава – для преодоления преград. Папоротник – для хождения сквозь тьму.

Возвращались они молча, но теперь это была тишина наполненности. Лидка несла свою корзину бережно, как ребёнка. Анисья шагала с новым, спокойным достоинством. А Марфа шла, чувствуя странную тяжесть не в корзине, а в самой себе. Она не просто собрала травы. Она вступила в договор с духом луга. Она взяла его силу, и теперь была обязана употребить её правильно в эту особую ночь.

После полудня, когда собранные травы разложили сушиться в тени, настало время тихого, сосредоточенного волшебства – плетения венков. Солнце, сместившись, уже не жгло, а облизывало брёвна изб длинными, тёплыми языками, и на завалинках садились кружками.

Это был не труд, а ритуал в полголоса. Женская половина деревни, от мала до велика, вынесла на улицу свои нехитрые сокровища: пучки цветов, гибкие прутья ивы и молодой берёзы, заранее замоченные, чтобы не ломались.

На завалинке у дома Анисьи собрался самый шумный круг. Замужние женщины и бабушки, их пальцы, привыкшие к шитью и лепке пельменей, ловко справлялись с прутьями, сплетая простые, но крепкие венки для ребятишек. Они не гадали, не шептались – они творили уют. Вплетали в зелень яркие ленточки, клевер на счастье, пучки душицы для сладкого сна. Их разговоры были тихими, о хозяйстве, о детях, а их магия была магией защиты и лада.– Чтобы голова не болела, вплети мятки, – советовала одна.– А этот Ване от сглаза, пусть носит, пока не искупается, – говорила другая, вплетая в веночек маленький стручок красного перца.

Под раскидистой липой у колодца сидели девушки на выданьи. Здесь царила другая атмосфера – напряжённая, полная тайных надежд и смутных страхов. Они плели свои, личные венки, и каждый завиток, каждый цветок был посланием миру. Лидка, краснея, вплетала три одинаковые ромашки – символ простой и ясной любви. Другие выбирали колокольчики, чтобы жених «позвал», или васильки – на верность. Их пальцы двигались чуть медленнее, с оглядкой на подруг, а смех был тише и сдержаннее. Это была их личная магия притяжения, зашифрованная в цветах.

А Марфа сидела на крыльце у Агафьи, в тени старой ели. Это было её личное святилище. Перед ней лежали две кучи: одна – обычные, красивые полевые цветы для простого венка. Другая – особый набор: гибкий прут берёзы (связь с миром), стебель плакун-травы (очищение), веточка разрыв-травы (преодоление), три листа папоротника (защита во тьме), соцветие иван-да-марьи (нерушимая связь), пучок полыни (отражение зла) и… небольшой, нежно-синий цветок незабудки, который она принесла сама, не зная почему. И ещё – тонкая, упругая серебряная нить, подаренная Кузьмой. Она лежала, сверкая холодным, нездешним светом на тёмном дереве крыльца.

Первый венок она сплела быстро, почти машинально – красивый, пышный, с маками и васильками. Он был для вида. Чтобы не выделяться.

А потом началась настоящая работа. Она оглянулась, взяла особые травы и берёзовый прут. Агафья сидела рядом, качаясь, и её низкий голос тек, почти не шевеля губами, как будто ветер доносил слова:

– Начинай с берёзы… кору гладь, чувствуй сок… она – столб. Основа. Плакун рядом… обвей, но не туго… дай ему место слезу пролить… Теперь папоротник… лист к лицу, изнанкой наружу… чтобы видеть то, что скрыто… Серебро… серебро теперь… не вплетай, а веди. Как нить по узору. От корня к небу. Сперва – один виток у основания… это порог…

Марфа слушала не слова, а ритм. Её пальцы, обычно такие точные в вышивке, теперь двигались иначе – не по заранее известному рисунку, а следую за живым материалом. Она чувствовала, как берёза хочет изогнуться в кольцо, а полынь стремится торчать колючками наружу. Она не ломала их волю, а договаривалась, подправляя, направляя. Серебряная нить, холодная и упрямая, словно сопротивлялась, не желая вплетаться в грубую материю трав. Марфа на мгновение закрыла глаза, вспомнила вибрацию железа в руке у Кузьмы, и представила, как эта нить – та же сталь, только тонкая-тонкая. Она стала вплетать её не как украшение, а как арматуру, как стальной нерв будущего венка.

Агафья шептала дальше:– Незабудку – в середину. В самый центр. Там, где сердце. Чтобы не забыла, кто ты и зачем идёшь… Иван-да-марью – последней. Свяжи всё в узел. Но не мёртвый. Живой. Чтобы мог распуститься, когда придёт время…

Последний узел Марфа завязала не на горловине венка, а сбоку, спрятав его под листом папоротника. Готовый венок не был самым красивым. Он был странным.

В нём чувствовалась не гармония, а напряжение – между гибкостью берёзы и жесткостью серебра, между нежностью цветка и горечью полыни. Он не лежал кругом, а чуть пружинил в руках, будто хотел не просто украсить голову, а сделать что-то.

Агафья перестала качаться. Она протянула руку, не касаясь венка, а как бы ощупывая воздух вокруг него.– Готово, – произнесла она уже обычным голосом, но с оттенком усталого удовлетворения. – Это не украшение, внучка. Это инструмент. Ключ и щит в одном. Носи его, когда пойдёшь воду встречать. И помни: он жив, пока жив твой замысел. Если страх возьмёт верх – серебро потускнеет, и травы станут просто травой.

Марфа кивнула, бережно положила особый венок в берестяной туесок и прикрыла его сверху обычным, красивым. С крыльца был виден весь мир Ольховки: кружки женщин, склонившихся над своим мирным волшебством, девушки, мечтающие о любви, дети, бегающие с полуготовыми венками набекрень.Она сидела среди этого покоя, а в её руках лежала заряженная тишина, сплетённая в кольцо.

На краю большой поляны, там, где уже начали сносить хворост для будущего костра, царил иной, мужской порядок. Здесь работали не с цветами, а с грубой соломой, верёвками и молчаливой силой. Шло возведение Морены – чучела, которое воплотит в себе всё худое за год и сгинет в очищающем пламени.

Работой заправляли Матвей и Артём, и их совместное руководство было похоже на танго двух разных хищников.

Артём был душой и голосом процесса. Он расхаживал между парнями, раздавал указания с хлёсткой шуткой, сам таскал охапки соломы, и его смех разрывал сосредоточенную тишину.

– Эй, Ванька, ты её руку или грабли вяжешь? Распусти, давай сюда! Костя, а ты что, из неё невесту делаешь? Пузатой она у тебя получается, как купчиха после ярмарки!

Его энергия была поверхностной, весёлой и практичной. Для него Морена была не символом, а задачей: сделать большое, заметное чучело, которое эффектно вспыхнет. Его мастерство было в скорости и удали.

Матвей же работал молча. Он отвечал за каркас – основу, на которую будут навязывать солому. Он подобрал три крепких, ровных жерди. Две – для перекрёстных «рук» и «плеч», одну – длинную, для «хребта». Его движения были методичными и выверенными. Он не просто связывал жерди верёвкой – он затягивал особые, тугие, сложные узлы, которые знал от отца-путешественника: «морской узел» для прочности, «прямой» для ровного стыка, а в самом центре, где сходились все жерди – «глухой узел», который не развяжется, даже если всё вокруг сгорит.

– Ты тут не скворечник строишь, можно и послабее! – крикнул ему Артём, заметив, с каким усердием Матвей обматывает соединение.

Матвей даже не поднял головы.

– Скворечник – домик. Он должен стоять. Это – скелет для огня. Он должен выдержать, пока его не поднимут и не бросят в костёр. Не развалиться по дороге.

– Выдержит, небось! – махнул рукой Артём, но в его голосе прозвучала лёгкая досада. Матвей со своей избыточной, непонятной основательностью всегда выбивал его из колеи. Зачем так стараться для того, что будет уничтожено через несколько часов?

Каркас, сделанный Матвеем, и вправду получился гибким и монолитным одновременно. Он не шатался, а чуть пружинил, когда его поднимали. Это была работа инженера.

Потом началось обвязывание. Парни, подхваченные азартом Артёма, принялись накручивать на каркас солому, утягивая её верёвками. Получалось быстро, но неряшливо. Солома торчала клочьями, фигура была бесформенной.

Матвей не выдержал. Молча, он взял новый моток бечёвки и начал поправлять. Он не срывал работу других, а дополнял её. Там, где солома висела лохмотьями, он аккуратно подбирал её и притягивал новым, аккуратным витком, создавая подобие «мышц» и «сухожилий». Там, где не было формы, он, используя остатки гибких прутьев, создавал контуры – сутулые «плечи», скрюченные «пальцы» из пучков соломы.

Артём наблюдал за этим, скрестив руки. На его лице играла усмешка, но в глазах – любопытство.

– Ну и зачем ей пальцы, профессор? Чтобы она, когда гореть будет, за огонь цеплялась?

– Чтобы была похожа на кого-то, – тихо ответил Матвей, затягивая последний узел. – Не на «всё дурное» вообще. А на что-то конкретное. На то, что каждый в неё вложит. Так работает.

Это была странная мысль, не для деревенского праздника. Но парни вокруг притихли. Каждый теперь смотрел на чучело и думал о своём – о болезни родных, о неудаче в деле, о собственной лени или злости.

Артём фыркнул, но не стал спорить. Он подошёл и водрузил на «голову» Морены старый, дырявый горшок – последний штрих, превращающий её в жалкое, уродливое существо.

– Ну вот и красавица! Готова на выданье… в царство огня и пепла!

Чучело стояло, безобразное, но теперь – осмысленно безобразное. Соломенный монстр с кривыми плечами и тоскливо опущенными прутьями-руками. В нём было что-то трогательно-жалкое и оттого чуть более страшное. Это была не абстракция. Это был пациент, подготовленный к очистительной операции огнём.

Матвей отошёл в сторону, вытирая пот со лба. Он смотрел на своё творение не с гордостью, а с холодной удовлетворённостью ремесленника, выполнившего чертёж. Он построил не просто каркас. Он построил правильный сосуд.

Сосуд, который выдержит и перенесёт весь накопившийся сор из жизни деревни к месту казни, не рассыпав его по дороге. В этом была его магия – магия формы, структуры и надёжности.

А Артём уже хлопал парней по спинам, созывая всех идти мыться к реке перед праздником. Их соперничество так и осталось неразрешённым: сила удали против силы расчёта, поверхностный блеск против глубинной прочности. Но оба они, каждый по-своему, сделали своё дело. Теперь Морена была готова. Оставалось дождаться ночи, чтобы вложить в неё последнее – свои тихие мысли о горестях – и предать огню.

Часть 2. Иван Купала

Первые сумерки не спускались на землю, а поднимались из неё, как сизый, прохладный туман из-под корней трав. Воздух стал тягучим и звонким, будто пространство само настраивалось на неведомый лад.

На поляну, к месту будущего костра, где уже лежала аккуратной горой хворостина и зловеще высилось соломенное чучело Морены, начала стекаться вся Ольховка. Шли семьями, торжественно и тихо. Даже дети притихли, чувствуя смену тональности в мире. Одевались в лучшее, но без лишней яркости – в белые, жёлтые, зелёные рубахи и сарафаны, цвета травы, солнца и берёзовой коры.

В центре пустого круга, где позже разгорится пламя, встала Прасковья. Без неё не начиналось ничего. Она была живым камертоном деревни. Худая, прямая, с седыми волосами, убранными под тёмный плат, она казалась не старухой, а древним деревом, пустившим корни в самое сердце поляны. Она закрыла глаза, подняла лицо к последнему свету неба и… не запела, а выпустила звук.

Это был не голос, а голосение – долгий, чистый, чуть дрожащий звук, который не пел, а прокладывал дорогу. Он разрезал тишину, и за ним, как ручейки после ледохода, полились первые, ещё нестройные голоса молодых девушек. Потом подхватили женщины, бабы, и, наконец, низким, густым фоном – мужчины.

Хоровод двигался, медленно, против солнца. Ноги не танцевали, а совершали обряд – тяжёлый, мерный шаг, в такт ударам сердца земли. Ладони сцеплялись не для веселья, а для замыкания круга, для создания живого кольца силы вокруг священного места.

И зазвучала Песня. Не та, что поют в будни. А та, что помнила себя наизусть, словно камень помнит отпечаток древней ракушки.

Запевала Прасковья, высоко и чисто:

Ой, да на море-океане,

Да на том на острове Буяне,

Стояла берёза кудрява,

Корнями в Навь, макушкой в Правь!

Хор подхватывал, густея и нарастая:

Гой, Купала, ярая сила!

Огнь-вода, сестра-брат!

Разомкнись, земля-кормилица,

Нам на семь вёрст округу видать!

Прасковья, с надрывом и мольбой:

К нам шли гости незваные,

Тьмою в окна стучали,

Хворь-тоска, лихо злое,

В стоги сенные летали!

Хор, яростно и отсекающе:

Гой, Купала, ярая сила!

Огнь-вода, сестра-брат!

Возьми назад, мать-сыра земля,

Всё, что горько да худо богато!

Слова были древними, половину из них певцы не понимали. Это были не понятия, а звуки-ключи, вибрации, которые должны были что-то сдвинуть в мироздании. Мелодия была простой и гипнотической, построенной на повторах, вводящей в лёгкий транс.

Марфа, стоя с краю, рядом с Агафьей, слушала. Но она слушала не слова. Она слушала то, что было между слов и под ними. И она увидела.

От двигающегося хоровода, от раскрытых в пении ртов, в густеющий воздух расходились волны. Не звуковые, а световые. Едва уловимые дрожания, похожие на круги от брошенного в воду камня, но только сотканные из переливчатого серебра и тёплого янтаря. Они расходились по земле, касались травы, и та слегка светилась в ответ тусклым, зелёным огоньком. Они уходили в небо, и последние облака на западе отзывались розовой рябью.

Это было пение земли. Не метафора. Физическое явление. Звук, рождённый соединёнными голосами общины, пробуждал дремлющую силу места, и та вступала в резонанс.

Агафья стояла неподвижно, её глаза были прикрыты, но она видела всё. Она почувствовала взгляд Марфы и, не открывая глаз, кивнула едва заметно.

– Слушай, внучка, – её шёпот был таким тихим, что его невозможно было услышать ухом, но он прозвучал прямо в сознании Марфы. – Это земля подпевает. Она помнит каждый голос. Каждое имя. Сейчас она просыпается. И открывает уши. Чтобы слышать, о чём мы попросим. И… чтобы услышать, кто позовёт с той стороны.

Марфа поняла. Хоровод – это не прелюдия. Это первая часть диалога. Они будили силу, настраивали её на себя, подтверждали своё право здесь быть и просить. А пламя костра, что вот-вот возгорится, станет второй частью – яркой, жаркой молитвой, которую будет видно и слышно издалека. И очень важно было, чтобы первая часть была проведена чисто.Чтобы в их зове не было фальши, иначе… иначе земля могла услышать не то или ответить не тем.

Река Сновка в этот час была не просто водой. Она была жидким зеркалом, в котором тонуло небо, окрашиваясь в густые, бархатные тона – индиго, фиолет, чернильная синева. Берег, усыпанный народом, казался ярким и шумным островом в этом безмолвном потоке ночи. Воздух пах влажной травой, воском и девичьим ожиданием.

Очередь девушек с венками в руках вытянулась вдоль отлогого песчаного спуска. В каждом сплетённом круге из цветов и лент трепетало маленькое пламя свечи – душа желания, доверенная воде. Обряд был старинным и весёлым. Парни стояли чуть поодаль, отпуская шутки, гадая, чей венок «жениха на себе утянет». Девушки смеялись, краснели, закрывали ладонями свечи от ветра.

Лидка бросила свой венок резко, с задором. Он крутанулся на воде, свеча качнулась, но не погасла, и поток понёс его вниз, к широкой части реки, где тьма была уже абсолютной. «Уплывает! Заморского князя найдёшь!» – крикнул кто-то. Лидка звонко рассмеялась, но в глазах её мелькнула неподдельная надежда.

Анисья, стоявшая с дочкой за руку, опустила два венка – свой простой, тугой, и дочкин, маленький, весь в ромашках. Она не загадывала для себя – только смотрела, как их уносит, и губы её шептали: «Встречайтесь светики, да обгоняйте». Её магия была тихой, материнской, вплетённой в саму ткань заботы.

Марфа стояла последней. Она держала два венка. Обычный, красивый, с маком, – его она спустила первой, шепнув формальное: «На счастье». Он послушно поплыл за другими, затерявшись в россыпи огоньков, уходящих в ночь.

В руке у неё остался второй венок. В сумерках он казался просто тёмным, невзрачным кольцом. Но те, кто стоял близко – а близко стояла только Агафья, – могли разглядеть странный серый отлив берёзового прута, тусклое серебро нити, будто вобравшей в себя весь свет, и скупые, почти чёрные пятна заговорённых трав. Он не был красивым. Он был функциональным.

Настала её очередь. Всякое веселье вдруг смолкло. Даже ветер стих, будто затаив дыхание. Все почувствовали, что сейчас произойдёт необычный обряд. Марфа ступила к самой воде. Холодная влага обняла её босые ступни. Она не стала зажигать свечу. Вместо этого она прижала венок к груди, почувствовав под пальцами живую пульсацию сплетённых стеблей и холодное сопротивление серебра. Она наклонилась к самой поверхности воды, где уже отражались первые звёзды, и выдохнула не желание, а приказ духа.

– Найди дорогу, – прошептала она так тихо, что звук затерялся в шёпоте воды. – Не мою. Ихнюю. Ту, что потеряна.

И опустила венок на воду.

Произошло то, чего не ожидал никто. Венок не подхватило течение. Он остановился. Замер на месте, будто лёг на невидимое стекло. Свежий ночной ветерок, дунь он сейчас, унёс бы любой другой. Но этот – нет. Вода вокруг него застыла, потеряла рябь.

А потом он тронулся. Медленно, невероятно плавно, будто его вёл незримый рулевой. И поплыл. Против течения. Вверх по реке, туда, где вода струилась из-под темнеющей стены леса.

На берегу воцарилась гробовая тишина. Смех, шутки, перешёптывания – всё разом оборвалось. Лишь вода тихо плескалась о берег, да где-то вдалеке кричала ночная птица. Все глаза, широко раскрытые от изумления и суеверного страха, были прикованы к одинокому тёмному кольцу, которое упрямо плыло в обратную сторону, в самое сердце надвигающейся тьмы.

Его пламя – не свеча, а тусклое, внутреннее свечение самого венка, будто серебряная нить раскалилась изнутри, – отбрасывало на воду не жёлтые блики, а зеленовато-сизые всполохи, как болотные огоньки.

– Мать честная… – ахнула какая-то баба, крестясь.

– Это… это он к лесу пошёл, – прошептал один из стариков, и в его голосе был не праздный интерес, а леденящий ужас.

– Знак, – прошипел другой, и слово это, тяжёлое и мокрое, упало в тишину, как камень. – Лес зовёт. К себе.

Агафья стояла неподвижно, но её лицо было не маской спокойствия, а полем битвы. Брови сдвинуты, губы плотно сжаты, а в глазах, устремлённых на уплывающий венок, бушевала целая буря: признание, тревога, горькое удовлетворение и материнский страх. Она не хмурилась от досады. Она хмурилась, потому что предсказание сбывалось с пугающей точностью.

Венок, сплетённый по древнему узору и заряженный чистой волей, не ошибся. Он указал путь не к жениху, а к пропасти. К той самой «потерянной дороге» родителей. Или к чему-то ещё, что в эту ночь жаждало быть найденным.

Марфа стояла на краю воды, мокрая по щиколотку, и смотрела, как её творение исчезает во тьме под сенью деревьев. В груди у неё не было страха. Была тяжёлая, ледяная ясность. Её просьбу услышали. И ей ответили. Дорогу указали. Теперь оставалось только понять, хватит ли у неё и Матвея мужества пойти по ней, когда настанет время.

Тишина после запуска венков была не просто отсутствием звука. Она была живой, напряжённой, выжидающей субстанцией. Все стояли на берегу, повернувшись спиной к тёмной, уводящей венок реке, и смотрели в центр поляны, где высилась чёрная пирамида хвороста с соломенным чучелом на вершине. Морена в предрассветных сумерках казалась уже не просто куклой, а пленником, приговорённым к казни, и всеобщее молчание было прощанием с тем, что она олицетворяла.

Из толпы шагнули двое. Не самые молодые, не самые сильные – но самые корневые.

Дед Фёдор шёл медленно, опираясь на свой черёмуховый посох. Его лицо, изрезанное морщинами-тропинками, в этот миг было лишено обычной суровой простоты. В нём читалась тяжесть долга. Он нёс не просто огонь. Он нёс приговор от мира людей миру скверны. В его левой руке, дрожащей от возраста, но твёрдой в намерении, горела лучина. Но это был не просто факел. Это была ветвь от домашней лучины Агафьи, и горела она не ярким, ровным, почти лишённым дыма пламенем цвета старого мёда.

Рядом с ним, не поддерживая, а просто идя в ногу, шагала Агафья. Она несла свою лучину не перед собой, а прижав к груди, будто оберегая дитя. Её пламя было другим – не жёлтым, а синевато-белым, как лёд на сильнейшем морозе, и от него шёл не жар, а легкий, пронизывающий холодок. Это был огонь, зажжённый не от поленьев, а от того самого, древнего угля в её горне, что помнил, возможно, первый костёр на этом месте.

Они подошли к кострищу. Толпа замерла, затаив дыхание. Даже лес за рекой будто притих, подслушивая.

Фёдор поднял свою лучину. Его голос, обычно хриплый, вырвался наружу чистым, молодым басом, которого никто от него не слышал:

– Во имя света! – слово «свет» ударило по воздуху, как молот по наковальне.

– И очищения! – «очищения» прозвучало протяжно, как стон земли, избавляющейся от гнили.

Он наклонился и коснулся огнём сухого хвороста у самого основания.

В тот же миг Агафья вынесла вперёд свою сизую лучину. Её голос не гремел. Он стелился, как туман, но был слышен каждому до самого края поляны:

– Во имя связи!

Она сделала паузу, и в тишине прозвучал лишь треск первого, только-только занявшегося язычка жёлтого пламени от лучины Фёдора.

– Водных и огненных!

И она коснулась своим холодным пламенем того же самого места, но с другой стороны.

Что случилось дальше, никто не мог объяснить.

Пламя не разгорелось. Оно родилось. Не снизу вверх, а сразу везде. Мгновенно, без переходов, вся громада хвороста вспыхнула единым, яростным, ослепительным столбом. Не было дыма, не было потрескивания. Был только глухой, мощный вздох воздуха, всасываемого в эпицентр, и затем – свет.

Это был не просто свет костра. Он был неестественно ровным и плотным, как расплавленное золото, залитое в форму. Он окрасил лица людей не в прыгающие оранжевые тени, а в неподвижные, словно отлитые из металла маски – с одной стороны золотые, с другой – багряные, как запёкшаяся кровь. Тени исчезли. Их не было. Казалось, свет проникал повсюду, не оставляя места тьме.

Пламя взмыло в небо прямо и стремительно, как копьё, пронзив нижний слой облаков и осветив их изнутри багровым заревом. Жар от костра был не обжигающим, а глубинным, пронизывающим до костей, будто грел не тело, а самую душу, выжигая из неё холод сомнений и страхов.

На мгновение воцарилась абсолютная, благоговейная тишина. Даже привычный шум леса стих. Весь мир, казалось, замер, наблюдая за этим актом двойного зажжения: огня Яви (от Фёдора) и огня Грани (от Агафьи).

И тогда из самого сердца костра, из того места, где сплелись два пламени, раздался звук. Не треск. Чистый, высокий, поющий звук, похожий на удар по хрустальному колоколу или на звон натянутой до предела струны. Он прокатился волной по поляне, и каждый почувствовал, как внутри него что-то откликнулось, очистилось, настроилось.

Костёр горел. Но это был уже не просто праздничный огонь. Это была гигантская свеча, зажжённая на алтаре мира. Сигнал. И призыв. Очищение началось.

Жар от купальского костра был теперь не просто физическим явлением. Он был живым полем, пульсирующей стеной энергии, разделяющей поляну на «до» и «после». Когда первые пары, взявшись за руки, с визгом и смехом разбежались и перелетели через золотую реку пламени, это было уже не просто развлечение. Это был обряд инициации для молодых, испытание на чистоту помыслов и удачу.

Матвей подошёл к огню не как к стихии, а как к инженерной задаче. Он отмерил шагами расстояние, оценил высоту и плотность языков пламени в самом узком месте. Его ум выстроил идеальную параболу. Разбег, толчок, полёт – всё было рассчитано. Он прыгнул легко, высоко и аскетично, поджав ноги, будто перепрыгивал через ручей. В момент, когда тело его было в наивысшей точке над самым жаром, он почувствовал не ожог, а гулкое давление, будто пролетал сквозь невидимый, упругий барьер. И в ушах на миг пронеслись не голоса, а шёпот на забытом языке – отрывистый, как скрежет камней. Он приземлился чисто, на обе ноги. Физически он преодолел огонь. Но ощущение было, что он прошёл сквозь фильтр, и что-то легкое, наносное, осталось по ту сторону.

Артём был его полной противоположностью. Он не рассчитывал. Он бросал вызов. Собрав вокруг себя зрителей, он отошёл дальше всех, разбежался с молодецким гиком и прыгнул не вверх, а в длину, стараясь провести над пламенем как можно дольше. Он парил, раскинув руки, и на лице его была лихая, вызывающая улыбка. Кончик его сапога чиркнул по самому верху огня. Не обжёгся, но пламя на миг облизнуло кожу, оставив не ожог, а ледяное, колкое ощущение, как от прикосновения крапивы из мира снов. Он приземлился с грохотом и победным возгласом, но в его глазах, обращённых к Матвею, читался не только торжество, а вопрос: «Видал?». Он не прошёл очищение. Он испытал огонь на прочность, и огонь оставил на нём свою отметину – отметину дерзости, которая могла обернуться и страстью, и бедой.

А Марфа стояла в стороне. Для неё прыжок был не соревнованием и не вызовом. Это был разговор. Она смотрела в само нутро костра, туда, где пламя было не жёлтым, а почти белым. И она видела. Не галлюцинации, а проявления сути. В переливах огня мелькали лица – то старые, морщинистые, с глазами-озёрами, то молодые, искажённые гримасой тоски. Всполохи складывались в узоры – точь в точь как на вышивках Агафьи и на отцовских чертежах. Она видела, как в огне сгорают не солома и дрова, а сгустки чего-то чёрного, вязкого – страхи, обиды, болезни, которые люди мысленно вложили в Морену. Огонь пожирал их с тихим, удовлетворенным шипением.

Её охватил не страх, а благоговейный ужас. Это было слишком реально, слишком огромно.

Тёплое, сухое прикосновение легло ей на спину. Агафья стояла сзади.

– Не бойся, – сказала старуха, и её голос прозвучал прямо в сознании, заглушая гул огня. – Его сила тебя не тронет. Ты не для очищения прыгаешь. Ты – для знакомства. Чтобы он тебя узнал. Чтобы ты почувствовала его норов. Иди. Он ждёт.

Марфа глубоко вдохнула. Она не стала разбегаться. Она подошла вплотную к краю жара, который уже не обжигал кожу, а вибрировал ей навстречу, как магнит. Она закрыла глаза. Не для того, чтобы не видеть, а чтобы лучше чувствовать. Она вспомнила холод своего венка, плывущего против течения, и тепло голоса Прасковьи. Она собрала воедино все свои «инструменты» – знание трав, песен, узоров.

И шагнула.Не прыгнула. Шагнула в огонь.

В тот миг, когда её нога должна была коснуться пламени, оно… расступилось. Не погасло, а образовало арку, туннель из жидкого золота и тишины. Она прошла сквозь него шагом. Не было жара. Было ощущение прохождения сквозь тихую, тёплую, плотную стену, словно её обняли и пропустили сквозь себя мириады невидимых существ. Внутри этого мгновенного туннеля звуки поляны исчезли. Она слышала только биение своего сердца и далёкий, как эхо, звон – тот самый, что родился при зажжении.

На другой стороне она открыла глаза. Ни одна искорка не тронула её платья. Она обернулась. Костёр бушевал по-прежнему, и Артём уже тянул через него с визгом какую-то девушку. Но для Марфы он теперь был не просто костром. Он был… собеседником. Сущностью.Она прошла сквозь него, и он принял её, узнал её особую природу.

Агафья, наблюдающая с того же места, кивнула, и в её глазах блеснуло что-то вроде гордости. Марфа не просто прыгнула. Она заключила договор. Огонь признал в ней не просто деревенскую девку, а Хранительницу узоров, ту, что слышит шёпот земли. И это признание, это тайное знание, было теперь её щитом и её величайшей ответственностью. Она прошла не испытание. Она прошла посвящение.

После прыжков через костёр, когда пламя стало оседать, уступая тьме место в центре поляны, началась вторая часть мужского ритуала – поиск цветка папоротника. По преданию, тот, кто найдёт в купальскую ночь его огненный цвет, обретёт мудрость, силу и сможет видеть сквозь землю клады. Все знали, что это сказка. И все – в глубине души – надеялись, что в эту ночь сказка может оказаться правдой.

Парни собирались кучкой на краю поляны, у самой стены леса. Их смех был громче и резче, чем требовалось, – чтобы заглушить внутреннюю дрожь. Они похлопывали друг друга по спинам, обменивались похабными шутками про то, что «найдём не цветок, а медведицу с медвежатами», и запасались факелами, выдернутыми из догорающего костра.

– Ну что, учёный, с нами? – крикнул Артём, обращаясь к Матвею. В его руке факел плясал, отбрасывая на его насмешливое лицо прыгающие тени. – Или будешь тут с бабами сидеть, узоры на углях разглядывать?

– Пойду, – коротко бросил Матвей. Его тянуло не за кладами, а за тайной. Он хотел проверить лес. Понять, изменился ли он, как изменилась река и огонь. Это был исследовательский зуд.

Артём возглавил поход. Для него это была авантюра, весёлое и немного опасное приключение, которое потом станет темой для хвастовства у кабака. Он громко декламировал, пародируя старинные заговоры: «Цветочек аленький, покажись личиком, а не покажешься – мы тебя дымом выкурим!». Его смех звенел фальшью, но парни подхватывали, создавая видимость братства и бесстрашия.

Они уже готовы были ринуться в чёрную чащу, туда, где лес был гуще и страшнее, как того требовала легенда. Матвей сделал шаг в их сторону, но его взгляд на миг встретился с взглядом Агафьи.

Она стояла чуть поодаль, в тени, и её фигура почти сливалась с ночью. Но её глаза – два неподвижных янтарных уголька – горели в темноте. Она не кивнула. Не подозвала. Она просто медленно перевела взгляд с Матвея куда-то в сторону. И едва заметным, плавным движением руки, скрытым складками сарафана, указала.

Не в глухомань. Не туда, куда рвался Артём со своей ватагой.

Она указала вдоль опушки. На старую, почти забытую тропинку, что шла параллельно лесу, мимо задворков огородов и упиралась в тыльную сторону её собственной избы, в ту самую часть, что смотрела в лесную чащу. Это была не тропа в чащу. Это была тропа вдоль Грани.

Матвей замер. Разум подсказывал: идти с парнями – безопаснее, логичнее. Но что-то более глубокое, инстинкт ученика, доверившегося мастеру, заставило его замедлить шаг. Он сделал вид, что поправляет обувь, отстав от группы.

– Эй, Матвей, ты с нами или как? – донёсся голос Артёма уже из предлесья.

– Иду! – крикнул Матвей в ответ. – Вы идите прямо, а я… я тут краем пройду, посмотрю, нет ли его на опушке. Рациональнее же – площадь обзора больше.

Раздался взрыв хохота.

– Учёный! Конечно, «рациональнее»! Ищи своим умом, а мы пойдём духом! – прокричал Артём, и его голос стал быстро удаляться, растворяясь в гуле леса вместе со светом факелов.

Мгновение спустя Матвей остался один на тёмной опушке. Шум и свет праздника остались позади. Впереди лежала лишь узкая, тёмная полоска тропы, освещённая бледным светом ущербной луны. Он взглянул туда, куда указала Агафья. Тропа казалась не пустой. Воздух над ней слегка матерился, как над раскалённым камнем в зной. Он почувствовал не зов, а тихое ожидание.

Он сделал шаг на тропу. И тут же лес изменил звук. С той стороны, куда ушли парни, доносились их приглушённые крики и смех. А здесь, на тропе вдоль Грани, была иная акустика. Звуки поляны стихли, будто их приглушили ватой. Зато он с невероятной ясностью услышал, как шелестит каждая травинка под слабым ветерком, как скрипит старый сук на сосне, как где-то далеко, в глубине, вздыхает земля. Это был не поиск цветка. Это была экскурсия в само слушание.

Он пошёл, и с каждым шагом чувство присутствия усиливалось. Он не видел духов. Но он чувствовал, что его видят. Не враждебно. С любопытством. Как дикий зверь смотрит на осторожно проходящего мимо человека. Он шёл не в лес, а вдоль его кожи, и лес позволял ему это, наблюдая.

А где-то далеко в чаще внезапно взметнулся испуганный крик, тотчас заглушённый взрывом нервного смеха. Артём и его компания столкнулись с чем-то, что заставило их по-настоящему испугаться. Матвей остановился, прислушался. Но Агафья указала ему сюда. Значит, здесь – важнее.

Он продолжил путь, и вскоре впереди, в конце тропы, показалась знакомая тёмная громада избы Агафьи. И тут его взгляд упал на землю у самого края тропы, там, где лесная трава сходилась с луговой.

Там, в тени старого вяза, лежало небольшое, призрачное свечение. Не огонёк, а скорее сгусток лунного света, принявший форму. Очертаниями оно напоминало причудливый, сложный цветок с лепестками, которые казались то перьями, то языками холодного пламени. Оно не светило, а впитывало в себя весь доступный свет, делая вокруг себя темноту ещё гуще. Цветок папоротника. Или его иллюзия, рождённая самой Гранью в эту ночь.

Матвей не двинулся, чтобы сорвать его. Он понял. Это не клад и не источник силы. Это – знак. Подтверждение. Маркер места. Агафья не послала его за сказочным богатством. Она послала его к самой Грани, чтобы он увидел: она здесь. Она реальна. И она… цветёт. Иногда. Для тех, кто идёт не напролом с криком, а тихо, вдоль неё, прислушиваясь.

Он стоял и смотрел на призрачный цветок, зная, что он исчезнет с первым лучом солнца или с его шагом вперёд. Он не нашёл мудрости, чтобы видеть клады. Но он нашёл нечто большее – указание на саму карту, на которую теперь предстояло нанести путь. И этот путь лежал не в глубь чащи, куда рвался Артём. Он лежал вдоль этой самой, тонкой, цветущей в ночи Грани. Прямо к тёмному лесу за домом Агафьи.

Полночь.Это слово прозвучало не с колокольни – колоколен в Ольховке не было. Оно наступило само, как физическое ощущение. Воздух сгустился до состояния мёда, тяжёлого и звонкого. Толпа на поляне растаяла, унося с собой остатки шумного веселья и приглушённые разговоры. Костёр горел багровыми углями, которые, казалось, смотрели в небо слепыми, красными глазами.

К реке, к тому самому месту, где уплыл венок Марфы, спустились только пятеро. Мужское, шумное начало отошло. Настало время женской тишины, глубинной и созидательной.

Агафья, Прасковья, Анисья с крепко спящим на её груди младенцем и Марфа. Они стояли босиком на прохладном песке, и вода Сновки была теперь не зеркалом, а чёрной, бездонной дверью. Тишина была настолько полной, что слышно было, как во младенце бьётся сердце.

Первым делом – роса. Не простая утренняя, а купальская, собранная с листьев тех самых, заговорённых трав. Прасковья вынесла небольшую берестяную чашу. Роса в ней не была водой. Она была серебристой субстанцией, мерцающей собственным, тусклым светом. Она была холодной, но от неё не шёл озноб, а ощущение кристальной чистоты.

Прасковья, держа чашу, начала петь. Это была не та песня, что водила хоровод. Это было напевное бормотание, колыбельная для самой ночи, благословение для воды, ставшей в эту минуту Вратами. Её голос, лишённый былой мощи, приобрёл прозрачность и хрупкость старинного стекла.

Прасковья, на одном выдохе, почти шёпотом:

Спи, водица, не волнуйся,

Чёрный свой лик прикрывай.

Прими росу, сестрицу-душу,

С неба данную звездой.

Пусть дитя, что спит без страха,

Снам твоим приснится,

А та, что ищет путь во мраке,

В отражении твоём причастится.

Припев, который пели все, вкладывая в него своё:

И-сху-ти-на, и-сху-та…

Мост из света, нить злата…

Что пришло – умойся,

Что уйдёт – простись…

Прасковья, с нарастающей, но тихой силой:

Дай пройти тому, кто должен,

Дай вернуться, кто зашёл.

Держи берег наш незыблем,

А чужой – пусть будет гол.

И-сху-ти-на, и-сху-та…

Мост из света, нить злата…

Лёд в груди, огонь в уста,

В эту ночь – чиста.

Пока лился этот напев, Анисья первой наклонилась. Она зачерпнула ладонями росу и умыла личико спящего младенца. Капли, словно жемчужины, скатились по его щекам, но он не проснулся, лишь глубже всхлипнул во сне. Это было благословение на жизнь, защита от всего, что может прийти из тёмной воды.

Прасковья умыла своё морщинистое лицо, смывая усталость долгих лет и этой ночи.

Марфа умылась, и роса оказалась не просто холодной. Она была живой. Она впитывалась в кожу с ощущением покалывания, будто тысячи иголочек света входили в неё, прочищая не только лицо, но и внутреннее зрение. Мир после этого стал чуть чётче, чуть более откровенным.

Последней подошла Агафья. Но она не стала умываться. Она достала из складок одежды короткую, толстую свечу из жёлтого воска. Без слов, она поднесла её к тлеющему угольку, принесённому с костра в глиняном горшочке. Свеча загорелась ровным, неподвижным пламенем.

Агафья медленно опустилась на колени у самой кромки воды. Все замерли. Она протянула руку со свечой над чёрной гладью. И опустила её так низко, что кончик пламени почти коснулся воды.

И тогда произошло чудо. Пламя не погасло. Оно отразилось. Не просто блик. В чёрной, словно маслянистой воде, вспыхнул второй, абсолютно похожий столбик огня, идущий из глубин навстречу настоящему. Они соединились в месте прикосновения к воде, создав двойной, дрожащий, золотой мост между миром над водой и миром под ней.

Агафья не отрывала глаз от этого зрелища. Её лицо было каменным. Она смотрела сквозь мост, в самую его середину, будто пытаясь разглядеть что-то в той, подводной его половине. И её губы, поблёкшие и сухие, шевельнулись:

– Мост стоит, – прошептала она, и слова упали в воду, не вызвав даже ряби. – Но шаток.

Она подняла свечу. Отражение в воде исчезло мгновенно, будто его и не было. Но впечатление осталось. Золотой мост, дрожащий под невидимой ношей. Мост между Явью и Навью, который в эту ночь был явлен зримо, но оставался опасным и ненадёжным.

Агафья задула свечу. Дымок от неё поднялся не вверх, а пополз по воде тонкой, сизой змейкой, прежде чем раствориться. Ритуал был окончен. Они благословили воду, укрепили берег, но также и увидели уязвимость Грани. Ночь сделала своё дело. Она показала силу, красоту и хрупкость мира.

Настал кульминационный момент очищения. Угли костра, уже потерявшие яростную силу, ждали последней жертвы. Парни, воодушевлённые походом в лес, из которого вернулись чуть тише и бледнее, с гиканьем и грубыми шутками обступили Морену. Соломенное чучело, уродливое и безглазое, качалось на своём крепком, выверенном Матвеем каркасе, будто в последней, немой мольбе.

– Раз! Два! Взяли! – скомандовал Артём, и десяток рук впились в жерди. Чучело оторвалось от земли легко, слишком легко, будто было полым. С грохотом, смехом и рёвом его понесли к пылающему очагу.

– Гори, хвороба! Гори, недоля! Гори, всё худое! – подхватила толпа, и крик был единодушным, яростным, очистительным. Это был катарсис.

Они раскачали и швырнули Морену прямо в сердцевину углей. Солома встретила жар с сухим, ядовито-радостным Ш-Ш-Ш-УХОМ и вспыхнула мгновенно. Оранжево-жёлтое пламя обволокло фигуру, и на миг всё шло по плану: горело чучело, символизирующее зло.

Но этот миг длился одно дыхание.

Пламя схлопнулось. Не погасло – а именно сжалось, сгустившись вокруг чучела в неестественно плотный, сине-багровый шар. И в этом шаре солома не просто горела – она скручивалась, корчилась, образуя на секунду не человеческий силуэт, а нечто иное.

Очертания были скрюченные, неестественные. Длинные, изломанные «конечности», больше похожие на сучья или клешни. Горб. Что-то, отдалённо напоминающее опущенную, безглазую голову с разинутой, беззвучно кричащей пастью. Это была не тень и не игра света. Это было отрицание формы, злая пародия на живое, выжженная на сетчатке глаза за доли секунды.

И звук. Не треск горения. Из самого центра огненного шара вырвался тихий, противный, пронзительный визг. Он не был громким, но он резал – не уши, а самое нутро. Звук тлеющей плоти, лопающихся пузырей воздуха в гниющей древесине и… безмолвного отчаяния. Он длился мгновение и оборвался, будто его горло перерезали.

Пламя снова взмыло обычным жёлтым цветом, пожирая уже обычную, ничем не примечательную солому. Но было поздно.

Народ замолчал. Полная, оглушающая тишина. Не благоговейная, как у воды, а пришибленная, недоумевающая. Смешки застряли в глотках. Широко раскрытые глаза, полные не праздничного ужаса, а настоящей, леденящей непонятности. Что это было? Обман зрения? Коллективный сон? Но визг… его все слышали.

В этой всеобщей немоте, с края поляны, донёсся низкий, хриплый голос, похожий на скрежет железа по камню. Это был Кузьма. Он стоял в отдалении, в тени, его мощная фигура была неподвижна, руки скрещены на груди. Он не смотрел на костёр. Он смотрел сквозь него, в пространство за ним, в тёмную прорву леса.

– Не так горит, – проскрипел он, и слова падали, как раскалённые гвозди, в тишину. – Не так.

Он медленно покачал головой, и при свете догорающего костра его глаза – обычно тёмные, угольные – вспыхнули. Не отражением пламени. Изнутри. Короткой, яростной искоркой багрового света, точно в его черепе тлел кусочек той же адской стали, что он когда-то вплавил в нож.

– Воздух сосёт, – добавил он ещё тише, но так, что услышали стоящие ближе всех. – А не светит.

И в этих словах была вся суть. Огонь очищения должен был излучать, выжигать скверну светом и жаром. А этот огонь… вбирал. Он высосал из брошенного в него символа зла не абстракцию, а какую-то концентрированную, уродливую суть, и на мгновение явил её миру, прежде чем переварить в своих недрах. Он не испепелил. Он показал аппетит того, что на другой стороне. И показал, что форма, которую они создали , оказалась слишком хорошим сосудом – она на миг удержала, сфокусировала эту суть, позволив ей проявиться.

Кузьма стоял, как скала, но его напряжение было читаемо в каждой линии тела. Он, как и Агафья, видел не ритуал. Он видел диагностику. И диагноз был неутешительным. Грань не просто истончилась. Она стала проницаемой в обе стороны. Его кузница, его якорь Яви, теперь чувствовал не просто давление, а обратную тягу. Воздух сосал. И Кузьма знал: если тяга усилится, она начнёт вытягивать из мира не метафоры, а самое настоящее – тепло, жизнь, саму прочность вещей.

Он обменялся взглядом с Агафьей через всё расстояние поляны.Миг. Но в нём был целый диалог: Видела? – Видел. Рушится? – Шатко. Скоро? – Скоро.

Веселье было “мертво”. Его добил визг из огня и тяжёлое молчание Кузьмы. Люди расходились не кучками, не переговариваясь, а поодиночке, торопливыми, крадущимися шагами, будто боялись привлечь внимание чего-то, что теперь витало в ночном воздухе. Костёр догорал, превращаясь в груду багровых, слепо взирающих углей, которые уже не грели, а словно высасывали последнее тепло из окружающего пространства.

Марфа и Матвей стояли у самой воды, плечом к плечу, не в силах оторваться от чёрной глади реки, которая теперь казалась не водной преградой, а открытой раной в мире. Шум уходящей толпы таял за их спинами. И в этой наступающей тишине, густой как смола, они увидели.

На том берегу, в чаще плакучих ив, чьи ветви свисали до самой воды, как спутанные космы, что-то зашевелилось. Не ветер. Ветер стих. Из тени, густой и непроглядной, выплыла фигура.

Она была высокой, неестественно высокой, и тонкой, как обгоревшая лучина. Её белое одеяние не было тканью – оно струилось, как молочный туман, обволакивая контуры, которые казались то женскими, то просто продолжением ночного мрака. Она не шла. Она скользила над самой землёй, не касаясь её, и от её движения по воде расходилась не рябь, а лёгкая, мертвенная зыбь, заставлявшая отражение звёзд гаснуть.

И тогда она повернула голову.

Из-под водопада чёрных, слипшихся от влаги волос показалось лицо. Бледное, как лунный свет на известняке, оно было искажено не злобой, а застывшим, абсолютным, беззвучным ужасом. Рот, неестественно широко растянутый, был чёрной дырой, из которой, казалось, только что вырвался тот самый визг, что слышали из костра. А глаза…

Глаз не было. Там, где должны были быть глаза, зияли пустые, угольные впадины, глубокие, как колодцы в забытой деревне. Они не смотрели – они всасывали взгляд, тянули в свою бездонную темноту, суля не смерть, а что-то хуже – вечное падение в немое отчаяние.

Это была Мавка. Не кокетливая русалочка из сказок, а сама суть утопленницы, дух, рождённый из ледяного ужаса последнего вдоха под водой, из тоски по невозвратному солнцу. Она не должна была являться так явно. Её удел – тихий шёпот в камышах, краем глаза мелькнувшая тень. Но эта ночь стёрла все правила.

Первобытный, животный ужас сковал близнецов. Он был сильнее разума, сильнее любопытства. Он сжал их глотки ледяным кольцом, выгнал из груди воздух. Это был страх перед абсолютно Чужим, перед тем, что нарушало все законы их мира, плоти и здравого смысла.

И всё же, Марфа, преодолевая паралич, который сковал всё её тело, сделала шаг. Не вперёд к ужасу, а сквозь свой собственный страх. Её двинула не смелость, а та же сила, что вела её венок против течения – необходимость понять.

Мавка, увидев это движение, замерла. Её страшная, безглазая маска была обращена прямо на них. Затем, медленно, будто рука была сделана не из плоти, а из того же тягучего, бледного тумана, она подняла руку. Длинные, неестественно тонкие пальцы, похожие на сломанные ветви, вытянулись.

И указала.Не на них. Не угрожающе.

Её палец был направлен поверх их голов, через реку, через поляну, прямо в самую гущу тьмы – туда, где за спинами разошедшихся людей стоял дом Агафьи, а за ним начинался дремучий, молчавший теперь лес.

Затем фигура начала растворяться. Не исчезать, а именно терять форму. Белое одеяние смешалось с поднимающимся от воды холодным туманом, страшное лицо расплылось, как отражение в помутившийся воде. Чёрные глазницы погасли последними, будто два уголька, утонувшие в молоке. Через мгновение на том берегу снова колыхались лишь ивы, и лишь смутное ощущение присутствия висело в воздухе, как запах речной тины и промозглой, забытой склепом сырости.

Тишина, наступившая после, была абсолютной. Не было даже сверчков. Музыка мира умолкла. Все, даже не видевшие явственно, инстинктивно чувствовали: праздник удался. Слишком удался. Они не просто чествовали границу. Они растормошили её. И теперь было ясно – граница, та самая тонкая паутина между «здесь» и «там», оказалась не просто тонкой. Она была прорвана. И что-то… нечто, указующее бледным пальцем из иного мира… уже не просто перешло её. Оно показало дорогу.

И эта дорога вела не куда-то в абстрактную даль, а прямо в сердце их мира, в глушь за домом самой Агафьи.

Купальская ночь кончилась.

Глава 3. Человек из шкуры.

Часть 1:  Иной мир.

Три дня минуло с Купальской ночи, но Ольховка никак не могла отдышаться.

Праздник удался – так говорили вслух. Костёр жёг ярко, венки уплыли далеко, урожай обещал быть щедрым. Вслух говорили это всё громче и настойчивее, будто пытались убедить самих себя. Но стоило голосам утихнуть, как в паузах проступало иное: тревога, густая и липкая, как утренний туман над болотом.

У колодца бабы замирали на полуслове, когда мимо проходил кто-то из ходивших в лес. У кабака мужики сбивались в кучки, но пили молча и расходились по одному. Дети, обычно носящиеся по улицам дотемна, жались к избам, и даже самые отчаянные сорванцы обходили стороной опушку.

Матвей и Марфа чувствовали это кожей. Воздух в деревне стал другим – не свежим, не летним, а каким-то осевшим, будто перед грозой. Но гроза не приходила. Небо оставалось ясным, солнце – нещадно ярким, и от этого несоответствия света и тревоги становилось только хуже.

Лидка, вернувшись от ручья с пустым ведром, сказала матери, что вода «слушает». Прасковья перекрестилась и велела дочери сидеть дома.

Анисья, выйдя на рассвете во двор, нашла на пороге мёртвую сороку. Птица лежала на спине, лапки её были скрючены, а в раскрытом клюве застряло чёрное перо, не птичье – другое, словно обугленное изнутри. Анисья бросила его в печь, но полдня не могла согреться.

Кузнец Кузьма, обычно несловоохотливый, стал совсем нем. Он ковал с утра до ночи, но не брал заказов. Только смотрел на свою наковальню тяжёлым, выжигающим взглядом и бил молотом так, что звон стоял над всей деревней. Артём, подходя к кузнице, замирал у порога и уходил, так и не войдя.

Но главная примета была тихой и страшной.

Дед Фёдор не вернулся из леса.

Он ушёл на второй день после Купалы – спокойно, как всегда, с котомкой за плечами и посохом в руке. «Проведаю сторожку, гляну, не повадился ли медведь к малиннику», – бросил он соседке. И ушёл.

Прошло два дня. На третий – его пёс Лыско, не евший и не пивший, лёг у калитки и завыл. Не на луну. В голос. Тягуче, жалобно, по-человечьи тоскливо.

Мужики собрались было идти, но как-то не спешно. Дела, сенокос, да и Фёдор – лесник бывалый, мало ли что…

Матвей и Марфа сидели на крыльце опустевшего дома Веденских.

Перед ними лежали немые свидетели Купальской ночи: подсохший, но всё ещё хранящий форму особый венок Марфы, который она каким-то чудом выловила из реки наутро (он прибился к берегу прямо у их ног, будто его вернули), и обгоревший уголёк из костра, который Матвей подобрал на пепелище – тот всё ещё слабо пульсировал теплом, не желая остывать.

– Это был знак, – тихо сказала Марфа, не отрывая взгляда от венка. Серебряная нить в нём потускнела, но не погасла совсем. – Она не хотела нас напугать. Она показывала.

– Что? Что она показывала? – Матвей сжал уголёк в ладони, не чувствуя боли. – Куда? Зачем?

Марфа молчала. Она вспоминала бледный палец, вытянутый в сторону леса. Вспоминала чёрные провалы глазниц, в которых не было злобы, но было отчаяние, такое глубокое, что его невозможно было выносить. Вспоминала визг из костра, превративший веселье в ледяную тишину.

– Я не знаю, – призналась она наконец. – Но Агафья знает.

Они переглянулись. В этом взгляде было всё: страх перед ответом и понимание, что не знать – уже невозможно.

– Идём, – сказал Матвей, поднимаясь.

Дом Агафьи встретил их открытой дверью.

Это само по себе было знаком. Старуха никогда не держала дверь распахнутой – берегла тепло, берегла тайны. Но сейчас створка была откинута настежь, и из тёмного проёма тянуло не холодом, а густым, терпким запахом трав, смешанным с дымом и ещё чем-то неуловимым – древним, сухим, как пергамент.

Агафья сидела за столом, но не пряла и не раскладывала снадобья. Перед ней лежал развёрнутый, выцветший лоскут холста, испещрённый выцветшими знаками и линиями. Карта. Не тех земель, что вокруг Ольховки, – других.

Она не обернулась на их шаги.

– Ждала вас, – сказала она ровно, без тени удивления. – Третьего дня ждала. Вчера ждала. Сегодня – вы пришли. Садитесь.

Голос её был не старческим, дрожащим. Усталым.

Таким голосом говорят люди, которые слишком долго несли непосильную ношу и вдруг поняли, что донесли до края.

Марфа и Матвей сели на лавку, плечом к плечу. Агафья медленно перевела взгляд с карты на них. Её глаза – обычно мутные, выцветшие – сейчас были ясными, янтарными, как у той, ночной, совы. И в них стояла такая глубина, что у Марфы перехватило дыхание.

– Спрашивайте, – приказала Агафья. – Всё, о чём молчали три дня. Всё, чего боялись. Спрашивайте – я отвечу. Ибо больше ждать нельзя. Время, которое я вам дала, вышло.

Матвей сглотнул. Марфа стиснула в руке потускневший венок.

– Что это было? – выдохнула она. – В костре. И на том берегу. Она… мавка? Дух? Почему она смотрела на нас? Почему показывала?

Агафья не отвела взгляда.

– А ты, Матвей? – спросила она тихо. – Что видел ты? Не спрашивай, молчи. Знаешь ведь. Чувствуешь.

Матвей медленно разжал ладонь. Обгоревший уголёк лежал на его руке, пульсируя ровным, глухим жаром.

– Это не всё, – сказал он хрипло. – Не только ночь. Лес. И вы… – он поднял глаза на старуху, и в них был не вопрос, а требование правды. – Кто вы, Агафья Петровна? На самом деле?

В избе повисла тишина. Такая же густая, как у реки в полночь.

Агафья медленно, с усилием поднялась из-за стола. Её тень на стене – Марфа готова была поклясться – на миг шевельнулась сама по себе, вытянулась, стала острее и выше, чем полагалось человеческой.

– Кто я? – переспросила старуха, и в голосе её проступила древняя, скрежещущая нота, звук камня, трущегося о камень. – Я та, кого вы звали бабкой. Я та, кто сторожит ваш сон от той стороны. Я та, кто держит Порог, пока он не рухнул вам на головы.

Она шагнула к ним, и свет лучины упал на её лицо иначе – высветил не морщины, а глубокие, старые шрамы у висков, скрытые обычно седыми прядями.

– Меня звали по-разному. В разных веках, в разных землях. Но здесь, в Ольховке, я – Агафья. И я – последняя стража этого Порога.

Она опустилась на лавку напротив них, и враз стала просто усталой, очень старой женщиной.

– А все сказки, что я вам рассказывала… – её голос дрогнул. – Это не сказки были, дети. Это летопись. Память. Правда, которую я вкладывала в вас по капле, год за годом, чтобы, когда придёт срок, вы не ослепли.

Она протянула руку и коснулась венка Марфы, потускневшей серебряной нити.

– Мавка указала верно. Туда ушли ваши родители. Туда, где грань истончилась до паутины. Туда, где Навь входит в Явь, и никто не держит дверь.

Агафья замолчала. Её рука всё ещё лежала на венке, на потускневшей серебряной нити, но взгляд ушёл куда-то далеко, сквозь стены избы, сквозь ночь, сквозь саму ткань времени.

– Садитесь, – сказала она тихо. – Не на лавку. На пол. Ближе к земле. Она сейчас говорит громче меня.

Марфа и Матвей послушно сползли с лавки, сели на холодные, тёсаные доски пола. Агафья опустилась рядом с ними – тяжело, с хрустом в коленях. Пламя лучины дрогнуло и замерло, будто тоже приготовилось слушать.

– Мир, в котором вы жили всю жизнь, – начала Агафья, и голос её был ровен, как старая, утоптанная тропа, – не единственный. Он даже не главный. Он – середина. Стебель.

Она провела пальцем по половицам, чертя невидимую линию.

– Внизу, под нами, глубже корней и мёрзлой глины, лежит Навь. Навь – это память. Тени ушедших, души, что не родились вновь. Духи рек, камней, деревьев – тех, что старше человека. Там нет времени, как вы его понимаете. Там всё течёт вспять, по кругу, или стоит на месте – как угодно. Там – изнанка нашего мира.

Она помолчала.

– Вверху, за облаками, за звёздами, за самим небом, – Правь. Обитель законов. То, что было, есть и будет в самом чистом, неискажённом виде. Там живут боги. Не старики на облаках с посохами, а сути – Сварог, Макошь, Перун, Велес. Силы, что пряли нить мира и следят, чтобы она не путалась и не рвалась. В Прави нет жалости и нет зла. Там нет ничего, кроме порядка.

Она подняла руку, развела ладони – одну вверх, другую вниз.

– И между ними – Явь. Мы. Лес. Река. Поле. Ваши избы, ваши печи, ваши сны по ночам. Явь – это дитя Прави и Нави, их спор и их союз. В Прави рождается закон: «зерно должно прорасти».

В Нави спит память: «зерно было травой и станет травой». А в Яви – сам колос. Мы. Живые. Сейчас.

Она свела ладони вместе, сплела пальцы в тугой, узловатый замок.

– Чтобы этот колос рос, нужна граница. Не стена, не частокол. Грань – это договор. Навь не лезет в Явь, Явь не тревожит Навь без нужды, а Правь смотрит, чтобы никто не нарушал меры. Так было тысячи лет. Так было, когда ваш пращур ещё по дереву лазил.

Агафья разжала пальцы. На ладонях остались красные полосы – так крепко она сжимала.

– А теперь – смотрите.

Она взяла со стола горсть сухой, рассыпчатой земли из берестяного туеска, высыпала на пол. Пальцем провела круг. Потом, сосредоточенно хмурясь, проделала в центре круга дыру – просто раздвинула землю в стороны.

– Это была Грань. Крепкая, ладная. А это…

Она развела руки, и края круга поползли, осыпаясь.

– …то, что стало теперь.

Марфа смотрела на рассыпающуюся землю, и в груди у неё разрасталось холодное, тяжёлое понимание.

– Кто? – спросил он хрипло. – Кто это сделал?

Агафья покачала головой. Впервые за весь разговор в её лице проступила растерянность – не старческая, а та, что бывает у мастера, который видит сломанный инструмент и не понимает, откуда взялась трещина.

– Не знаю, – сказала она тихо. – Я Страж, я чую боль Порога, как свою. Но кто нанёс удар и чем… – она замолчала, сжала губы.

– Я не знаю, кто сломал дверь. Но я вижу, что она открыта. И через неё идёт не просто Навь. Идёт голод. То, что было заперто слишком долго. То, что забыло своё имя и свой договор. То, что теперь хочет не помнить, а брать.

Она перевела взгляд на Матвея.

– А ты, – сказала она тихо, – ты верил меньше всех.

Матвей вздрогнул. В голосе Агафьи не было укора. Только усталая констатация.

– Я знаю, – продолжала она. – Ты привык мерить мир ладонями, чертежами, железом. Если нельзя пощупать – значит, нет. Если нельзя разобрать на части и собрать снова – значит, сказки. Я не виню тебя. Таким тебя сделали твои родители. Не нарочно, нет. Просто передали по крови эту ненасытную жажду – понимать. До винтика. До самой сути.

Она помолчала, глядя на него из глубины своих янтарных глаз.

– Только вот, Матвей, до самой сути ты как раз и не добирался. Потому что суть – она не в чертежах. Не в узлах и не в прочности сплавов. Суть – в связях. А связи не увидишь под лупой и не выкуешь молотом. Их можно только принять. Поверить в них. И тогда они начнут работать – на тебя, через тебя, в тебе.

Она протянула руку и коснулась его груди, туда, где под рубахой билось сердце.

– Ты всё ждал доказательств. Ну вот они, – она обвела взглядом избу, темнеющее окно, сжавшиеся фигурки близнецов на полу. – Мавка на берегу. Визг в костре. Твой венок, Марфа, плывущий против течения. Это достаточные доказательства, Матвей? Или тебе нужно, чтобы Грань рухнула окончательно и Навь хлынула в Ольховку половодьем, прежде чем ты поверишь?

– Я… – начал он и осип. Сглотнул. – Я не знал. Думал, это… ну, совпадения. Оптические обманы. Нервы. Праздник, все напуганы, вот и…

– Вот и увидели, – закончила Агафья. – Потому что оно есть. Было всегда. И ты тоже видел. Всю жизнь видел, но называл другими словами. Тени в углах – игрой света. Шорохи в лесу – ветками. Чутьё, которое подсказывало, куда нельзя ходить, – интуицией. Ты знал, Матвей. Ты просто не хотел верить.

Она отняла руку от его груди.

– Теперь придётся.

Они вышли на крыльцо, потому что в избе стало нечем дышать.

Ночь обступила их плотной, влажной тишиной. Небо было беззвёздным – не затянутым тучами, а странно пустым, будто кто-то снял с него привычную россыпь огней и забыл вернуть. Ольховка лежала перед ними – тёмные сгустки изб, редкие жёлтые квадраты окон, тропинки, убегающие в никуда.

Всё было тем же самым. И всё было чужим.

Марфа сидела, обхватив колени руками, и смотрела прямо перед собой. Она не плакала – слёзы были бы слишком простым, слишком человеческим ответом на то, что обрушилось на них. Внутри неё было пусто и зыбко, как на только что замёрзшем пруду: одно неловкое движение – и лёд треснет, утянет в чёрную, ледяную воду.

Матвей молчал.

Его руки – всегда занятые, всегда что-то крутящие, измеряющие, поправляющие – неподвижно лежали на коленях. Он смотрел на Ольховку, на поля, на тёмную стену леса вдалеке, и ему казалось, что он видит её впервые.

Как он мог жить здесь столько лет и не замечать? Как мог ходить в лес, чинить заборы, ловить рыбу в Сновке – и ни разу не спросить себя: а что там, за этим? Кто дышит в чаще по ночам? Чьи глаза горят в темноте за околицей? Чей шёпот просачивается в сны?

Он всегда находил объяснения. Ветки. Игра света. Уставшие глаза. Теперь объяснений не было. Была только правда – тяжёлая, неудобная, не желающая укладываться в выверенные чертежи его разума.

– Знаешь, – тихо сказала Марфа, не оборачиваясь, – я всегда в них верила. В сказки. Не как в правду, а как… ну, как в красивые истории. Думала, Агафья их просто помнит. Все эти имена, обряды, песни. Думала, она – последняя, кто их не забыл.

Она помолчала.

– А она не помнила. Она жила в них.

Матвей не ответил. Он смотрел на лес и пытался представить, что там, за первыми рядами берёз, за оврагами и малинниками, за знакомой тропой, лежит другой мир. Не за морями, не за тридевять земель. Рядом. Вплотную. Отделённый только тем, что Агафья назвала Гранью.

За их спинами скрипнула дверь. Агафья вышла на крыльцо, неслышно ступая босыми ногами по тёсаным доскам. Она не села, остановилась у перил, глядя туда же, куда смотрели они, – на тёмную стену леса.

Долго молчала. Тишина была тягучей, как мёд, и горькой, как полынь.

– Вы слышали про Фёдора? – спросила она наконец, и голос её был ровен, но под этой ровностью угадывалась такая усталость, что у Марфы защемило сердце.

– Только то, что он ушёл в лес и не вернулся, – ответил Матвей, не оборачиваясь. – Его пёс воет у калики третий день.

Агафья кивнула. Медленно, будто каждый кивок стоил ей сил.

– Дед Фёдор всегда перед базарным днём уходил в лес на пару дней для сбора ягод и грибов. Для старого лесника пропустить базарный день – неслыханно.

– В свете последних событий, сдаётся мне, его исчезновение не случайность. Продолжила Агафья.

– В лес не ходите, – сказала она. – Ни завтра, ни послезавтра, ни через седмицу. Лес теперь не тот, что был. Грань открылась, и по ту сторону не только духи – голод. То, что было заперто слишком долго. То, что забыло своё имя и свой договор. Оно ищет, чем насытиться. И человек для него – самая лёгкая добыча.

Марфа вздрогнула. Матвей сжал кулаки.

– А Фёдор? – спросил он глухо.

Агафья покачала головой.

– За Фёдора прошу у богов. Но если он ушёл туда, куда я думаю… Сами понимаете. Он лесник, он знает лес. Может, и выберется. А может…

Она не договорила.

– А родители? – выдохнула Марфа.

Агафья долго молчала. Потом повернулась и ушла в избу, не сказав больше ни слова. Дверь закрылась тихо, без скрипа.

Они остались одни.

Матвей повернулся к сестре. В свете тусклой луны его лицо казалось высеченным из камня – жёстким, решительным, чужим.

– Ты поняла? – спросил он шёпотом.

Марфа кивнула.

– Она не хочет, чтобы мы рисковали. Боится за нас.

– А мы не можем сидеть сложа руки, – закончил Матвей. – Фёдор там. Может, живой. Может, знает, куда дальше идти. К родителям.

Марфа сжала его руку.

– Мужики завтра с утра пойдут к сторожке. Искать его. Мы пойдём с ними. Тайком.

– А если найдут и отправят назад?

– Не отправят. Мы скажем… скажем, что хотим помочь. Что Фёдор нам как дед. Что не можем сидеть и ждать.

Матвей покачал головой.

– Не поверят. Пошлют обратно, ещё и Агафье нажалуются.

Марфа помолчала, потом посмотрела на брата с той тихой, упрямой твёрдостью, которая иногда просыпалась в ней.

– Тогда пойдём сами. Раньше них. На зорьке, чуть свет. Возьмём припасы, папин компас, мой дневник. И пойдём.

– В лес? Одни? – Матвей не верил своим ушам. – Ты слышала, что Агафья сказала? Что там голод, что там…и…мы ей обещали…

– Слышала, – перебила Марфа. – И именно поэтому мы должны идти. Если там правда так опасно, Фёдор не продержится долго. А он – наверняка знает дорогу, до Дубровки , а там и до Белого Бора.

Она встала, подошла к перилам, вглядываясь в темноту.

– Фёдор всю жизнь в лесу прожил. Он каждую тропу знает, каждый овраг. Если кто и может вывести нас к следующему месту – то только он. Но сначала его надо найти.

Матвей подошел к ней, встал рядом.

– Ты правда веришь, что он жив?

Марфа долго молчала.

– Не знаю, – сказала она наконец. – Но если есть хоть маленький шанс – мы должны попробовать. Ради него. И ради родителей.

Она повернулась к брату. В её глазах блестели слёзы, но голос был твёрдым.

– Мы пойдём утром. Вместе. И не оглянемся.

Матвей кивнул. Медленно, но твёрдо.

– Тогда надо собраться. И поспать хоть немного. Завтра тяжёлый день.

Утро встало над Ольховкой серое, непроглядное. Солнце, если оно и взошло, пряталось за плотной пеленой облаков, которая висела над самой землёй, как выдохшееся дыхание зверя. Роса на траве была не жемчужной, а мутной, тяжелой, будто ночь выплакала её неохотно, через силу.

Матвей проснулся раньше Марфы. Лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, и слушал, как колотится сердце. Оно колотилось не от страха – от решимости. Решение было принято, пути назад нет.

Он осторожно поднялся, стараясь не разбудить сестру. Подошёл к окну, выглянул на улицу. Ольховка ещё спала – ни огонька, ни дымка из труб, только где-то далеко, у околицы, заливался петух, но голос его звучал глухо, будто через вату.

Матвей посмотрел на свои руки. Пустые руки. С ними в лес не пойдёшь. Тем более в лес, который теперь – не лес, а Грань.

Он оделся быстро, почти беззвучно. Накинул куртку, сунул за пазуху отцовский компас. Взглянул на спящую Марфу – она свернулась калачиком, прижимая к груди сумку с дневником, и лицо её во сне было не детским, а напряжённым, будто она уже там, в чаще, ищет и не находит.

– Я скоро, – шепнул Матвей и выскользнул за дверь.

Кузница Кузьмы стояла на отшибе, у самого леса. В сером предутреннем свете она казалась не строением, а застывшим зверем – припала к земле, затаилась, ждёт. Из трубы не шёл дым – Кузьма ещё спал. Матвей знал это. Знал и то, где Кузьма прячет запасной ключ: под отставшим камнем у правого угла, где старый кузнец держал неприкосновенный запас угля.

Ключ был на месте. Холодный, тяжёлый, он словно нехотя отпер замок, и дверь в кузницу открылась с едва слышным скрипом.

Внутри было темно, но Матвей знал здесь каждый угол. Он зажёг припасённую с собой лучину и шагнул внутрь.

Воздух в кузнице был густой, спёртый, пахло железом, окалиной и остывшим углём. Тени метнулись по стенам, когда огонёк лучины качнулся. Матвей прошёл к верстаку, где Кузьма обычно оставлял готовые изделия. Топоры, ножи, серпы – всё это лежало на виду, привычное, обыденное.

Но Матвей искал не это.

Он помнил: у Кузьмы есть особый ящик. Не запертый, но всегда стоящий чуть в стороне, на отдельной полке, куда мастер складывал вещи, которые не продавал, не показывал, а хранил для чего-то иного. Матвей видел его однажды, когда подавал Кузьме инструменты, и запомнил это место – высоко, почти под потолком, в тени балки.

Он подставил чурбак, встал на цыпочки и нащупал ящик. Тот поддался не сразу – будто не хотел открываться чужим рукам. Но Матвей потянул сильнее, и крышка поднялась.

Внутри, на потертом бархате, лежал нож.

Матвей замер. Луч лучины упал прямо на него, и на миг Матвею показалось, что нож вспыхнул – не отражённым светом, а собственным, глубинным, рождённым в самом металле.

Это было необычное оружие.

Клинок – длиной в полторы ладони, чуть изогнутый, сужающийся к острию. Металл его был странного, нездешнего цвета: не серебристый, не серый, а тёмно-сизый, с едва заметными золотистыми прожилками, бегущими от рукояти к острию, как тонкие жилы. На лезвии, если приглядеться, проступали узоры – не гравировка, а сама структура металла, застывшие разводы, похожие то на папоротник, то на языки пламени, то на чьи-то закрытые глаза.

Рукоять была обмотана тёмной, старой кожей, но не простой – под ней угадывалась кость. Белую, гладкую, с едва заметными порами. Чью? Матвей не решился думать. На торце рукояти тускло блестел камень – небольшой, тёмно-красный, как капля засохшей крови, оправленный в тусклое серебро.

Ножны лежали рядом – старые, потёртые, из толстой чёрной кожи, с металлическим наконечником и петлёй для ремня. На них тоже был узор – вытисненные круги и пересекающиеся линии, похожие на те, что Матвей видел на отцовских картах в месте, помеченном как «Белый Бор».

Матвей протянул руку. В тот миг, когда пальцы сомкнулись на рукояти, его пронзило. Не болью – холодом, мгновенным и острым, будто нож узнал его и проверил. Холод прошёл по руке, в плечо, в грудь, коснулся сердца – и отступил, оставив после себя странное, гулкое тепло.

В кузнице качнулись тени.Он не стал ждать, сунул нож в ножны, закрепил на поясе, спрятал под куртку. Закрыл ящик, поставил на место. Потушил лучину, закоптившуюся до чёрного уголька и выбежал из кузницы.

Марфа уже проснулась, когда он влетел в избу.

– Ты где был? – спросила она, вглядываясь в его бледное лицо. – Что случилось? Ты белый как мел.

Матвей перевёл дух. Расстегнул куртку, показал нож.

– В кузнице взял, – выдохнул он. – Пока Кузьмы нет. Надо же чем-то защищаться.

Марфа смотрела на нож, и в глазах её рос страх – не перед оружием, а перед тем каким-то светом, который исходил от него даже в полумраке избы.

– Матвей… – прошептала она. – Это… это не простой нож. Ты чувствуешь?

Он чувствовал. Нож словно пульсировал на поясе, в такт его сердцу, и эта пульсация была не чужой, не враждебной, а… ждущей. Будто нож знал, для чего его взяли, и одобрял.

– Неважно, – отрезал Матвей. – Собирайся. Уходим.

Они собрались быстро. Марфа надела сумку с дневником и травами, Матвей проверил компас, поправил нож на поясе, сунул за голенище сапога небольшой топорик – обычный, хозяйственный, без всякой магии.

На крыльце посидели молча, глядя на серое, непроглядное утро. Потом Марфа встала.

– Пора.

Они пошли к лесу. За спиной оставалась Ольховка – тихая, сонная, ещё не знающая, что двое её детей уходят в чащу, откуда не все возвращаются.

Часть 2 : Волчий след.

Первая половина пути была знакомой до боли. Тропа к Фёдоровой сторожке – как продолжение деревенской улицы. Но уже через час воздух изменился. Он не стал холоднее, но плотнее, будто в лесу перестали дышать, и теперь каждому звуку – щелчку ветки, крику сойки – было тесно. Солнечные пятна на земле казались неестественно яркими и резкими, а тени под елями – гуще и чернее чернил.

– Стоп, – Матвей замер. – Смотри. Ручей.

Ручей, который всегда пересыхал к июлю, бурлил молочно-белой, пенистой водой, пахнущей не свежестью, а… мокрым мелом и старой медью.

Они перешли его по старому мостку, и лес за ручьем стал другим. Деревья стояли те же, но… под неправильным углом. Свет падал не сверху, а будто сбоку, откуда не могло быть солнца. Знакомые ориентиры – кривая сосна, валун-медведь – исчезли или стояли не на своих местах.

Они плутали. Компас Матвея (подарок отца) бешено вращался. Солнце на небе не двигалось, застыв в зените, хотя по часам должен был быть уже вечер. Они шли по кругу, снова и снова выходя к тому же самому поваленному дубу, у корней которого лежал… их собственный, нетронутый узелок с едой.

– Это не нормально, – сказала наконец Марфа, и голос её был странно спокоен. – Лес как будто не пускает. Или… заманивает.

Матвей почувствовал, как в нём просыпается не страх, а злость. На него, на его логику, навигацию, на расчё, ничего не работало. Он закрыл глаза, выбросил из головы карты и компасы.

И, наконец, в сумерках, которые наступили внезапно, будто кто-то захлопнул ставень, они вышли.

Сторошка деда Фёдора, маленькая, из крепких плах, всегда такая ухоженная, стоял криво. Не покосилась, а будто вросла одним углом в землю, а другой приподнялась. Окна были чёрными, словно выжженными. Дверь… дверь была приоткрыта. Из щели тянуло запахом – не затхлостью, а диким звериным духом, смешанным со старой кровью и страхом.

– Фёдор Игнатьич? – тихо позвал Матвей.

В ответ – гулкая тишина.

Они осторожно вошли.

Хаос. Стол перевёрнут. Полка с посудой сметена на пол, глиняные черепки хрустели под ногами. Одеяло с кровати было сброшено и изодрано в ленты, будто по нему точили когти. Подушка лежала на полу, и из неё торчал комок серой, жёсткой шерсти. Всюду – клочья той же шерсти. На полу, на столе, даже прилипшие к потолку, будто тут бушевала волчья метель. Но не было крови. Не было следов борьбы в человеческом понимании. Было ощущение преследования, паники…

Матвей поднял со стола дедов табакерку. Она была расколота пополам ровным сильным ударом, будто её сдавили в гигантских челюстях.

– Волки… не умеют так, – прошептал он, и в его голосе впервые зазвучал страх. – И шерсти… слишком много. С целой стаи.

Марфа стояла посреди комнаты, не двигаясь. Её лицо было бледным. Она смотрела не на беспорядок, а на узоры, которые складывала пыль и сор на полу. На тень от висящей лампы.

– Здесь не дрались, – сказала она голосом, лишённым колебаний. —Это не похоже на следы боя. Тут будто держали взаперти… но не волка,а зверя побольше.

На улице стемнело мгновенно. Лес вокруг завыл – не ветром, а множеством чужих, голодных глоток. Стало жутко.Возвращаться было самоубийством.

– Забаррикадируемся, – скрипуче сказал Матвей, и его руки уже действовали: тяжёлый сундук придвинули к двери, окошки закрыли ставнями на кованые засовы (спасибо Кузьме, он делал их на века). Он развёл в печурке крошечный огонь, используя обрывки одеяла и щепки. Свет был жалким, но он отгонял абсолютную тьму.

Они сидели спиной к спине на единственном уцелевшем стуле и на краю кровати. Шум за стеной то приближался, то отдалялся.

Иногда под самым окном раздавалось тяжёлое, влажное сопение и скребут когтей по брёвнам. Марфа тихо напевала обрывок колыбельной, которую пела Прасковья на Купалу. Она знала эти песни и верила что слова обладают силой. Матвей сжимал в руке увесистый обух топора, найденный под кроватью.

– Это не волки, – сказал Матвей в кромешной тьме, когда луна на миг выглянула и отбросила через щель в ставне полосу света на пол, усеянный шерстью.

– Это Лес, – ответила Марфа. – Лес, который знал деда Фёдора лучше всех. И который… по какой-то причине забрал его к себе.

Под утро, в сером, безрадостном предрассветном свете, они уснули на минуту тяжким, болезненным сном. И Марфе приснилось: она видит деда Фёдора. Он стоит на опушке, спиной к ним. Он оборачивается. Его глаза горят зелёным, лесным огнём. Он не говорит, а мычит, низко, по-звериному, и указывает рукой, поросшей шерстью, вглубь чащи.

Ночь в сторожке выдалась тяжёлой.

Первым проснулся Матвей..

– Марфа, – позвал он тихо. – Вставай. Надо осмотреться.

Она села на лавке, потирая затекшую шею. Лицо её было бледным, под глазами залегли тени. Но взгляд – ясный, собранный.

– Сначала двор, – сказала она. – И вокруг дома. Вдруг Фёдор где-то рядом… или что-то осталось.

Они вышли наружу.

Утро было серым, безрадостным. Туман висел над самой землёй, скрывая дальние деревья. Пахло прелой листвой и чем-то сладковато-гнилостным, будто лес начинал разлагаться заживо.

Матвей обошёл сторожку кругом. У задней стены, в высокой, мокрой траве, он нашёл посох Фёдора.Тот самый, черёмуховый, с которым старик всегда ходил в лес. Теперь он был разбит – переломлен почти пополам, будто кто-то с силой переломил его о колено. Верхняя часть с навершием валялась в стороне, нижняя – в луже мутной воды.

– Матвей, – позвала Марфа. – Смотри.

Она стояла у покосившегося сарайчика. Рядом с ним, на примятом мху, лежал берестяной кузовок, полный черники. Ягоды были свежими, упругими, будто их собрали только вчера. Рядом – россыпь белых грибов, аккуратно разложенных на сухой траве для просушки.

– Он собирал это, – тихо сказала Марфа. – В тот самый день. Или накануне. А потом…

Она не договорила. Потом случилось то, что случилось. И посох переломился. И кузовок так и остался стоять у сарая.

Матвей подошёл к тропе, что вела от сторожки в лес. Вчера, в сумерках, они не решились по ней идти. Теперь, при свете дня, он увидел, что трава на ней примята не зверем и не человеком – она была вдавлена в землю ровной, широкой полосой, будто по ней проползло что-то тяжёлое, бесформенное. А по краям – мелкие, глубокие ямки, словно от когтей.

– Мужики не пришли, – сказал он, не оборачиваясь.

Марфа поняла сразу.

– Заблудились. Лес не пустил.

Они помолчали. Где-то в чаще хрустнула ветка – далеко, но отчётливо. Лес слушал. Лес ждал.

– Надо починить дверь, – вдруг сказала Марфа. – Найдёшь инструменты?

Матвей кивнул. В сарайчике, среди старого хлама, он отыскал топор, молоток и ржавые гвозди. Дверь, покосившаяся от времени, поддалась не сразу, но он подбил петли, укрепил косяк, и она встала на место – кривовато, но плотно.

– Теперь я, – сказала Марфа.

Она достала из сумки дневник. Не открывая его, просто держа в руках, подошла к двери. Пальцы её коснулись шершавого дерева, и она замерла, прикрыв глаза.

– Что ты делаешь? – спросил Матвей.

– Помню, – ответила она. – Агафья показывала. Давно, когда я ещё не понимала зачем.

Она открыла глаза и начала чертить. Прямо на двери, обугленной веточкой, найденной в золе. Линии ложились ровно, уверенно, будто рука её делала это сотни раз.

Руны. Не те, что в книгах, не те, что на камнях, – другие, древние, текучие, похожие то ли на ветви деревьев, то ли на языки пламени. Они оплетали дверной косяк, спускались к порогу, поднимались к притолоке, создавая живую, дышащую сеть.

Когда последний знак лёг на дерево, Марфа заговорила.

Голос её был тихим, но в нём звучала такая сила, что у Матвея мурашки побежали по спине. Она не читала по бумаге – слова сами лились из неё, рождённые где-то глубоко внутри, в том месте, где хранились все Агафьины сказки, все песни Прасковьи, все названия трав и приговорки.

– Огневица-сестрица, земляница-родимица,

Ветры буйные, воды тихие,

Запечатайте этот порог,

Затворите этот проём,

Чтобы злое не вошло,

Чтобы лихое не ступило,

Чтобы тёмное не коснулось.

Кто с добром – отворится,

Кто со злом – затворится.

Слово моё крепко,

Дело моё лепко.

Гой.

Последнее слово прозвучало глухо, будто ушло в землю. И на миг Матвею показалось, что дверь вздрогнула. Чуть заметно, но вздрогнула – и замерла, став вдруг надёжной, тёплой, живой.

Марфа открыла глаза. Она тяжело дышала, будто пробежала версту, но в глазах её горел тот самый свет, что Матвей видел у Агафьи.

– Этот дом будет стоять, – сказала она. – Если не нам, то кому-то ещё пригодится.

Она помолчала.

– Убежище. На случай, когда будем возвращаться.

Матвей кивнул. Он подошёл к верстаку, где вчера заметил старую, разбитую трубку Фёдора.

Та самая, из берёзового капа, прокуренная до черноты. Он подобрал осколки, достал смолу, которой в сторожке было полно (Фёдор всегда держал про запас), и аккуратно, тщательно, как учил Кузьма, склеил трубку.

Она стала некрасивой – швы виднелись отчётливо, смола застыла неровными каплями. Но теперь она была целой. Держалась крепко, как и положено вещи, которую сделали заново.

Матвей протянул трубку Марфе.

– Положи к себе. В сумку. Мало ли… вдруг пригодится.

Она взяла трубку бережно, как живое существо. Завернула в чистую тряпицу, спрятала на дно сумки, рядом с дневником и узелком родной земли.

– Теперь всё? – спросил Матвей.

Они переглянулись. В глазах друг у друга они читали одно и то же: пора. Оставаться здесь дольше нельзя. Фёдора нет. Дорога дальше только одна – та самая, примятая, ведущая в чащу.

Матвей развернул отцовскую карту. Она была старой, выцветшей, но линии на ней ещё читались. От Ольховки до Фёдоровой сторожки – знакомый путь. А дальше, на северо-восток, пунктирная тропа вела к маленькому кружку с подписью: «Дубровка. Мёд. Спросить Ивана».

– До Дубровки вёрст пятнадцать, – сказал Матвей, прикидывая по карте. – Если тропа не петляет, к вечеру будем.

– А если петляет?

Матвей помолчал. Посмотрел на тусклое, безрадостное небо, на стену леса, за которой начиналось неизвестное.

– Тогда заночуем в лесу. Если найдём где.

Марфа кивнула.

– Я готова, – сказала она.

Матвей поправил нож на поясе. Проверил, легко ли вынимается. Взглянул на компас – стрелка дрожала, указывая не на север, а куда-то в сторону той самой тропы, примятой, когтистой, страшной.

– Идём, – сказал он.

Они шагнули на тропу, и лес сомкнулся за ними, как вода.

Здесь, в чаще, свет был другим – не серым, а зеленовато-мутным, будто они шли по дну старого пруда. Деревья стояли тесно, переплетаясь ветвями, и в этом переплетении чудилось что-то неестественное, нарочитое – словно лес специально сплёл над ними крышу, чтобы не видно было неба.

Матвей шёл первым, то и дело поглядывая на компас. Стрелка вела себя странно – не замирала, а мелко дрожала, словно тоже чуяла опасность.

– Ты чувствуешь? – тихо спросила Марфа. Голос её был напряжённым, сдавленным.

Матвей кивнул. Чувство взгляда пришло не сразу, но теперь уже не отпускало. Кто-то смотрел на них. Не из одной точки, а отовсюду – из-за каждого куста, из-за каждого ствола, из самой гущи листвы. Взгляд был тяжёлым, голодным, оценивающим.

– Не останавливайся, – шепнул он. – Иди быстрее.

Они прибавили шагу. Тропа виляла между деревьями, то поднимаясь на пригорки, то ныряя в низины, где пахло сыростью и гнилью. В кустах слева что-то шевельнулось.

Матвей резко повернул голову – никого. Только ветки качнулись, хотя ветра не было.

– Матвей… – выдохнула Марфа.

Справа снова мелькнула тень. Быстрая, серая, почти невидимая.

– Не смотри по сторонам, – приказал Матвей, хотя сам с трудом заставлял себя смотреть только вперёд. – Иди. Не останавливайся.

Но ноги сами несли их всё быстрее, и дыхание сбивалось, и сердце колотилось где-то в горле.

Тропа сузилась, деревья подступили почти вплотную. Матвей почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом – оно было совсем рядом. За тем кустом. За этим стволом. Прямо за спиной.

– Матвей…

Голос Марфы оборвался криком.

Он обернулся – и увидел.

Из кустов, в двух шагах от них, с глухим, негромким рыком вылетело нечто. Серое, огромное, стремительное – оно летело прямо на них, целясь в горло, в лицо, в самую беззащитную плоть.

Матвей не думал. Тело сработало быстрее разума. Он рванулся в сторону, толкнув Марфу изо всех сил, и сам отшатнулся назад.

Она упала, вскрикнув, покатилась по мху. А зверь пролетел между ними, едва не задев Матвея когтями, и с хрустом вломился в кусты с другой стороны тропы. На миг мелькнул длинный, тяжёлый хвост, и всё стихло.

– Волк! – заорал Матвей, не узнавая своего голоса. – Вставай! Быстро!

Марфа вскочила, вся в мху и листьях, лицо белое, глаза огромные.

– К дереву! – крикнул Матвей, пятясь и загораживая её собой. – Жмись спиной к дереву, живо!

Она метнулась к старому дубу, прижалась к коре, вцепившись в неё пальцами. Матвей встал перед ней, выставив руки, лихорадочно пытаясь добраться до ножа на поясе.

Нож не вынимался.

Он застрял в ножнах – то ли от сырости разбухла кожа, то ли само железно не хотело выходить в этот миг. Матвей дёрнул раз, другой – бесполезно. Пальцы скользили по рукояти, не в силах ухватить как надо.

– Давай же! – прошипел он сквозь зубы.

Кусты напротив снова качнулись.

Рык повторился – громче, яростнее, ближе. Зверь не ушёл. Он кружил. Готовился к новому прыжку.

Марфа вжалась в дерево, зажмурилась, губы её шевелились в беззвучной молитве.

И тут зверь вылетел снова.

Огромная серая туша метнулась из зарослей, целясь прямо в Матвея. В последний миг он успел пригнуться, уйти в сторону, но когти всё же достали – полоснули по руке, разрывая рукав и кожу. Жгучая боль обожгла предплечье.

Зверь пролетел мимо, врезался в кусты и исчез.

– Матвей! – закричала Марфа.

– Цела? – рявкнул он, не глядя на руку.

– Да, но ты…

– Молчи! – он снова дёрнул нож – бесполезно. Пальцы стали скользкими от крови. – Слушай меня! Беги!

– Что?

– Беги к сторожке! – заорал Матвей. – Мы недалеко отошли! Беги, я догоню!

Марфа смотрела на него секунду – одну бесконечную секунду, в которой ужас боролся с нежеланием бросать брата. Но в его глазах было столько ярости и приказа, что она не посмела ослушаться.

Она рванула назад по тропе, туда, где осталась сторожка с заговорённой дверью.

Матвей вслед за ней, но успел подхватить на бегу толстую, тяжёлую ветку, валявшуюся у тропы. Сжимая её в здоровой руке, он бежал, слыша за спиной тяжёлый, хриплый бег зверя.Тот не нападал. Гнал. Играл.

Сторожка выросла перед ними внезапно – ещё миг, и они влетели бы в дверь, но Марфа, не добегая, споткнулась и упала.

Матвей подлетел к ней, заслоняя собой, развернулся к лесу, выставив ветку как копьё.

Кусты у края поляны качнулись.

И оттуда, медленно, шаг за шагом, вышел зверь.

Он появился из кустов не сразу – сначала из темноты блеснули глаза. Жёлтые, немигающие, с вертикальным, почти человечьим зрачком. Они горели в полумраке, как два болотных огонька, и в них не было обычной звериной тупости – там был разум. Больной, искалеченный, но разум.Когда он шагнул на поляну, Матвей невольно отступил.

Волк был чуть крупнее обычного. Не исполин, не оборотень из страшных сказок, но в его размерах чувствовалась неправильность – слишком длинные ноги, слишком глубокая грудина, слишком тяжёлая голова для лесного хищника.

Шерсть – светло-серая, с неравномерными, пятнистыми проплешинами седины, особенно густой на морде и холке. Она висела клочьями, свалявшаяся, грязная, будто зверь долго валялся в лесной подстилке и не чистился.

Задние лапы приковывали взгляд своей неестественной длиной. Они были вытянуты, как у человека, вставшего на четвереньки, – слишком прямые, слишком длинные для волка.

Из пасти, чуть приоткрытой, капала слюна, но зубы были не просто волчьи – клыки выделялись непомерной длиной, жёлтые, сточенные с одного бока, будто он грыз камни или собственную плоть.

Запах от него шёл тяжёлый, удушливый – смесь мокрой псины, старой крови, прелой листвы и ещё чего-то сладковатого, разлагающегося, не звериного.Но самое страшное было на шее.Там, среди свалявшейся серой шерсти, тускло блестело серебро. Кулон. Тот самый – медвежий клык в потускневшей оправе, с едва различимой гравировкой ели и перекрещённых топоров. Он висел на кожаном ремешке, впившемся в шею зверя, и при каждом движении позвякивал – тихо, жалобно, будто звал кого-то.

Клык касался груди зверя, и там, где он касался, шерсть была стёрта, обнажая бледную, почти человечью кожу.

– Фёдор… – выдохнула она одними губами. Беззвучно, одним воздухом.

И в ту же секунду зверь взвыл.Это был не рык – оглушительный, рвущий тишину вой, в котором смешались звериная ярость и человеческая мука. Он заставил Матвея пригнуться, а Марфу – вжать голову в плечи.

А потом зверь прыгнул.Прямо на неё.Матвей не думал. Тело сработало быстрее разума – он рванулся вперёд, заслоняя сестру, и выставил перед собой тяжёлую ветку.

Удар был чудовищным. Зверь врезался в него, повалил на землю, и Матвей оказался прижатым к мокрой траве, чувствуя над собой тяжёлое, смрадное дыхание. Пасть щёлкнула перед самым лицом, и ветка, которую он успел сунуть между собой и зверем, с треском приняла на себя удар клыков.

Зубы вгрызались в дерево, слюна летела на лицо Матвея – горячая, вонючая, смешанная с кровью. Зверь рычал, тряс головой, пытаясь добраться до горла, и ветка жалобно трещала, готовая переломиться в любую секунду.

– Матвей! – закричала Марфа.

Она сидела на земле в двух шагах, не в силах пошевелиться. Сердце колотилось где-то в горле, мысли разбегались, но глаза – глаза смотрели на кулон.

Кулон болтался на шее зверя, стучал по его груди, и в этом стуке ей слышалось имя.

Фёдор.

– Фёдор… – прошептала она.

Зверь рычал, вгрызаясь в дерево.

– Фёдор! – громче.

Ветка треснула ещё сильнее. Ещё миг – и она сломается.

Марфа встала.Ноги дрожали, слёзы текли по щекам, но она встала. Вдохнула глубоко, до боли в груди, и закричала – так, как не кричала никогда в жизни:

– ФЁДОР ИГНАТЬИЧ!!!

Зверь замер.Весь. Сразу. Будто молния ударила в него с неба. Челюсти разжались, выпуская измочаленную ветку. Он медленно, очень медленно повернул голову к Марфе.

В жёлтых глазах больше не было голода. Там была мутная, слепая борьба – зверь и человек дрались внутри одного тела, смотрели на неё из одной глазницы.

– Фёдор, – сказала Марфа уже тише, но твёрже. Она сделала шаг вперёд. – Фёдор из Ольховки.

Зверь отступил.Один шаг. Короткий, неуверенный, но отступил.

Матвей, всё ещё лежащий на земле, смотрел на это, не веря своим глазам. Рука его шарила в поисках ножа, но нож не понадобился.Марфа шла на зверя.

– Помни, – говорила она, и голос её звенел, как натянутая струна. – Помни, кто ты есть. Ты не волк. Ты – Фёдор. Лесник. Ты всю жизнь в этом лесу прожил. Ты каждую тропу знаешь. Ты меня на руках носил, когда я маленькая была. Помнишь?

Зверь пятился. Тело его дрожало, задние лапы подгибались, из пати вырывался не рык, а жалобный, скулящий звук.

– Помни свой род! – Марфа сделала ещё шаг. – Ты – Фёдор Игнатьевич из Ольховки!

Зверь заметался. Он приседал на передние лапы, вскакивал, крутился на месте, будто пытался убежать от самого себя. Из горла его вырывались звуки – то рык, то скулёж, то что-то среднее, страшное, невозможное.

А потом он сел. Опустился на землю, поджав под себя неестественно длинные задние лапы, и прижался мордой к мху. Скулил. Тихо, жалобно, как побитый щенок.

Марфа подошла вплотную.Она стояла над ним, вся дрожа, и слёзы капали на серую шерсть. Медленно, боясь спугнуть, она опустила руку в сумку. Пальцы нащупали что-то твёрдое, тёплое.Трубка.

Склеенная, некрасивая, со следами смолы на швах.

Марфа вынула её и протянула зверю.

– Смотри, – сказала она тихо. – Твоя трубка. Я нашла в сторожке разбитую. Матвей склеил. Мы тебе её сохранили.

Зверь поднял голову.Глаза его – жёлтые, страшные – остановились на трубке. И в них что-то перевернулось.

Он замер. Всё тело его напряглось, вытянулось. Из пати вырвался не рык, не скулёж, а долгий, низкий, мучительный стон – так стонет человек, когда боль становится невыносимой.А потом он рухнул.Просто осел на бок, обмяк, и тяжело ударился о землю. Глаза закрылись. Дыхание стало редким, хриплым, но живым.

Марфа стояла над ним, сжимая в руке трубку, и смотрела, как вздымается и опадает серая шерсть на боку. Матвей поднялся с земли, подошёл к ней, положил руку на плечо.

– Ты… – начал он и осип. – Ты как это сделала?

Марфа покачала головой. Она и сама не знала. Просто вспомнила Агафьины сказки. Просто не могла смотреть, как брата убивают. Просто…

просто это был Фёдор. И она не могла дать ему уйти.

– Он жив, – сказала она тихо. – Но надолго ли? И что с ним делать?

Матвей посмотрел на огромную тушу, на когтистые лапы, на страшную пасть, из которой всё ещё капала слюна, смешанная с его собственной кровью.

– Надо запереть его в доме, – сказала Марфа, глядя на тяжело дышащего зверя. – Чтобы не убежал, когда очнётся. И чтобы нам самим не пришлось его бояться.

– А если он очнётся внутри? С нами?

– Мы запрём его одного, – Марфа уже подходила к зверю, осторожно, но решительно. – А сами будем снаружи. Берись.

Вдвоём они кое-как подняли тяжёлое, обмякшее тело. Волк был тяжёлым – не столько от веса, сколько от этой неестественной, не податливой тяжести существа, застрявшего между двумя мирами. Лапы волочились по земле, голова моталась из стороны в сторону, но они дотащили его до двери, впихнули внутрь, на пол, туда, где ещё утром спали сами.

Матвей вышел последним, захлопнул дверь и накинул засов. Тот самый, что он вчера чинил. Тяжёлый, дубовый, надёжный.

– Готово, – выдохнул он, прислонившись спиной к косяку.

Марфа уже бежала к краю поляны, где среди высокой травы мелькали знакомые листья. Подорожник. Тысячелистник. Крапива – жгучая, но для заживления самая сила.

Она рвала травы, не глядя, руки работали сами, а мысли крутились в голове бешеным колесом.

– Кулон, – сказала она, вернувшись и прижимая охапку зелени к груди. – Ты видел? У него на шее был кулон. Тот самый, медвежий клык, который Фёдор всегда носил.

Матвей кивнул, морщась, когда она приложила к его ране жгучий лист крапивы.

– Видел. Я ещё подумал: откуда у волка человеческое украшение?

– Это не украшение, – Марфа ловко приматывала подорожник полоской, оторванной от собственного подола. – Это знак. Амулет лесника. Фёдор его никогда не снимал.

Она помолчала, затягивая повязку.

– Матвей, это он. Это Фёдор.

Матвей замер. Посмотрел на дверь, за которой тяжело дышало огромное тело.

– Не может быть. Люди не превращаются в волков. Это сказки.

– Агафьины сказки, – тихо напомнила Марфа. – Которые оказались правдой. Помнишь, она рассказывала? Про Серого Хозяина Троп? Про тех, кого лес забирает? Про тех, кто теряет себя и становится зверем?

Матвей вспомнил. Ту ночь у Агафьи, её низкий голос, слова, которые тогда казались просто красивой страшилкой:

«Кто с болью в сердце, да с потерей такой, что сам себе стал чужим… того лес может пожалеть. И оставить у себя. Дать ему новую шкуру. Новые глаза. Чтобы боль старую забыл».

– Волколак, – выдохнул он.

Марфа кивнула.

– Волколак. Оборотень. Не тот, что в книгах страшных, а по-настоящему. Человек, которого лес принял за своего. Слишком близко подошёл к Грани. Слишком сильно горевал. Или слишком долго жил один.

Она посмотрела на дверь, и в глазах её стояли слёзы.

– Бедный Фёдор. Он же никому зла не делал. Всю жизнь лес берёг, зверей лечил, тропы правил. А лес его… забрал.

– Но его можно вернуть? – спросил Матвей с той отчаянной надеждой, с какой хватаются за соломинку. – Агафья говорила, что таких можно вывести. Назвать по имени. Дать вещь из прошлой жизни…

– Трубку я дала, – перебила Марфа. – И он откликнулся. Но это не сняло чары. Только… только усыпило. Значит, нужно что-то ещё.

Она подошла к крыльцу, где оставила свою сумку, достала дневник. Пальцы её лихорадочно листали страницы, исписанные её же аккуратным почерком.

– Здесь должно быть… Агафья рассказывала… я записывала… про оборотней, про лесных людей, про тех, кто за Гранью…

Она остановилась на одной из страниц. Провела пальцем по строчкам.

– Вот. Слушай. «Волколаком человек становится не от злой воли, а от тоски великой или от проклятия. Снять личину можно трояко: назвать трижды по имени, дать вещь кровную, и…»

Она запнулась.

– И что? – нетерпеливо спросил Матвей.

– И… «и коснуться живой водой из-под Белого Камня», – дочитала Марфа. – Или убить оборотня серебром. Но это насовсем.

Матвей присвистнул сквозь зубы.

– Живая вода из-под Белого Камня. А Белый Камень – это где? Не в Белом ли Бору?

Марфа медленно подняла на него глаза.

– Выходит, что так. Там же, где родители. Там же, куда мы идём.

Они помолчали, переваривая эту мысль.

Фёдор – ключ к дороге. Фёдор – и одновременно цель. Чтобы его спасти, нужно идти туда, куда они и так собирались. Но успеют ли? И как тащить с собой обезумевшего зверя?

– А кто это сделал? – вдруг спросил Матвей. – Кто его так? Лес сам?

Марфа снова уткнулась в дневник.

– Тут написано: «Зов леса слышат те, кто близок к Грани. Но превращает не лес, а тот, кто за Гранью. Сила, что ждёт и зовёт. Древняя, забытая, голодная».

Она подняла глаза на брата.

– Там кто-то есть. В Нави. Или на самой Грани. Кто-то, кто хочет, чтобы люди переходили к нему. Фёдор – не первый. Родители… может, они тоже…

– Не добивай, – тихо попросил Матвей. – Мы и так это знаем.

Он встал, подошёл к двери, прислушался. Из-за неё доносилось тяжёлое, хриплое дыхание. Фёдор спал. Спал тяжёлым, болезненным сном существа, которое разрывается между двумя мирами.

– Значит, так, – сказал Матвей, поворачиваясь к сестре. – Идём дальше. К Дубровке. Там узнаем, что случилось. Может, кто-то, знает дорогу к Белому Бору. А Фёдора…

Он запнулся. Оставить его здесь? В сторожке, запертым, без еды, без помощи?

– Мы возьмём его с собой, – твёрдо сказала Марфа.

– Что? – Матвей уставился на неё как на безумную. – Ты видела, что он с нами сделал? Он чуть тебя не убил!

– Он не виноват, – Марфа подошла к двери, положила ладонь на тёплое дерево. – Он не помнит себя. Но когда я назвала его по имени, когда дала трубку – он откликнулся. Значит, он там, внутри. Борется. Если мы оставим его здесь, он очнётся один, в панике, и либо сломает дверь и убежит в лес навсегда, либо… либо загрызёт себя от отчаяния.

Матвей молчал. Он знал, что она права. Знал, потому что сам чувствовал: в этом звере, в этом страшном, истерзанном существе живёт человек. И бросить его – значит убить этого человека самому.

– Ладно, – сказал он наконец. – Но когда он очнётся, ты первая с ним говоришь. У тебя получается лучше.

Марфа кивнула. Она достала из сумки склеенную трубку, повертела в руках, положила обратно.

– Надо ещё травы собрать. На случай, если снова впадёт в ярость. Агафья говорила, что полынь и зверобой успокаивают духов. Может, и на него подействует.

Она пошла к краю поляны, туда, где среди буйного разнотравья виднелись знакомые силуэты. Матвей остался у двери, прислушиваясь к дыханию за ней и глядя на тёмную стену леса, откуда они пришли.

Час прошёл в напряжённом ожидании.

Матвей сидел на крыльце, прижимая к груди перевязанную руку. Марфа ходила кругами по поляне, то собирая новые пучки трав, то останавливаясь и прислушиваясь к тишине за дверью. Солнце поднялось выше, но свет его всё так же был плоским, неживым, будто сквозь мутное стекло.

– Нам пора, – сказал Матвей, глядя на небо. – Если хотим к вечеру дойти до Дубровки, надо выступать сейчас.

Марфа кивнула, но взгляд её был прикован к двери.

– Там тихо, – сказала она. – Слишком тихо. Я схожу, проверю.

– Одну не пущу, – Матвей встал, морщась от боли в руке. – Вместе.

Они подошли к двери. Прислушались.

Ни звука. Ни тяжёлого дыхания, ни скулежа, ни царапанья когтей по полу. Только тишина – глухая, настороженная.

Матвей медленно отодвинул засов. Толкнул дверь.

Внутри было темно, но свет из открытого проёма упал на пол, и они увидели.

Там, где час назад лежало огромное серое тело с неестественно вытянутыми лапами, теперь, скорчившись на утоптанном земляном полу, лежал человек.

Старый, иссохший, голый, прикрытый лишь свалявшейся звериной шкурой, которая словно отслаивалась от него, сползала лохмотьями. Тело было в кровоподтёках и царапинах, рёбра выпирали, как у долго болевшего, но это было человеческое тело.

И на шее, на кожаном ремешке, всё так же висел медвежий клык в серебряной оправе.

– Фёдор… – выдохнула Марфа.

Она рванулась внутрь, упала на колени рядом со стариком. Матвей – за ней.

Дед Фёдор был жив. Дышал тяжело, с хрипами, но жив. Губы его шевелились, бормоча что-то неразборчивое, веки дрожали, пытаясь открыться.

– Помоги, – крикнула Марфа, и Матвей подхватил старика под мышки, вдвоём они кое-как перетащили его на лавку, ту самую, где сами сидели ночью. Фёдор был лёгким – страшно лёгким, будто внутри него ничего не осталось, одна иссохшая оболочка.

– Воды! – скомандовала Марфа, уже разжигая печь, засыпая в чугунок травы из своей сумки.

Матвей метнулся к бочке в углу, зачерпнул ковшом. Поднёс к губам старика.

Фёдор пил жадно, захлёбываясь, вода текла по подбородку, смешиваясь со слезами, которые вдруг потекли из его закрытых глаз.

– Тише, тише, деда, – шептала Марфа, помешивая отвар. – Всё хорошо. Мы здесь. Мы с тобой.

Фёдор открыл глаза.

Они были человеческими. Мутными, больными, ничего не понимающими, но человеческими. Тот самый светло-серый цвет, который они помнили с детства.

– Мар… Марфа? – прохрипел он. Голос был чужим – севшим, каркающим, будто горло долго не произносило слов. – Ты… как?

– Тихо, не говори, – Марфа поднесла к его губам кружку с дымящимся отваром. – Пей. Это зверобой и мята, силы вернут.

Фёдор пил послушно, как ребёнок. Руки его дрожали, и Марфа поддерживала кружку сама.

Матвей стоял рядом, не зная, что делать. Рана на руке пульсировала болью, но это было ничто по сравнению с тем, что он чувствовал, глядя на старика. Того самого, что час назад пытался его загрызть. И того самого, что учил его различать следы и не бояться леса.

– Матвей… – Фёдор перевёл взгляд на него, и в глазах его мелькнул ужас. – Рука… это я? Я сделал?

– Пустяки, – отрезал Матвей, пряча руку за спину. – Царапина. Вы главное…

Он не договорил. Слова застревали в горле. Как спросить у человека, помнит ли он, как был зверем?

Фёдор закрыл глаза. По лицу его текли слёзы – беззвучно, неудержимо.

– Помню, – прошептал он. – Всё помню. Как во сне… как в болоте… Вижу вас, слышу, а остановиться не могу… Зовёт меня, тянет… А вы кричите имя, а я… я…

Он зашёлся в кашле, и Марфа снова поднесла кружку.

– Ничего не говорите, – мягко, но твёрдо сказала она. – Пейте и молчите. Мы всё знаем. И не виним.

Фёдор пил, и по щекам его всё текли слёзы.

Отвар подействовал быстро – старик перестал дрожать, дыхание выровнялось, глаза прояснились. Он сел на лавке, опираясь спиной о стену, и долго смотрел на свои руки – человеческие, исцарапанные, с длинными, поломанными ногтями.

– Как вы меня нашли? – спросил он наконец. – И как… как вернули?

– Вы сами вернулись, – ответила Марфа. – Мы только имя кричали и трубку дали. А остальное… наверное, вы сами захотели.

Фёдор помолчал.

Потом медленно, с трудом поднял руку и коснулся висящего на шее клыка.

– Он держал, – прошептал он. – Всё время держал. Когда лес звал, когда голос внутри рычал – он жёг грудь, не давал забыть, кто я. Если бы не он…

Он не договорил. Марфа и Матвей переглянулись.

– Фёдор Игнатьич, – осторожно начала Марфа. – Мы идём дальше. В Дубровку. А потом… потом к Белому Бору. Родителей искать.

Фёдор замер. Рука его, тянувшаяся к кружке, остановилась на полпути. Он медленно поднял глаза на Марфу, и в них, только что мутных и больных, вспыхнуло нечто острое, почти испуганное.

– Куда? – переспросил он. Голос сел до хриплого шёпота.

– К Белому Бору, – подтвердил Матвей. – Там родители. Два года назад ушли и не вернулись. Мы знаем, что они дошли. Теперь наша очередь.

Фёдор долго молчал. Смотрел на них, переводил взгляд с одного на другого, и лицо его менялось – страх сменялся пониманием, понимание – отчаянием.

– Дорогу знаете хоть? – спросил он наконец.

– Карта есть, – Матвей достал отцовскую карту, развернул перед стариком. – Вот здесь мы. А вот тут, – он ткнул пальцем в кружок с надписью «Дубровка», – туда идём.

Фёдор долго всматривался в карту, щуря подслеповатые глаза. Потом покачал головой.

– Карта – это одно, – сказал он. – А лес – другое. Особенно теперь.

Он откинулся на стену, собираясь с силами.

– Слушайте, – начал он. – От моей сторожки тропа одна на север идёт. Держитесь её. Что бы ни слышали, что бы ни видели по сторонам – с тропы не сходите. Лес будет звать, манить, пугать. Не поддавайтесь. Тропа та – последняя ниточка Яви. За ней – Грань.

Он перевёл дыхание.

– Выйдете к поляне трёх дубов. Там тропа раздваивается. Левая в болото уходит, правая – к Дубровке. Запомните: левая пахнет гнилью, правая – мёдом. Даже если мёдом пахнуть перестанет – идите туда, где он был. Это Иван… это его дух ещё держится.

– Спасибо, Фёдор Игнатьич, – Марфа сжала его руку. – Мы запомним.

Она встала, поправила сумку на плече, но у двери обернулась.

– И ещё, – сказала она. – Мужики из Ольховки идут сюда. Мы встретили их в лесу, они заблудились, но к вечеру доберутся. Вы не пугайтесь, когда они в дверь постучат.

Фёдор удивлённо поднял брови.

– Мужики? Зачем?

– Вас искать, – ответил Матвей. – Вы пропали, вся деревня на ушах стоит. Лыско воет третий день, не ест. Так что вы теперь вроде как главный виновник переполоха.

Впервые за всё утро на лице Фёдора мелькнуло подобие улыбки. Кривой, болезненной, но улыбки.

– Лыско… – прошептал он. – Пёс старый… дождался-таки.

– Дождётся, – твёрдо сказала Марфа. – Вы теперь отлёживайтесь, пейте отвар. Я вам тут на запас трав оставила, вон в том узелке. Зверобой, мята, ромашка. Как мужики придут, они вас до дома доведут. А пока – спите. Набирайтесь сил.

Фёдор посмотрел на неё долгим, влажным взглядом.

– Внучка, – сказал он тихо, и голос его дрогнул. – Ты это… береги себя. И брата.

Марфа кивнула, сглатывая комок в горле.

– Обязательно.

Матвей тем временем подошёл к столу, где лежал берестяной кузовок с черникой и россыпь белых грибов, аккуратно разложенных для просушки. Он собрал всё в холщовый мешок, принесённый из сторожки, и поставил рядом с лавкой.

– Ваши припасы, – сказал он. – Вы их собрали, вам и есть. Черника сил добавит, грибы можно варить, когда мужики придут – на всех хватит.

Фёдор смотрел на ягоды, на грибы, и по лицу его снова потекли слёзы – тихие, старческие, благодарные.

– Добрые вы, – прошептал он. – Чистые. Не дали мне пропасть. Не дали зверю меня съесть.

Марфа наклонилась, поцеловала его в лоб – сухой, горячий, пахнущий потом и болезнью.

– Спите, Фёдор Игнатьич, – сказала она. – Мы придём, как сможем. А пока – отдыхайте. Вы теперь в безопасности.

Фёдор кивнул. Он вдруг схватил Марфу за руку – неожиданно сильным для его состояния движением.

– Слушай, – прохрипел он. – Там, в лесу, по пути к Дубровке, будет поляна трёх дубов. Не сворачивайте с тропы, что бы ни услышали, что бы ни увидели. Тропа та – последняя ниточка. За неё лес не берёт. А свернёте – пропадёте.

Он отпустил её руку, откинулся на стену. Глаза его закрывались.

– Идите, – прошептал он. – Я пока тут полежу. А потом… потом в Ольховку пойду. Если дойду.

Марфа накрыла его тулупом, нашёдшимся в углу. Матвей проверил засов на двери, оставил на столе краюху хлеба и флягу с водой.

– Мы вернёмся, – сказал он, глядя на старика. – С родителями или без, но вернёмся.

Фёдор не ответил. Он уже спал – сном без снов, тяжёлым, но человеческим.

Они вышли из сторожки, притворили дверь. Марфа ещё раз провела рукой по начертанным ею рунам – они чуть светились в сером свете.

– Он выживет, – сказала она. – Теперь выживет.

Матвей кивнул. Посмотрел на карту, на компас, на тропу, уходящую в лес.

– Идём, – сказал он. – В Дубровку.

Глава 4. Шелест листвы.

Часть 1: Слёзы Дубровки.

Лес встретил их настороженным молчанием.

Тропа, о которой говорил Фёдор, вилась между стволами, то ныряя в низины, где пахло сыростью и прелой листвой, то взбираясь на пригорки, где сквозь поредевшие кроны пробивался мутный, безрадостный свет. Воздух был неподвижен, ни один лист не шевелился, и от этой застылости делалось не по себе – будто лес затаил дыхание и ждал.

Матвей шёл первым, то и дело поглядывая на компас. Стрелка вела себя смирно – указывала строго на север, туда, где лежала Дубровка. Но это спокойствие казалось обманчивым. Слишком уж послушно вёл себя лес. Слишком уж гладко ложилась тропа под ноги.

– Знаешь, – сказал он, оборачиваясь к Марфе, – я тут подумал.

– О чём? – Марфа шла чуть позади, прижимая к груди сумку с дневником и травами.

– Если всё, что говорила Агафья – правда, – Матвей хмыкнул, – то я очень не хотел бы оказаться на болоте.

Марфа удивлённо подняла брови.

– Это почему?

– Ну как почему? – Матвей развёл руками. – Мавки, русалки, кикимора… Это ж целый букет неприятностей. Русалки защекочут, мавки в воду утянут, а кикимора, говорят, вообще может во сне приходить и косы путать. Я свои косы не путал никогда, но звучит жутко.

Марфа фыркнула. Напряжение, висевшее в воздухе, чуть отпустило.

– Ты бы ещё водяного вспомнил.

– А что водяной? – Матвей шёл, размахивая руками, изображая важность. – Водяной – мужик солидный, с ним, говорят, договориться можно. Дани ему бросил, табачку в воду насыпал – он и отстанет. А кикимора – она ж вредная, мелочная. Ей не угодишь.

– Откуда ты такой умный взялся? – Марфа улыбнулась, хотя улыбка вышла кривоватой. – Вчера ещё в сказки не верил, а сегодня уже классификацию духов составил.

– А что делать? – Матвей пожал плечами. – Раз уж мы в это влезли, надо хотя бы знать, кого бояться.

Они прошли ещё немного. Лес вокруг стоял стеной – старые ели, берёзы с обвисшими ветвями, редкие осины, дрожащие листьями, хотя ветра не было. Тропа вилась, но не петляла, вела ровно, будто кто-то специально прочистил её для них.

– Матвей, – вдруг сказала Марфа, останавливаясь.

Он обернулся.

– А что леший?

– В смысле?

– Ну, леший. Хозяин леса. – Марфа обвела рукой вокруг. – Если всё это правда, если здесь действительно живут духи, и мавки, и всё остальное… то где он? Почему он допускает, что творится?

Матвей замер. Вопрос был хороший. Более чем хороший.

– Ты про Фёдора? – уточнил он.

– И про Фёдора, и про всё. Лес стал другим. Злым. Или больным? – Марфа прикусила губу. – Агафья говорила, что леший – он вроде хозяина. Он должен за порядком следить. Чтобы зверьё не бесилось, чтобы тропы не путались, чтобы люди и лес в ладу жили. А тут…

Она не договорила. Матвей подошёл ближе.

– Думаешь, с ним тоже что-то случилось?

– Не знаю, – честно ответила Марфа. – Но если Грань рухнула, если Навь лезет в Явь… он же первый должен был это почувствовать. Или… или он не смог остановить.

Они помолчали. Тишина вокруг стала ещё гуще, будто лес подслушивал их разговор.

– Ладно, – Матвей тряхнул головой. – Будем разбираться по порядку. Сначала Дубровка. Там, может, узнаем больше. А если и там всё плохо… тогда будем думать, как с лешим разговаривать.

Марфа кивнула. Она сжала в руке сумку.

– Идём, – сказала она.

Они двинулись дальше. Тропа вывела их на небольшую поляну, и Марфа узнала её сразу – три огромных дуба стояли треугольником, их кроны сплетались в вышине, создавая живой шатёр. Фёдоров ориентир.

– Поляна трёх дубов, – сказала она. – Здесь тропа раздваивается.

Матвей огляделся. Следов было два: одна тропа уходила влево, в низину, откуда тянуло сыростью и гнилью. Другая – правая, чуть приметная, поросшая травой, но не дикой, а будто примятой.

Он принюхался.

– Мёдом пахнет, – сказал он удивлённо. – Слабо, но есть.

Марфа тоже втянула воздух. И правда – сквозь лесные запахи, сквозь прель и сырость, пробивался тонкий, сладковатый аромат. Мёд.

– Значит, нам туда, – она кивнула на правую тропу.

Они шагнули под тень дубов. Ветви сомкнулись над головой, и свет стал ещё более тусклым, почти сумеречным, хотя до вечера было далеко.

– Знаешь, – тихо сказал Матвей, оглядываясь на дубы, – а ведь Агафья про такие места рассказывала. Где деревья-стражи стоят. Где мир тоньше всего.

– Помню, – отозвалась Марфа. – Она говорила, что под такими деревьями можно духов увидеть, если долго смотреть.

– И ты смотрела?

– Смотрела. Не видела.

– А теперь?

Марфа помолчала.

– Теперь… теперь я боюсь смотреть. Вдруг увижу?

Они вышли с поляны и снова углубились в лес. Тропа стала уже, ветки цеплялись за одежду, под ногами хлюпала вода – здесь было сырее, чем вокруг. Но мёд пах всё явственнее, и они шли на этот запах, как на свет в темноте.

– Матвей, – вдруг сказала Марфа. – А если в Дубровке никого не осталось?

Он не ответил сразу. Шёл, перешагивая через коряги, потом обернулся.

– Тогда будем искать дальше. Фёдор сказал – оттуда дорога к Белому Бору. Значит, мы её найдём.

– А если там тоже… пусто?

Матвей остановился. Посмотрел на сестру долгим, тяжёлым взглядом.

– Марф, мы не знаем, что там. Может, родители живы. Может, они нас ждут. А может, и нет. Но если мы не пойдём, мы никогда не узнаем. И будем всю жизнь гадать.

Он положил руку на нож на поясе.

– Я лучше пойду и узнаю. Даже если будет страшно. Даже если будет больно. Чем сидеть в Ольховке и придумывать себе сказки.

Марфа кивнула. Слёзы стояли в глазах, но она не плакала.

– Я с тобой, – сказала она. – Куда бы мы ни пришли.

Они пошли дальше. Лес вокруг начал редеть, деревья расступались, и впереди, сквозь поредевшие стволы, уже угадывалось открытое пространство. Там, за последней стеной леса, лежала Дубровка.

– Слышишь? – вдруг спросил Матвей.

Они замерли. Тишина. Абсолютная, мёртвая тишина. Ни птиц, ни зверей, ни ветра.

Только запах мёда – сладкий, густой, тревожный.

– Идём, – сказала Марфа.

Они вышли из леса, когда солнце уже клонилось к закату.

Свет был тяжёлым, багровым, он лился сквозь поредевшие кроны и ложился на землю длинными, искажёнными тенями. Воздух, ещё минуту назад влажный и лесной, стал другим – в нём явственно чувствовался запах дыма. Не уютного, печного, а горького, тлеющего, будто что-то сгорело и никак не могло прогореть до конца.

Дубровка лежала перед ними в низине.

Марфа ожидала увидеть деревню – такую же, как Ольховка, может, чуть больше, с аккуратными избами, цветущими палисадниками, гуляющими курами. Вместо этого она увидела нечто иное.

Дома стояли. Но они словно вжались в землю, пригнулись, спрятались за покосившимися заборами. Над несколькими избами поднимались тонкие струйки дыма – не весёлые, домашние, а тощие, больные, будто их выдыхала сама земля. Улица была пуста. Ни детей, ни баб на завалинках, ни мужиков, возвращающихся с полей. Только пара тощих собак прошмыгнула меж изб и исчезла.

И тишина. Звенящая, настороженная, готовая взорваться.

– Матвей… – прошептала Марфа.

– Вижу, – тихо ответил он. Рука его сама легла на нож.

Они сделали несколько шагов по направлению к крайней избе. И тут из-за угла, из тени, шагнули трое.

Мужики были не старые, но лица их казались выточенными из серого камня – ни кровинки, ни улыбки, только усталость и настороженность загнанных зверей. В руках у них было оружие: топоры, вилы, у одного – тяжёлый кол, закопчённый на конце, будто его уже пускали в дело.

– Стой! – рявкнул тот, что с колом. Голос его был хриплым, сорванным, будто он не говорил, а лаял. – Кто такие?

Матвей шагнул вперёд, загораживая собой Марфу.

– Мы из Ольховки, – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Пришли проведать Ивана-пасечника. Он нас знает.

Мужики переглянулись. В их взглядах мелькнуло что-то – недоверие, страх, злость.

– Из Ольховки, говоришь? – Тот, что с колом, сплюнул под ноги. – Ходу оттуда нет. Врёшь, поди.

– Мы не врём! – вырвалось у Марфы. – Мы своими ногами пришли, тропой от Фёдоровой сторожки!

При упоминании сторожки мужики снова переглянулись. Один из них, с топором, шагнул ближе, вглядываясь в лица близнецов.

– Фёдора? Лесника? – переспросил он. Голос его был тише, но не добрее. – Фёдор давно в лес ушёл. Не вернулся.

– Вернулся, – твёрдо сказал Матвей. – Мы его нашли. Он жив. Сказал нам, как идти.

На миг в глазах мужиков мелькнуло что-то похожее на надежду. Но тут же погасло.

– Поздно, – буркнул тот, что с колом. – Уже поздно. Солнце садится.

– Чего поздно? – не понял Матвей.

Мужик не ответил. Вместо этого он сделал шаг вперёд и схватил Матвея за грудки. Тот дёрнулся, но двое других уже подскочили, выкрутили ему руки. Марфа вскрикнула, бросилась к брату, но её тоже перехватили – грубо, но без лишней жестокости, будто делали это уже сотню раз.

– Отвечай! – прошипел мужик с колом, прижимая Матвея к стене ближайшего сарая. – Кто вы? Зачем пришли? Откуда знаете про Ивана?

– Я сказал! – выдохнул Матвей, пытаясь вырваться. – Мы из Ольховки! Иван нас с детства знает, он нам мёд давал, когда мы на базар приезжали!

Мужик замер. Вгляделся в лицо Матвея, потом перевёл взгляд на Марфу.

– Веденские? – спросил он вдруг. – Те, чьи родители в Белый Бор ушли?

Марфа замерла.

– Вы… вы знаете про родителей?

Мужики снова переглянулись. Хватка чуть ослабла.

– Слушай, – сказал тот, что с топором, обращаясь к мужику с колом. – Может, и правда. Иван про них сказывал. Мол, детки у них в Ольховке остались, двойняшки. Марфа да Матвей.

Мужик с колом медленно разжал пальцы. Матвей сполз по стене, потирая шею.

– Чёрт вас разберёт, – выдохнул мужик. – Может, и правда. А может, лес облик принял.

– Какой лес? – Марфа шагнула вперёд, забыв про страх. – Что с вами, люди?! Что здесь случилось?!

Мужики замолчали. Тот, что с колом, посмотрел на багровое небо, на лес, из которого они вышли, и лицо его дёрнулось.

– Поздно, – повторил он. – Солнце сядет – они придут. Надо уходить.

– Кто придёт? – спросил Матвей, поднимаясь.

Мужик не ответил. Вместо этого он махнул рукой своим.

– Отведём их к старосте. Она рассудит. Если они те, за кого себя выдают – приютим до утра. А если нет… – он снова сплюнул. – Сами знаете.

Они повели близнецов в глубь деревни. Марфа шла, чувствуя, как под ногами хлюпает грязь, как смотрят на них из тёмных окон пустые глаза – или ей только казалось? Матвей шагал рядом, сжав кулаки, но молчал.

Изба старосты стояла на отшибе, там, где деревенские дома уже редели, уступая место огородам и пустырям. Это было низкое, приземистое строение, больше похожее на старый сарай, чем на жильё – стены из тёмного, почти чёрного дерева, крохотные оконца, затянутые чем-то, что могло быть и кожей, и бычьим пузырём. Крыша поросла мхом, и от этого дом казался вросшим в землю, будто стоял здесь не одно столетие.

Дверь за ними захлопнулась с глухим стуком, и тяжёлый деревянный засов лёг на место.

Внутри было темно. Глаза не сразу привыкли к полумраку после вечерних сумерек. Пахло сыростью, старой золой и ещё чем-то травяным, горьковатым, как полынь перед покосом.

Их усадили за грубо сколоченный стол. Мужики не сели – встали у двери, загородив единственный выход. Один из них, тот, что с колом, скрылся в чулане – узком проёме в углу, откуда потянуло холодом и землёй.

Тишина длилась долго. Так долго, что Марфа начала различать звуки: потрескивание лампады, чьё-то дыхание за стеной, далёкий, приглушённый вой – уже ближе, чем прежде.

Потом из чулана донеслись шаги. Медленные, тяжёлые, будто кто-то с трудом поднимался по лестнице.

Женщина вышла из темноты неслышно – только тень колыхнулась на стене, и вот она уже сидела напротив них, по другую сторону стола.

Марфа смотрела на неё и не могла отвести взгляд.

Это была не старуха, нет. Лет сорока, может, чуть больше. Но время и страх выточили её лицо так, что возраст стало трудно угадать. Тонкие, почти прозрачные губы. Высокие скулы, обтянутые бледной кожей. Глаза – тёмные, глубокие, с припухшими веками, они смотрели без злости, но с такой усталостью, что у Марфы защемило сердце.

Она была одета во всё тёмное – простой сарафан из грубой шерсти, поверх него накинутый платок, сползающий с плеч. Руки, лежащие на столе, были в мозолях и цыпках, но пальцы длинные, тонкие – не крестьянские, нерабочие. Другая порода.

В свете нескольких лампад, расставленных по углам, её лицо казалось то молодым, то вдруг древним, когда тени ложились на щёки и прятали глаза в тёмные провалы.

– Говорите, из Ольховки пришли? – Голос её был низким, чуть хриплым, но в нём чувствовалась сила – не грубая, а привыкшая повелевать.

– Верно, – ответил Матвей, стараясь смотреть прямо в эти тёмные глаза.

Женщина долго молчала. Разглядывала их – не враждебно, но внимательно, будто ощупывала взглядом каждый миллиметр лиц, одежды, рук.

– И как же вы добрались? – спросила она наконец. – Взрослые мужики в лесу плутают, дорогу назад найти не могут, про нечисть страшное рассказывают. А вы – дети – пришли.

– Мы шли по тропе, которую нам Фёдор указал, – сказала Марфа. – Лесник из Ольховки. Он нас вывел.

При упоминании Фёдора женщина чуть приподняла бровь. Единственное движение на неподвижном лице.

– Фёдор жив? – спросила она.

– Жив, – подтвердил Матвей. – Мы его из беды вытащили. Он теперь в сторожке, мужики из деревни за ним придут.

Женщина медленно кивнула. В глазах её мелькнуло что-то – может, надежда, может, горькое сожаление.

– И кто вас послал? Агафья?

Марфа вздрогнула.

– Вы знаете Агафью?

– Кто ж её не знает, – усмехнулась женщина, но усмешка вышла кривой. – Бабка, что в Ольховке живёт. Про неё много говорят. Только редко кто верит.

Она подалась вперёд, и свет лампад упал на её лицо иначе – высветил глубокие тени под глазами, ранние морщины у губ.

– Так зачем пришли? Не Фёдора же искать? Он у вас уже нашёлся.

Матвей и Марфа переглянулись. Матвей кивнул.

– Мы ищем родителей, – сказала Марфа. – Семёна и Марью Веденских. Они два года назад ушли в Белый Бор и не вернулись.

Женщина замерла. На миг её лицо, и без того неподвижное, стало совсем каменным.

– Веденские, – повторила она. – Помню.

Марфа подалась вперёд, сердце её заколотилось.

– Вы их видели? Они были здесь?

– Были, – сказала женщина тихо. – Остановились у Ивана, ночевали, разговоры разговаривали. А наутро ушли. В лес. К Белому Бору.

Она помолчала.

– Два года назад.

Марфа почувствовала, как внутри неё что-то обрывается. Два года. Живы ли? Где они?

– А вы… – начала она, но женщина перебила.

– Как тебя звать?

– Марфа.

– А брата?

– Матвей.

Женщина кивнула. Впервые за весь разговор в её глазах мелькнуло что-то тёплое – или только показалось?

– Меня зовите Меланья, – сказала она. – Я здесь старостой после того, как прежний… ушёл.

Она встала. Прошлась по избе – маленькой, тесной, заставленной какими-то мешками, корзинами, связками трав под потолком.

– Поздно уже, – сказала она, глядя на затянутое окно, за которым сгущалась тьма. – Скоро они выйдут.

– Кто? – спросил Матвей, хотя уже догадывался.

Меланья не ответила. Она повернулась к мужикам, стоящим у двери.

– Спустите их в подпол. На ночь.

Марфа вскочила.

– Зачем? Мы не преступники!

– Я знаю, – устало сказала Меланья. – Но наверху ночевать нельзя. Они чуют живых. А под землёй… под землёй хуже слышат. Там вы будете в безопасности.

Она подошла к Марфе близко, заглянула в глаза.

– Ты хотела увидеть Ивана? Утром отведу. Он теперь недалеко.

Меланья отвела взгляд, кивнула мужикам. Те подхватили близнецов под руки и повели к чулану, откуда поднимался холодный, сырой запах земли.

– Спите, – донеслось вслед. – Завтра всё узнаете.

Люк в полу открылся, пахнуло могильной сыростью. Лестница уходила вниз, в темноту.

Матвей сжал руку Марфы.

– Идём, – сказал он тихо. – Раз надо – значит, надо.

Они спустились. Люк захлопнулся, и тьма стала абсолютной.

Где-то наверху, за стенами избы, лес уже наполнился воем. А близнецы сидели в земляной яме, прижавшись друг к другу, и ждали утра, которое должно было принести ответы.

Лязг засова прозвучал как удар грома в тишине подпола.

Марфа вздрогнула, просыпаясь. Она не помнила, когда уснула – кажется, под утро, когда вой за стенами стих и сменился тяжёлой, давящей тишиной. Всю ночь они просидели, прижавшись друг к другу, вслушиваясь в звуки снаружи. Слышали топот – быстрый, многолапый, – слышали крики, далёкие и страшные, а потом долгий, леденящий душу вой, от которого кровь стыла в жилах.

Но утро пришло. И стук засова означал одно: они выжили.

– Поднимайтесь, – голос мужика был хриплым с похмелья или с недосыпа. – Велено наверх вести.

Матвей помог Марфе встать. Ноги затекли, тело ломило после ночи на жёстком полу, но они послушно полезли по лестнице, щурясь от ударившего в глаза света.

В избе было свежо – кто-то открыл волоковое оконце, и утренний воздух, холодный и влажный, втекал внутрь, смешиваясь с запахом трав и вчерашней золы. За столом, освещённая скупым утренним светом, сидела Меланья.

А рядом с ней – парень.

Лет семнадцати, не больше, с такими же тёмными глзами , и такими же глубокими тенями под ними. Но в его лице не было той каменной усталости, что застыла на лице Меланьи. В нём была обречённость. Тихая, спокойная, как у человека, который уже знает свою судьбу и принял её.

– Доброе утро, – сказала Меланья. Голос её звучал мягче, чем вчера, но всё так же ровно, без лишних эмоций. – Идите умойтесь. Вон там, в углу, рукомойник. А потом завтракать. Мне есть что вам рассказать.

Они умылись ледяной водой, смывая с лиц ночной холод и подвальную сырость. Марфа машинально пригладила волосы.

Когда они сели за стол, Меланья уже разложила еду.

Еды было мало. И она была не праздничной.

Несколько ломтей чёрствого, вчерашнего хлеба. Миска с мочёной брусникой – последние запасы, видимо. Пара варёных яиц, разрезанных пополам. И в центре стола – глиняный горшок с пшённой кашей, жидкой, без масла, но ещё тёплой. Пахло скудно, по-походному, и от этого запаха у Марфы сжалось сердце. В Ольховке так не ели даже в самые неурожайные годы.

– Ешьте, – сказала Меланья. – Больше нечем угощать. Сами видите.

Она разлила по кружкам отвар из трав – горьковатый, терпкий, но согревающий.

Парень сидел молча, не притрагиваясь к еде. Только смотрел на близнецов – не враждебно, но изучающе, будто пытался понять, что они за люди.

– Савелий, – представила его Меланья. – Сын мой.

Савелий кивнул. Коротко, по-мужски.

– Простите за вчерашнее, – начала Меланья, когда все взялись за ложки. – За встречу грубую, за подпол. Но вы поймите: это для вашей и нашей безопасности. Время нынче… – она запнулась, подбирая слово, – неспокойное.

– Мы понимаем, – тихо сказала Марфа. – В Ольховке тоже… неспокойно.

Меланья кивнула.

– После Купальского дня многое изменилось, – продолжила она. Голос её стал глуше, будто каждое слово давалось с трудом. – Лес изменился. Сначала мы не поняли. Ну, думаем, зверьё бесится, с чего бы? А потом…

Она замолчала, глядя в миску перед собой. Савелий вдруг поднял голову и договорил за неё – ровно, без выражения, будто заученный урок:

– Волки повадились. Сначала по ночам ходили вокруг деревни, выли, пугали. Мы не придавали значения – отстреляем, думали. А потом они на скот нападать начали. А потом… на людей.

Марфа почувствовала, как холодеет внутри.

– Каждую ночь? – спросил Матвей.

– Каждую, – ответил Савелий. – Уже две недели. Как луна на убыль пошла.

Меланья положила ложку. Смотрела куда-то в сторону, в угол, где на полке стояли глиняные горшки с засушенными травами.

– Каждое утро мы теряем людей, – сказала она тихо. – Кого загрызут насмерть. Кого… уносят. В лес.

– Сколько? – выдохнула Марфа.

Меланья покачала головой.

– Я не считаю. Не хочу считать. Но Дубровка наша… к следующему месяцу исчезнет совсем. Если ничего не изменится.

– А вы? – спросил Матвей, глядя на Савелия. – Вы пробовали искать помощь? Ходили в другие деревни?

Савелий усмехнулся. Усмешка вышла кривой, горькой.

– Ходили. В первый же день, как поняли, что это не простые волки. Мужики собрались, пятеро самых смелых. Ушли утром. Вечером один вернулся. Без глаза, без руки, еле живой. Сказал: лес не пускает. Водит по кругу. А из чащи смотрят… глаза. Много глаз.

Он замолчал. Марфа вспомнила свои ощущения в лесу – то самое чувство, что за ними следят.

– Больше не ходили, – закончил Савелий. – Бесполезно. Лес нас запер.

– До Ольховки не дойти, – подтвердила Меланья. – До Заречья тоже. До любого места, где есть люди, – не дойти. Мы отрезаны. Как в клетке.

Она обвела рукой вокруг – маленькую избу, скудный завтрак, бледные лица.

– Вот так и живём. Отрезанные от всего мира. И умираем потихоньку.

Полдеревни уже пустует. Люди боятся выходить из изб по ночам. А днём… днём хоронят.

– Староста наш, Игнат, – вдруг сказал Савелий, и голос его дрогнул впервые за всё время. – Он погиб, защищая детей. Третью ночь. Волки прорвались к крайней избе, там баба с тремя малышами жила. Игнат с мужиками кинулся отбивать. Отбил. А сам… не успел.

Он замолчал. Сглотнул. Меланья положила руку ему на плечо – короткое, крепкое движение.

– Я после него старостой стала, – сказала она тихо. – Не по своей воле. Больше некому.

В избе повисла тяжёлая, давящая тишина. Слышно было, как потрескивает лампада, как где-то за стеной скребётся мышь.

– Меланья, – осторожно начала Марфа. – А Иван? Пасечник? Вы говорили, отведёте нас к нему.

Меланья подняла на неё глаза. В них было что-то такое, от чего у Марфы похолодело внутри.

– Отведу, – сказала Меланья. – Обещала – сделаю. Только…

Она запнулась.

– Только он теперь не там, где вы думаете. И не такой, как вы помните.

Савелий резко встал из-за стола, подошёл к окну, встал спиной. Его плечи были напряжены.

– Иван погиб? – прямо спросил Матвей.

Меланья покачала головой.

– Не погиб. Его… забрали. Не волки, нет. Раньше. В самую первую ночь. Он вышел ульи проверить – и не вернулся. А наутро мы нашли его на краю леса. Живого.

– Но? – выдохнула Марфа.

– Но не совсем, – Меланья отвела взгляд. – Он не говорит. Не ест. Сидит и смотрит в лес. Иногда… иногда воет. По-волчьи.

Марфа почувствовала, как земля уходит из-под ног. Иван – тот самый Иван, что угощал их мёдом, что смеялся и звал в гости, – теперь воет по ночам?

– Его укусили? – спросил Матвей. – Он стал… волколаком?

Меланья долго молчала. Потом подняла на него глаза – тёмные, усталые, страшные в своей откровенности.

– Я не знаю, как это называется, – сказала она. – Знаю только, что он уже не человек. И не зверь. Что-то среднее. Мы держим его в сарае, запертым. Потому что он пытался… пытался наброситься на своих.

Савелий резко обернулся от окна.

– Хватит, мать, – сказал он жёстко. – Нечего их раньше времени пугать. Они сами всё увидят.

Он подошёл к столу, посмотрел на близнецов сверху вниз.

– Вы хотели увидеть Ивана? Увидите. Только не ждите, что он вас мёдом угостит.

Марфа сжала под столом руку Матвея. Тот ответил на пожатие – крепко, уверенно.

– Мы пойдём, – сказал он. – Что бы там ни было. Мы должны узнать правду.

Меланья кивнула. Устало, обречённо.

– Тогда доедайте, – сказала она. – И пойдём. Пока светло. Ночью к нему нельзя – он по ночам особенно… беспокойный.

Она встала, прошла к чулану, достала оттуда старое, вытертое одеяло.

– Завернётесь, если что. Там у сарая холодно.

Марфа смотрела, как она собирается, и думала: сколько ещё таких утрат видела эта женщина? Сколько ночей не спала, вслушиваясь в вой? Сколько людей похоронила своими руками?

– Меланья, – позвала она тихо.

Та обернулась.

– А вы? Вы сами? Почему не уйдёте? Не попробуете прорваться?

Меланья долго смотрела на неё. Потом подошла, села рядом, взяла за руку. Ладонь у неё была сухая, горячая, сбитая в мозолях.

– Детка, – сказала она тихо. – Мы – последние. Если мы уйдём, кто будет держать этот рубеж? Кто встретит тех, кто, как вы, придёт из леса? Кто похоронит мёртвых? Кто не даст волкам забрать всех до единого?

Она покачала головой.

– Мы здесь умрём. Все. Вопрос только – когда. И как.

Она отпустила руку Марфы, встала.

В избе повисла тишина. Тяжёлая, как камень.

– Отведите нас к Ивану, – тихо, но твёрдо сказала Марфа.

Меланья посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом. Кивнула.

– Пойдём. Только… готовьтесь. Это не тот Иван, что мёдом угощал.

Они вышли из избы, и утро ударило по глазам – не яркостью, а безысходностью.

Солнце только поднялось над лесом, но свет его был мутным, больным, будто сквозь пелену. Оно не грело – только освещало, безжалостно, подробно, всё то, что осталось после ночи.

Дубровка предстала перед близнецами в своём истинном, траурном обличии.

У крайней избы, прямо на дороге, лежала мёртвая корова. Огромная туша была разодрана, внутренности вывалились наружу, кровь впиталась в землю чёрной, липкой лужей.

Рядом – несколько овец, задранных, с перекушенными глотками. Чуть дальше, у плетня, валялись куриные тушки – просто разорванные, будто кто-то играл, не испытывая голода.

—Боги … – выдохнул Матвей, останавливаясь.

– Не смотрите, – глухо сказал Савелий. – Не надо.

Но Марфа уже смотрела дальше. Там, у старого амбара, на траве лежали люди.

Трое. Накрытые грубым холстом, серым, застиранным. Из-под одного покрывала торчала рука – мужская, большая, со сломанными пальцами. Из-под другого – женские волосы, русые, с сединой, разметавшись по земле.

Рядом стояли двое мужиков с лопатами. Они не плакали. Просто стояли и смотрели в землю.

– Эта ночь унесла троих, – сказал Савелий. Голос его был ровным, но в этой ровности чувствовалось такое напряжение, будто он сдерживал крик. – Трое. За одну ночь.

Они пошли дальше. Марфа заставляла себя смотреть вперёд, но глаза сами выхватывали детали: обгоревшие головешки погребальных костров на околице, свежевскопанные холмики земли – много, слишком много для одной маленькой деревни. Люди, проходящие мимо, отводили глаза. Кто-то шептал мольбы к богам. Кто-то просто стоял и смотрел в одну точку.

Воздух был тяжёлым. Пахло дымом, сырой землёй, кровью и ещё чем-то сладковато-гнилостным – запахом разложения, который уже начинал подниматься над утренними жертвами.

– Сколько всего? – тихо спросила Марфа.

– Чего? – не понял Савелий.

– Людей. Сколько уже?

Савелий помолчал, считая. Потом сказал:

– Двадцать три. За две недели.

Марфа сглотнула. Двадцать три человека в деревне, где от силы домов сорок.

– Мы их сжигаем, – добавил Савелий, кивая на дым вдалеке. – Хоронить нельзя. Раскопают. Ночью приходят и раскапывают.

– Кто? – выдохнул Матвей.

Савелий только покачал головой и ускорил шаг.

Они подошли к сараю. Он стоял на отшибе, у самого леса – старый, покосившийся, с наглухо заколоченными окнами. Дверь была укреплена тяжёлым засовом и ещё подпёрта бревном.

– Здесь, – сказал Савелий.

Двое мужиков, молчаливых и хмурых, отодвинули бревно, сняли засов. Внутри было темно и сыро. Пахло прелым сеном, мышами и ещё чем-то звериным – тяжёлым, кислым запахом немытого тела и шерсти.

Мужики зажгли лампады – масляные плошки, которые разгоняли тьму только в самом центре, оставляя углы в густой, непроглядной черноте.

– Там, – Савелий указал на люк в полу.

Они спустились по скрипучей лестнице в погреб. Холод ударил в лицо, сырой, могильный. И в этом холоде, в углу, на куче прелой соломы, сидел он.

Иван.

Цепи гремели при каждом его движении – тяжёлые, кованые, они опутывали руки и ноги, впивались в тело. Он сидел, сгорбившись, обхватив колени руками, и смотрел в стену.

Марфа вскрикнула и зажала рот ладонью.

Это был Иван. И не Иван.

Лицо его осунулось до неузнаваемости – кожа обтянула скулы, глаза провалились в тёмные глазницы. Губы были разбиты в кровь – видимо, он кусал их сам. Но самое страшное было в глазах. Они смотрели на вошедших, но не видели их. В них не было ни злобы, ни страха, ни боли. В них была только пустота. Абсолютная, бездонная пустота, в которой, казалось, можно утонуть.

И шерсть. Короткая, серая, жёсткая шерсть проступала на его щеках, на шее, на руках, виднеющихся из-под рваной рубахи. Ногти на пальцах стали длинными, жёлтыми, загнутыми – почти когтями.

– Иван… – прошептала Марфа, делая шаг вперёд.

Он не отозвался. Даже не моргнул. Только цепи звякнули, когда он чуть повернул голову на звук голоса.

– Иван, это я, Марфа. Веденская. Помнишь? Вы с матушкой моей… вы нам мёд давали… на базаре…

Голос её срывался. Она подошла ближе, опустилась на колени перед ним, не боясь цепей, не боясь грязи.

– Иван, пожалуйста…

Он медленно, очень медленно перевёл на неё взгляд. Пустые глаза вдруг дрогнули. В них мелькнуло что-то – искра, тень, отблеск того, кем он был.

Губы его шевельнулись. Из горла вырвался звук – не слово, не вздох, а тихий, жалобный скулёж, похожий на тот, что издают раненые звери.

Марфа протянула руку, чтобы коснуться его, но Савелий резко дёрнул её назад.

– Не надо, – сказал он жёстко. – Он может… не сдержаться.

Марфа вырвалась, но подходить ближе не стала. Стояла на коленях в двух шагах от человека, который когда-то улыбался ей и давал мёд, и смотрела, смотрела, как слёзы текут по её щекам.

Иван снова уставился в стену. Цепи звякнули – он поджал под себя ноги, съёжился, стал ещё меньше, ещё жалобнее. И затих.

– Пойдёмте, – тихо сказал один из мужиков. – Наверх надо. К вечеру дело.

Марфа не двигалась. Матвей подошёл, взял её за плечи, поднял с колен.

– Пойдём, – сказал он тихо. – Пойдём. Мы что-нибудь придумаем.

Она позволила увести себя. Наверх, из сырости, из тьмы, от этого страшного, полу звериного взгляда, который уже ничего не выражал.

На поверхности вечерело. Солнце клонилось к закату, тени становились длиннее, и воздух снова наполнялся той особенной, предночной тревогой, которую Марфа уже научилась узнавать.

– Сегодня совет, – сказал Савелий. – Все, кто ещё жив, собираются у старосты. Решать, что делать дальше. Вы тоже приходите. Вы пришли извне – может, подскажете что.

Он посмотрел на Марфу, на её заплаканное лицо, на Матвея, сжимающего рукоять ножа.

– Только готовьтесь. Хороших новостей ни у кого нет.

Изба Меланьи встречала сумерками. Когда близнецы вернулись, у крыльца уже толпился народ – человек пятнадцать, в основном мужики, но было и несколько баб с каменными лицами и красными от слёз глазами. Говорили тихо, сбивчиво, то и дело оглядываясь на темнеющий лес.

Меланья стояла на верхней ступени крыльца, и в сгущающихся сумерках её фигура казалась высеченной из тёмного камня – неподвижная, прямая, готовая принять на себя весь удар этого вечера.

К ней поднялись Савелий и трое мужиков с топорами за поясом. Остальные столпились внизу, прижимаясь друг к другу, будто ища защиты.

– Тихо, – сказала Меланья, и голос её, негромкий, перекрыл весь гомон. – Слушайте сюда.

Народ замер.

– Ночь унесла троих. Вы все знаете. Анисью, Петра и старого Гаврилу. Навь их дом, – она поклонилась , и несколько человек в толпе повторили жест. – Мы их похоронили, как смогли. Души их теперь у Чернобога. А нам – жить дальше.

– Доколе?! – выкрикнул кто-то из толпы, и голос его сорвался в истерику. – Доколе нам это терпеть?! Каждую ночь – смерть! Каждое утро – кровь!

– А ты предлагаешь что? – резко обернулась к нему Меланья. – В лес пойти? С голыми руками на волков? Пробовали уже. Не вышло.

Мужик замолчал, только сжал кулаки.

– Значит так, – Меланья обвела взглядом собравшихся. – Нам нужен дозор. Трое мужиков, которые не спят ночью, обходят крайние избы, слушают, смотрят. Если увидят – поднимают тревогу.

– Кто пойдёт? – спросил Савелий.

– Я пойду, – шагнул вперёд один из мужиков с топором, коренастый, с седой бородой. – Мне терять нечего. Жена в прошлую ночь…

Он не договорил. Меланья кивнула.

– Ещё двое.

– Я, – отозвался молодой парень, почти мальчишка, с испуганными, но решительными глазами.

– И я, – добавил третий, пожилой, с глубоким шрамом через всю щёку.

– Значит, трое, – подвела итог Меланья. – На три ночи. Потом смена.

Она повернулась к Савелию.

– Запасы считали?

– Считали, – ответил тот. – Зерна ещё на две недели, если растянуть. Картошки – на три. Мяса нет, скотину почти всю перебили.

– Мёд? – спросила Меланья.

– Мёд есть. Иван много заготовил до того, как… – Савелий запнулся. – Мёд есть. Хватит надолго.

Меланья кивнула. Потом перевела взгляд на близнецов, стоящих в стороне.

– А вы, гости дорогие, что скажете? Вы извне пришли. Может, видели что-то, чего мы не видим? Может, знаете, как с этой напастью бороться?

Все головы повернулись к Марфе и Матвею. Тишина стала звенящей.

Матвей шагнул вперёд, заслоняя сестру плечом, но Марфа положила руку ему на локоть и вышла сама.

– Мы видели, – сказала она, и голос её, тихий, но твёрдый, разнёсся в вечернем воздухе. – Мы видели, как лес забирает человека. И мы его вернули.

Шёпот прокатился по толпе.

– Фёдора, лесника из Ольховки, – продолжала Марфа. – Он ушёл в лес и пропал. А когда мы его нашли, он уже был… не совсем человек. Наполовину зверь. Но мы назвали его по имени, мы дали ему вещь из прошлой жизни – и он вернулся.

– Так это же Иван! – выкрикнула какая-то баба. – С ним то же самое! Может, и его можно?!

Марфа покачала головой.

– Не знаю. Фёдор был в лесу всего несколько дней. Иван – уже две недели. Я не знаю, можно ли его вернуть. Но я знаю, что если не пытаться – то он точно пропадёт.

– А мы? – спросил мужик со шрамом. – Нам-то что делать? Как защищаться?

Теперь вперёд вышел Матвей. Он сжал в руке нож, и поднял его так, чтобы все видели.

– У вас есть кузница? – спросил он.

– Есть, – ответил Савелий. – Заброшенная, но есть. Инструменты остались.

– Значит, завтра я иду туда, – сказал Матвей. – С мужиками, у которых руки из нужного места растут. Будем ковать наконечники для стрел, засапожные ножи, всё, что можно. Будем ставить частокол там, где его нет, чинить засовы,укреплять дома, делать ловушки.

Он обвёл взглядом толпу.

– Вы не звери, вы люди. У вас есть руки, есть сила, есть ум. Нельзя просто сидеть и ждать, пока вас перебьют. Надо защищаться.

– А я, – подхватила Марфа, – завтра пойду с женщинами. Соберу травы, какие ещё остались, наварю снадобий. Полынь, зверобой, крапива – они отводят нечисть, лечат раны, дают силы. Я училась у Агафьи, она меня всему научила.

Она сделала шаг к толпе, протянула к ним руки.

– Я знаю, вам страшно. Я знаю, вы устали. Но если мы сейчас опустим руки – Дубровка исчезнет. Не только с лица земли – из памяти. Никто не вспомнит, что здесь жили люди, что здесь пахло мёдом, что здесь смеялись дети. Останется только пепел и вой.

В толпе кто-то всхлипнул. Женщина в тёмном платку закрыла лицо руками.

– Мы не обещаем, что спасём всех, – тихо сказала Марфа. – Но мы обещаем, что будем бороться. Вместе с вами.

Тишина стояла долго. Потом седой мужик, тот самый, что вызвался в дозор, шагнул вперёд и поклонился близнецам – в пояс, по-старинному.

– Спасибо вам, дети, – сказал он глухо. – За правду. За дело.

И за ним – ещё несколько человек поклонились. А потом зашевелились, заговорили, уже не шёпотом, а громче, увереннее.

– Я в кузню пойду! Я плотничал раньше!

– А у меня топор есть, добрый, наточу!

– Я травы собирать помогу, знаю, где растут!

Меланья стояла на крыльце, и в глазах её, впервые за всё время, блеснуло что-то, похожее на надежду. Она подошла к Марфе, положила руку ей на плечо.

– Молодец, – сказала тихо. – Хорошо говорила.

Потом обернулась к народу.

– Расходитесь по домам. Ночь близко. Дозорные – на места. Остальные – в погреба, как обычно. А завтра… завтра начнём работать. Живыми останемся – отстроимся. А нет – так хоть со щитом, а не на щите.

Народ начал расходиться – быстро, но уже не с той обречённой покорностью, с какой приходил. В воздухе чувствовалось что-то новое – может, злость, может, отчаяние, переплавившееся в решимость.

– Вам тоже в подпол, – сказал Савелий, подходя к близнецам. – Ночь пересидеть. А завтра… завтра покажете, чего стоите.

Он улыбнулся – впервые за всё время – криво, но по-доброму.

– Рад, что вы пришли. Честно.

Они спустились в подпол. Там было сыро, темно и пахло землёй. Но когда люк закрылся, Марфа почувствовала не страх, а странное, тёплое спокойствие.

– Мы сделали правильное дело, – сказала она в темноту.

Матвей сжал её руку.

– Сделали. А завтра – сделаем ещё.

Где-то наверху, за стенами, уже начинался вой. Но в нём впервые слышался не только страх, но и вызов.

Утро в Дубровке началось не с воя, а с звона.

Впервые за две недели деревня проснулась не от ужаса, а от звука молота, бьющего по металлу. Где-то в кузне, давно молчавшей, задышал огонь, и железо запело под ударами.

Марфа вылезла из подпола вместе с первыми лучами солнца. Тело ломило после ночи на земляном полу, но внутри горело что-то – огонь дела, который заглушал усталость.

– Пора идти на сбор. – к ней подошла молодая женщина, почти девчонка, с заплаканными, но решительными глазами. – За травами. Меланья сказала, ты главная будешь.

– Пойдём , – кивнула Марфа. – Собирайте всех, у кого руки свободны.

Они вышли на край деревни, туда, где лес ещё не подступал вплотную, но уже дышал в спину холодом. Марфа вела женщин не в чащу, а по опушкам, по луговинам, где трава ещё не выгорела и не вымерла от той странной болезни, что поразила лес.

– Вот смотрите, – она присела на корточки перед кустиком полыни, провела рукой по серебристым листьям. – Полынь. Горькая, но сильная. Отводит нечисть, если пучок повесить над дверью. И раны ею можно промывать, чтобы гниль не пошла.

Девушки – их было четверо, от двенадцати до двадцати лет – слушали, затаив дыхание. Они смотрели на Марфу не как на ровесницу, а как на знахарку, как на ту, кто знает то, чего не знают они.

– А это зверобой, – Марфа перешла к другому растению, с яркими жёлтыми цветами. – Его от хвори пьют. И от тоски. И от страха. Заваривать кипятком и пить на ночь. Может, спать лучше будете.

Одна из девушек, самая младшая, вдруг всхлипнула.

– Мою маму вчера… – начала она и замолчала, закусив губу.

Марфа подошла к ней, обняла за плечи.

– Знаю, – сказала она тихо. – Моих родителей тоже нет. Уже два года. Мы идём их искать. Но пока мы здесь – мы поможем вам. Обещаю.

Они собирали травы долго, до самого полудня. Корзины наполнялись полынью, зверобоем, мятой, крапивой. Марфа показывала, какие листья брать, какие корни выкапывать, как складывать, чтобы не помять. Девушки работали молча, но в глазах их появлялось что-то новое – смысл.

В кузне Матвей раздувал горн, когда в неё вошёл Савелий.

– Не ожидал, что ты умеешь, – сказал он, глядя, как ловко Матвей управляется с мехами. – Думал, городской, руки белые.

– Я у Кузьмы учился, – ответил Матвей, не оборачиваясь. – Лучший кузнец в Ольховке. А может, и во всех окрестностях.

Савелий хмыкнул, подошёл ближе, взял в руки готовый наконечник для стрелы – грубый, но острый.

– Неказистый, – заметил он.

– Зато войдёт куда надо, – Матвей забрал у него наконечник, повертел в руках. – Мы не на парад идём, Савелий. Нам нужно, чтобы зверя останавливало. А для этого острота важнее красоты.

Савелий помолчал, потом вдруг сказал:

– Ты прости, что мы вас вчера так встретили. С топорами, с криком. Сами не свои были.

– А сейчас свои? – Матвей посмотрел на него прямо.

Савелий усмехнулся.

– Сейчас… сейчас, кажется, начинаем. Спасибо тебе. И сестре твоей.

Он взял молот и встал рядом с Матвеем у наковальни.

– Показывай, что делать.

Они работали вместе весь день. Савелий оказался хватким – схватывал на лету, не боялся мозолей, не ныл. К полудню они уже наковали дюжину наконечников, наточили несколько старых топоров, починили сломанные вилы.

– Слушай, – сказал Савелий, когда они остановились передохнуть и выпить воды. – А что вы дальше делать будете? Ну, отобьёмся мы, выживем… вы пойдёте своих искать?

– Пойдём, – кивнул Матвей. – В Белый Бор. Там родители.

Савелий присвистнул.

– Белый Бор… Страшное место. У нас старики рассказывали, что туда только пропащие ходят. Или те, кому терять нечего.

– Нам есть что терять, – тихо сказал Матвей. – Мы есть у друг друга. Но они там. Одни. Два года.

Савелий положил руку ему на плечо.

– Если выживем… я с вами пойду. Одних не пущу.

Матвей удивлённо посмотрел на него.

– Ты серьёзно?

– А чего мне здесь сидеть? – Савелий горько усмехнулся. – Мать останется старостой, она справится. А мне… мне надо понять, что это за сила такая, что людей в зверей превращает. Или убить её, или самому лечь рядом с теми, кого уже нет.

Они помолчали. Потом Матвей протянул ему руку.

– Договорились.

Савелий пожал её – крепко, по-мужски.

Пока мужики работали в кузне и ставили частокол, Марфа не находила себе места. Мысль об Иване, сидящем в цепях в холодном погребе, жгла изнутри.

Когда солнце начало клониться к закату, она отпросилась у девушек – сказала, что хочет проверить травы, надо ли добавить ещё. А сама, крадучись, пошла к сараю.

Сторож у двери – пожилой мужик с топором – узнал её, кивнул.

– К Ивану? Не боишься?

– Боюсь, – честно сказала Марфа. – Но надо.

Он отодвинул засов, и она спустилась в погреб.

Там было темно, сыро и пахло так же – зверем, болезнью, безнадёгой. Иван сидел в том же углу, скрючившись, обхватив колени руками. Цепи тихо звякнули, когда она подошла.

– Иван, – позвала она тихо. – Это снова я. Марфа.

Он не шевельнулся.

Она подошла ближе. Села на корточки напротив. В свете тусклой лампады, оставленной сторожем, увидела его лицо – ещё более осунувшееся, ещё более чужое. Глаза смотрели сквозь неё.

– Я пришла тебя освободить, – сказала она.

Она достала из кармана ключ – тот самый, что выпросила у сторожа, сказав, что Меланья разрешила проверить цепи, не больно ли давят.

Замок щёлкнул. Цепи упали на землю с тяжёлым звоном.

Иван не двинулся.

– Ты свободен, – сказала Марфа. – Можешь идти. Можешь… ну, не знаю. Встать. Выйти.

Он сидел. Не шевелился. Только смотрел в стену своими пустыми глазами, в которых не было ничего – ни злобы, ни благодарности, ни узнавания.

Марфа постояла рядом. Потом, не выдержав, заплакала.

– Прости, – прошептала она. – Прости, что не могу помочь. Прости, что поздно пришли. Прости…

Она вытерла слёзы рукавом и пошла к лестнице. У самого выхода обернулась.

Иван сидел всё так же. Но его рука – чуть-чуть, едва заметно – потянулась к цепи, упавшей на пол. Пальцы коснулись звеньев, погладили холодный металл.

Марфа замерла. Но он больше ничего не сделал. Просто сидел и гладил цепь.

Она поднялась наверх. Сторож вопросительно посмотрел на неё.

– Ничего, – сказала Марфа. – Всё так же.

И ушла, чувствуя на спине тяжёлый взгляд пустых глаз.

К вечеру Дубровка преобразилась.

Вокруг деревни, там, где лес подступал ближе всего, выросли новые колья – острые, высокие, врытые в землю так глубоко, что никакой зверь не подкопает. Перед частоколом вырыли ров – неглубокий, но коварный, с кольями на дне. Везде, где можно, разложили связки полыни – Марфа с девушками развесила их над дверями, над окнами, над каждым входом.

Мужики точили топоры и ножи до бритвенной остроты. Женщины варили снадобья, пекли хлеб, готовили повязки. Даже дети – те, что ещё остались – таскали хворост для костров.

Когда солнце коснулось горизонта, Дубровка замерла.

Все, кто мог держать оружие, вышли к частоколу. Женщины с детьми спрятались в погребах, но не плакали – шептали молитвы и сжимали в руках пучки сухой полыни.

Матвей стоял у главных ворот, сжимая в руке нож, подаренный Кузьмой. Рядом – Савелий с тяжёлым топором. Чуть поодаль – мужики, кто с чем: с вилами, с кольями, с рогатинами.

Марфа была с женщинами в самом большом погребе – там, где укрыли детей и стариков. Она держала в руках камень на котором были начертаны руны для защиты дома и молилась – всем богам, каким только можно, всем духам, какие только могли услышать.

Закат догорал. Тьма выползала из леса, как живая.

И где-то там, в чаще, уже начинался вой. Сначала одинокий, тоскливый. Потом ещё один. И ещё.

Стая собиралась.

А в сарае, на краю деревни, в тёмном погребе, Иван вдруг поднял голову. Пустые глаза его дрогнули. Ноздри раздулись, втягивая воздух.

Он почуял своих.

Или тех, кого считал своими.

Цепи больше не держали его. Дверь была заперта только на засов.

Ночь упала на Дубровку как удар топора.

Тьма пришла не постепенно – она хлынула из леса, залила деревню, погасила последние отблески заката. Воздух стал холодным и липким, как болотная жижа. Тишина, повисшая перед первой атакой, была такой плотной, что у людей закладывало уши.

Матвей стоял у частокола, сжимая рукоять ножа. Пальцы вспотели, но он не мог разжать их – словно приросли к стали.

Савелий рядом дышал тяжело, прерывисто, то и дело оглядываясь на тёмную стену леса.

– Сколько их будет? – прошептал кто-то из мужиков.

– Неважно, – ответил Матвей, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Важно, сколько нас останется.

Они ждали. Минута. Две. Пять.

А потом лес взорвался воем.

Звук был таким оглушительным, таким всепроникающим, что Матвею показалось – сейчас лопнут барабанные перепонки. Вой шёл отовсюду – спереди, сбоку, даже сзади, будто лес окружил деревню со всех сторон.

– По местам! – заорал Савелий, и его голос потонул в этом аде.

Волки вылетели из темноты внезапно – серые тени, почти невидимые в ночи, стремительные, как сама смерть.

Матвей насчитал пять. Или шесть? В темноте мелькали силуэты, глаза горели зелёным огнём, клыки сверкали в свете догорающих костров.

Первый попал в ловушку.

Огромный зверь, самый крупный, с белой отметиной на груди, с разбегу влетел в ров с кольями. Раздался жуткий визг – колья вошли в брюхо, проткнули насквозь. Волк бился, захлёбываясь кровью, но подняться уже не мог.

– Есть один! – закричал кто-то радостно, но радость оборвалась криком ужаса.

Остальные волки не остановились. Они перемахнули через ров, используя тела друг друга как трамплин, и врезались в частокол.

Зазвенело железо, захрустело дерево. Колья держали, но звери были бешеными – они грызли дерево, вгрызались в него с такой яростью, что щепки летели во все стороны.

– Держать! – орал Савелий, тыча топором в морду волка, просунувшего голову меж кольев. Лезвие вошло в череп, зверь дёрнулся и обмяк, но двое других уже прорывались в щель.

Матвей бросился туда. Нож вошёл в шею волка по самую рукоять. Кровь брызнула горячим фонтаном, залила лицо, руки, грудь. Зверь зарычал, попытался достать его когтями, но Матвей выдернул нож и ударил снова, и снова, пока волк не затих.

– Сзади! – заорал кто-то.

Матвей обернулся и увидел, как двое волков прорвались сквозь частокол там, где колья были слабее. Они неслись прямо к избе, где прятались женщины и дети.

– Нет! – закричал Матвей и бросился наперерез.

Он успел. Первого волка встретил ударом ножа в бок, тот взвизгнул и откатился, но второй влетел в дверь, снёс её с петель и скрылся внутри.

Оттуда донеслись крики. Женские, детские. И дикий, торжествующий вой.

Матвей рванул следом, но в дверях столкнулся с мужиком, который пытался выскочить наружу. Тот был весь в крови, глаза безумные.

– Там! – заорал он. – Они там! Двоих уже…

Он не договорил – волк, тот самый, раненый, прыгнул сзади и вцепился ему в горло. Хруст. Кровь. Тело рухнуло на землю.

Матвей застыл на миг, глядя на это. А потом ярость затопила всё.

Он кинулся на волка, всадил нож в глаз, провернул. Зверь дёрнулся и затих.

В избе уже было тихо. Слишком тихо.

В это время в погребе. Марфа слышала всё. Крики, вой, топот, лязг металла. Каждый звук отдавался в груди острой болью.

– Сидите здесь, – приказала она женщинам. – Не выходите, что бы ни случилось.

– Ты куда?! – закричала одна из них. – Там же смерть!

– Там мой брат, – ответила Марфа и, схватив топор, выбежала наверх.

Ночь встретила её ужасом.

Всё было в крови. Земля, стены, люди. Крики стояли такие, что, казалось, их слышно до самого неба. Волки метались между изб, рвали, убивали, тащили.

Марфа замерла на миг, ослеплённая этим адом. А потом увидела его.

Матвей. Он стоял у разбитой двери, весь в крови, с ножом в руке, и отбивался от двух волков сразу. Рядом с ним Савелий рубил топором направо и налево, его лицо было перекошено яростью.

– Матвей! – закричала Марфа и бросилась к ним.

Он обернулся на крик, и в глазах его мелькнул ужас.

– Марфа, назад! Уходи!

Но было поздно.

Тень упала на неё сзади. Марфа не успела даже обернуться – тяжёлое тело ударило в спину, повалило на землю. Клыки впились в плечо, сознание померкло на миг.

Она закричала, попыталась ударить топором, но рука не слушалась. Волк тряхнул головой, и Марфа почувствовала, как земля уходит из-под ног.

Последнее, что она увидела – Матвея, рвущегося к ней сквозь стену волков, его глаза, полные такого ужаса, какого она никогда не видела.

А потом тьма.

Матвей видел всё.

Видел, как волк – огромный, серый, с неестественно длинными задними лапами – вцепился в Марфу. Видел, как она упала. Видел, как зверь потащил её к лесу, волоча по земле безвольное тело.

– НЕЕЕЕЕТ! – заорал он так, что, кажется, сами волки на миг замерли.

Он рванул вперёд, забыв про опасность, забыв про всё. Нож мелькал в руке, рассекая воздух и плоть. Один волк упал, второй отскочил, но двое других наседали, не давая пройти.

– Савелий! – закричал Матвей. – Савелий, помоги!

Савелий пробился к нему, рубя топором направо и налево. Вдвоём они оттеснили волков, прорвались к тому месту, где только что лежала Марфа.

Но там было пусто. Только тёмный след, уходящий в чащу, да примятая трава.

– Они утащили её! – Матвей рванул в лес, но Савелий схватил его за плечо.

– Ты куда?! Там их стая! Ты погибнешь!

– Пусти! – Матвей вырвался, сделал несколько шагов к лесу, но из темноты на него дохнуло таким холодом и такой угрозой, что даже сквозь пелену ярости он понял: не пройти.

Волки были везде. Глаза горели в темноте десятками огней. Они ждали. Они знали, что добыча у них, и только ждали, когда он сунется.

– Марфа! – закричал Матвей в темноту, и голос его сорвался на рыдание. – МАРФА!

Лес ответил воем. Торжествующим, жутким, многоголосым.

А потом тишина.

Волки ушли. Так же внезапно, как появились. Только тела остались – и людей, и зверей – да кровь, впитавшаяся в землю.

Матвей стоял на коленях на том месте, где упала Марфа, и сжимал в руке её венок – тот самый, с серебряной нитью. Нить ещё светилась, но тускло, умирающе, будто чувствовала, что хозяйка далеко.

Савелий подошёл, положил руку ему на плечо.

– Мы найдём её, – сказал он глухо. – Слышишь? Мы найдём. Утром. Я с тобой пойду.

Матвей не ответил. Он смотрел в чёрный провал леса, где только что скрылась его сестра, и в голове его билась одна мысль: она жива. Она должна быть жива. Иначе… иначе весь этот мрак не имеет смысла.

Рассвет пришёл в Дубровку серый, больной, нехотя.

Первые лучи солнца, пробившись сквозь плотную пелену облаков, осветили то, что осталось от деревни после ночи. И это зрелище было страшнее любой тьмы.

Матвей сидел на земле там, где упал прошлой ночью, и смотрел на лес. Глаза его были сухими, красными от бессонницы, но в них не было слёз – только пустота.

– Матвей… – кто-то тронул его за плечо. Савелий. – Пойдём. Надо уходить. Они могут вернуться.

Матвей не шелохнулся.

– Она там, – прошептал он. – Я слышал, как она кричала.

Савелий стиснул зубы. Потом махнул рукой подошедшим мужикам.

– Забирайте. В избу старосты. Заприте и не выпускайте, пока не вернусь.

Матвей не сопротивлялся, когда его подняли и повели. Ноги заплетались, взгляд был направлен в одну точку – туда, где лес сомкнулся за его сестрой.

Его завели в избу, усадили на лавку. Меланья, стоявшая у окна, только кивнула, принимая ношу. Мужики вышли, засов лёг на место.

Матвей остался сидеть, глядя в пол.

Савелий вышел на улицу и замер.

Дубровка лежала в руинах.

Несколько изб догорало – волки опрокинули лампады, и огонь сделал то, чего не смогли сделать звери. Везде, куда ни кинь взгляд, валялись тела. Людей. Волков. Кровь впиталась в землю так, что она стала чёрной, липкой, как смола.

– Савелий! – окликнул его мужик со шрамом, тот самый, что был в дозоре. – Иди сюда. Там такое…

Савелий подошёл ко рву, где прошлой ночью погиб первый волк. Тот самый, огромный, с белой отметиной.

И замер.

Вместо волчьей туши во рву лежал человек.

Мёртвый, истерзанный кольями, на которые напоролся ночью. Лицо его было залито кровью, но черты – знакомые до боли. Это был Кузьма, сосед, что пропал две недели назад. Считался ушедшим в лес и не вернувшимся.

– Как? – вздохнул Савелий, отшатываясь.

Мужик со шрамом молча показал в сторону. Там, у частокола, где Матвей зарубил волка, теперь тоже лежало тело. Женщина. Молодая, с тёмными волосами. Та, что числилась пропавшей ещё в первую неделю.

Савелий обошёл поле боя. Везде, где прошлой ночью пали волки, теперь лежали люди. Мёртвые, истерзанные, но люди. Те, кого они знали. Те, кого хоронили. Те, кого оплакивали.

– Боги…

– прошептал он, опускаясь на колени рядом с телом Кузьмы. – Что же это такое?

Рука его коснулась холодной щеки. И в этот миг он вспомнил.

Вспомнил, как Марфа рассказывала про Фёдора. Про то, как он превратился в зверя. Про то, как они вернули его именем и трубкой.

Он вскочил и бросился обратно к избе.

Матвей сидел всё так же, не меняя позы, когда дверь распахнулась и влетел Савелий.

– Там! – выдохнул он, хватая ртом воздух. – Там волки… они… они превратились! В людей! Наших!

Меланья подошла к сыну, положила руку ему на плечо.

– Тише, Савелий. Говори толком.

– Кузьма! – закричал Савелий. – Тот волк, что в ров упал – это Кузьма! И другие! Все, кого мы убили – это наши! Пропавшие! Они стали волками, а теперь… теперь они мёртвые люди!

Матвей медленно поднял голову. В глазах его, пустых доселе, вспыхнул огонь.

– Волколаки, – сказал он глухо. – Я знаю.

Савелий подскочил к нему.

– Ты знал?! И молчал?!

– Я не знал, что они здесь, – Матвей встал. Ноги держали, хотя тело ломило от усталости и боли. – Я знал, что такое бывает. Мы через это прошли. Фёдор…

Он рассказал им. Всё. Про Фёдора, про сторожку, про то, как Марфа кричала имя и как старик вернулся. Про трубку, про цепи, про то, что человека можно спасти, если успеть.

Савелий слушал, и лицо его менялось. Когда Матвей закончил, он сказал только одно:

– Значит, их можно вернуть?

– Можно, – ответил Матвей. – Если они ещё помнят. Если не ушли слишком далеко.

Савелий посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.

– Твоя сестра там. С ними. Если её не вернуть…

– Я знаю, – перебил Матвей. – Я иду.

– Я с тобой.

– Савелий, – Меланья шагнула вперёд. В голосе её не было приказа – только мольба. – Ты понимаешь, что это почти верная смерть?

– Понимаю, мама. – Савелий обнял её, крепко, по-мужски. – Но если мы не пойдём, мы никогда себе не простим. Ни я, ни он. И Дубровка… если мы не остановим это, Дубровка умрёт. Совсем.

Меланья долго смотрела на него. Потом кивнула.

– Идите. И возвращайтесь. Оба.

Она подошла к сундуку, достала оттуда старый, потёртый мешочек, протянула Савелию.

– Земля с родного порога. Материна. Может, пригодится.

Савелий спрятал мешочек за пазуху. Матвей уже стоял у двери, сжимая в руке нож.

– Выходим сейчас, – сказал он. – Каждая минута на счету.

Они вышли из избы. Дубровка провожала их взглядами – усталыми, скорбными, но в некоторых из них уже теплилась надежда. Если эти двое смогут… если они вернут Марфу… если остановят то, что идёт из леса…

У края деревни, там, где начиналась тропа в чащу, Савелий остановился и оглянулся.

– Ты готов? – спросил он Матвея.

Матвей посмотрел на лес. Тёмный, молчаливый, полный затаённой угрозы. Там, в этой тьме, была Марфа. Живая или мёртвая – он должен был узнать.

– Готов, – ответил он. – Пошли.

Они шагнули в лес.

Часть 2: Хозяин троп.

Сознание возвращалось медленно, толчками – как свет сквозь густую листву.

Сначала была боль. Тупая, разливающаяся от плеча по всему телу. Потом – запах. Сырой земли, прелой листвы, мха и ещё чего-то древнего, сладковато-терпкого, как забродивший мёд.

Марфа открыла глаза.Над ней было небо. Но не такое, как над Ольховкой или Дубровкой – чистое, открытое. Здесь небо просвечивало сквозь густые кроны редкими, рваными лоскутами, и свет, падающий сквозь листву, был зеленоватым, болотным, будто она лежала на дне огромного аквариума.

Она села, застонав от боли. Плечо горело огнём, но, прикоснувшись рукой, она поняла: раны неглубокие. Волк не убивал её – он просто нёс. Как носят добычу, которую хотят сохранить.

Вокруг был лес. Дремучий, непроглядный, такой густой, что в двух шагах уже ничего не видно. Деревья стояли стеной – старые, мшистые, их корни выпирали из земли, переплетаясь в причудливые узлы. Ни тропинки, ни просвета, ни намёка на то, в какую сторону идти.

И тишина. Такая полная, что у Марфы заложило уши.

– Не бойся, дитя.

Голос прозвучал отовсюду и ниоткуда одновременно. Тихий, шелестящий, как листва на ветру, он проник в самое нутро, заставив сердце на миг остановиться, а потом забиться быстрее.

– Тут ты в безопасности.

Марфа резко обернулась.

Он сидел на старом, замшелом пне в трёх шагах от неё – так близко, что она не понимала, как не заметила его сразу.

Старик.На вид лет пятьдесят, хотя кто разберёт в этом лесу. Седая борода – длинная, спутанная, с вплетёнными в неё сухими травинками и мелкими листьями – спускалась почти до пояса. Волосы, тоже седые, с зеленоватым отливом, падали на плечи космами. Лицо его было странным – не старым и не молодым, с глубокими морщинами у глаз, но с гладкой, почти детской кожей на щеках. Глаза – зелёные, неестественно яркие, как молодая листва на солнце, – смотрели на неё с любопытством и странной, пугающей нежностью.

Он был одет в длинный, тёмно-зелёный балахон, сотканный, казалось, из самого мха. В руке – суковатый посох, живой, с набухшими почками на концах. От него пахло лесом – так пахнет после дождя, когда солнце пробивается сквозь тучи и нагревает мокрую хвою.

– Кто вы? – выдохнула Марфа, вжимаясь спиной в дерево. – Что происходит?

Старик улыбнулся. Улыбка его была странной – не злой, но какой-то древесной, будто кора потрескалась, обнажая светлую древесину.

– Кто я? – переспросил он, и голос его зашелестел, зашуршал, будто ветер пробежал по кронам. – Я – лес. Я – всё, что ты видишь вокруг. Я – хозяин троп, хранитель чащи, отец зверья и деревьев.

Он чуть наклонил голову, и в зелёных глазах мелькнуло что-то похожее на усмешку.

– Люди зовут меня Лешим.

У Марфы перехватило дыхание.

Леший. Настоящий. Живой. Тот, о ком Агафья рассказывала вполголоса, кого боялись даже старые лесники. Он сидел перед ней на пне и улыбался, как добрый дедушка из сказки.

– Не может быть… – прошептала она.

– Отчего же не может? – Леший поднялся с пня – легко, без усилий, хотя казался старым и сгорбленным. Подошёл ближе, но не вплотную, остановился в двух шагах. – Я здесь всегда был. Просто люди перестали замечать. Перестали верить. А вера, дитя, – это пища для таких, как я.

Он обвёл рукой вокруг.

– Без веры лес сохнет. Без веры звери дичают. Без веры люди становятся чужими сами себе. И тогда… тогда я прихожу и забираю их. Чтобы спасти.

Марфа сглотнула. Боль в плече напомнила о себе, но она заставила себя не обращать внимания.

– Это вы… это вы превращаете людей в волков?

Леший склонил голову набок – совсем как птица, разглядывающая червяка.

– Превращаю? Нет, дитя. Я спасаю. Люди страдают. Люди боятся. Люди теряют себя в этом мире, который стал слишком быстрым, слишком громким, слишком человеческим. А лес… лес даёт им покой. Лес даёт им новую шкуру, новые глаза, новую жизнь. Без памяти о том, что было. Без боли. Без страха.

Он шагнул ближе, и Марфа почувствовала исходящий от него запах – земли, мха, грибов и ещё чего-то сладковатого, дурманящего.

– Я забираю их к себе. В лес. В стаю. Они становятся частью меня. Частью природы. Разве это не милосердие?

– Они убивают! – выкрикнула Марфа, забыв про страх. – В Дубровке люди гибнут каждую ночь! Женщины, дети, старики! Это вы их посылаете?!

Леший остановился. На миг его зелёные глаза потемнели, стали глубокими, как лесные омуты.

– Я не посылаю их убивать, – сказал он тихо. – Я посылаю их забирать. Забирать тех, кто готов, кто уже на грани, кто не выдержит следующей зимы или следующей потери. А люди… люди сопротивляются. Люди убивают моих детей. И тогда мои дети защищаются.

Он развёл руками, будто приглашая её понять.

– Долгое время всё было в гармонии, – продолжал Леший, и голос его звучал теперь не шелестом, а гулом, глубоким, как земля под ногами. – Люди и лес жили рядом. Люди брали столько, сколько нужно. Лес давал столько, сколько мог. Мы уважали друг друга. Мы были едины.

Он медленно обошёл поляну, и трава под его ногами не приминалась – она будто кланялась ему, пропуская.

– Но недавно случилось слияние. Ты знаешь, о чём я. Мир людей и мир леса… они соприкоснулись. Слишком быстро. Слишком резко.

Он остановился напротив Марфы, глядя на неё сверху вниз.

– Люди оказались не готовы. Они мечутся, кричат, убивают, боятся. А лес… лес просто пытается принять их. Спасти. Я – проводник. Я показываю путь. Путь в новую жизнь. Без боли, без страха, без потерь. Просто – быть. Частью всего. Частью вечности.

Марфа смотрела на него, и в груди её боролись страх и ярость. Она хотела закричать, что это ложь, что нельзя спасать людей, отнимая у них человеческое, но слова застревали в горле.

Леший шагнул к ней. Ближе. Ещё ближе. Опустился на корточки, так что их глаза оказались на одном уровне.

Марфа заглянула в них – и отшатнулась.

Глаза его изменились. Зелёный свет погас, уступив место мути. Зрачки стали белёсыми, подёрнутыми пеленой, как у тех, кто уже не видит этот мир. Как у слепых. Как у мёртвых.

– Сейчас ты увидишь, – прошептал он.

Дыхание его пахло землёй и тленом. Марфа замерла, не в силах пошевелиться.

Леший медленно поднялся, отошёл в центр поляны и развёл руки в стороны – широко, как дерево раскидывает ветви. Жест приглашения. Открытости.

– Смотри, дитя. Смотри и понимай.

И лес ожил.Из-за деревьев, из-за стволов, из густых зарослей папоротника, из тени, из ниоткуда – начали выходить люди.

Марфа замерла, не веря своим глазам.

Они выходили медленно, бесшумно, как тени. Мужчины, женщины, даже дети. Одеты кто во что – кто в крестьянские рубахи, кто в городское платье, кто почти нагой, прикрытый лишь лохмотьями. Лица их были пусты. Ни страха, ни боли, ни радости – только абсолютная, мёртвая пустота. Глаза смотрели сквозь Марфу, сквозь лес, сквозь саму реальность.

Они двигались как марионетки – плавно, неестественно ровно, будто невидимые нити тянули их за руки и ноги.

Марфа узнала их.

Вон тот мужик в рваной безрукавке – он приходил в Дубровку за мёдом прошлым летом. Женщина с ребёнком на руках – ребёнок не плакал, не шевелился, просто смотрел в пустоту огромными, белесыми глазами – она жила на краю Дубровки, Марфа видела её мельком, когда проходила мимо.

– Это… это все они? – выдохнула Марфа. – Все, кого вы забрали?

– Все, кто принял мой дар, – поправил Леший. – Все, кто стал частью леса. Частью меня.

Они окружили поляну. Стояли молча, неподвижно, только ветер шевелил их волосы и одежду. Сотни глаз – пустых, белых, невидящих – смотрели на Марфу.

– Они счастливы, – сказал Леший. – Они не помнят боли. Не помнят страха. Не помнят потерь. Они просто есть. Им не нужно есть, не нужно пить, не нужно бояться зимы или голода. Они – часть вечности.

Марфа хотела ответить, но в этот момент сзади к ней подошли двое.

Руки – холодные, сильные, неестественно сильные – схватили её за плечи, прижали к земле. Она вскрикнула, дёрнулась, но пальцы впились в кожу, не отпуская.

– Не бойся, – донёсся голос Лешего. – Это мои помощники. Они проводят тебя к новой жизни.

Марфа рванулась изо всех сил, но хватка была мёртвой – эти руки не чувствовали боли, не знали усталости.

– Отпустите! – закричала она.

Леший медленно подошёл к ней, опустился на колени рядом. Его лицо – снова человеческое, снова почти доброе – было совсем близко.

– Ты сильная, дитя, – сказал он тихо. – Ты чувствуешь лес так, как немногие чувствуют. Ты слышишь его голос. Такие, как ты, нужны мне. Ты будешь…

Он сделал паузу, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на улыбку.

– Ты будешь хорошей волчицей. Сильной. Быстрой. Верной. Ты забудешь боль, страх, потери. Ты будешь просто бежать сквозь лес, чувствовать ветер в шерсти, слышать голоса деревьев. Разве это не лучше, чем та жизнь, что была у тебя?

Марфа смотрела в его глаза – зелёные, бездонные – и чувствовала, как внутри неё поднимается волна отчаяния.

– Я не хочу забывать, – прошептала она. – Я хочу помнить. Матвея. Родителей. Агафью. Ольховку. Всё.

– Это пройдёт, – ласково сказал Леший. – Поверь мне. Это пройдёт. И останется только покой.

Леший пошёл в центр поляны,туда куда уже выводили человека.

– Иван?! – закричала она, не веря своим глазам.

Это был он. Пасечник. Тот самый Иван, что сидел в погребе на цепи, тот самый, кого она освободила всего несколько часов назад. Как он здесь оказался? Как его нашли?

Иван шёл, не сопротивляясь. Ноги его волочились по земле, голова была опущена, руки безвольно висели вдоль тела. Двое безликих существ, похожих на тех, что держали Марфу, вели его под руки, как вели бы послушную куклу.

– Иван! – снова крикнула Марфа. – Иван, это я! Марфа!

Он не шелохнулся. Даже головы не поднял.

– Видишь, дитя, – донёсся голос Лешего, мягкий, почти ласковый. – Он уже почти здесь. Почему я и забрал его. Сам пришёл. Сам нашёл дорогу.

Марфа похолодела. Иван сам пришёл в лес? Значит, когда она отомкнула цепь, он не остался в погребе – он встал и пошёл. На зов. К тому, кто ждал его всё это время.

– Нет… – прошептала она.

Ивана опустили на землю в центре поляны. Он упал на колени, не поднимая головы, и замер – жалкий, сгорбленный, с серой шерстью, уже проступающей на лице.

Леший подошёл к нему. Остановился, глядя сверху вниз. Потом наклонился и прошептал:

– Иван.

Иван медленно, очень медленно поднял голову. В глазах его, пустых доселе, мелькнуло что-то – искра узнавания? тень страха? – и тут же погасла.

– Ты один из первых, – продолжал Леший, и голос его звучал теперь громче, торжественнее. – Ты пришёл ко мне сам, когда другие сопротивлялись. Ты почуял зов раньше, чем понял его. Ты готов.

Он поднял руки вверх и лес отозвался.Земля под Иваном зашевелилась. Сначала Марфа подумала, что ей кажется – от страха, от боли, от всего сразу. Но нет. Из-под мха, из-под прелой листвы, из самой глубины полезли корни.

Толстые, узловатые, они выползали, как змеи, извивались, тянулись к Ивану. Обвили его лодыжки – раз, другой, третий. Потянулись выше, к коленям. К поясу. К запястьям, безвольно лежащим на земле.

Иван дёрнулся – первый признак жизни за всё время. Но было поздно. Корни рванули вверх, поднимая его тело над землёй.

Он повис в воздухе – распятый на невидимом кресте из живой, дышащей плоти леса. Руки раскинуты, ноги вытянуты, голова запрокинута. И в этой позе было что-то ритуальное, страшное, древнее.

– Нет! – закричала Марфа, ринувшись из рук держащих. – Нет, отпустите его!

Её держали крепко. Хватка была мёртвой – не разжать, не вырваться.

Леший повернулся к ней. На миг в его зелёных глазах мелькнуло что-то – не злость, не жалость, а объяснение. Будто он говорил: «Смотри. Это необходимо. Это красиво».

– Прими лес нового волка! – возгласил он, обращаясь уже не к Марфе, а к самому лесу, к деревьям, к травам, к теням. – Защити его! Воспитай! Сделай своим!

Он шагнул к Ивану. Ближе. Ещё ближе. Наклонился к самому его уху и зашептал.

Это был не шёпот листвы. Это был не голос доброго хозяина троп.

Это был хор. Сотни голосов, мужских, женских, детских, старческих, – они накладывались друг на друга, шептали, нашёптывали, вливались в уши Ивана, заполняли его, вытесняли последнее человеческое. В этом шёпоте не было жизни – была смерть. Было забвение. Была пустота.

Марфа смотрела и не верила.

Леший, хозяин леса, защитник троп, – стоял сейчас перед ней не как дух природы, а как некромант. Как хозяин смерти. Как тот, кто не спасает, а забирает. Навсегда.

Иван дёрнулся. Из горла его вырвался хрип – не человеческий, не звериный, а что-то среднее, страшное. Тело его выгнулось, глаза закатились, изо рта потекла пена.

А корни всё сжимались, впивались в плоть, прорастали сквозь кожу.

– Нет… – прошептала Марфа, и слёзы потекли по её щекам. – Нет, пожалуйста…

Леший выпрямился. Повернулся к ней. Лицо его было спокойным, даже удовлетворённым.

– Не плачь, дитя, – сказал он мягко. – Ты же видишь – он уже не мучается. Он уже почти там. Скоро он станет волком – сильным, быстрым, вечным. И никогда не вспомнит, как болело у него сердце, когда хоронил жену. Никогда не вспомнит, как плакал по ночам, когда никто не видел. Только бег. Только ветер. Только лес.

Марфа смотрела на Ивана. Тело его обмякло, повисло на корнях. Шерсть уже покрывала лицо почти полностью. Глаза закрылись. Он переставал быть человеком прямо у неё на глазах.

– Ты чудовище, – выдохнула она.

Леший улыбнулся. Улыбка его была печальной – такой печальной, что на миг Марфе показалось, будто она видит перед собой не злодея, а сломленного, уставшего старика.

– Я то, что нужно этому миру, дитя. Смерть – тоже часть природы. Забвение – тоже дар. Когда-нибудь ты поймёшь.

Он сделал знак тем, кто держал Марфу, но они не тронулись с места. Леший ждал, когда она сломается. Когда перестанет смотреть на него с этой отчаянной, безнадёжной ненавистью.

Но Марфа не смотрела на него, она смотрела на Ивана.На его тело, уже почти не человеческое, уже почти волчье, висящее на корнях. На шерсть, покрывающую лицо. На руки, превращающиеся в лапы. На глаза, которые закрывались навсегда.

И вдруг, откуда-то из самой глубины, из того места, где хранились все Агафьины сказки, все песни Прасковьи, все уроки о том, что имя сильнее смерти, – из этой глубины вырвался крик.

– ИВАН!

Голос её разорвал тишину поляны, врезался в шёпот леса, впился в самую суть происходящего.

– ПОМНИ СВОЙ РОД! ПОМНИ, КТО ТЫ ЕСТЬ!

Иван дёрнулся. Корни заскрипели, сжимаясь сильнее.

– ИВАН! ПОМНИ ДУБРОВКУ! ПОМНИ СВОЙ ДОМ! ПОМНИ СВОИХ ПЧЁЛ! ПОМНИ МЁД, КОТОРЫМ ТЫ УГОЩАЛ ДЕТЕЙ!

Она кричала, захлёбываясь слезами, не видя ничего, кроме его искажённого болью лица.

– ПОМНИ СВОЙ ДОГОВОР! С ЛЮДЬМИ! С СОБОЙ! С ЖИЗНЬЮ! БОРИСЬ, ИВАН! БОРИСЬ!!!

Иван закричал.Это был не человеческий крик и не звериный вой – это был звук, рождающийся в самой глубине существа, разрываемого между двумя мирами. Тело его выгнулось, корни затрещали, вжимаясь в плоть ещё сильнее.

Леший обернулся. На лице его не было злости – только холодное, спокойное наблюдение. Как у учёного, следящего за экспериментом.

– Поздно, – сказал он тихо. – Процесс необратим.

Иван дёрнулся в последний раз. Тело его обмякло. Корни медленно, будто нехотя, опустили его на землю.Всё было кончено.

Марфа смотрела на неподвижное тело, покрытое серой шерстью, и чувствовала, как внутри неё что-то умирает. Не сработало. Имя не сработало. Слово не сработало. Агафьины уроки – всё зря.

Она даже не сопротивлялась, когда мужики подхватили её под руки и потащили к Лешему. Ноги волочились по земле, голова безвольно моталась, слёзы текли по щекам, не останавливаясь.

– Ты будешь хорошей волчицей, – донёсся голос Лешего, но она уже не вслушивалась в слова.

Корни подхватили её, подняли над землёй. Холодные, скользкие, живые, они обвили лодыжки, запястья, талию. Марфа повисла в воздухе, как та кукла, как та жертва, какой только что был Иван.

И в этот миг, в этот последний миг перед забвением, перед тем, как рассудок помутнеет навсегда, перед тем, как она перестанет быть собой, – в этот миг мысли её потекли ясно и быстро, как горная река.

Она думала о Матвее.О брате, который всегда был рядом. Который чинил её сломанные игрушки в детстве. Который заслонял её от деревенских мальчишек. Который стоял сейчас где-то в этом лесу, искал её, рвался к ней, не зная, что уже поздно.Прости, брат. Я не хотела уходить первой.

Она думала о родителях.

О маме, с её тёмными, живыми глазами, с её вечными рассказами о дальних землях. Об отце, с его картами, с его компасом, с его тихой одержимостью правдой. Они там, в Белом Бору. Ждут. А она уже никогда не придёт.

Мы скоро увидимся. Только не так, как хотели.

Она думала об Агафье.

О бабке, которая не была бабкой. О той, кто растила их, кто вкладывала в них правду вместо сказок, кто верила, что они смогут. Подвела ли она её? Или всё, что она делала, – было правильно, просто судьба оказалась сильнее?

Спасибо тебе. За всё. За жизнь. За правду. За любовь.

Она думала об Ольховке.

О тёплых вечерах на крыльце, о запахе свежего хлеба, о тихой реке Сновке, о полянах, полных цветов и ягод. О доме, который она уже никогда не увидит.

Прощай, дом. Прощай, детство. Прощай, всё.

Леший шагнул к ней. Лицо его было уже не добрым – оно излучало холод, от которого стыла кровь. От него веяло гнилью, запахом разложения, старости, смерти. Глаза его – мутные, белёсые – смотрели сквозь неё, в самую душу.

– Ты будешь хорошей волчицей, – прошептал он. – Сильной. Быстрой. Верной.

Он наклонился к самому её уху и зашептал.

Марфа почувствовала, как внутри всё зашевелилось. Будто корни прорастали в ней, тянулись к сердцу, к мозгу, к самой сути. Рассудок начал мутнеть – медленно, но неумолимо. Свет в глазах затухал. Мир становился серым, плоским, неважным.

Матвей… – подумала она в последний раз. – Прощай…

Сознание угасало и в этот миг что-то впилось в шею Лешего.

Огромная серая туша налетела на него сзади, сбила с ног, повалила на землю. Зубы – страшные, волчьи – вцепились в плоть, рванули, заставив хозяина леса закричать.

Корни, державшие Марфу, разжались. Она упала на землю, больно ударившись плечом, но не почувствовала боли. Сознание возвращалось толчками, мутным, болезненным светом.

Она подняла голову и увидела его,волк.

Огромный, серый, с неестественно длинными задними лапами, он трепал Лешего, как тряпичную куклу, таскал по земле, не давая подняться. В его рыке слышалась такая ярость, такая боль, такая человеческая обида, что у Марфы перехватило дыхание.

– Иван… – прошептала она.

Это был он. Не человек, не зверь – тот, кого она считала потерянным. Он услышал. Он вспомнил. Он вернулся.

Леший бился под ним, пытаясь вырваться, но волк был сильнее. Существа, стоявшие на поляне, закричали – тысячи голосов слились в один жуткий, нечеловеческий вопль. Но они не двигались. Не могли. Без хозяина они были ничем.

И в голове у Марфы зазвучал голос. Не её. Чужой. Но отчаянный, торопливый:

Беги! Беги, быстрей! Не оглядывайся!

Она не знала, был ли это Иван, был ли это лес, был ли это просто инстинкт выживания. Но тело подчинилось раньше, чем разум.

Марфа вскочила и побежала.

Ветки хлестали по лицу, корни цеплялись за ноги, тьма смыкалась со всех сторон, но она бежала, не разбирая дороги, не чувствуя боли, не думая ни о чём, кроме одного: прочь, прочь, прочь.

Сколько это продолжалось – минуту, час, вечность? Она не знала.

Она просто бежала, пока ноги не подкосились, и тьма не поглотила её окончательно.

Последнее, что она услышала перед тем, как потерять сознание, был далёкий, тревожный вой.

Или ей показалось.

Лес встречал Матвея и Савелия стеной.

Ветки хлестали по лицу, корни цеплялись за ноги, тьма между деревьями была такой густой, что Матвей почти на ощупь пробирался вперёд. Но он не останавливался. Не мог. Где-то там, в этой непроглядной чаще, была Марфа. Он чувствовал это каждой клеткой тела – той самой связью, что была между ними с рождения, сильнее крови, сильнее страха, сильнее смерти.

– Матвей! – донёсся сзади запыхавшийся голос Савелия. – Погоди! Я не поспеваю!

Матвей обернулся лишь на мгновение. Савелий, тяжело дыша, продирался сквозь кусты, цепляясь за ветки, спотыкаясь о корни. Лицо его блестело от пота, в глазах – отчаяние пополам с решимостью.

– Нужно спешить, – бросил Матвей и снова рванул вперёд. – Я чувствую – она жива. Она там. Ждёт.

Савелий догнал его, схватил за руку, заставляя остановиться хоть на миг.

– Чувствуешь? – выдохнул он, глядя в глаза Матвею. – Как это? Как можно чувствовать?

Матвей посмотрел на него. В свете тусклой луны, пробивающейся сквозь кроны, лицо его было бледным, но глаза горели.

– Это связь, – сказал он тихо. – Мы с ней близнецы. Не просто брат и сестра – мы… как две половины одного целого. Я всегда знаю, когда ей плохо. Когда страшно. Когда больно. И сейчас я знаю, что она жива. Но она в опасности. Большой опасности.

Савелий отпустил его руку. Отступил на шаг, глядя куда-то в сторону, в темноту.

– У меня тоже была связь, – сказал он вдруг. Голос его звучал глухо, будто каждое слово давалось с трудом.

Матвей замер.

– Брат, – продолжал Савелий. – Старший. На три года всего. Мы с ним… ну, как все братья – дрались, мирились, делили всё пополам. Но была у нас одна тайна. Мы могли чувствовать друг друга. Не так, как вы с Марфой, наверное, но… когда ему было плохо, у меня сердце ныло. Когда он смеялся, мне становилось легко. Без причины.

Он замолчал, собираясь с мыслями. Матвей не торопил. Лес вокруг затаил дыхание, слушая.

– Он ушёл в поход пять лет назад. На болота, за клюквой, с мужиками. Обычное дело. Сказал: «Через три дня вернусь». А через три дня вернулись все, кроме него. Сказали – заблудился. Болота, туман, сам знаешь. Искать ходили – не нашли. Как сквозь землю провалился.

Савелий сглотнул. В темноте блеснула влажная дорожка на щеке.

– А я чувствовал. Целый год чувствовал, что он жив. Где-то там, в болотах, бродит, не может выйти, но жив. Матери говорил – она не верила, думала, я с ума схожу от горя. А потом… потом чувство ушло. В один день. Просто оборвалось. И я понял: всё. Больше нет.

Он поднял глаза на Матвея.

– Так что я знаю, о чём ты говоришь. Знаю, что значит чувствовать родную кровь сквозь любые преграды. И знаю, что значит потерять это чувство навсегда.

Матвей молчал. В груди его разрасталось что-то тёплое и горькое одновременно – сочувствие к этому парню, потерявшему брата, и благодарность за то, что он сейчас здесь, рядом, несмотря на свою боль.

– Поэтому я с тобой, – сказал Савелий, вытирая лицо рукавом. – Потому что знаю, каково это – искать. И потому что не хочу, чтобы ты испытал то, что испытал я. Потерять и не успеть.

Матвей протянул руку и сжал его плечо. Крепко, по-мужски.

– Спасибо, – сказал он. – Правда.

Савелий кивнул. Шмыгнул носом, отворачиваясь.

– Ладно, хватит сопли разводить. Веди. Чуйка твоя нас не обманет.

Они двинулись дальше – быстрее, решительнее. Лес больше не казался таким враждебным. В нём появилась цель. И надежда.

Не ожиданно лес содрогнулся.

Это не было землетрясением – скорее вздохом, глубоким, болезненным, прошедшим сквозь стволы, сквозь корни, сквозь самих путников. Земля под ногами шатнулась раз, другой – и замерла.

Матвей застыл на месте, ловя равновесие. Савелий схватился за ближайшее дерево, матерясь сквозь зубы.

– Ты чувствовал? – выдохнул он, оглядываясь.

– Да, – Матвей сжал рукоять ножа. – Это странно. Лес будто… закричал.

– Или кто-то в нём, – Савелий сплюнул. – Нужно поспешить. У меня нехорошее предчувствие.

Они двинулись дальше, но теперь Савелий то и дело косился на нож в руке Матвея. Тот блестел в тусклом свете каким-то особенным, внутренним светом – будто жил своей жизнью.

– Слушай, – не выдержал Савелий. – Ты неплохо управлялся с ним прошлой ночью. Я видал, как ты тех двоих уложил. Быстро, чисто. Без лишних движений.

Матвей кивнул, не сбавляя шага.

– Учили.

– Да я не про умение, – Савелий прибавил ходу, стараясь не отставать. – Я про нож. Он у тебя необычный. Я таких раньше не видел. Металл какой-то… другой. Будто светится изнутри.

– Подарок, – коротко ответил Матвей. – Кузнец наш, Кузьма, ковал. Тридцать лет, говорит, ковал – и не знал для чего. А теперь знает.

Савелий присвистнул.

– Тридцать лет? Это ж целая жизнь. У нас в Дубровке тоже кузнец был, дядя Гриша. Хороший кузнец. Погиб в первую неделю. – Он помолчал. – А у вашего, видать, рука лёгкая. Таких металлов даже Хозяйка Медной горы не видала, небось.

Матвей усмехнулся.

– Хозяйка Медной горы? Это из сказок? Ты в них веришь?

Савелий пожал плечами.

– После всего, что я видел…

после того, как мёртвые становятся волками, а волки – мёртвыми… я теперь во всё поверю. И в Хозяйку, и в каменных ящерок, и в малахитовые палаты. Всё лучше, чем думать, что мир сошёл с ума.

Матвей кивнул. Они продирались сквозь чащу, и он вдруг почувствовал желание говорить. Может, чтобы заглушить страх. Может, чтобы просто почувствовать себя человеком рядом с другим человеком.

– У Кузьмы в кузне чего только не было, – начал он. – Я у него два года подмастерьем ходил. Думал, просто учусь железо ковать, гвозди там, подковы. А он меня не просто ковать учил.

– А чему? – Савелий с интересом посмотрел на него.

– Слушать, – Матвей остановился на миг, подбирая слова. – Он говорил: «Железо – оно живое. Оно дышит, оно помнит, оно хочет стать тем, чем должно стать. Твоё дело – не сломать его, а помочь. Услышать, какой формы оно хочет, какой твёрдости. И тогда оно будет служить верно».

– Странные речи для кузнеца, – заметил Савелий.

– Для нашего – нет. Он вообще странный. Молчаливый, тяжёлый, глаза как угли. Мы с сестрой думали – просто старик со странностями. А теперь… – Матвей сжал нож покрепче. – Теперь я понимаю. Он не просто железо ковал. Он знал. Что придёт время, когда нам понадобится оружие не против зверей, а против… вот этого всего.

Савелий хотел что-то ответить, но в этот миг лес взорвался воем.

Звук был такой силы, такой мощи, что у обоих подкосились ноги. Это не был вой одного зверя – это был хор. Десятки, может, сотни глоток слились в один жуткий, торжествующий вопль, от которого кровь стыла в жилах, а волосы вставали дыбом.

Он доносился откуда-то сбоку, совсем близко. Буквально в нескольких сотнях шагов.

– Это там! – закричал Матвей, срываясь с места. – Марфа там!

– Откуда ты знаешь?!

– Чувствую! – голос Матвея сорвался на крик. – Она жива, но что-то случилось! Бежим!

Они рванули сквозь лес, забыв про осторожность, забыв про ветки, хлещущие по лицу, забыв про страх. Вой стих так же внезапно, как начался, но Матвей уже не думал – он просто бежал, ведомый той самой связью, о которой говорил Савелию.

Лес неохотно расступался, будто не желал выпускать их. Ветки цеплялись за одежду, корни норовили подставить подножку, но Матвей и Савелий упрямо продирались вперёд, туда, где слышался тихий, едва уловимый звук текущей воды.

Ручей показался внезапно – узкая серебристая лента, разрезающая лесную чащу. В свете начинающегося рассвета вода казалась жидким серебром, переливалась, журчала успокаивающе, будто ничего страшного в этом лесу никогда не случалось.

Матвей вышел на берег первым и замер.

На песке, в полосе прибоя, лицом вниз лежала Марфа.

Она была грязная, в порванной одежде, волосы спутались и покрылись листьями, на плече запеклась кровь. Но она дышала – Матвей видел, как вздымается её спина, как чуть подрагивают пальцы.

– Марфа! – Он рванул к ней, упал на колени рядом, перевернул осторожно, боясь сделать больно. – Марфа! Сестрёнка!

Она открыла глаза.

Мутные, непонимающие, они скользнули по его лицу, узнавая, вспоминая. Губы шевельнулись, пытаясь что-то сказать, но из горла вырвался только хрип.

– Живая… – выдохнул Матвей, прижимая её к себе. – Живая, слава тебе…

Савелий подбежал следом, тяжело дыша. Опустился на корточки рядом, оглядел Марфу быстрым, опытным взглядом.

– Раны неглубокие, – сказал он. – Потеряла много сил, но жить будет. Давай, умыть надо.

Вдвоём они подняли Марфу, подвели к ручью. Савелий зачерпнул в ладони ледяной воды, полил ей на лицо. Марфа вздрогнула, закашлялась – и в глазах её появилась та самая ясность, которую Матвей так боялся потерять.

– Матвей… – прошептала она, вглядываясь в брата. – Ты пришёл.

– А ты сомневалась? – Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой.

– Пить, – попросила Марфа.

Савелий протянул ей флягу. Она пила жадно, захлёбываясь, вода текла по подбородку, смешиваясь со слезами, которые вдруг потекли по щекам.

– Там… там Иван… – начала она, оторвавшись от фляги. – Леший забрал его. Превращал прямо у меня на глазах. Корни, шёпот… это было страшно, Матвей. Я кричала, звала по имени, но не помогало. Он уже почти стал волком, когда…

Она замолчала, содрогнувшись.

– Когда он напал на Лешего, – закончила она. – Иван. Уже почти волк, но он напал на него. Вцепился в горло. И я смогла убежать.

Савелий переглянулся с Матвеем.

– Иван спас тебя? – переспросил он.

– Леший? – воскликнул Матвей, – ну я не удивлён.

– Не знаю, – Марфа покачала головой. – Может, имя сработало, но поздно. Может, он просто… взбесился. Но я видела его глаза, Савелий. В них было что-то человеческое. На миг.

Она перевела дух.

– Леший… он не такой, как в сказках. Он не добрый, не злой – он сломленный. Будто его самого кто-то заколдовал. Он говорит, что спасает людей, забирая их в лес. Что даёт им покой. А сам… сам веет гнилью и смертью. Его шёпот – это голоса мёртвых, Савелий. Всех, кого он забрал.

– Значит, он не хозяин леса, – тихо сказал Матвей. – Он… болезнь. Зараза, которая поразила лес.

– Может быть, – Марфа посмотрела на брата. – Может, это всё из-за Белого Камня. Из-за того, что родители сделали. Леший был хранителем, а стал… этим.

Они замолчали. Ручей журчал, умывая камни. Где-то вдали, в самой глубине леса, снова послышался вой – далёкий, но не такой страшный, как прежде.

– Что делать будем? – спросил Савелий.

Матвей посмотрел на сестру. На её бледное лицо, на запёкшуюся кровь, на руки, всё ещё дрожащие.

– Тебе нужно отдохнуть, – сказал он. – Вернуться в Дубровку, поесть, поспать…

– Нет, – перебила Марфа. Голос её был слабым, но твёрдым. – Я не пойду назад. Леший чуть не убил меня, чуть не забрал мою душу. И он сделает это с другими, если мы не остановим его.

– Ты еле стоишь, – возразил Матвей.

– Я посижу, отдышусь и пойду, – Марфа посмотрела ему в глаза. – Матвей, мы должны его остановить. Не только ради Дубровки. Ради всего леса. Ради родителей. Если он добрался до Белого Камня, если он связан с тем, что там происходит…

Она не договорила, но Матвей понял.

– Хорошо, – сказал он. – Отдыхаем час. Потом идём дальше. К Лешему.

Савелий хотел что-то сказать, но только покачал головой и сел на траву.

– Безумцы, – буркнул он. – Но я с вами. Терять мне уже нечего.

Марфа слабо улыбнулась ему.

– Спасибо, Савелий.

Он отмахнулся.

– Благодарить будешь, когда выберемся. Если выберемся.

Они сидели у ручья, слушая его тихое журчание, и набирались сил перед тем, что ждало их впереди. Вода уносила страх, усталость, боль – или, по крайней мере, так хотелось верить.

Марфа, прислонившись спиной к стволу старой ивы, обвела взглядом опушку. Глаза её, хоть и уставшие, уже обрели прежнюю ясность.

– Нужны травы, – сказала она. – Здесь, у воды, должны расти. Матвей, вон там, видишь высокие стебли с жёлтыми цветами? Это пижма. Сорви несколько веток. Савелий, а ты посмотри под деревьями – там, где посырее, должен быть мох. Бери только мягкий, зелёный.

– Мох? – удивился Савелий. – На кой?

– Раны прикладывать. Чистит и тянет дурное. Делай, что говорю.

Мужики разошлись в разные стороны, а Марфа, морщась от боли в плече, подползла к самой воде. Там, у корней ивы, росла невзрачная трава с мелкими белыми цветами. Лабазник. Хорошо. Очень хорошо.

Она нарвала целую охапку, вернулась на место и принялась растирать листья в ладонях, пока не пошёл густой, терпкий сок.

Вернулся Матвей с пижмой. Савелий принёс целую охапку мха.

– Теперь смотрите, – Марфа показала. – Пижму нужно прикладывать к ранам, но сначала промыть водой. А мох – поверх, чтобы держал и не давал грязи попасть. И ещё…

Она оторвала несколько листиков лабазника, протянула им.

– Жуйте. Медленно, тщательно. Это даст силы. И немного притупит боль.

Савелий поморщился, но послушно взял. Пожевал, скривился.

– Горькая, зараза.

– Зато живая, – Марфа улыбнулась. – Агафья говорила: чем горче трава, тем сильнее в ней жизнь. Она заставляет тело просыпаться, бороться.

Они жевали молча, прислушиваясь к себе. И правда – боль отступала, усталость становилась не такой давящей, мысли прояснились.

Марфа закончила перевязывать плечо мхом, обмотав его полоской, оторванной от подола.

Потом села ровнее, закрыла глаза и начала петь.

Голос её был тихим, но в нём чувствовалась такая сила, что у Матвея мурашки побежали по коже. Она пела незнакомые слова – древние, гортанные, похожие на шелест листвы и журчание ручья одновременно.

– Ой, ты путь-дороженька,

Вейся, не крушися,

Силушка-живушка,

В жилах пробудися.

Ветры буйные, не бейте,

Земли-матушка, согрей,

Духи предков, пожалейте,

Защитите поскорей…

Савелий замер, глядя на неё с благоговейным ужасом. Он никогда не слышал такого пения – оно шло не из горла, а из самой глубины, из того места, где у обычных людей просто пустота.

Марфа пела долго. Слова менялись, но суть оставалась: призыв к защите, к силе, к памяти предков, которые должны помочь в пути.

Когда она замолчала, на поляне стало тихо. Даже ручей, казалось, журчал тише, почтительно.

– Это… – Савелий сглотнул. – Это что было?

– Песни силы, – ответила Марфа, открывая глаза. – Меня Прасковья учила. Наша певунья в Ольховке. Она говорила: «В каждой песне есть душа. Если правильно спеть – она тебя услышит и поможет». Я попросила дорогу, чтобы вывела. И силу, чтобы не упасть.

– Помогло? – с сомнением спросил Савелий.

Марфа встала. Держалась она ровнее, лицо порозовело, взгляд стал твёрже.

– Помогло, – сказала она. – Я готова.

Матвей поднялся следом. Посмотрел на сестру с гордостью и тревогой одновременно.

– Значит, идём к Лешему, – сказал он. – Но сначала давайте подумаем. Что мы о нём знаем? Что говорила Агафья?

Марфа наморщила лоб, вспоминая.

– Много чего. Леший – хозяин леса. Он может быть добрым, может быть злым. Зависит от того, как люди себя ведут. Если лес уважаешь, договор с ним соблюдаешь – он помогает, выводит заблудившихся, зверьё не пускает к жилью. Если обижаешь лес – мстит, путает тропы, насылает морок.

– А как с ним бороться? – спросил Савелий.

– Агафья говорила, что лешего нельзя убить. Он – дух места. Если лес жив – он жив. Но можно… договориться. Или прогнать. Или…

– Или? – переспросил Матвей.

– Или найти его слабость, – Марфа посмотрела на брата. – Леший материален. Я же видела— Иван смог его повалить, вцепиться в горло. Значит, у него есть тело. Значит, ему можно сделать больно.

– Иван, – задумчиво сказал Матвей. – Интересно, почему он напал? Ты звала его по имени, но он уже почти превратился. Что-то пошло не так в ритуале?

– Или имя всё-таки сработало, но поздно, – Марфа покачала головой. – Я не знаю. Но факт: Леший ранен. И, может быть, ослаблен. Сейчас наш шанс.

Савелий хмыкнул.

– Трое против хозяина леса и его армии безмозглых марионеток. Отличные шансы.

– У нас есть кое-что, чего нет у них, – возразил Матвей, сжимая нож. – У нас есть мы. И у нас есть то, чему нас учили. Я – бить. Ты, Марфа, – петь. Савелий…

– Я просто хочу вернуть брата, – тихо сказал Савелий. – Даже если его уже нет, я хочу знать. И хочу, чтобы эта тварь больше никого не забирала.

Марфа посмотрела на него с теплотой.

– Значит, мы идём не зря.

– Тогда вперёд, – Матвей шагнул в лес. – К хозяину. К Лешему. К той твари, что посмела тронуть мою сестру.

Они вышли на поляну, и воздух вокруг стал вязким, как болотная жижа.

Леший стоял в центре – уже не сгорбленный старик, а нечто иное. Тело его распрямилось, выросло, кожа задубела корой, глаза горели болотным огнём. Рана на шее, оставленная Иваном, ещё кровоточила чёрной жижей, но он явно оправился. И жаждал мести.

– Я ждал вас, – прошелестел он, и голос его звучал не одним, а тысячью голосов сразу. – Глупые дети. Вы пришли умирать.

Он взмахнул рукой, и марионетки – десятки безликих существ, застывших до этого неподвижно – вдруг ожили. Медленно, неотвратимо они двинулись вперёд, окружая поляну со всех сторон. Их глаза были пусты, руки безвольно висели, но в каждом движении чувствовалась страшная, неестественная сила.

Матвей оглянулся на своих. Марфа стояла бледная, сжимая в руке венок. Савелий побелел, глядя на приближающуюся стену мёртвых.

И в этот миг в душе Матвея что-то перевернулось.

Он увидел перед собой не просто врага. Он увидел того, кто превращал людей в бездушные куклы. Кто забирал у матерей детей, у жён – мужей, у деревни – будущее. Он вспомнил тела, накрытые серым холстом в Дубровке. Вспомнил крики, летящие из тьмы. Вспомнил, как волки тащили его сестру в лес, как она кричала, а он не мог помочь.

Ярость – холодная, чёрная, всепоглощающая – поднялась в нём откуда-то из самой глубины, заглушая страх, заглушая боль, заглушая всё.

– Леший – моя цель! – крикнул Матвей, сжимая нож. – Вы обеспечите мне проход! Марфа – пой! Савелий – прикрой!

– Но там же люди! – закричал Савелий, глядя на приближающиеся фигуры. – Я не могу рубить людей!

– Это уже не люди! – рявкнул Матвей. – Это оболочки! Их души Леший забрал! Не дай им добраться до нас!

Первая волна марионеток была уже в десяти шагах. Марфа запела – высоко, пронзительно, вкладывая в голос всю свою боль, весь свой страх, всю свою надежду. Звук ударил по поляне, заставив ближайших марионеток замешкаться, но не остановил их.

Савелий замахнулся топором, но рука дрогнула. Перед ним шла женщина – та самая, что кормила его в детстве пирожками. Её лицо было пустым, но он узнал её.

– Не могу, – прошептал он.

И в этот миг из кустов мелькнул серый зверь.

Иван.

Он был страшен – огромный волк с неестественно длинными задними лапами, с пеной на морде, с глазами, в которых горело безумие пополам с человеческой болью. Шерсть его была в крови, на боку зияла глубокая рана, но он сражался.

Он врезался в первую шеренгу марионеток, сбивая их с ног, разрывая глотки, раскидывая в стороны. Те не кричали – просто падали и замирали, лишённые своей неестественной жизни.

– Иван! – закричала Марфа сквозь пение. – Иван, спасибо!

Волк на миг обернулся к ней. В его глазах мелькнуло что-то – узнавание? любовь? прощание? – и он снова бросился в бой, расчищая путь.

– МАТВЕЙ, ВПЕРЁД! – заорал Савелий, наконец пересилив себя. Топор опустился на голову марионетки, и та рассыпалась прахом.

Матвей рванул в проход, открытый Иваном.

Лес взбесился.

Корни вылезали из земли, хватая за ноги, ветви хлестали по лицу, кусты смыкались стеной, норовя не пустить, задушить, остановить. Матвей рубил их ножом, и каждый раз, когда лезвие касалось живой плоти, из неё сочилась чёрная, вонючая жижа, а ветви с воплем отступали.

Нож Кузьмы горел в руке – не жаром, а ледяным, яростным светом. Он словно вёл его, указывал путь, отсекал само зло, проросшее в лес.

– МАРФА! – закричал Матвей, прорубаясь сквозь очередную стену терновника. – НЕ ОСТАНАВЛИВАЙСЯ!

Марфа пела. Голос её, казалось, достигал самых глубин леса. Она пела не для защиты – она пела для освобождения. Чтобы каждая нота разрывала цепи, которыми Леший приковал к себе души.

Савелий рубил рядом с ней, прикрывая спину. Корни и кусты лезли со всех сторон, но Марфино пение создавало невидимый круг, в котором они теряли силу, становились просто растениями.

А Иван продолжал рвать марионеток. Их становилось всё меньше, а он – всё медленнее. Кровь заливала ему глаза, рана на боку кровоточила всё сильнее, но он не останавливался. Он помнил. Он боролся.

Матвей вырвался на открытое пространство.Перед ним стоял Леший.

Уже не старик – чудовище.

Тело его, огромное, корявое, истекало чёрной жижей. Глаза горели болотным огнём. Из пасти, полной гнилых корней, вырывался вой тысяч голосов.

– Ты не пройдёшь, смертный! – загремел он, и лес содрогнулся.

Матвей не ответил. Он просто прыгнул вперёд, выставив нож.

Леший взмахнул рукой – и корни, толстые, как змеи, взметнулись вверх, пытаясь схватить, разорвать, задушить. Матвей уклонялся, рубил, прорывался. Один корень обвил ногу – он полоснул по нему, и тот отпал, извиваясь. Второй ударил по плечу – Матвей закричал от боли, но не остановился.

Он был в трёх шагах.

В двух.

В одном.

Нож вошёл в грудь Лешего по самую рукоять.

Чёрная жижа брызнула фонтаном, обжигая лицо. Леший закричал – так, что у Матвея заложило уши. Крик этот был не одним голосом – тысячами. Все, кого он забрал, все, чьи души держал в плену, кричали вместе с ним.

А потом – тишина.

Марионетки, застывшие в шаге от Марфы и Савелия, рухнули на землю, как подкошенные. Корни, тянущиеся к Ивану, безвольно опали. Лес замер.

Леший пошатнулся. Из раны в груди, смешиваясь с чёрной жижей, вдруг полился свет. Белый, тёплый, живой.

Он упал на колени. Глаза его – уже не болотные, а человеческие, усталые, старые – посмотрели на Матвея с такой мукой, что у того сердце сжалось.

– Ты… не ведаешь… что творишь, мальчишка… – прохрипел он чужим, страшным, не своим голосом.

Он завалился на спину. Свет из раны полился сильнее, заливая поляну, пробивая тьму, касаясь каждого листа, каждой травинки.

И всё стихло.

Матвей стоял над телом Лешего, тяжело дыша. Нож в его руке всё ещё светился, но теперь мягко, успокаивающе.

– Матвей! – Марфа подбежала к нему, бросилась на шею. – Ты живой! Ты смог!

Савелий подошёл следом, глядя на тело Лешего.

– Что он сказал? – спросил он тихо. – Про преграду?

– Не знаю, – Матвей покачал головой. – Но что-то здесь не так. Что-то мы упустили.

С поляны, со стороны леса, донёсся тихий, жалобный вой.

Иван – огромный серый волк – стоял на краю, глядя на них. Шерсть его была в крови, на боку зияла глубокая рана, но не это было страшным. Страшными были глаза.

В них не было звериной пустоты. В них была человеческая боль. Прощание. И благодарность, которую он не мог выразить словами.

– Иван! – крикнула Марфа и рванула к нему.

Волк сделал шаг навстречу, но силы оставили его. Он пошатнулся, подломился и рухнул на землю, жалобно скуля от боли, разрывающей тело.

Марфа упала рядом с ним на колени, провела рукой по окровавленной шерсти. Волк дрожал, но не рычал, не скалился – только смотрел на неё этими страшными, человеческими глазами.

– Нужно обработать раны! – крикнула она. – Приглядите за ним, я сейчас!

Она сорвалась с места и исчезла в кустах, собирая травы, которые только могла найти.

Матвей опустился на корточки рядом с волком. Савелий стоял поодаль, не решаясь подойти.

– Глаза, – тихо сказал Матвей, вглядываясь в звериную морду. – Глаза – зеркало души.

Он смотрел в эти глаза и видел там не зверя. Видел человека. Того самого Ивана, что угощал их мёдом, что смеялся на базаре, что рассказывал про своих пчёл.

– Спасибо тебе, Иван, – сказал Матвей. – Это действительно ты.

Волк моргнул. Из глаза его скатилась слеза – самая настоящая, человеческая слеза, запутавшаяся в шерсти.

– Иван? – Савелий подошёл ближе, не веря своим глазам. – Но как? Он же был… Леший же его почти…

– Марфа, – перебил Матвей. – Когда она кричала, когда звала его по имени, когда Леший проводил обряд… она нарушила его. Видимо, остановить превращение тела не получилось, но душу сохранить удалось.

Савелий смотрел на волка, и в глазах его стояли слёзы.

– Значит, он там? Внутри?

– Похоже на то, – кивнул Матвей.

Вернулась Марфа с охапкой трав. Быстро, ловко принялась обрабатывать раны – промывать, прикладывать, заматывать полосками ткани, оторванными от собственной одежды. Волк скулил, но терпел, не дёргался, только смотрел на неё с благодарностью.

– Раны глубокие, но не смертельные, – сказала она, закончив. – Если довезём до деревни, выживет.

– Довезём, – твёрдо сказал Матвей. – Идём в Дубровку.

– А Леший? – спросил Савелий, оглядываясь на поляну.

– Мёртв, – Матвей покачал головой. – Или… я не знаю. Но здесь нам больше нечего делать. Люди в деревне должны знать, что волки больше не придут. Что всё кончилось.

Они подняли волка – осторожно, стараясь не причинять лишней боли. Тот шёл, опираясь на них, тяжело дыша, но шёл. Домой. В Дубровку.

Дубровка встречала их тишиной.

Люди выходили из укрытий, глядя на приближающуюся процессию. Марфа и Матвей, поддерживающие огромного волка. Савелий, идущий рядом с опущенной головой.

– Не бойтесь! – крикнул Савелий, увидев, как мужики хватаются за топоры. – Это Иван! Он спас нас! Всё кончилось!

Толпа замерла, не веря. Потом какая-то женщина всхлипнула и бросилась к ним.

– Иван? Иванушка? Живой?

Волк поднял голову и посмотрел на неё. Человеческими глазами. И она поняла.

– Боги… – прошептала она, опускаясь на колени рядом с ним. – Род, спасибо тебе…

Весть разнеслась по деревне мгновенно. Люди выходили, смотрели, плакали, смеялись. Кто-то не верил, кто-то плакал, кто-то просто стоял и смотрел на чудо, которое пришло к ним из леса.

Меланья вышла на крыльцо своей избы, глядя на приближающихся близнецов и волка.

– Значит, справились, – сказала Меланья тихо. И в глазах её, сухих и усталых, впервые за много дней блеснула надежда.

Марфа подняла на неё глаза. Хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. Слишком много всего случилось. Слишком много потерь, боли, страха.

– Заходите, – Меланья шагнула в сторону, открывая дверь шире. – Вам нужно отдохнуть и восстановиться. В доме, по-человечески, а не в подполе.

Внутри было тепло и пахло травами. Марфа, Матвей и Савелий вошли, осторожно ступая, будто боялись, что мирная обстановка может рассыпаться от одного неловкого движения.

Меланья провела их в заднюю комнату, где стояла большая деревянная бадья с водой – нагретой, настоящей, горячей.

– Мойтесь, – приказала она. – Потом за стол.

Когда они вышли – распаренные, чистые, в чужой, но чистой одежде, которую Меланья где-то раздобыла, – на столе уже дымилась еда. Горячая каша с маслом, варёные яйца, вчерашний, но всё ещё мягкий хлеб, и даже крынка молока – последнего, что оставалось в деревне.

– Ешьте, – Меланья села напротив, подперев щеку рукой. – Молча. Сначала еда, потом разговоры.

Они ели. Жадно, быстро, обжигаясь, не чувствуя вкуса, только тепло и сытость, разливающиеся по телу.

Когда тарелки опустели, Савелий откинулся на лавку и выдохнул:

– Мама, ты бы видела, что там было! В лесу! Мы такого… такого даже в страшных сказках не слыхивали!

Меланья подняла бровь, но промолчала, давая сыну выговориться.

– Леший, – продолжал Савелий, размахивая руками. – Настоящий леший! Он людей в волков превращал! У него там целая армия была – мёртвые ходячие, бездушные! А Иван… Иван в волка превратился, но душу сохранил! Он на лешего бросился, помог нам! А Матвей его ножом – раз! И готово!

Матвей слушал его с полуулыбкой. Савелий говорил сумбурно, перескакивая с одного на другое, но в его глазах горел тот самый огонь, который бывает у людей, переживших чудо.

– Лешего сразили, – закончил Савелий. – Он причина всего. Это он колдовал, людей уводил, волков насылал.

– Не уверен, – тихо сказал Матвей.

Савелий замолчал, уставившись на него.

– В смысле – не уверен? Ты же сам его ножом пырнул!

– Пырнул, – согласился Матвей. – Но когда я вонзил нож, когда он падал… он сказал странное. «Ты не ведаешь, что творишь, мальчишка».

– И что это значит? – нахмурилась Меланья.

– Не знаю, – Матвей покачал головой. – Но мне показалось, что в последний момент говорил не он. Будто кто-то другой, через него. Чужой. Страшный.

– Подтверждаю, – вдруг сказала Марфа. Все повернулись к ней. – Когда Леший меня держал, когда хотел превратить… он тоже говорил странно. Сначала как добрый дедушка, а потом – будто тысяча голосов сразу. И эти голоса… они были мёртвыми. Тех, кого он забрал.

Меланья слушала, и лицо её становилось всё серьёзнее.

– Значит, не сам по себе он зло творил, – тихо сказала она. – А как одержимый. Или орудие в чьих-то руках.

– Мы тоже так думаем, – кивнул Матвей. – И если это правда, то главный враг ещё впереди.

Там, откуда эта зараза пришла.

Меланья долго молчала. Потом встала, подошла к ним и положила руки на плечи – сначала Марфе, потом Матвею.

– Спасибо вам, дети, – сказала она тихо. Голос её дрогнул впервые за всё время. – Вы спасли Дубровку. Вы спасли нас всех. Мы перед вами в неоплатном долгу.

– Мы просто делали то, что должны, – смутилась Марфа.

– Нет, – Меланья покачала головой. – Вы сделали то, что не смогли сделать взрослые мужики. Вы пошли в лес, вы бились с нечистью, вы вернули нам надежду. Это дорогого стоит.

Она обернулась к окну, за которым уже сгущались сумерки.

– За Ивана не беспокойтесь. Мы за ним присмотрим, выходим. Чем сможем – поможем. Он теперь наш, дубровский. Будем вместе искать способ вернуть ему человеческий облик. А если не получится – примем его таким. Он заслужил.

Марфа почувствовала, как к горлу подступает ком.

– Спасибо, Меланья.

– Это вам спасибо, – женщина повернулась к ним. – А теперь – спать. Утра ждать. Завтра вам снова в путь. Дорога дальняя, опасная. Силы нужны.

Она указала на лавки, застеленные свежим сеном и покрытые одеялами.

– Ложитесь. Никто вас не тронет. Я сама буду сторожить.

Они легли. Марфа – рядом с братом, чувствуя его тепло, его дыхание, его жизнь. Савелий – у двери, положив топор под руку.

– Матвей, – прошептала Марфа в темноту. – Ты боишься?

Он помолчал. Потом ответил:

– Боюсь. Но мы пойдём. Вместе.

– Вместе, – эхом отозвалась она.

Солнце клонилось к закату. Дубровка, истерзанная, обескровленная, но живая, готовилась к первой спокойной ночи за долгие недели.

Лес начинал дышать заново.

Тишина, нарушаемая только шелестом листвы, медленно затягивала следы битвы. Корни, вырванные из земли, ветки, сломанные в схватке, чёрная жижа, впитавшаяся в мох.

Там, где упало тело Лешего, в том месте, где из раны на груди полился белый свет, среди гнили и праха, пробился маленький росток.

Тонкий, зелёный, с двумя ещё не раскрывшимися листочками. Он тянулся вверх, к солнцу, которое наконец-то пробилось сквозь облака. Говоря о перерождение духа леса.

Старый хозяин умер, но на смену ему приходил новый – чистый, молодой, не отравленный чёрной жижей и болью.

Глава 5. Топь.

Часть 1: Белый Бор.

Утро в Дубровке вставало медленно, нехотя, будто само солнце ещё не верило, что ночь прошла без воя и крови.

Меланья хлопотала по избе, собирая узел. Движения её были быстрыми, хозяйскими – за годы вдовства и старостства она привыкла делать всё сама и делать быстро. На столе уже лежали: толстое шерстяное одеяло, свёрнутое в тугой рулон, краюха хлеба, завернутая в чистую тряпицу, горстка соли в берестяном туеске, вяленое мясо и фляга с водой.

– Одеяло одно на троих, – приговаривала она, укладывая вещи в холщовый мешок. – Но вы ж молодые, согреетесь. Хлеба взяла побольше – в лесу не купишь. Соль не потеряйте, она силу даёт. И вот…

Она протянула Марфе небольшой кожаный мешочек на шнурке.

– Что это? – Марфа взяла, ощутив внутри что-то твёрдое, округлое.

– Камешек. С нашей реки. Оберег от лиха. Глупость, может, но… – Меланья махнула рукой. – Материнское сердце велит дать. Носите при себе.

Марфа надела мешочек на шею, спрятала под рубаху.

Савелий сидел на лавке, перебирая свой топор. Точильный камень уже дважды прошёлся по лезвию, но он всё водил и водил, будто пытался оттянуть момент выхода.

– Савелий, – окликнула его Меланья. – Ты идёшь?

– Иду, – буркнул он, не поднимая глаз.

– Зачем идёшь? Ты дорогу туда знаешь?

Савелий поднял голову. В глазах его была та самая твёрдость, которую близнецы уже видели в лесу.

– Не знаю. Но они без меня пропадут. Да и… – он запнулся, – может, там, хоть что-то узнаю про брата.

Меланья подошла к сыну, положила руку на плечо. Ничего не сказала – просто сжала пальцы. Потом отвернулась и продолжила сборы.

Матвей сидел у окна, глядя на просыпающуюся деревню. Люди выходили из изб, оглядывались на лес, крестились и принимались за дела. Жизнь возвращалась в привычное русло. Словно и не было этих страшных ночей.

– Готовы? – спросил он, оборачиваясь.

– Готовы, – ответила Марфа.

Меланья протянула им мешок.

– Ступайте с Богом. И возвращайтесь. Все трое.

Они вышли, когда солнце только поднялось над лесом – мутное, но уже тёплое. Дубровка провожала их взглядами из окон, но никто не вышел прощаться. То ли боялись, то ли просто устали.

Тропа быстро нырнула в лес, и деревня скрылась за поворотом.

– Долго идти? – спросил Савелий, перешагивая через корягу.

– По карте дня полтора, если не плутать, – отозвался Матвей, поглядывая на отцовский компас. – Но это по прямой. А лес… сам знаешь.

– Знаю, – кивнул Савелий. – Лес теперь не тот, что раньше.

Они шли молча, прислушиваясь к себе и к лесу. Но лес молчал – не враждебно, а скорее настороженно. Будто изучал их, решал, стоит ли пускать дальше.

– Слушайте, – нарушил тишину Савелий. – А что вы вообще знаете про Белый Бор? Кроме того, что он белый и там камень?

Матвей и Марфа переглянулись.

– Не так много, – призналась Марфа. – Агафья рассказывала, но всегда вполголоса. Будто боялась этого места.

– Чего именно боялась? – Савелий на ходу срубил мешающую ветку.

– Что там грани истончились до предела, – ответил Матвей. – Что время там течёт иначе. Что можно войти молодым, а выйти стариком. Или вообще не выйти.

– Или выйти не тем, – добавила Марфа тихо.

Савелий хмыкнул.

– Утешили. А что про камень? Говорят, на нём письмена древние, которых никто прочесть не может.

– Не прочесть глазами, – поправила Марфа. – Их читать надо… душой, что ли. Агафья говорила, каждый видит своё. Кто – путь к богатству, кто – к смерти, кто – к бессмертию.

– А родители твои что искали?

Матвей остановился. Посмотрел на Савелия долгим взглядом.

– Правду, – ответил он. – Они всегда искали правду. Как устроен мир, откуда всё пошло, кто создал законы. Думали, если найдут Камень и прочтут – поймут.

– Поняли? – тихо спросил Савелий.

– Не знаем, – Марфа покачала головой. – Они не вернулись.

Они снова двинулись в путь. Лес вокруг менялся – становился гуще, темнее, деревья выше, корни толще. Света сквозь кроны проникало всё меньше.

– А что, если там пусто? – вдруг спросил Савелий. – Ну, придём мы, а там ничего. Ни Камня, ни родителей, ни ответов. Что тогда?

Матвей долго молчал. Потом ответил:

– Тогда будем искать дальше.

Мы уже столько прошли, столько пережили… Останавливаться нельзя.

– А если некуда дальше идти?

Марфа взяла брата за руку.

– Значит, вернёмся домой. В Ольховку. К Агафье. И будем жить.

– С этим? – Матвей посмотрел на неё. – С мыслью, что родители где-то там, а мы не дошли?

Марфа сжала его пальцы.

– Мы дойдём. Я чувствую. Они рядом.

Савелий хотел что-то сказать, но в этот момент лес неожиданно кончился.

Они вышли на опушку, и то, что открылось перед ними, заставило всех троих замереть на месте.

Это была не поляна. Это было место силы, которое умерло.

Впереди, насколько хватало глаз, простиралось ровное пространство, поросшее низкой, пожухлой травой. Но трава эта росла не на земле – она покрывала холмы. Ровные, словно насыпанные рукой великана, холмы тянулись рядами, уходя в туманную дымку. Между ними там и сям торчали обломки камня – серого, с прожилками мха, но явно обработанного когда-то человеческими руками.

Матвей сделал несколько шагов вперёд, оглядываясь.

– Это… это было поселение, – сказал он тихо. – Смотрите.

Он указал на один из холмов, у подножия которого лежала плита. Не простая, а с остатками резьбы – едва различимые узоры, похожие на те, что Марфа видела в Агафьиных рукописях.

– Или храм, – добавил Савелий, обходя другой камень. – Тут вон тоже знаки. Стесались почти, но видно.

Марфа медленно прошла между холмами, касаясь рукой камней. Они были холодными, мёртвыми, но под пальцами чувствовалась память. Будто камень помнил, что когда-то был частью чего-то живого.

– Сколько же этому лет? – прошептала она.

– Много, – отозвался Матвей. – Очень много. Смотрите, как холмы поросли. Трава уже слоями лежит, значит, не одно столетие прошло.

Савелий присвистнул.

– Деревня? Город? Кто тут жил?

– Может, те, кто первыми пришли к Камню, – предположил Матвей. – Те, кто пытались его понять.

– Или те, кто пытались его охранять, – тихо сказала Марфа.

Она остановилась у одного из холмов, где камней было больше – они лежали кругом, образуя неровную, полуразрушенную ограду. Внутри круга трава была выше и гуще, будто земля здесь была жирнее, щедрее.

– Здесь, наверное, жертвы приносили, – сказал Савелий, подходя ближе. – Или молились.

– Или хоронили, – отозвался Матвей. – Посмотри, холмы слишком ровные. Похоже на курганы.

Марфа вздрогнула.

– Курганы? Могилы?

– Может быть. – Матвей присел на корточки, рассматривая траву. – Если это был город, то где люди? Не могли же они просто исчезнуть.

– Могли, – тихо сказала Марфа. – Если Камень забрал их.

Они замолчали. Тишина вокруг была плотной, давящей. Даже ветер здесь не шумел – обходил это место стороной, будто боялся потревожить покой мёртвых.

– Знаете, – нарушил молчание Савелий, – у нас в Дубровке старики рассказывали, что за Белым Бором раньше была жизнь. Люди жили, торговали, детей растили. А потом… потом Камень проснулся. И всё исчезло.

– И что старики говорили про тех людей? – спросил Матвей.

– Говорили, они ушли. В другую сторону. В Навь. – Савелий поморщился. – Добровольно ушли, потому что здесь им места больше не было.

Марфа посмотрела на холмы, на камни, на туман, стелющийся по земле.

– А может, они и не уходили, – сказала она тихо. – Может, они здесь. Просто мы их не видим.

Матвей и Савелий переглянулись. Слова Марфы повисли в воздухе, тяжёлые, как камни под ногами.

– Ладно, – Матвей встал, отряхивая колени. – Что было – то было. Нам дальше надо. До Камня ещё идти.

Они двинулись через пустошь, обходя холмы и обломки. Марфа шла последней, то и дело оглядываясь. Ей казалось – или действительно мерещилось? – что за ними кто-то следит. Не враждебно, а скорее с любопытством. Как смотрят на редких гостей, которых уже не ждали.

Когда они подошли к краю пустоши, где снова начинался лес – уже настоящий, живой, с шелестом листвы и запахом хвои, – Марфа вдруг остановилась. Рука её сама собой легла на мешочек, подаренный Меланьей.

– Ты чего? – обернулся Матвей.

– Не знаю, – Марфа покачала головой. – Чувство такое… будто мы кого-то разбудили.

– Кого? – Савелий насторожился.

– Не знаю. Но камешек… он нагрелся.

Она разжала пальцы.

Мешочек и правда был тёплым – не обжигающе, но ощутимо. Будто внутри что-то откликнулось на это место.

– Пойдёмте, – тихо сказала она. – Не надо здесь задерживаться.

Они шагнули в лес. Но мысли о пустоши не отпускали.

– Матвей, – позвала Марфа, когда они углубились в чащу. – Ты помнишь, Агафья рассказывала про Лихо?

Матвей кивнул, не оборачиваясь.

– Помню. Лихо – это не просто беда. Это существо, которое приходит, когда его позовут. Или когда место для него готово.

– А это место… – Марфа оглянулась на пустошь, уже скрытую деревьями. – Оно было готово?

– Думаешь, мы его разбудили?

– Не знаю. Но камешек греется. А у меня внутри… холодно.

Савелий остановился, прислушиваясь к своим ощущениям.

– У меня тоже мурашки по коже, – признался он. – Будто кто-то смотрит в спину.

Матвей вздохнул.

– Лихо, говорят, не приходит просто так. Ему нужен проводник. Или жертва. Или… – он запнулся.

– Или? – переспросила Марфа.

– Или тот, кто сам его позовёт. Своим страхом. Своей злостью. Своей обидой.

Они замолчали. Лес вокруг шумел, но в этом шуме теперь чудилось нечто иное – не просто ветер, а шёпот. Тихий, настойчивый, зовущий.

– Надо быть осторожными, – сказал Матвей. – Впереди Белый Бор. Если там и правда что-то проснулось… мы должны быть готовы ко всему.

– А если это Лихо? – спросил Савелий.

– Тогда будем биться, – ответил Матвей, сжимая нож. – Как бились с Лешим. Как бились с волками. Мы уже умеем.

Марфа промолчала. Она всё ещё держала руку на мешочке – камень грелся, но внутри было холодно. И этот холод не проходил.

Где-то далеко, за спиной, на пустоши, ветер вдруг качнул траву. Один из холмов словно вздохнул – осел, просел, будто что-то внутри шевельнулось.

Но они этого уже не видели.

– Раньше строили из камня, – задумчиво произнёс Савелий, когда лес сомкнулся за ними, скрыв пустошь. – Мне мама рассказывала, что в городах дома тоже из камня. Не как у нас – из дерева, а настоящие, каменные, в несколько этажей.

– Ты был в городе? – спросил Матвей, с интересом оборачиваясь.

– Где там, – Савелий усмехнулся. – Я дальше Дубровки и не ездил никогда. В Ольховку вот только с вами пришёл. А про города – от купцов слышал. Те, что к нам за мёдом приезжали, рассказывали.

– И что рассказывали? – Марфа оживилась. Она любила такие истории – о дальних землях, о чужих обычаях, о том, как живут люди за пределами их маленького мира.

– Всякое, – Савелий прибавил шагу, поравнявшись с близнецами. – Говорят, есть города маленькие, как наша Дубровка, только обнесённые стенами. А есть огромные – такие, что за день не обойдёшь. Там улицы мостят камнем, чтобы грязи не было, а по ночам зажигают фонари – масляные, на столбах. Светло, как днём почти.

Матвей присвистнул.

– Фонари? На каждой улице? Это ж сколько масла надо!

– А они богатые, те города, – пожал плечами Савелий. – Там торговля, мастерские, ярмарки. Купцы со всего мира съезжаются. Говорят, есть улицы, где только золотых дел мастера сидят, и витрины ломятся от украшений – глаз не оторвать.

– А люди там какие? – спросила Марфа. – Неужели все богатые?

– Да нет, – Савелий покачал головой. – Богатых мало. Остальные – беднота. В подвалах живут, в тесноте, в грязи. Купцы рассказывали, что в больших городах богачи и бедняки даже по разным улицам ходят, чтоб не встречаться.

– Несправедливо, – тихо сказала Марфа.

– Так жизнь устроена, – философски заметил Матвей. – У нас в деревнях тоже не все равны. У кого земли больше, у кого меньше. Просто у нас это не так заметно.

Они прошли ещё немного, перебираясь через ручей по шатким камням.

– А про столицу слышал? – спросил Матвей, когда они выбрались на другой берег.

– Слышал, – Савелий даже остановился от важности момента. – Столица – это… это, говорят, чудо из чудес. Там дворец княжеский из белого камня, с золотыми куполами. Базарная площадь такая, что на ней всё войско поместится. А в центре – храм. Огромный, выше самых высоких деревьев. Туда люди со всей земли приходят – молиться, просить, благодарить.

– И ты бы хотел туда попасть? – спросила Марфа.

Савелий задумался. Долго молчал, глядя куда-то вперёд, сквозь деревья.

– Раньше хотел, – признался он наконец. – Когда маленьким был, всё мечтал уйти из Дубровки, мир посмотреть. Города, столицу, чудеса всякие. А теперь… теперь не знаю.

– Почему? – мягко спросила Марфа.

– Потому что теперь я знаю, что чудеса бывают не только в городах, – усмехнулся Савелий. – Мы с вами таких чудес навидались, что никакой княжеский дворец не удивит.

Матвей хмыкнул.

– Это точно. Леший, волколаки, души мёртвые… Не каждый горожанин такое увидит.

– И слава Богу, – добавила Марфа. – Не хотела бы я, чтобы кто-то ещё через это прошёл.

– А вы? – Савелий посмотрел на близнецов. – Хотели бы в город? В столицу?

Марфа и Матвей переглянулись.

– Не знаю, – честно ответил Матвей. – Родители наши много где были, по городам ездили, по сёлам. Но домой всегда возвращались в Ольховку. Говорили, что лучше деревни ничего нет.

– А ты, Марфа?

Марфа долго молчала, собираясь с мыслями.

– Мне бы сначала родителей найти, – сказала она тихо. – А потом… потом, может, и в город. Посмотреть, как люди живут. Какие песни поют. Какие сказки рассказывают. Вдруг у них там тоже свои чудеса?

– Чудеса везде есть, – уверенно сказал Матвей. – Просто их замечать надо.

Они снова двинулись в путь. Лес вокруг становился всё гуще, тени всё длиннее, но разговоры о большом мире согревали, отвлекали от тревоги.

– А знаете, – вдруг сказал Савелий, – может, ваши родители и не просто так ушли в Белый Бор. Может, они правду искали не только про мир, но и про людей. Про то, как жить, чтобы не было войны, не было зла, не было этих… – он запнулся, – этих тварей, что из Нави лезут.

– Может быть, – задумчиво ответила Марфа. – Они всегда хотели понять, как мир устроен. Думали, если поймут – смогут помочь.

– Помочь? Кому?

– Всем, – просто сказала Марфа. – Чтобы людям лучше жилось.

Савелий покачал головой.

– Странные у вас родители. Обычно люди о себе думают, о своей семье. А они – обо всех сразу.

– Потому они и пропали, – тихо сказал Матвей. – Потому что хотели слишком многого.

Они замолчали. Впереди, сквозь поредевшие деревья, уже угадывалось что-то иное – не лес, не поляна, а граница. Та самая, за которой начинался Белый Бор.

– Ну что, – Савелий остановился, поправляя топор на поясе. – Ещё не передумали?

– Нет, – в один голос ответили близнецы.

– Тогда идём.

Они шагнули вперёд. И лес переменился.

Это не было похоже на переход – просто в какой-то миг обычные зелёные деревья кончились, и начались другие. Белые. Не берёзы – те совсем иначе выглядят, кора у них слоится, тянется лентами. Здесь же стволы были гладкими, точно кости, отполированные ветрами и временем. Они не шершавились, не трескались – они словно светились изнутри, даже в пасмурном свете.

– Мать честная… – выдохнул Савелий.

Матвей молчал. Он смотрел по сторонам, и в глазах его читалось то, чего Марфа никогда раньше не видела – благоговейный страх. Её брат, привыкший всё измерять, считать и раскладывать по полочкам, просто замер, не в силах найти слова.

Деревья росли не как в обычном лесу – они стояли правильными рядами, будто посаженные неведомым садовником. Между ними не было подлеска, ни кустов, ни молодой поросли. Только ровная, серая земля, усыпанная чем-то, что издали казалось снегом, а вблизи оказывалось мелкой каменной крошкой, белой, как мука.

Тишина.

Они слышали каждый свой шаг. Каждый вздох. Каждый удар сердца. Лес не просто молчал – он слушал.

Марфа оглянулась. Там, где должен был остаться зелёный лес, теперь простиралась лишь белая бесконечность. Ряды деревьев уходили во все стороны, одинаковые, бесконечные, и у неё закружилась голова от мысли, что в таком лесу можно блуждать вечно.

– Не смотрите по сторонам долго, – предупредила она шёпотом. – Глаза устают. Всё одинаковое.

Савелий кивнул, но продолжал вертеть головой. Его лицо выражало смесь восторга и ужаса.

– Никогда такого не видел, – прошептал он. – Ни в сказках, ни во снах. Это… это красиво. Но страшно.

– Красота смерти, – тихо сказал Матвей. – Посмотри на стволы. Они же мёртвые.

Марфа присмотрелась. Брат был прав. Деревья не шевелили листвой – потому что листвы не было.

Ветви тянулись вверх голые, корявые, но даже в этой наготе была странная, пугающая гармония. Будто лес замер в миг перед гибелью и остался таким навсегда.

– Идёмте, – позвала она. – Нам к Камню.

Они двинулись вперёд, стараясь держаться вместе. Матвей то и дело поглядывал на компас, но стрелка вела себя странно – не замирала, а плавно вращалась, будто не могла выбрать направление.

– Компас не работает, – сказал он. – Придётся на глаз.

– На какой глаз? – нервно усмехнулся Савелий. – Тут всё одинаково. Мы уже полчаса идём, а вокруг то же самое.

Марфа остановилась. Осмотрелась. И правда – деревья, земля, белая крошка. Ни ориентира, ни тени, ни просвета.

– Постойте, – она закрыла глаза. Прислушалась к себе.

– Туда, – сказала она, открыв глаза и указав направление, которое ничем не отличалось от любого другого.

– Откуда знаешь? – спросил Савелий.

– Не знаю. Чувствую.

Они пошли за ней. И чем дальше углублялись в этот странный лес, тем сильнее давила тишина. Ни птиц, ни насекомых, ни ветра. Воздух стоял неподвижно, и даже их дыхание казалось чужим, неуместным.

В какой-то момент Марфе почудилось, что деревья шевелятся. Не ветви, не стволы – а тени между ними. Будто кто-то следит за ними, перебегая от ствола к стволу, но стоит обернуться – всё замирает.

– Вы тоже это видите? – шёпотом спросила она.

– Видим, – так же тихо ответил Матвей. – Не оборачивайся. И не останавливайся.

Они шли. Минута за минутой, час за часом – время здесь словно растянулось, потеряло смысл. Белые стволы мелькали перед глазами, и уже начинало казаться, что они никогда не выберутся, что этот лес – ловушка, из которой нет выхода.

А потом деревья расступились.

Марфа замерла, забыв, как дышать.

Он был не от мира сего. Это понималось сразу, с первого взгляда, без всяких слов и объяснений. Обычные камни так не выглядят. Обычные камни не стоят ровно посередине идеального круга, будто кто-то поставил их специально, соблюдая неведомые пропорции.

Камень возвышался над ними на три человеческих роста. Форма его напоминала то ли яйцо, поставленное вертикально, то ли огромную каплю, застывшую в падении. Поверхность была неровной, покрытой письменами – они вились по всему камню, переплетались, расходились и сходились вновь, создавая узор, от которого рябило в глазах.

Но главное было не в форме и не в письменах.

Главное было в цвете.

Камень был серым, но в глубине его, если присмотреться, пульсировал свет. Неяркий, едва уловимый, он то вспыхивал, то угасал, как далёкий маяк. От этого создавалось впечатление, что камень дышит. Медленно, глубоко, сонно.

– Мать честная… – выдохнул Савелий. – Это же… это же живое.

– Или было живым, – тихо сказал Матвей, не в силах оторвать взгляд.

Марфа шагнула вперёд, сама не зная зачем. Её тянуло к Камню, как мотылька к огню.

– Не подходи близко, – предупредил Матвей, но голос его звучал глухо, неуверенно.

Она и не подошла. Остановилась в нескольких шагах, разглядывая письмена. Некоторые из них были ей знакомы. Те самые, что Агафья чертила на бересте, что Кузьма выбивал на металле, что она сама вышивала на рушниках. Но здесь они были полными, настоящими, живыми.

– Матвей, – позвала она. – Иди сюда. Посмотри.

Брат подошёл. Долго вглядывался в знаки, водил пальцем в воздухе, повторяя линии.

– Я такие видел, – сказал он наконец. – В отцовских записях. Он их срисовывал откуда-то. Думал, это просто украшения.

– Это не украшения, – прошептала Марфа. – Это язык. Язык Прави.

Они обошли Камень кругом. Потом ещё раз. И ещё. Молча, заворожённые его странной, пугающей красотой. Свет в глубине камня то вспыхивал ярче, то угасал почти до полной темноты, и от этого казалось, что Камень дышит во сне.

– Красиво, – выдохнул Савелий, остановившись. – Страшно, а красиво. Будто на могилу великана смотришь.

– Может, это и есть могила, – отозвался Матвей. – Могила того, что было до нас.

Они обошли ещё раз. И только на третьем круге Марфа осознала то, что должно было броситься в глаза сразу:

– Здесь никого нет, – сказала она, и голос её дрогнул.

Матвей и Савелий замерли.

– В смысле? – не понял Савелий.

– Родителей.

Нет никого. Только камень.

Тишина повисла тяжёлая, как этот самый камень.

– Может, они спрятались? – неуверенно предположил Савелий. – Увидели нас и спрятались?

– Зачем? – Матвей покачал головой. – Если они здесь два года, если они ждали… зачем прятаться?

– А может, они не ждали? – тихо сказала Марфа. – Может, они не могли ждать?

Они снова обошли Камень, заглядывая за каждый выступ, в каждую трещину. Кричали – тихо, неуверенно сначала, потом громче:

– Мама! Папа! Это мы! Марфа и Матвей!

Тишина.

– Семён! Марья! – крикнул Савелий, поддержав. – Отзовитесь!

Ничего.

Только Камень дышал своим медленным, сонным дыханием.

– Что делать будем? – спросил Савелий, опускаясь на землю. Он выглядел растерянным, почти раздавленным. – Мы столько шли, столько пережили… а тут пусто.

Матвей сжал кулаки. В нём боролись отчаяние и злость. Столько потерь, столько битв – и всё зря?

– Может, Камень что-то знает, – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Марфа, попробуй свои песни. Или заговоры. Вдруг сработает?

Марфа кивнула. Она подошла к Камню вплотную, положила ладони на холодную поверхность. Письмена под пальцами были гладкими, тёплыми – Камень явно хранил тепло, хотя солнце сюда почти не попадало.

Она запела. Сначала тихо, потом громче. Те самые песни, что пела в Дубровке, что пела у сторожки, что слышала от Прасковьи и Агафьи. Песни-просьбы, песни-зовы, песни-благословения.

Камень молчал.

– Попробуй прочитать, – предложил Матвей. – Вдруг это слова, а не просто знаки?

Марфа попыталась. Проводила пальцем по строчкам, пыталась произнести вслух то, что, казалось, должно звучать. Но язык был чужим, древним, не предназначенным для человеческого горла. Звуки выходили хриплыми, обрывались, таяли в воздухе.

Ничего.

Они разошлись в разные стороны. Матвей гладил камень с одной стороны, пытаясь найти закономерность в письменах. Савелий – с другой, просто водя рукой по поверхности, будто надеялся нащупать тайную кнопку. Марфа перемещалась от знака к знаку, пытаясь сложить их в слова, слова – в смысл.

– Здесь цифры, – вдруг сказал Матвей. – Или что-то похожее на цифры. Видите, эти закорючки повторяются через равные промежутки?

– Может, это счёт? – предположил Савелий. – Сколько лет, сколько зим, сколько душ?

– Или координаты, – Матвей достал отцовский компас, но стрелка по-прежнему вращалась, не слушаясь.

Ничего не работало.

Марфа опустилась на землю, прислонившись спиной к Камню. Он был тёплым, почти живым. Но молчал.

– Может, мы что-то не так делаем? – тихо спросила она. – Может, Камень не для того, чтобы говорить. Может, он для того, чтобы слушать?

– Слушать? – переспросил Савелий. – Кого?

– Нас. Наши мысли. Наши желания. Наши страхи.

Матвей подошёл к сестре, сел рядом. Тоже прислонился к Камню.

– Я ничего не чувствую, – сказал он. – Кроме того, что я устал и зол.

– А я чувствую, – прошептала Марфа. – Он… он грустит. Камень грустит. Понимаешь?

Матвей не понимал. Но он привык доверять сестре.

– Что нам делать, Марфа? – спросил он. – Где искать? Куда идти?

Она закрыла глаза. Долго молчала. А когда открыла – в них стояли слёзы.

– Не знаю, – сказала она. – Я не знаю.

Тишина. Камень молчал. Родители не отзывались. Белый Бор простирался вокруг бесконечными рядами мёртвых деревьев.

Они были одни.

– Не может быть, чтобы всё было зря, – сказал Матвей, и голос его, обычно спокойный и рассудительный, сейчас звенел от отчаяния, переходящего в упрямство. – Мы останемся и будем пытаться.

Савелий уставился на него так, будто тот только что предложил прыгнуть в костёр.

– Как останемся? – переспросил он, надеясь, что ослышался. – Прямо тут? Заночуем, что ли?

– Да, – коротко ответил Матвей. Он уже поднялся с земли и теперь оглядывал поляну хозяйским взглядом, прикидывая, где лучше устроить лагерь.

Савелий заметно побледнел. Он обвёл взглядом белую, мёртвую рощу, камень, пульсирующий сонным светом, и перекрестился.

– Вы с ума сошли, – выдохнул он. – Давайте хотя бы выйдем из Бора! Разведём костёр на опушке, переждём ночь, а утром вернёмся! Кто знает, что тут по ночам творится?!

– Вот именно, – вдруг подхватила Марфа, и в голосе её зажглась та самая искра, которую Матвей так боялся потерять. – Нужно дождаться ночи и узнать. Может, песни сработают только в темноте. Может, Камень просыпается, когда луна встаёт. Может, мы увидим их – маму, папу – если дождёмся правильного часа.

Савелий открыл рот и закрыл. Посмотрел на близнецов – на их лица, на которых решимость боролась со страхом, на их глаза, в которых горела надежда, – и понял: не переубедить.

– Вы точно родственники, – буркнул он, опускаясь на землю. – Оба ненормальные.

Матвей усмехнулся – впервые за долгое время.

– Мы долго шли сюда, Савелий, – сказал он, присаживаясь рядом. – Не для того, чтобы уйти через пару часов, ничего не добившись. Родители где-то здесь. Я чувствую. Камень знает, где они. Надо только… достучаться.

– Ну да, – Савелий покачал головой, но уже без прежнего ужаса. – Достучаться до камня. Легко.

– Легко не бывает, – философски заметила Марфа. – Бывает – нужно.

Она подошла к брату, встала рядом.

– Что будем делать?

Матвей огляделся.

– Костер разводить нельзя, – сказал он. – Во-первых, дров нет. Во-вторых, неизвестно, как Камень отреагирует на огонь. Будем греться друг другом и одеялом.

– Есть у нас одеяло, – вспомнил Савелий. – Меланья дала. Хоть что-то.

– Хорошо. Сядем спинами к Камню. Он тёплый, может, согреет.

– Сидеть спиной к камню, который светится и дышит, – проворчал Савелий, но полез в мешок за одеялом. – Я в жизнь не думал, что буду такое делать.

– А ты в жизнь думал, что будешь с лешим биться? – парировал Матвей.

– Не думал.

– И с волколаками?

– Тоже нет.

– И в Белый Бор припрёшься?

– Ну ты понял, – Савелий махнул рукой. – Ладно, уговорили. Но если меня ночью съест каменная тварь, я вам этого не прощу.

– Договорились, – улыбнулась Марфа.

Они устроились у подножия Камня, прижавшись друг к другу. Одеяло накрыло всех троих, но всё равно было холодно – не телесно, а душевно. От этого места веяло такой древностью, такой бездной времени, что становилось не по себе.

Свет в Камне пульсировал ровно, как сердцебиение великана. Письмена на его поверхности то вспыхивали, то гасли, и казалось, что они дышат вместе с Камнем.

– Марфа, – позвал Матвей, когда тишина стала совсем густой. – Спой что-нибудь. Не заговор, не песню силы. Просто… спой. Как дома.

Марфа кивнула. Прикрыла глаза, собираясь с мыслями. И запела.

Это была простая, старая песня – из тех, что поют в Ольховке долгими зимними вечерами. О том, как лето провожают, как журавли улетают, как ждут весну. Голос её, тихий и чистый, разносился над поляной, касался Камня, уходил в белые деревья.

И, может быть, ей показалось, но на один миг – всего на один – свет в Камне вспыхнул ярче.

Или не показалось.

– Спою ещё, – сказала Марфа и продолжила.

Ночь опускалась на Белый Бор. Трое путников сидели у подножия Камня, прижавшись друг к другу, и ждали. Чего – они не знали. Но знали одно: они здесь. И они не уйдут.

Луна взошла неожиданно – просто в какой-то миг тьма между белыми стволами дрогнула и наполнилась светом.

Это был не обычный лунный свет. Он лился с неба густым, молочным потоком, и там, где он касался деревьев, происходило чудо.

Белые стволы, казавшиеся мёртвыми, вдруг вспыхнули изнутри. По ним побежали серебряные блики, заиграли переливами, будто каждое дерево было покрыто тончайшим слоем инея, который горел в лунном свете. Но это был не иней – это было само сияние, исходящее из глубины древесины.

Марфа ахнула первой. Она поднялась с земли, не веря своим глазам.

– Матвей… Савелий… смотрите…

Лес преобразился.

Теперь это был не мёртвый, застывший бор. Это был чертог из серебра и лунного света. Каждое дерево сияло, отбрасывая длинные, переливчатые тени. Земля под ногами искрилась, будто усыпанная алмазной крошкой. Воздух наполнился лёгким, едва слышным звоном – словно тысячи крошечных колокольчиков пели свою беззвучную песню.

Савелий замер, он просто стоял и смотрел, открыв рот.

– Красота-то какая… – выдохнул он. – Неужто это всё взаправду?

Матвей медленно обошёл Камень. Тот тоже изменился.

Письмена на его поверхности засветились ровным серебряным светом, и теперь можно было разглядеть каждую линию, каждый завиток. Камень больше не казался спящим – он бодрствовал, вглядывался в ночь своими древними знаками.

– Я никогда… никогда такого не видел, – тихо сказал Матвей. – Ни в сказках, ни во снах.

Марфа подошла к ближайшему дереву, протянула руку. Коснулась ствола – он был тёплым, живым, и под пальцами будто пульсировал свет.

– Они живые, – прошептала она. – Всегда были живые. Просто спали.

Они бродили по поляне, заворожённые, забыв про холод и страх. Трогали деревья – и те отзывались теплом. Смотрели на Камень – и он смотрел на них своими письменами. Всё вокруг дышало, сияло, переливалось, и казалось, что они попали в самый центр мироздания, туда, где рождаются сны и сказки.

– Пора, – сказал Матвей, с усилием отрывая взгляд от сияющих деревьев. – Марфа, пой.

Она кивнула. Встала в центре поляны, лицом к Камню, закрыла глаза. И запела.

Это были не те песни, что она пела раньше. Голос её лился свободно, легко, и в нём слышалась не просьба, не мольба – а диалог. Она пела с лесом, с луной, с Камнем. Она звала родителей, но не криком, а той самой глубинной связью, что была между ними всегда.

Лес слушал.

Камень слушал.

Серебряные деревья переливались в такт её голосу.

Марфа пела долго. Минуту, десять, час – время здесь текло иначе. Савелий и Матвей стояли по бокам, боясь шелохнуться, боясь спугнуть это хрупкое волшебство.

Но ничего не происходило.

Камень молчал. Родители не появлялись. Лес сиял, переливался, слушал – но не отвечал.

Голос Марфы начал срываться. Она допела последнюю песню – ту самую, колыбельную, что пела когда-то мама, – и замолчала.

Тишина.

Только серебряный звон в воздухе.

– Ещё? – спросила она, обернувшись к брату. Глаза её блестели от слёз.

Матвей хотел сказать «да», но увидел, как дрожат её руки, как она едва стоит на ногах от усталости.

– Хватит, – тихо сказал он. – Отдохни.

Она не спорила. Просто подошла к Камню, опустилась на землю, прислонилась спиной к тёплой поверхности. Матвей сел рядом, накрыл её одеялом. Савелий пристроился с другой стороны, тоже прижавшись к Камню.

– Не вышло, – глухо сказал Савелий. – Всё равно не вышло.

– Может, не та ночь, – попытался утешить Матвей, но голос его звучал неуверенно. – Может, нужно полнолуние, или ещё что.

– А может, их уже нет, – прошептала Марфа. – Может, мы зря…

Она не договорила. Слёзы текли по щекам, но она даже не пыталась их вытирать.

Лес сиял вокруг них, переливался серебром, но это сияние больше не радовало. Оно казалось насмешкой – красивой, холодной, равнодушной.

– Что будем делать? – спросил Савелий.

Матвей долго молчал. Смотрел на сияющие письмена Камня, на серебряный лес, на сестру, которая всё ещё вытирала слёзы.

– Сейчас надписи на Камне хорошо видны, – сказал он наконец. – Марфа, перерисуй в блокнот всё, что там увидишь. А вдруг кто-то сможет рассказать нам, что тут написано? А пока – будем ждать утра. А там посмотрим.

Марфа кивнула, достала из сумки свой заветный дневник и огрызок карандаша, который берегла как зеницу ока. Подошла к Камню, всматриваясь в светящиеся знаки. Рука её двигалась быстро, уверенно – она будто не копировала, а переводила узоры с камня на бумагу, чувствуя в них какую-то скрытую логику.

– Ты как будто это уже рисовала раньше, – заметил Савелий, наблюдая за ней.

– Похоже на вышивки, – рассеянно ответила Марфа, не отрываясь от работы. – И на знаки, которые Агафья чертила на бересте. Те же завитки, те же линии. Только здесь их больше. Гораздо больше.

Матвей подошёл ближе, всматриваясь в рисунки.

– Может, это карта? Или письмо?

– Или заклинание, – тихо сказала Марфа. – Но чтобы понять – надо знать язык.

– Агафья знает, – уверенно сказал Матвей. – Если никто другой не сможет, она сможет.

Когда последний знак лёг на бумагу, Марфа спрятала дневник обратно в сумку. Она выглядела измученной, но в глазах её снова появился тот огонёк, который чуть не погас час назад.

Они снова устроились у подножия Камня, накрывшись одеялом. Трое – спина к спине, чтобы тепло держалось дольше.

Холод пробирался даже сквозь шерсть, но они привыкли терпеть.

Тишина тянулась долго. Наконец Савелий не выдержал.

– Так, давайте порассуждаем логически, – сказал он, понизив голос, будто боялся, что Камень их подслушивает. – Два года назад они ушли. Ну вряд ли бы они все два года сидели у этого камня и ждали неизвестно чего. Если бы с ними тут ничего не случилось…

– Они не стали бы сидеть, – перебил Матвей, понимая, куда тот клонит. – Отец не мог сидеть на месте. Он всегда говорил: «Движение – это жизнь».

– Вот! – Савелий даже привстал от возбуждения, но тут же сел обратно, поправив одеяло. – Значит, они пошли дальше. Вопрос – куда?

Марфа задумалась. Она полезла в сумку, достала отцовскую карту, развернула на коленях. В свете луны линии были видны отчётливо – серебряные нити на пожелтевшей бумаге.

– Смотрите, – она провела пальцем по карте. – Вот здесь Белый Бор. А вот здесь, за ним… ничего. Пустота.

– Не может быть пустоты, – возразил Матвей. – Всегда есть что-то дальше.

– На этой карте – нет, – Марфа покачала головой. – Отец всегда тщательно прорисовывал каждую деталь. А здесь – обрыв. Будто он не знал, что дальше, или…

– Или не хотел рисовать, – закончил Савелий. – Боялся, что кто-то найдёт.

– Или считал, что дальше ничего нет, – добавил Матвей. – Что за Белым Бором – только Навь.

Тишина. Марфа посмотрела на брата.

– Ты думаешь, они ушли в Навь?

– Я думаю, – медленно сказал Матвей, – что они искали правду до конца. И если правда была за Камнем, они пошли за ней.

– Но как? – Савелий понизил голос до шёпота. – Как туда попасть? Камень же просто камень. Ну, светится, ну, тёплый, но не дверь же.

– А вдруг дверь? – возразила Марфа. – Вдруг она открывается не всегда? Может, нужно особенное время, особенная луна, особенные слова?

– Или особенные люди, – добавил Матвей, глядя на сестру.

Она поняла.

– Ты думаешь, мы должны попробовать?

– Мы уже пробовали, – напомнил Савелий. – Ты пела. Ничего не вышло.

– Может, не те песни, – пожал плечами Матвей. – Может, нужно не петь, а просить. Или жертву приносить. Или…

– Или просто верить, – перебила Марфа.

Они замолчали. Луна плыла над Белым Бором, заливая всё серебром. Камень дышал своим медленным, древним дыханием. Где-то там, за гранью видимого, может быть, ждали родители.

– Значит, так, – подвёл итог Савелий. – Утром мы встаём, едим что осталось, и решаем. Либо возвращаемся ни с чем, либо ищем способ попасть туда, куда карта не показывает.

– А ты? – спросил Матвей. – Ты с нами?

Савелий долго молчал. Потом усмехнулся в темноте.

– А куда я денусь? Вы без меня пропадёте. Да и… может, там, в Нави, брата встречу. Хоть узнаю, что с ним стало.

Марфа протянула руку и сжала его ладонь.

– Спасибо, Савелий.

– Да ладно, – смутился он. – Спасибо потом скажете, если выберемся.

Они замолчали, глядя на Камень. Тот сиял, переливался, но молал.

Ночь тянулась бесконечно.

Сон окутал их незаметно – крадучись, как туман поднимается над болотом. Славяне верили, что грань между Явью и Навью особенно тонка во снах. Но здесь, у Камня, в сердце Белого Бора, она стиралась почти полностью.

Марфа почувствовала, как проваливается в темноту. Но темнота эта была не пустой – она светилась изнутри серебром, как лес минувшей ночью.

А потом пришли видения.

Савелий.

Он стоял по колено в болотной воде. Вокруг – чахлые деревья, кочки, туман. Холодно, сыро, но почему-то не страшно.

Впереди, шагах в двадцати, стоял он.

Брат. Старший. Тот самый, что ушёл пять лет назад и не вернулся.

Савелий узнал бы его из тысячи – широкая спина, рубаха, которую мать сама шила, чуб, вечно падающий на глаза. Но лица не было видно – брат стоял спиной.

– Ты… – голос Савелия сорвался. – Ты живой?

Брат не обернулся. Он медленно шёл вперёд, прямо по болоту, не проваливаясь, не оглядываясь.

– Постой! – Савелий рванул за ним, но ноги увязли в трясине. – Постой, куда ты?!

Брат остановился. На миг. Чуть повернул голову – Савелий успел увидеть край щеки, спокойный, даже умиротворённый.

И шагнул в туман. Растворился.

Савелий рванулся ещё раз – и провалился в холод.

Но вместо воды вокруг был только сон.

Он не звал. Не страдал. Он был спокоен. Будто нашёл наконец то, что искал.

Савелий проснулся с мокрым лицом. То ли от росы, то ли от слёз.

Матвей.

Он стоял у Камня. Того самого, у которого они сидели. Но Камень был другим – он горел, светился так ярко, что больно было смотреть.

А вокруг, по кругу, медленно двигались фигуры.

Полупрозрачные, как утренний туман, они шли бесконечной чередой. Старики и дети, мужчины и женщины. В простых крестьянских одеждах и в странных, невиданных нарядах – длинных балахонах, расшитых золотом, в доспехах, которых Матвей никогда не видел, в шкурах и домотканых рубахах.

Все, кто когда-либо стоял у этого Камня. Все, кто искал ответы.

Матвей протянул руку, пытаясь коснуться одного из них – мужчины в длинном плаще, с посохом, увенчанным странным знаком. Палец прошёл сквозь фигуру, не встретив сопротивления. Но мужчина обернулся.

Глаза его были пусты – не мертвы, а именно пусты, будто он смотрел сквозь Матвея, сквозь Камень, сквозь само время.

– Где мои родители? – спросил Матвей. – Они здесь? Они проходили?

Фигуры не ответили. Они продолжали свой бесконечный круг, вечные путники, застрявшие между мирами.

– ГДЕ МОИ РОДИТЕЛИ?! – закричал Матвей.

Эхо разнеслось над поляной, и фигуры начали таять. Одна за другой они растворялись в серебряном свете, пока не осталось никого.

Только Камень. Только тишина.

И чувство, что ответ где-то рядом. Очень близко. Но не для него.

Марфа.

Она увидела их сразу.

Мама и папа сидели у Камня, склонившись над картами и записями. Те самые, из дома, исчёрканные, с пометками на полях. Они что-то обсуждали, тыкали пальцами в пергамент, жестикулировали – живые, настоящие, не призраки.

– Мама! – крикнула Марфа и бросилась к ним. – Папа!

Они не обернулись.

Она подбежала, упала на колени рядом, протянула руки, чтобы обнять, коснуться…

И руки прошли сквозь них.

Марфа замерла. Смотрела на свои ладони, на родителей, которые её не видели, не слышали, не чувствовали.

– Мама… – прошептала она. – Мамочка…

Мать подняла голову. Посмотрела прямо сквозь Марфу, на Камень. В глазах её горел тот самый огонь, который Марфа помнила с детства – огонь поиска, огонь истины.

– Здесь, – сказала мать тихо. – Вход здесь. Я чувствую.

Отец кивнул, сворачивая карты.

– Тогда идём. Чего ждать?

– А дети? – мать замерла на миг. – Марфа, Матвей… они же остались.

– Они сильные, – ответил отец. – Они справятся. А если нет… если нет, значит, такова судьба.

– Судьба, – эхом повторила мать. И шагнула к Камню.

– НЕТ! – закричала Марфа. – НЕ УХОДИТЕ! Я ЗДЕСЬ! Я ПРИШЛА!

Но родители уже растворялись. Камня коснулись – и исчезли, будто их и не было.

Только лёгкое эхо: «Судьба…»

Марфа рванулась за ними, попыталась войти в Камень, коснуться его…

И провалилась в пустоту.

Утро наступало медленно. Серебряный свет луны угасал, уступая место серому, предрассветному.

Марфа открыла глаза. Щеки были мокрыми от слёз.

Рядом зашевелился Савелий, сел, протирая лицо.

Матвей поднялся, глядя на Камень. Тот снова был просто серым, просто древним. Без сияния, без жизни

– Я видел всех, кто сюда приходил, – сказал Матвей. – Тени. Много теней. Они ходят кругами. Вечно.

Голос его звучал глухо, будто он всё ещё не до конца проснулся от того странного, пограничного сна.

– А я видела родителей, – тихо сказала Марфа. – Они прикоснулись к камню и растворились. Я не знаю, забрал ли их камень или нет.

Она смотрела на Камень, и в глазах её была такая тоска, что Савелий отвернулся – неловко стало.

– Мы все видели что-то этой ночью, – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. – Нам показали. Но что? События, которые были на самом деле? Или то, что мы хотели увидеть?

– Разница есть? – горько усмехнулся Матвей.

– Есть, – Савелий нахмурился. – Если нам показали правду – значит, мы знаем, куда идти. Если нам показали то, что мы хотели… мы можем ошибиться и пойти не туда.

Марфа подняла на него глаза.

– А ты что видел?

Савелий помялся.

– Брата, – признался он. – Он шёл по болоту. Спокойный такой, будто и не пропадал. Не звал, не страдал.

Просто шёл.

– И что это значит?

– Не знаю, – Савелий развёл руками. – Может, он там, на болоте, и живёт теперь. А может, это просто сон. От усталости.

– А может, – тихо сказала Марфа, – нам показали дорогу. Каждому свою. Тебе – к болоту. Матвею – к теням, которые вечно ходят. Мне – к родителям, которые ушли в Камень.

– И как это объяснить? – Матвей покачал головой. – Куда нам идти? У каждого своё направление?

Марфа встала, отряхнула одежду. Подошла к Камню, положила ладонь на холодную поверхность.

– Я не знаю, – сказала она честно. – Но знаю одно: они тут были. Я чувствовала их. Слышала их голоса. Они говорили про вход, про то, что надо идти дальше.

– Вход в Навь, – эхом отозвался Матвей.

– Да.

Они замолчали. Утро вступало в свои права – серое, безрадостное, но всё же утро. Лес вокруг терял своё ночное серебро, становился просто белым, просто мёртвым, просто камнем и деревьями.

– Нужно собираться, – сказал Матвей, поднимаясь. Он отряхнул штаны, поправил нож на поясе. – Мы не узнаем правду, сидя здесь.

– Куда пойдём? – спросил Савелий.

Матвей посмотрел на сестру.

– Марфа что там на карте было после Белого бора?

– ничего, ответила сестра.

Они переглянулись.

– Значит, идём туда, – решительно сказала Марфа. – Где карта молчит.

– Но как? – Савелий оглянулся на лес. – Там же нет дороги. Мы даже не знаем, что нас ждёт.

– Как и тогда когда мы только вышли из Ольховки, мы тоже не знали. Знали только, что надо идти.– ответил Матвей.

Он посмотрел на сестру, на её осунувшееся, но решительное лицо. На Савелия, который, несмотря на страх, не собирался отступать.

– Мы уже столько прошли, – сказал он. – Столько пережили. Не для того, чтобы остановиться сейчас.

Марфа кивнула. Спрятала карту, затянула покрепче лямки сумки.

– Тогда идём.

– Прямо сейчас? – уточнил Савелий. – Может, поедим сперва?

– На ходу поедим, – отрезал Матвей. – Времени мало.

Они двинулись в путь – прочь от Камня, прочь от поляны, в ту сторону, где карта молчала.

Лес встречал их всё теми же белыми стволами, всё той же мёртвой тишиной. Но теперь в этой тишине чудилось что-то новое – не угроза, а ожидание. Будто лес знал, куда они идут, и ждал, что из этого выйдет.

Впереди была дорога. Без карты, без ориентиров, без надежды на лёгкий путь.

Выйдя из Белого Бора, их встретил всё тот же лес – обычный, зелёный, с шелестом листвы и запахом хвои. После мёртвой белизны Камня это казалось почти чудом.

Они шли молча, каждый думал о своём. Марфа – о родителях, растворившихся в Камне. Матвей – о тенях, бредущих по кругу. Савелий – о брате, спокойно шагающем по болоту.

Лес жил своей жизнью. Птицы перекликались где-то высоко, ветер шевелил кроны, под ногами шуршала прошлогодняя листва. Всё было обычно. Даже слишком обычно после всего, что они пережили.

– Стойте, – вдруг сказал Матвей, поднимая руку.

Все замерли.

– Слышите?

Издалека, сквозь лесной шум, пробивался плач. Тонкий, жалобный, детский. Он то затихал, то усиливался, будто тот, кто плакал, выбивался из сил.

– Ребёнок, – выдохнула Марфа и рванула вперёд, не дожидаясь остальных.

– Марфа! – крикнул Матвей, но она уже скрылась за деревьями. – Чёрт. Бежим!

Они нашли её через несколько минут. Марфа стояла на коленях перед огромным поваленным деревом, покрытым мхом. А у дерева, сжавшись в комок, сидела маленькая девочка.

Лет восьми-девяти, не больше. Тёмные волосы спутались, в них застряли сухие листья. Одежда – когда-то, видимо, хороший сарафан – была порвана в нескольких местах, испачкана в грязи. Девочка обхватила колени руками и плакала навзрыд, уткнувшись лицом в коленки.

– Эй, – мягко позвала Марфа, протягивая руку. – Малышка, что ты плачешь?

Девочка дёрнулась, вскинула голову – и в ужасе попятилась, вжимаясь в гнилой ствол.

– Не бойся! – быстро сказал Матвей, подходя ближе. – Не бойся нас, мы поможем! Мы не сделаем тебе плохо.

Он поднял руки, показывая, что они пусты. Савелий замер поодаль, чтобы не пугать ребёнка.

– Ты как здесь оказалась? – спросила Марфа, всё ещё протягивая руку. – Одна, в лесу?

Девочка смотрела на них огромными, заплаканными глазами. Губы её дрожали.

– Я…

я потерялась, – прошептала она еле слышно.

Марфа кивнула Савелию. Тот понял, достал из мешка флягу и краюху хлеба.

– На, попей сначала, – Марфа протянула ей флягу. – И поешь. А потом расскажешь.

Девочка пила жадно, захлёбываясь, вода текла по подбородку. От хлеба отщипнула маленький кусочек, жевала медленно, будто боялась, что отнимут.

– Меня Марфа зовут, – сказала Марфа, садясь рядом на траву. – Это мой брат Матвей, а это Савелий. А тебя как?

– Алёна, – прошептала девочка.

– Красивое имя. А расскажешь, Алёна, как ты здесь оказалась?

Девочка шмыгнула носом, вытерла слёзы грязной рукой.

– Мы с мамой и папой… за ягодами ходили, – начала она, запинаясь. – На болото. Там всегда много ягод, клюква, морошка… Я отстала. Кустик увидела, отошла чуть-чуть, а когда обернулась – их уже нет. И тропинки не видно. Я ходила, ходила, кричала… а они не отзываются.

Она снова заплакала.

– Тс-с-с, – Марфа обняла её за плечи. – Всё хорошо, мы найдём твоих родителей. А как ты сюда попала? Это же далеко от болота.

– Я не знаю, – всхлипнула Алёна. – Я просто шла и шла. Думала, может, они там. А потом лес стал другой, страшный, деревья белые… я испугалась и побежала обратно. А потом увидела вас.

Матвей и Савелий переглянулись. Белый Бор. Она была в Белом Бору. Одна. Ночью.

– Ты там ночевала? – спросил Савелий, не веря своим ушам.

– Не знаю, – прошептала девочка. – Я просто шла. А потом нашла дерево и плакала. Там темно было, я боялась.

– Чудо, что жива осталась, – выдохнул Матвей.

– Нашли вы время по болотам гулять, – проворчал Савелий, но тут же смягчился под взглядом Марфы. – Ладно, не твоя вина.

Марфа погладила девочку по голове.

– А в какой стороне твоя деревня? Ты можешь показать?

Алёна подняла руку и указала куда-то на северо-восток, туда, где лес становился гуще и темнее.

– Там, – сказала она. – Там наша деревня. У самого болота. Мы там всегда живём.

– А родители там? – спросил Матвей.

Девочка покачала головой.

– Не знаю. Может, они меня ищут. А может… может, они тоже потерялись.

Марфа посмотрела на брата. В глазах её было то, что он понимал без слов: мы не можем бросить ребёнка.

– Надо отвести её в деревню, – сказала она. – И поискать родителей. Может, они уже вернулись, а она просто разминулась с ними.

– А если нет? – спросил Савелий.

– Тогда будем искать, – твёрдо ответил Матвей. – Мы не звери, чтобы оставлять ребёнка одного в лесу.

– Но нам же в другую сторону, – возразил Савелий. – За Белый Бор.

– Успеем, – отрезал Матвей. – Родители её сейчас нужнее.

Он посмотрел на девочку. Та смотрела на них с такой надеждой, что у него сердце сжалось.

– Пойдём, Алёна, – сказал он, протягивая руку. – Покажешь нам дорогу к своей деревне. А там разберёмся.

Девочка встала, всё ещё всхлипывая, но уже не так горько. Взяла Матвея за руку.

– Спасибо, – прошептала она. – Вы добрые.

Они двинулись в путь – в сторону болота, в сторону деревни, которой никто из них не знал.

Савелий шёл последним, хмуро оглядываясь на лес, который оставался позади. Что-то ему не давало покоя. Что-то в этой девочке…

Но он отогнал мысли. Мало ли что. Ребёнок есть ребёнок.

Часть 2: Тина и вода.

Они шли за девочкой уже второй час. Лес постепенно менялся – деревья становились ниже, кривее, под ногами всё чаще хлюпала вода. Воздух сделался тяжёлым, влажным, пахло тиной и прелью.

– Далеко ещё? – спросил Савелий, перешагивая через очередную корягу.

– Уже близко, – отозвалась Алёна, уверенно петляя между кочек. – Вон там, за теми кустами, начинается болото. А наша деревня – дальше, на островках.

Матвей переглянулся с сестрой. Деревня на болоте? Такое возможно только в сказках.

– И давно вы там живёте? – осторожно поинтересовался он.

– Всегда, – просто ответила девочка. – Мы там родились. И наши родители, и их родители. Всегда.

Марфа хотела спросить ещё что-то, но в этот момент кусты расступились, и они вышли к воде.

Болото простиралось до самого горизонта – бескрайнее, дымящееся утренним туманом. Кое-где из воды торчали коряги, похожие на скрюченные пальцы, кое-где возвышались островки, поросшие осокой и мхом.

А на этих островках… стояли дома.

Марфа замерла, не веря своим глазам.

Дома были полупрозрачными. Сквозь стены просвечивал туман, и казалось, что они сотканы из самого воздуха и утреннего света. Они стояли на высоких сваях, уходящих глубоко в воду, а между ними висели мостки – такие же зыбкие, призрачные.

– Мать честная… – выдохнул Савелий – Это что ж такое?

– Это наша деревня, – с гордостью сказала Алёна. – Пойдёмте, нас уже ждут.

– Кто ждёт? – насторожился Матвей.

– Все, – улыбнулась девочка. И в этой улыбке впервые мелькнуло что-то… недетское.

Но отступать было поздно. Да и некуда.

Они ступили на зыбкие мостки.

Мостки покачивались под ногами, но держали крепко. Туман клубился вокруг, скрывая воду, и казалось, что они идут по облакам.

Из тумана начали проступать фигуры.

Они выходили из домов, появлялись на мостках, смотрели на пришельцев с берега. Люди? Не совсем.

У них были человеческие тела – женщины в длинных, струящихся одеждах, мужчины в простых рубахах, дети, выглядывающие из-за спин взрослых. Но лица…

Лица были иными.

Глаза – огромные, навыкате, как у лягушек или рыб, с вертикальными зрачками. Рты – широкие, почти до ушей, с тонкими бледными губами. Кожа отливала зеленоватым, влажным блеском, будто они только что вышли из воды.

– Не бойтесь, – шепнула Алёна, заметив, как Савелий схватился за топор. – Они не обидят. Это просто жители.

– Просто, – эхом повторил Матвей, не сводя глаз с ближайшего существа – высокого мужчины в длинном балахоне, который смотрел на них своими огромными, немигающими глазами.

– Вы привели чужих, Алёна, – сказал мужчина. Голос его звучал странно – булькающе, будто через воду. – Зачем?

– Они меня нашли в лесу, – ответила девочка. – Помогли, накормили. Я обещала показать деревню.

– Помогли, – повторил мужчина. В его широком рте мелькнуло подобие улыбки. – Редкие гости. Добро пожаловать в Топь-Град.

Он поклонился – низко, по-старинному. Остальные жители последовали его примеру.

Марфа почувствовала, как холодок пробежал по спине. Всё это было слишком… правильно. Слишком приветливо. Для места, где живут духи утопленников.

– Нам бы родителей Алёны найти, – сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – И отдохнуть немного. Дорога была долгой.

– Отдохнёте, – кивнул мужчина. – А родителей… поищем. Я – Болотный Старейшина. Здесь меня слушают.

Он повёл их в глубь поселения, по мосткам, мимо полупрозрачных домов, из которых на них смотрели огромные глаза.

Савелий шёл последним, то и дело оглядываясь.

– Тебе не кажется, – шепнул он Матвею, – что они на нас как на обед смотрят?

– Кажется, – так же тихо ответил Матвей. – Но выбора у нас нет. Будем смотреть в оба.

Они шли по деревне, и каждый шаг отдавался глухим стуком в груди. Мостки покачивались под ногами, туман стелился по воде, скрывая глубину, и казалось, что в любой момент можно провалиться в эту зыбкую, холодную бездну.

Марфа вглядывалась в лица прохожих. Большинство были теми, кого она уже мысленно назвала «жаболюдьми» – с огромными глазищами, широкими ртами и зеленоватой кожей. Они смотрели на пришельцев с любопытством, но без враждебности.

Кто-то даже кланялся, кто-то шептал что-то соседям, провожая их взглядами.

Но были и другие.

Марфа заметила их не сразу – слишком уж они старались быть незаметными. Жались к стенам домов, прятались в тени, отводили глаза, когда кто-то смотрел в их сторону.

Обычные люди. Самые обычные, каких можно встретить в любой деревне. Но бледные. Не мертвенно-белые, а именно бледные, как человек, который давно не видел солнца. Одетые кто во что – кто в крестьянские рубахи, кто в городское платье, кто почти в лохмотья.

– Матвей, – шепнула Марфа, дёрнув брата за рукав. – Посмотри. Там. И там.

Матвей проследил за её взглядом. Увидел. Нахмурился.

– Кто они? – спросил он у Старейшины, кивнув на одного из бледных – молодого парня, который при их приближении вжался в стену и закрыл лицо руками.

Старейшина обернулся. Его огромные глаза на миг сузились, зрачки вытянулись в вертикальные щёлки.

– Такие же, как вы, – ответил он спокойно. – Люди. Заблудившиеся. Потерявшиеся. Те, кто пришёл к нам и не смог уйти.

– В смысле – не смог уйти? – насторожился Савелий.

– В прямом, – Старейшина пожал плечами. – Топь не всех отпускает. Кого-то держит. Кто-то сам не хочет уходить. Мы не держим силой. Но дорогу назад найти трудно, если не знаешь.

Он двинулся дальше, не дожидаясь вопросов. Ребятам ничего не оставалось, кроме как последовать за ним.

– Устали с дороги? Проголодались? – спросил Старейшина, когда они вышли на широкий мост, ведущий к самому большому зданию в деревне. – Пойдёмте в столовую. Там есть чем подкрепиться.

– Столовая? – переспросил Матвей. – У вас тут всё по-людски?

– А почему нет? – усмехнулся Старейшина. – Мы не звери. Живём, как умеем. Едим, пьём, детей растим. Просто… немного иначе.

Он толкнул дверь, и они вошли внутрь.

Марфа только сейчас заметила, что на улице темно. Хотя по их ощущениям должно быть ещё светло – они вышли из Белого Бора утром, шли несколько часов, но солнце явно стояло высоко. А здесь – глубокая ночь.

Над домами висели огни. Просто висели в воздухе – тусклые, желтоватые сферы, не греющие, но дающие свет. Они покачивались от невидимого ветра, отбрасывая длинные, дрожащие тени.

– Как это работает? – спросила Марфа, заворожённо глядя на один из огней.

– Болотный газ, – ответил Старейшина. – Мы его собираем и зажигаем. Горит долго, не гаснет. И красиво.

– Красиво, – эхом повторила Марфа.

Они вошли в столовую.

Внутри было тепло и людно. За длинными столами сидели жители – жаболюди и бледные люди вперемешку – и ели из деревянных мисок. Пахло чем-то съедобным, даже аппетитным.

– Садитесь, – Старейшина указал на свободный угол. – Сейчас принесут еду. А я пока схожу, узнаю про родителей Алёны.

– А Алёна где? – спохватился Савелий.

– Ушла к себе, – отмахнулся Старейшина. – Она тут своя. Не волнуйтесь, с ней всё будет хорошо.

Он вышел, оставив их одних среди полупрозрачных стен и десятков глаз, смотрящих из темноты.

Марфа огляделась. В углу, у самой стены, сидел бледный мужчина и смотрел в одну точку. Рядом с ним – женщина, качающая невидимого ребёнка. Дальше – трое подростков, жующих что-то молча и без выражения.

– Не нравится мне это, – шепнул Савелий. – Слишком… правильно всё. Слишком гладко.

– Мне тоже, – признался Матвей. – Но деваться некуда. Будем смотреть и слушать.

Принесли еду – какую-то похлёбку, хлеб, рыбу. Всё выглядело съедобным, пахло даже вкусно. Но Марфа медлила.

– Думаешь, отрава? – спросил Матвей.

– Не знаю. Но Агафья учила: в гостях у духов нельзя есть их еду, если не хочешь остаться навсегда.

Савелий, уже поднесший ложку ко рту, замер.

– Чего?!

– В сказках так, – пожала плечами Марфа. – Попадаешь в Навь – не ешь ничего, иначе привяжешься к этому месту.

– А мы разве в Нави? – Савелий побледнел ещё сильнее.

– Не знаю. Но место странное. Осторожность не помешает.

Они отодвинули миски. Сидели, делая вид, что едят, но не притрагиваясь к еде.

Где-то в глубине столовой заиграла тихая, тягучая музыка. Кто-то запел – низким, гортанным голосом, похожим на кряканье.

– Уютно у них, – мрачно пошутил Матвей. – Прямо как дома.

Марфа молчала.

Она смотрела на бледных людей в углах и думала о том, что, может быть, скоро они сами станут такими же.

В столовой становилось всё темнее. Огни за окнами гасли один за другим, и только пара тусклых сфер под потолком ещё освещала помещение.

– Скучно тут у вас, – раздался вдруг скрипучий голос от входа.

Марфа подняла голову.

В дверях стояли двое. Те, кого сразу и с кем-то не перепутаешь.

Болотники.

Низкорослые, коренастые, с зеленовато-бурой кожей, покрытой слизью и тиной. Глаза – маленькие, злые, сверлящие. Рты – щербатые, с редкими жёлтыми зубами. Одежда – лохмотья, насквозь мокрые, с которых капала на пол болотная вода.

Они вошли в столовую, и воздух вокруг них наполнился запахом гнили и застоявшейся воды.

– О, болотная тина! – проскрипел первый, тот, что повыше (хотя ростом он был чуть выше ребят сидящих за столом). – Какие гости к нам пожаловали! Живые, настоящие!

– И совсем одни, – подхватил второй, пониже, но шире в плечах. – Без защиты, без приглашения…

Они подошли ближе, встали напротив стола, разглядывая близнецов и Савелия с неприкрытым интересом.

– Чего надо? – жёстко спросил Матвей, не опуская руки с ножа под столом.

– Ой, какие смелые! – захихикал первый. – Грозится! А знаешь ли ты, мальчик, что у нас на болоте каждый год по нескольку смельчаков тонет? А?

– Не доходят до берега, – добавил второй, облизнувшись. – Скользко у нас. Темно. Водичка холодная, ноги сводит…

– И никто не найдёт, – закончил первый. – Никто.

Савелий побледнел, но промолчал.

– Вы что-то хотели? – спросила Марфа как можно спокойнее. – Или просто пришли воздух портить?

Болотники переглянулись. В их маленьких глазках мелькнуло удивление – видимо, не привыкли, чтобы им дерзили.

– Девка-то с характером, – оскалился первый. – А ничего, что вы в гостях? А по правилам надо бы… гостинцы принести? А?

– Или самим гостинцами стать, – хихикнул второй и шагнул ближе. – Вон какой упитанный паренёк, – он кивнул на Савелия. – Долго в воде не утонет, побарахтается…

– Руки убрал, – рявкнул Матвей, и нож блеснул в его руке.

Болотники отшатнулись, но не от страха – от удовольствия.

– Оружие! – восхитился первый. – Смотри, у него оружие! А у нас тут оружие не любят. У нас тут тихо, мирно…

– …топи спокойно, – закончил второй. – А с оружием – шумно. Нехорошо.

Они сделали ещё шаг вперёд. Марфа почувствовала, как холодок пробежал по спине.

И вдруг она услышала.

Тихий, едва уловимый звук – журчание воды. Негромкое, спокойное, но настойчивое. Оно шло откуда-то из глубины, из-под пола, из самой толщи болота.

Она подняла глаза на Матвея. Тот тоже услышал – замер, прислушиваясь.

Болотники тоже замерли. Их морды вытянулись, глаза забегали.

– Чего это? – прошептал первый.

– Не знаю, – так же тихо ответил второй. – Не слышал такого…

А потом дверь распахнулась.

С такой силой, что с петель чуть не слетела.

На пороге стоял Он.

Водяной.

Мужчина лет сорока с виду – но кто ж знает, сколько ему на самом деле. Высокий, широкоплечий, одет в длинное, тёмное одеяние, расшитое узорами, напоминающими рябь на воде. Но главное было не в одежде.

Главное было в нём самом.

Борода его – длинная, густая, до пояса – вся была переплетена тиной и водорослями. В них запутались мелкие ракушки, блестели капли воды. Волосы, такие же длинные, тоже были в глине и тине, но не грязные, а будто естественные, как часть его существа.

Кожа отливала зеленоватым, но не мертвенным, как у жаболюдей, а глубинным, цветом старого омута. Глаза…

Глаза были самые страшные и самые прекрасные одновременно. Глубокие, как озёра. В них можно было утонуть – буквально. В их темно-зелёной, бездонной глубине мерещились омуты, водовороты, затонувшие города и корабли. Они смотрели так, что хотелось провалиться сквозь землю – или, наоборот, нырнуть в них и не выныривать.

За его спиной, чуть поодаль, стоял Старейшина – и вид у него был виноватый, как у нашкодившего мальчишки.

Водяной шагнул в столовую.

Болотники вжались в стены, пытаясь стать невидимыми.

– Я смотрю, – заговорил Водяной. Голос его звучал низко, глубоко, как далёкий гром или шум подземной реки.

– У вас тут развлечения?

– М-мы… это… – залепетал первый болотник.

– Гости пришли, – подхватил второй. – А мы… проведать…

– Проведать, – эхом повторил Водяной. – Моих гостей? У меня в гостях?

Он сделал ещё шаг. Болотники буквально вдавились в стену.

– Чтобы я вас больше здесь не видел, – тихо сказал Водяной. – Поняли?

Болотники закивали так быстро, что, казалось, головы отвалятся.

– Вон.

Их как ветром сдуло. Только дверь хлопнула.

Водяной обернулся к ребятам. Глаза его – глубокие, страшные, прекрасные – остановились на них.

– Простите их, – сказал он. – Мелкие пакостники. Своей воли не имеют. Служат той, кто их послал.

– Кикиморе? – вырвалось у Марфы.

Водяной чуть склонил голову. Усмехнулся – одними уголками губ.

– Догадливая, – сказал он. – Это хорошо. Это может вам помочь.

Он подошёл ближе, сел за их стол – напротив, по-хозяйски.

– Рассказывайте, – велел он. – Кто вы, откуда, зачем пришли. И что вам нужно от моего болота.

Старейшина остался стоять у дверей – на всякий случай. А может, просто из уважения.

В столовой стало тихо. Даже музыка стихла. Все глаза – жабьи и человечьи – смотрели на их стол.

Матвей говорил первым. Голос его звучал твёрдо, хотя внутри всё дрожало – слишком уж необычным был собеседник, слишком глубокими эти озёрные глаза.

– Мы из Ольховки, – начал он. – Ушли искать родителей. Они два года назад отправились в Белый Бор и не вернулись. Мы думали, найдём их там… но Камень молчит. А сюда нас привела девочка. Алёна. Сказала, что живёт здесь, что потеряла родителей на болоте.

Водяной слушал молча, не перебивая. Только водоросли в его бороде чуть шевелились, будто в такт его дыханию.

– Мы не думали, что окажемся в Нави, – добавил Матвей. – Просто хотели помочь ребёнку.

Водяной усмехнулся. Усмешка вышла странной – не злой, но какой-то… понимающей.

– В Нави, говоришь? – переспросил он. – Нет, мальчик. Это не Навь.

– А что же? – вырвалось у Марфы.

– Это – Межмирье, – ответил Водяной. – Граница. То место, где Явь и Навь встречаются, смешиваются, но не сливаются до конца. Здесь можно встретить и живых, и мёртвых, и тех, кто застрял между. Как твои родители, – он посмотрел на Марфу, – может быть. Как брат твоего друга, – перевёл взгляд на Савелия, – возможно.

Савелий вздрогнул.

– Мой брат? – выдохнул он. – Вы знаете про брата?

– Знаю, что пять лет назад один парень ушёл на болото и не вернулся, – спокойно ответил Водяной. – И знаю, что он не утонул. Он… остался. Не здесь, не в деревне, но где-то рядом. Бродит по топям, ищет выход. И не находит.

Савелий побледнел. Схватился за край стола.

– Он жив?

– Жив ли? – Водяной задумался. – Для болота – жив. Для мира людей – нет. Но если вы ищете его… возможно, здесь вы его найдёте.

Он обвёл взглядом стол, задержался на нетронутых тарелках.

– А есть вы, я вижу, не стали, – заметил он с лёгкой усмешкой. – Правильно. Наша еда не для живых. Привязывает к Межимирью. Хорошо, что догадались.

Марфа выдохнула с облегчением.

– Нас учили, – тихо сказала она. – Агафья. Она говорила: в гостях у духов ничего не бери.

– Мудрая женщина, – кивнул Водяной. – Редко встречаются такие. Жаль, что не пришла сама.

Он встал из-за стола – легко, будто и не сидел только что.

– Что ж, вижу, вы не голодны. Тогда пойдёмте, пройдёмся. Покажу вам, что тут есть.

Он направился к выходу, не оборачиваясь.

Ребята переглянулись.

– Идём? – спросил Матвей.

– А выбор есть? – пожал плечами Савелий.

Они встали и пошли за Водяным.

За их спинами в столовой зашептались – жабьи рты, человечьи лица, все смотрели им вслед. Кто с завистью, кто с жалостью, кто с любопытством.

Дверь за ними закрылась.

Они шли не спеша. Водяной шагал впереди, легко ступая по зыбким мосткам, которые под его ногами даже не покачивались. Будто он сам был частью этого места – его плотью, его дыханием.

Ребята едва поспевали за ним, то и дело оглядываясь по сторонам.

– Всё, что вы видите – это Топь, – начал Водяной, обводя рукой окрестности. – А всё, что над ней – гармоничный мир, который я создал.

Марфа подняла голову. Туман клубился над домами, над мостками, над водой.

Но в этом тумане угадывались очертания – не призрачные, а почти настоящие. Дома, улицы, мосты…

– Долгое время души погибших здесь людей скитались по этим местам, не находя покоя, – продолжал Водяной. – Они тонули в болоте, но не могли уйти. Не знали, как. Не понимали, что с ними случилось.

Он остановился у перил, глядя в воду.

– Я лишь воссоздал привычный им мир. Погрузил в некогда знакомые «декорации». Здесь они могут жить той жизнью, которой жили в Яви.

Они пошли дальше. И теперь Марфа смотрела по сторонам совсем иначе.

Вот кузница. Из неё доносится звон металла – настоящий, живой звон. У входа стоит мужик в кожаном фартуке, с молотом в руке. Он смотрит на проходящих, кивает Водяному и возвращается к работе.

Вот торговая лавка. За прилавком – женщина в цветастом платке, раскладывает товары. Глиняные горшки, берестяные туески, домотканые рушники. Покупатели – двое мужчин в простых рубахах – рассматривают, прицениваются, спорят.

Вот дети. Бегают по мосткам, смеются, плещутся в мелкой воде у берега. Обычные дети. Те, что утонули когда-то.

– Это фальшь, – тихо сказал Водяной, останавливаясь. – Всё это – фальшь. Декорации. Они не настоящие.

– Но они… выглядят настоящими, – выдохнул Савелий.

– Они счастливы, – ответил Водяной. – И спокойны. Разве не в этом счастье? Они не помнят, что умерли. Не помнят боли, страха, той последней минуты, когда вода заливала лёгкие. Они просто живут. Как жили всегда.

Марфа смотрела на бегающих детей. Один из них, мальчишка лет семи, споткнулся и упал в воду. Вынырнул, смеясь, отряхиваясь – и побежал дальше.

– А если кто-то захочет уйти? – спросила она. – В Навь? Или обратно, в Явь?

Водяной посмотрел на неё долгим, тёмным взглядом.

– Такие приходят ко мне, – сказал он. – Я помогаю. Если могу. Если они действительно хотят. Но большинство… большинство предпочитает остаться. Здесь безопасно. Здесь не больно. Здесь они снова видят тех, кого потеряли.

Они прошли мимо старого храма— деревянного, с покосившимся идолом. Изнутри доносилось пение.

– Мы всегда тут были, – продолжил Водяной, когда они вышли на широкий мост. – Но были невидимы глазу людскому. Граница держалась крепко. А потом…

Он замолчал.

– Грань исчезла, – закончил за него Матвей.

– Да. И нас стали замечать. Люди приходят, уходят, пугаются, пытаются бороться. Нас это не пугает. Вы ничего не можете сделать нам.

Он обернулся. В его глазах – тёмных, глубоких – мелькнуло что-то, похожее на усмешку.

– А мы вам можем. Но мы не злые. Навь – не всегда про зло. Здесь, в Межимирье, вообще нет добра и зла в вашем понимании. Есть только… равновесие.

Он подошёл к высокому дому – самому красивому из всех, что они видели. Резные ставни, высокая крыша, крыльцо с перилами.

– Но, конечно, не без этого, – добавил Водяной уже у двери. – Злые люди и сущности есть везде. Они нужны для баланса и движения. Как те болотники, что приставали к вам. Они служат Кикиморе. А Кикимора служит…

Он не договорил. Только махнул рукой.

– Заходите. Это моя усадьба. Переночуете здесь. А завтра… завтра поговорим о том, как вам выбраться.

Он толкнул дверь.

Внутри было тепло, сухо и пахло свежим хлебом. Совсем по-людски. Даже слишком по-людски.

Ребята переглянулись.

– Ночуем? – спросил Савелий.

– Придётся, – ответил Матвей. – Доверять ему или нет – другой вопрос. Но выбора у нас пока нет.

Ночь в усадьбе Водяного была тёплой и тихой. Слишком тихой. Даже болотные огни за окном горели ровно, не мигая, будто застыли во времени.

Ребята лежали на лавках, укрывшись своими одеялами. Своя еда, съеденная на ночь, согревала изнутри, но сон пришёл не сразу – слишком много впечатлений, слишком много вопросов.

А потом сон всё-таки сморил их.

Матвей открыл глаза.

В усадьбе было темно. Тусклый свет сочился сквозь ставни, но не разгонял тьму, а только делал её гуще, осязаемее.

Он сел на лавке. Марфа спала рядом, свернувшись калачиком. Савелий – у двери, положив руку на топор даже во сне. Всё было спокойно.

Матвей услышел голос, он звал.

Тихий, женский, он лился откуда-то извне, просачивался сквозь стены, сквозь тишину, сквозь сам воздух.

Он не говорил словами – он просто манил. Обещал что-то. Звал.

Матвей встал. Ноги сами понесли его к двери.

– Матвей? – сонно пробормотала Марфа, не открывая глаз.

Он замер. Но голос позвал снова – настойчивее, слаще. И Матвей шагнул за дверь.

Снаружи было сыро и холодно. Туман клубился над мостками, скрывая воду. Огни над домами погасли – только редкие болотные фонари ещё теплились где-то вдалеке.

Голос вёл его. Прочь от усадьбы, по зыбким мосткам, туда, где топь становилась глубже, а туман – гуще.

Матвей шёл как во сне. Ноги ступали сами, глаза смотрели, но не видели. Только голос – и тягучее, сладкое желание идти за ним.

Он увидел её на кочке.

Девушка сидела, поджав под себя ноги, и смотрела на него. Черноволосая, бледная, с глазами такими тёмными, что в них не было зрачков – только бездонная чернота. Одета она была во что-то лёгкое, светящееся, будто сотканное из лунного света и болотных испарений.

– Матвей, – позвала она. Голос её журчал, как ручей, и в то же время звенел, как колокольчик. – Иди ко мне.

Он подошёл. Не мог не подойти. Остановился в шаге от неё, глядя в эти чёрные, завораживающие глаза.

Она встала, обошла вокруг него, касаясь плеч, рук, спины лёгкими, невесомыми прикосновениями.

– Матвей… – шептала она. – Сильный, умный, смелый. Ты же знаешь это. Ты всегда знал.

Он молчал. Язык не слушался.

– А она? – голос девушки изменился, стал чуть жестче. – Сестра твоя, Марфа? Что она? Слабая, плаксивая, вечно ноющая. Ты тащишь её на себе. Ты спасаешь её снова и снова. А она тебя?

Девушка остановилась напротив, заглянула в глаза.

– Она тебя погубит, Матвей. Ты же чувствуешь? Она тянет тебя вниз. Не даёт раскрыться. С ней ты всегда будешь вторым. Тенью. Помощником. А мог бы быть первым. Самым сильным.

– Нет… – выдохнул Матвей, но голос прозвучал неуверенно.

– Она тебя подавляет, – продолжала девушка, водя пальцем по его груди. – Из-за неё ты не можешь стать тем, кем должен. Избавься от неё, Матвей. Освободись.

Голова начала кружиться. Мысли путались.

– Избавься от неё!! – голос девушки стал громче, настойчивее. – Избавься!! Или она погубит тебя!! Выбирай!!

Матвей зажмурился. В ушах звенело. Перед глазами мелькали образы – Марфа, улыбающаяся, тянущая к нему руки; Марфа, плачущая над телом Ивана; Марфа, поющая у Камня.

– НЕТ!

Он распахнул глаза и толкнул девушку что было сил.

Она вскрикнула – коротко, удивлённо – и опрокинулась в чёрную воду. Брызги взметнулись в воздух, и оттуда, из топи, донёсся смех – злой, торжествующий, полный обещаний.

– Ты ещё вернёшься ко мне, Матвей! – донеслось из темноты. – Они все возвращаются!

А потом – тишина.

Матвей стоял на краю мостков, тяжело дыша. В голове шумело, сердце колотилось где-то в горле. Он смотрел на воду, на гладкую, чёрную поверхность, на которой расходились последние круги.

– Матвей!!

Голос Марфы. Настоящий, живой, полный ужаса.

Он обернулся. Она стояла на мостках в нескольких шагах, бледная, с растрёпанными волосами. Рядом с ней – Савелий с топором наготове.

– Матвей, ты где был?! – крикнула Марфа, бросаясь к нему. – Мы проснулись, а тебя нет! Я чувствовала… я чувствовала, что с тобой что-то не так!

Она обхватила его руками, прижалась, дрожа.

– Всё хорошо, – выдохнул Матвей, обнимая её в ответ. – Всё хорошо. Я здесь.

Савелий подошёл ближе, оглядывая топь.

– Что это было? – спросил он хрипло. – Я видел какую-то тень над водой…

– Кикимора, – ответил Матвей. Или кто-то из её слуг. Хотела, чтобы я… чтобы я…

Он не договорил. Посмотрел на сестру.

– Она говорила про тебя. Гадости. Хотела, чтобы я от тебя избавился.

Марфа замерла. Потом отстранилась, заглянула ему в глаза.

– И ты?

– Я её в воду столкнул, – усмехнулся Матвей. – Не понравилась мне её компания.

Марфа улыбнулась – слабо, но искренне.

– Пошли в дом, – сказал Савелий. – Пока эта гадость опять не вылезла.

Они вернулись в усадьбу. За ними, из темноты, всё ещё доносился тихий, едва слышный смех.

Их разбудило журчание воды.

Марфа открыла глаза первой. Звук лился откуда-то из глубины дома, мягкий, убаюкивающий, но настойчивый.

Она села на лавке и увидела, что Матвей и Савелий уже не спят – сидят, прислушиваясь.

За столом, в центре комнаты, сидел Водяной.

Он не двигался, не смотрел на них. Просто сидел, сложив руки на столе, и ждал. Перед ним стоял глиняный кувшин и несколько мисок.

– Садитесь, – сказал он, когда понял, что все проснулись. Голос его звучал ровно, без той таинственной глубины, что была вчера. Будто он был просто хозяином дома, приглашающим гостей к завтраку.

Ребята переглянулись, но спорить не стали. Умылись водой из деревянной бадьи, пригладили волосы и уселись за стол. В мисках оказалась простая еда – каша, хлеб, варёные яйца. Своя еда, не болотная. Марфа почувствовала, как внутри разливается благодарность к этому странному существу, которое, кажется, понимало их страхи.

Водяной молчал, пока они ели. Только смотрел на них своими глубокими, озёрными глазами, и от этого взгляда становилось не по себе, но не страшно – скорее торжественно.

Когда последняя ложка опустела, он заговорил:

– Вы благородны в своих целях. Я вижу это. Чисты перед собой и перед теми, кого ищете. Поэтому вы можете спросить меня о чём угодно. Я отвечу. А после покажу, как отсюда выбраться.

Марфа открыла рот, чтобы спросить, но Водяной поднял руку.

– Но прежде, чем вы спросите, я расскажу вам одну историю. Она поможет вам лучше понимать то, что происходит вокруг. Возможно, ваша бабушка рассказывала её вам. А возможно, и нет.

Он откинулся на спинку стула, и на миг показалось, что сам стул стал чуть ниже, а комната – чуть просторнее. Будто пространство вокруг него подстраивалось под его слова.

– В начале был Род, – начал Водяной. Голос его зазвучал иначе – глубже, древнее, будто сами воды заговорили его устами. – Верховный бог, творец всего сущего. Он создал миры. Сначала – Правь. Мир света, порядка, закона. Там поселились светлые боги, существа гармонии, те, кто следит за тем, чтобы всё шло своим чередом.

Он сделал паузу, давая словам улечься.

– Затем он создал Навь. Мир тьмы, хаоса, первозданной силы. Там поселились тёмные боги, существа стихий, те, кто не знает законов, кроме одного – силы. Изначально Навь была едина. Тьма не была злом – она была просто другой стороной бытия. Как ночь не зло для дня.

Водяной посмотрел на них, проверяя, понимают ли.

– Но в незапамятные времена, когда миры были ещё молоды, произошла битва. Воинство света сошлось с воинством тьмы. Не потому, что одно было добрым, а другое злым – потому что они не могли поделить власть над тем, что ещё не было создано.

– Над чем? – не выдержал Матвей.

– Над миром людей, – ответил Водяной. – Который ещё не был создан, но уже задуман. Каждая сторона хотела, чтобы новый мир принадлежал ей. Светлые хотели порядка и закона. Тёмные – свободы и силы.

Он помолчал.

– В той битве Чернобог, верховный бог Нави, совершил невозможное. Ему удалось прорваться сквозь ряды светлого воинства и сорвать Печать. Ту, что скрывала великое знание – тайну творения. Он получил доступ к тому, что принадлежало только Прави.

Марфа ахнула. Она вспомнила рассказы Агафьи о древних войнах, о том, что мир держится на равновесии, но никогда не слышала такого.

– Это знание изменило его, – продолжал Водяной. – Оно дало силу, но отравило душу. Чернобог стал не просто тёмным – он стал злом. И тогда светлые поняли: так больше нельзя.

Он развёл руками, будто показывая что-то невидимое.

– Был создан Рубеж. Мир Яви. Его поместили между Правью и Навью, чтобы разделить их навсегда. Светлые ушли в Правь, закрыв за собой врата. Тёмные остались в Нави, отрезанные от света. А между ними встал ваш мир – мир людей.

– Так вот почему… – начал Савелий.

– Да, – кивнул Водяной. – С той поры у тёмных сущностей осталась только одна возможность попасть в светлые миры – через Явь. Через ваш мир. Они не могут войти в Правь напрямую – Рубеж не пускает. Но они могут просочиться сквозь Явь, найти трещины, истончить границы, прорваться.

Он посмотрел на них долгим, тяжёлым взглядом.

– И вы наблюдаете это сейчас.

Всё, что происходит вокруг вас – Леший, потерявший себя, волколаки, кикимора, которая служит не мне, а той тёмной силе, что просочилась в Навь, – это не просто случайность. Это попытка кого-то из Нави пробиться в Правь. А вы лишь свидетели этого. И, может быть, участники.

Тишина повисла в комнате. Даже вода перестала журчать.

– Кто? – выдохнул Матвей. – Кто пытается пробиться?

Водяной покачал головой.

– Имени я не знаю. Но знаю, что он силён. Он уже захватил часть Нави, подчинил себе многих духов.

Он встал.

– Теперь вы знаете столько же, сколько я. И можете спрашивать о чём хотите. Я отвечу.

Ребята молчали, переваривая услышанное. Мир, который они знали, снова перевернулся. Но теперь у них было хоть какое-то понимание того, с чем они столкнулись.

– Спасибо, – тихо сказала Марфа. – За правду.

Водяной кивнул.

– А теперь – спрашивайте. Время есть.

Савелий вскочил со скамьи так резко, что та едва не опрокинулась. Глаза его горели, лицо раскраснелось – в нём боролись страх и какое-то лихорадочное возбуждение.

– Дак понятно же! – воскликнул он, размахивая руками. – Это ж Чернобог! Он уже пытался, или его приспешники! Помните, вы рассказывали? Сорвал печать, получил знание, битва была…

Он заметался по комнате, натыкаясь на углы.

– Ну ребята, тут конечно сюжет завернулся очень круто! – Савелий даже рассмеялся – нервно, но искренне. – Я с вами и в огонь и в воду, куда ж я теперь денусь? Но что мы сможем против верховного бога?!

Матвей поднялся, положил руку ему на плечо, останавливая этот нервный круговорот.

– Савелий, остынь, – сказал он твёрдо. – Это нужно ещё доказать.

Савелий замер, глядя на него расширенными глазами.

– Доказать? – переспросил он. – А чего доказывать? Водяной сам сказал: тёмная сила, захватила Навь.

– Сказал, что есть сильный тёмный, – поправил Матвей. – Но не назвал имени. Чернобог – это… это слишком. Это как если бы мы сказали, что сам Перун спустился с небес. Такое не случается просто так.

Он обернулся к Водяному.

– Скажите, вы уверены, что это он? Чернобог?

Водяной сидел неподвижно, сложив руки на столе. В его глубоких, озёрных глазах мелькнуло что-то – уважение? Одобрение?

– Уверен? – переспросил он. – Нет, мальчик. Не уверен. Я не был в Нави много лет. Я здесь, в Межимирье, и моя власть кончается там, где начинается настоящая Тьма. Я чувствую её присутствие. Чувствую, что она сильна и стара. Но кто именно – Чернобог, один из его детей, или просто древний дух, возомнивший себя богом – я не знаю.

– А зачем ему это? – тихо спросила Марфа. – Прорываться в Правь? У него же своё царство есть.

Водяной посмотрел на неё, и в этом взгляде была печаль.

– Ты не поняла главного, дитя, – сказал он. – Тьма не может быть счастлива в одиночестве. Ей нужен свет, чтобы его погасить. Хаосу нужен порядок, чтобы его разрушить. Злу нужно добро, чтобы его мучить. Чернобог или тот, кто сейчас правит Навью, не успокоится, пока не уничтожит Правь. Или не подчинит её себе.

Он помолчал.

– А ваш мир – Явь – это мост. Если тёмные захватят его, они смогут пройти дальше.

Матвей сжал кулаки.

– И наши родители? Они просто… оказались в центре всего этого?

– Возможно, – кивнул Водяной. – Или не просто. Я не знаю ваших родителей. Но если они искали истину у Белого Камня, они могли найти больше, чем искали.

Савелий остановился, тяжело дыша.

– И что нам теперь делать? – спросил он. – Идти дальше? Найти эту тварь и… и что? Мы даже не знаем, кто это.

– Вы ищете родителей, – напомнил Водяной. – Начните с этого. Найдёте их – может, они знают больше. Или поймёте, что с ними случилось. А потом…

Он развёл руками.

– Потом решите. Возвращаться домой или идти дальше. Сражаться или спасаться. Выбор всегда за вами.

Марфа посмотрела на брата. Тот стоял, глядя куда-то в стену, и о чём-то напряжённо думал.

– Матвей? – позвала она.

Он очнулся.

– Мы идём дальше, – сказал он. – К родителям. А там… там разберёмся.

Он посмотрел на Водяного.

– Вы сказали, что покажете нам, как выбраться. И что ответите на вопросы. У меня есть вопрос.

– Слушаю.

Матвей шагнул вперёд.

– Наши родители отправились к Белому Бору. Мы были там. Видели Камень, но ничего не нашли. Ни их, ни ответов. Скажите, что это за место? Почему оно так важно?

Водяной вернулся к столу, сел. Жестом пригласил всех снова занять места. Когда они устроились, он начал говорить – медленно, будто вытаскивая слова из самой глубины памяти.

– Белый Бор – не просто лес с белыми деревьями. Это место силы. Одно из многих, разбросанных по миру. Есть такие и в горах, и в степях, и на морских берегах. Но это – особенное.

– Чем? – спросила Марфа.

– Тем, что он держит печать миров, – ответил Водяной. – Представьте себе огромный замок на двери, разделяющей Явь и Навь. Белый Бор – один из таких замков. Таких мест много, и все они вместе не дают тьме прорваться в ваш мир.

Он помолчал, давая словам улечься.

– Это место древнее. Очень древнее. Люди знали о нём всегда. В разные времена к Белому Бору приходили волхвы, князья, воины. Одни хотели ему поклоняться, другие – использовать его силу, третьи – запечатать навеки. Строили крепости, возводили храмы, пытались владеть.

– И что? – подал голос Савелий.

– Ничего, – усмехнулся Водяной. – Белый Бор не поддаётся людям. Он старше их. Он запечатан древним языком богов. Теми знаками, что вы видели на Камне. Их нельзя прочесть обычным способом. Они открываются только тем, кто готов.

– Готов к чему? – спросил Матвей.

– К правде, – просто ответил Водяной. – К той правде, что изменит тебя навсегда.

Марфа почувствовала, как мурашки побежали по коже. Она вспомнила сон, родителей, растворяющихся в Камне.

– Мои родители… они были готовы?

– Видимо, да, – кивнул Водяной. – Они вошли. Не в Камень, не в Бор – они вошли дальше. Туда, куда вы пока не можете.

Тишина. Тяжёлая, давящая.

Марфа сглотнула ком в горле.

– А что будет с миром, если… если зло прорвётся в Правь? Если тот, кто за всем этим стоит, добьётся своего?

Водяной посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах мелькнуло что-то, чего они раньше не видели – страх. Настоящий, древний страх.

– Если враг пройдёт по мосту, – сказал он тихо, – мост разрушат. Боги не станут рисковать. Они уничтожат Явь.

Марфа побледнела.

– Уничтожат? Наш мир? Людей?

– Всё, – кивнул Водяной. – Чтобы спасти Правь, они пожертвуют Явью. Как сжигают поле, чтобы огонь не пошёл дальше.

Савелий вскочил так резко, что скамья опрокинулась с грохотом.

– С меня хватит! – выкрикнул он. Лицо его было белым, как мел. – Я… я пойду пройдусь!

И выскочил на улицу, хлопнув дверью так, что стены задрожали.

Марфа рванулась было за ним, но Матвей остановил её.

– Пусть, – сказал он тихо. – Ему нужно переварить. Нам всем нужно.

Они сидели в тишине, глядя на закрытую дверь. Водяной молчал, давая им время.

За дверью слышались тяжёлые шаги Савелия, удаляющиеся в туман.

Матвей проводил взглядом дверь, за которой скрылся Савелий, и повернулся к Водяному.

– А что с теми болотными тварями в столовой? – спросил он. – Почему они такие агрессивные? Может, у них узнать, кто там, в Нави, зло помышляет?

Водяной усмехнулся. Усмешка вышла невесёлой – скорее усталой.

– Они не от Нави злые, мальчик, – ответил он. – Это приспешники Кикиморы.

Марфа нахмурилась.

– Кикиморы? Та, что Матвею являлась?

– Она самая, – кивнул Водяной. – Она зла на меня. Давно, ещё с тех пор, как я создал это поселение.

Он обвёл рукой пространство вокруг – полупрозрачные стены, тихий свет, уютную тишину.

– Она считает, что я предал старые верования. Что я смягчился по отношению к миру людей. Раньше мы, хозяева болот, были страшными. Топили путников, пугали детей, насылали мороки. А я… я выбрал другое. Дал душам покой. Создал им дом.

– И она не может этого простить? – спросил Матвей.

– Не может, – подтвердил Водяной. – Поэтому и посылает своих болотников пакостить. То мостки сломают, то огни погасят, то к жителям пристают. Мелкие пакости, но неприятные.

– А сама она? – Марфа поёжилась, вспомнив ночное происшествие. – Она сюда сунется?

Водяной усмехнулся – на этот раз по-настоящему, даже весело.

– Сюда? Нет. Меня она боится. И правильно делает.

Я старше, сильнее и, – он подмигнул, – у меня вода глубже.

Матвей невольно улыбнулся.

– Значит, она не серьёзная? Мелкая проблема?

– Мелкая, – согласился Водяной. – Но липкая. Как тина. От неё трудно избавиться совсем. Но для вас она не опасна. Если, конечно, сами не полезете к ней в гости.

Он посмотрел на дверь.

– А вот ваш друг… ему сейчас тяжело. Правда о мире не всем по силам.

– Он справится, – твёрдо сказал Матвей. – Савелий крепче, чем кажется.

– Посмотрим, – философски заметил Водяной.

За дверью стихло. Туман за окнами начал рассеиваться – там, в Межимирье, наступало утро.

– Пойду за Савелием, вдруг потеряется, – сказал Матвей и вышел в дверь. – Мы скоро вернёмся! – бросил он на ходу.

Марфа проводила брата взглядом и повернулась к Водяному.

– Расскажи, как нам вернуться? – спросила она.

Водяной начал говорить, но слова его текли мимо ушей Марфы. Она слышала, как за дверью стихли шаги Матвея, как где-то вдалеке заскрипели мостки. И вдруг – тишина.

Но Матвей не слышал этого разговора. Он уже вышел из усадьбы и направился прямо, к ближайшему дому, откуда доносились какие-то звуки. И вдруг:

– Матвей! Куда спешишь?

Он обернулся. На крыльце соседнего дома сидела Алёнка. Та самая девочка, которую они нашли в лесу. Сегодня она выглядела иначе – не такой испуганной, не такой потерянной. Волосы расчёсаны, сарафан чистый. И глаза… взрослые, внимательные.

– Алёна! Доброе утро! – Матвей улыбнулся. – Вот, Савелий ушёл прогуляться, я за ним иду, чтоб не потерялся.

– Давай я тебе помогу! – Алёна спрыгнула с крыльца. – Вы же мне помогли, когда я потерялась. Теперь моя очередь.

– Ну, пойдём, – согласился Матвей.

Они пошли по мосткам, в ту сторону, где скрылся Савелий. А в это время…

Савелий шёл, не разбирая дороги. Мостки петляли между домами, между кочками, над чёрной водой, но он не замечал ничего. Мысли в голове крутились бешеным колесом.

Боги. Миры. Явь. Навь. Правь. Печать. Если враг пройдёт – мир сожгут. Людей – всех. Дубровку. Ольховку. Мать. Марфу с Матвеем. Меня.

Он остановился, схватился за перила. Руки дрожали.

– Это слишком, – прошептал он. – Просто слишком.

И вдруг – тихий голос:

– Савелий.

Он замер. Медленно поднял голову.

Чуть слева, у старой полупрозрачной избы, на скамье сидел человек.

Савелий узнал бы его из тысячи. Из миллиона. Из самого страшного сна и самой светлой мечты.

– Брат… – выдохнул он.

Андрей.

Пять лет. Пять долгих лет, как он ушёл на болото и не вернулся. Пять лет мать плакала по ночам. Пять лет Савелий винил себя, что не пошёл с ним, не удержал, не спас.

А он сидел на скамье. Живой. Настоящий. Улыбался.

Савелий рванул к нему, упал на колени, схватил за плечи. Тёплый. Плоть. Кровь.

– Андрей! – закричал он, и голос сорвался. – Это ты?! Ты живой?! Я не верю… не верю…

– Здравствуй, Савелий, – сказал брат тихо. Улыбнулся. Глаза его блестели – не от слёз, а от какого-то внутреннего, спокойного света. – Я ждал тебя.

Савелий всхлипнул. Обхватил брата руками, прижался, зарылся лицом в его плечо.

– Как? – бормотал он сквозь рыдания. – Как ты здесь? Почему не вернулся? Мы искали… мать… я…

– Тише, – Андрей погладил его по голове. – Тише, маленький. Я здесь. Всё хорошо.

– Ничего не хорошо! – Савелий отстранился, вытирая слёзы рукавом. – Ты пропал! Мы думали, ты утонул! А ты… а ты…

Он оглянулся на полупрозрачные дома, на призрачный свет, на чёрную воду под мостками.

– Ты тоже… тоже здесь живёшь? Как эти?

Андрей кивнул.

– Здесь. В Межимирье. Я не утонул, Савелий. Я… потерялся. Заблудился в тумане, провалился в топь, а когда очнулся – был уже здесь. Водяной приютил. Дал дом. Даже работу – помогаю новым приходить, объясняю, что случилось.

– Почему не вернулся? – Савелий сжал его руку. – Почему хоть весточку не подал?!

– Нельзя, – грустно улыбнулся Андрей. – Отсюда нет дороги назад. Только в Навь или в никуда. Я пробовал. Не получается. Здесь моё место теперь.

Савелий замер.

– Навсегда?

– Навсегда, – кивнул брат. – Но я не страдаю, Савелий. Правда. Здесь хорошо. Спокойно. Я даже счастлив иногда.

Знаешь, когда вижу, как люди находят друг друга. Как ты нашёл меня.

Он положил руку Савелию на плечо.

– Ты вырос. Сильным стал. Мать как?

– Жива, – выдохнул Савелий. – Держится. Дубровку волки чуть не сожрали, но мы отбились. Я с ребятами… с Марфой и Матвеем… они из Ольховки, родителей ищут. Мы вместе.

– Хорошие ребята? – спросил Андрей.

– Лучшие, – твёрдо сказал Савелий. – Я за них жизнь отдам.

– Значит, не зря я тебя ждал, – Андрей улыбнулся. – Ты нашёл, за кем идти. Это главное.

Савелий снова обнял его.

– Я вернусь за тобой, – прошептал он. – Обещаю. Я придумаю, как.

– Не надо, – Андрей покачал головой. – Живи. Береги маму. Береги себя. И если встретишь ту, что полюбишь – назови сына в мою честь, ладно?

Савелий засмеялся сквозь слёзы.

– Дурак ты, Андрюха. Всегда был дурак.

– Ага, – согласился брат. – Зато красивый.

Они сидели обнявшись, два брата, разлучённые судьбой и снова встретившиеся там, где грань между мирами тоньше утреннего тумана.

А где-то рядом, за поворотом, уже слышались шаги Матвея и звонкий голос Алёны.

Матвей с Алёнкой шли вдоль болота. Мостки здесь становились всё уже, туман сгущался, и с каждым шагом воздух становился тяжелее, влажнее.

– А где твоя сестра? – спросила Алёна, и голос её звучал как-то странно – слишком ровно, слишком спокойно для ребёнка.

– Она осталась в избе с Водяным, ждать нас, – ответил Матвей, оглядываясь по сторонам. Место ему не нравилось. Слишком тихо. Слишком глухо.

– Понятно, – Алёна улыбнулась. – Нам сюда.

Она указала в сторону, где мостки заканчивались и начиналась открытая топь – кочки, поросшие осокой, чёрная вода между ними, и никаких следов жилья.

Матвей остановился.

– Алёна, тут же нет дороги. Ты уверена?

– Уверена, – она взяла его за руку. Рука была холодной, влажной. – Идём. Здесь недалеко.

Они сошли с мостков, ступая по кочкам. Ноги проваливались в мягкое, но дно держало. Матвей чувствовал, как холод поднимается от воды, как туман обволакивает лицо.

– Мне всегда нравилось приводить сюда людей, – вдруг сказала Алёна. Голос её изменился – стал глубже, старше. – Смотреть, как они удивляются всему. Как верят. Как надеются. А потом…

Она остановилась. Повернулась к нему. В её глазах – детских, невинных – мелькнуло что-то тёмное, древнее.

– Потом они остаются здесь навсегда.

Матвей отдёрнул руку.

– Стой. Ты о чём?

– Ты останешься со мной, Матвей? – спросила Алёна, и голос её теперь звучал совершенно по-взрослому, тягуче, как болотная жижа. – Зачем тебе Марфа? Она тебя не ценит. Тащит за собой, не даёт дышать. А я… я дам тебе силу. Покой. Вечность.

Матвей попятился. В голове щёлкнуло – видение. Ночное наваждение. Та девушка на кочке говорила те же слова.

– Это ты… – выдохнул он.

Алёна улыбнулась. Широко, не по-детски.

Вокруг, из чёрной воды, начали подниматься болотники.

Они вылезали из топи – зелёные, склизкие, с горящими маленькими глазками. Схватили Матвея за руки, за плечи, повалили на колени прямо в холодную жижу.

– Не уже ли ты думал, – голос Алёны менялся на глазах, становясь ниже, визгливее, страшнее, – что убийство Лешего сойдёт тебе с рук?

Матвей смотрел, не веря своим глазам.

Прямо перед ним, в тумане, девочка превращалась.

Тело её вытягивалось, росло. Кожа становилась бледно-зелёной, покрывалась тиной. Волосы – тёмные, спутанные – удлинялись, падали на плечи, на грудь, почти до земли. Одежда истлела, превратилась в лохмотья. Лицо… лицо стало нечеловеческим. Худое, вытянутое, с огромными чёрными глазами без зрачков и ртом, полным острых, как иглы, зубов.

– Кикимора! – закричал Матвей, дёргаясь в руках болотников.

Она улыбнулась. От этой улыбки кровь стыла в жилах.

– Как приятно, когда тебя узнают, – прошелестела она. Голос её теперь звучал отовсюду – из тумана, из воды, из самой топи. – И ещё приятнее… когда боятся.

Матвей рванулся, но болотники держали крепко.

– МАРФА! – закричал он что было сил. – САВЕЛИЙ! ПОМОГИТЕ!

Кикимора подошла ближе. Наклонилась к самому его лицу. От неё пахло тиной, гнилью и чем-то сладковатым, тошнотворным.

– Кричи, мальчик, – прошептала она. – Кричи громче. Мне нравится, когда жертвы кричат. Это добавляет вкуса.

Болотники захихикали, заскрежетали зубами.

Матвей зажмурился, собираясь с силами. Нож был при нём, но руки скованы. Сестра далеко. Савелий неизвестно где.

– Ма-арфа… – прошептал он одними губами.

И вдруг что-то изменилось в воздухе. Туман дрогнул. Вода заволновалась. Где-то вдалеке послышался шум – будто большая рыба била хвостом по воде.

Кикимора выпрямилась, настороженно оглядываясь.

– Что это? – прошипела она.

Болотники забеспокоились, заозирались, ослабив хватку.

Матвей рванулся, выдернул одну руку, вторую…

И тут из тумана вылетел топор.

Он пролетел над самой головой Матвея и врезался прямо в грудь ближайшего болотника. Тот взвизгнул и рухнул в воду, разбрызгивая чёрную жижу.

– МАТВЕЙ! ДЕРЖИСЬ!

Из тумана выскочил Савелий. За ним – бледная, с горящими глазами Марфа,.

А позади них, возвышаясь над туманом, шёл Водяной. Глаза его горели тёмным огнём, борода шевелилась, как живые водоросли, и каждый его шаг заставлял воду расступаться в ужасе.

– Ты перешла черту, – пророкотал он, глядя на Кикимору. – Мои гости. Мои, ты не тронешь.

Болотник, державший Матвея, попятился. Его зелёная морда вытянулась от страха, руки разжались сами собой – вековая привычка подчиняться Хозяину вод оказалась сильнее приказа Кикиморы.

– Трусливая тварь!! – завизжала Кикимора.

Она отшвырнула болотника с такой силой, что тот кубарем покатился в воду. Её глаза – чёрные, бездонные – вспыхнули бешенством. Длинные, костлявые пальцы вцепились Матвею в плечо, рванули назад, в топь.

– Нет! – закричал Матвей, пытаясь вырваться, но её хватка была мёртвой, неестественно сильной.

Вода вокруг них забурлила. Трясина засасывала, тянула вниз.

– Отпусти! – прогремел Водяной.

Голос его ударил по болоту, как подземный гром. Вода вокруг вскипела, из глубины потянулись корни, водоросли, щупальца – но Кикимора уже утащила Матвея глубже, и они не успевали.

Ребята замерли, не в силах пошевелиться от шока. Савелий сжимал топор, но руки дрожали. Марфа смотрела на брата, и сердце её останавливалось.

– Мне не нужны твои гости, Водяной!! – закричала Кикимора, уволакивая Матвея всё дальше. – Только один!!

Вода доходила ему уже до пояса. Он боролся, цеплялся за кочки, за корни – но она тащила, тащила, тащила в самую глубину.

– Отпусти! – закричала Марфа.

Голос её сорвался. Она смотрела в глаза брата, а он – в её.

Что было в этом взгляде? Прощание? Отчаяние? Надежда? Приказ бежать, спасаться, не лезть следом?

Они уже погрузились по грудь. Матвей перестал вырываться – только смотрел на сестру, и в глазах его стояла такая тоска, что Марфа чуть не рухнула на месте.

– НЕТ!

Она рванулась в топь, но Савелий перехватил её, обхватил за талию, прижал к себе.

– Стой! – заорал он. – Стой, куда?! Сама утонешь!!

– Пусти! – она билась в его руках, царапалась, плакала. – Пусти, там Матвей!!

А голос Кикиморы вдруг изменился.

Он стал глубже, страшнее. В нём зазвучали тысячи голосов – тех самых, что Марфа слышала в лесу, когда Леший превращал Ивана. Тех, что шептали из Камня. Тех, что стояли за всем этим кошмаром.

– Больше вы не будете мне мешать! – загремело над болотом. – Твоё время, Водяной, подходит к концу!

На миг всё замерло. Кикимора, уже по горло в трясине, обернулась. Её чёрные глаза скользнули по Марфе, по Савелию, по Водяному. В них было торжество.

И она ушла под воду вместе с Матвеем.

Тишина.

Только круги расходились по чёрной глади, да пузыри поднимались со дна.

– НЕЕЕЕЕТ! – Марфа рванулась с такой силой, что Савелий не удержал её, поскользнулся, упал в воду.

Она побежала бы в топь, утонула бы следом, но в этот миг Водяной рванул.

Он не побежал – он растворился. Превратился в стремительный поток воды, в живую реку, в прозрачную, яростную струю, которая хлынула в топь, туда, где только что скрылись Кикимора и Матвей.

Вода забурлила, заходила ходуном. Из глубины донеслись глухие удары, всплески, вой – нечеловеческий, страшный.

Марфа стояла на коленях в холодной жиже, не в силах пошевелиться.

Савелий поднялся, подхватил её, оттащил на кочку, подальше от воды.

– Тише, – бормотал он, сам дрожа. – Тише. Водяной силён. Он вытащит. Должен вытащить.

Марфа молчала. Она смотрела на чёрную воду, на пузыри, на круги, и ждала.

Ждала, когда брат вынырнет.

Время тянулось бесконечно.

Марфа сидела на кочке, не чувствуя холода, не чувствуя слёз, которые текли по щекам. Савелий стоял рядом, положив руку ей на плечо, и тоже молчал. Что тут скажешь?

Вода была неподвижна. Ни пузырей, ни всплесков, ни звука. Только туман клубился над топью, равнодушный к человеческому горю.

– Сколько уже? – прошептала Марфа.

– Не знаю, – так же тихо ответил Савелий. – Много. Слишком много.

Человек не может так долго держать дыхание. Это знали оба. Но ни один не решался произнести это вслух.

Марфа смотрела на воду и вспоминала. Как Матвей чинил её сломанные игрушки в детстве. Как заслонял её от деревенских мальчишек. Как стоял с ней плечом к плечу у сторожки, когда волк шёл на них. Как сжимал её руку в Белом Бору, когда они думали, что всё кончено.

– Не уходи, – прошептала она. – Пожалуйста. Только не ты.

И вдруг вода вздрогнула.

Сначала Марфа подумала, что ей показалось. Но Савелий тоже вскинул голову, вглядываясь в топь.

Вода расступилась. Прямо перед ними, из самой глубины, начало подниматься нечто.

Это был Водяной. Но не тот спокойный, мудрый хозяин, что сидел с ними за столом. Этот Водяной был страшен – глаза горели яростным зелёным огнём, борода и волосы стояли дыбом, вода вокруг него кипела и пенилась. В руках он держал тело.

Он вышел на кочку, опустил ношу на траву и рухнул рядом, тяжело дыша.

– Матвей! – Марфа бросилась к брату.

Он лежал на спине, мокрый, холодный, белый как мел. Глаза закрыты, губы синие. Не дышит.

– Нет, нет, нет… – Марфа трясла его за плечи, била по щекам, пыталась нащупать пульс. – Матвей! Матвей, очнись! Пожалуйста!

Савелий опустился рядом, приложил ухо к груди. Замер. Поднял глаза. В них было столько боли, что Марфа всё поняла без слов.

– Нет, – выдохнула она. – Не может быть. Не может…

Она упала на грудь брату, зарыдала в голос. Савелий обнял её за плечи, прижал к себе, и по его щекам тоже текли слёзы.

– Тише, Марфа, тише… – бормотал он, сам еле сдерживаясь. – Мы… мы что-нибудь придумаем…

– Что тут придумаешь?! – закричала она, вырываясь. – Он мёртв! Мой брат мёртв! Понимаешь?!

Савелий молчал. Только гладил её по голове, как маленькую.

Водяной поднялся на ноги. Он выглядел измождённым – битва под водой отняла много сил. Но в глазах его горел всё тот же огонь.

– Глубоко утащила, – сказал он хрипло. – На самое дно. Чтоб наверняка не нашли.

Он посмотрел на тело Матвея, на рыдающую Марфу, на растерянного Савелия.

– Но я нашёл, – сказал Водяной, и голос его, несмотря на усталость, звучал твёрдо. – Я везде найду.

Он шагнул к ним. Вода стекала с его одежды, с бороды, с волос, но в глазах горел тот самый свет, что заставлял болота расступаться и топи замирать.

– Нужно отнести его в избу, – сказал он. – Быстро.

Савелий уже подхватил Матвея на руки. Тело было холодным, безжизненным, но он нёс его так бережно, как не носил никого в жизни. Марфа шла рядом, сжимая холодную руку брата и молясь всем богам, каких только знала.

Они поднялись и пошли в сторону усадьбы.

Мостки покачивались под ногами. Туман клубился вокруг, скрывая воду, скрывая горизонт, скрывая само время. Казалось, они идут уже вечность – и в то же время всего лишь миг.

Марфа не плакала. Слёзы кончились. Осталась только пустота внутри.

Савелий нёс Матвея молча. Руки его дрожали от напряжения, но он не останавливался, не замедлял шаг. Водяной шёл впереди, указывая дорогу, и каждый его шаг отдавался тихим всплеском.

Где-то вдали, в тумане, зажглись первые огни поселения. Тёплые, живые, обещающие.

Водяной обернулся. В его глазах, глубоких как озёра, мелькнуло что-то – надежда? обещание?

– Донесём, – сказал он тихо. – Я обещаю.

Они вошли в туман, и он сомкнулся за ними, скрывая от мира их маленькую процессию.