# Тишина

Косовский Александрович Александр

Тишина – самая громкая тюрьма. Леонид Гурьев годами выстраивал свою жизнь как идеально звукоизолированную крепость. Он победил шум города.

Но однажды утром он обнаруживает, что за окном его балкона царит абсолютная, мертвая тишина. Ни гула машин, ни криков детей. Ничего.

И это только начало. Его квартира перестала защищать. Она начала внимательно слушать. А теперь решила воспроизвести все звуки его прошлой жизни, все разговоры, все травмы. Стены оказались не барьером, а идеальным архивом. И архив этот голоден.

Чтобы выжить, Леониду придется сыграть прощальный концерт, где единственный инструмент – его собственная жизнь, а единственный зритель – дом, который хочет его навсегда сохранить.

## Пролог

Леонид Гурьев просыпался не по будильнику, а за пять минут до него. Его внутренние часы были откалиброваны годами одинокой жизни. Первый звук дня – не механический писк, а его собственное дыхание, чуть сбитое с ритма переходом от сна к яви. Второй – сухой щелчок костяшками пальцев, которыми он разминал веки. Третий – шелест льняной простыни, когда он откидывал одеяло.

Он вставал и сразу шел к окну, не чтобы выглянуть, а чтобы проверить. Седьмой этаж. За стеклом – знакомый, предсказуемый гул спального района: далекий рокот магистрали (ровный бас), визг тормозов у светофора (резкий дискант), приглушенные крики детей из песочницы тремя дворами дальше (смазанный, неразборчивый хор). Этот звуковой коктейль был его белым шумом, доказательством того, что мир на месте и функционирует в рамках дозволенного им раздрая. Леонид делал глоток воды со столика – звук глотания, глухой и внутренний. Все было в порядке.

## Первая трещина в стекле.

Утро пятницы ничем не отличалось. Он включил электрический чайник – его нарастающее шипение перекрыло уличный гул, как и положено. Пока вода закипала, Леонид потянулся к ручке балконной двери, чтобы впустить порцию свежего, шумного воздуха для проветривания. Повернул ручку, потянул на себя.

И наткнулся на… ничего.

Не физическое препятствие. Акустическое.

Он стоял в раскрытой настежь двери, и на него дуло прохладное утренним воздухом. Но не доносилось ни единого звука. Ни гула, ни визга, ни криков. Тишина за балконным порогом была абсолютной, плотной, как стена из тонированного стекла. Он высунул голову. Внизу, во дворе, женщина выгуливала собаку. Овчарка рвалась с поводка, ее пасть раскрывалась в немом, яростном лае. Хозяйка что-то кричала ей, тряся поводком – ее лицо было искажено мимикой крика, но не долетал даже шепот. Машина у подъезда давила на клаксон – световые габариты мигали, но звуковая волна, казалось, упиралась в невидимый барьер в метре от балкона Леонида и рассыпалась в прах.

Он отшатнулся внутрь, резко захлопнул дверь. Щелчок замка прозвучал неприлично громко.

Первой мыслью была глухота. Травма, инсульт. Он щелкнул пальцами у правого уха – четкий, сухой щелчок. У левого – тот же. Кашлянул – звук был ясным, влажным, слишком громким в наступившей относительной тишине квартиры. Он подошел к раковине, открыл кран. Вода ударила по эмали, зажурчала – все было в порядке. Его мир звучал.

Леонид взял наушники, воткнул в ноутбук, запустил тестовый трек – сложную симфоническую запись с огромным динамическим диапазоном. Звук заполнил его череп: скрипки, литавры, тихий шепот хора. Все на месте. Он сдернул наушники. Без них в комнате стояла та самая, выверенная тишина его жилища, но теперь она была отравлена. Потому что за окном по-прежнему царила абсолютная, мертвая тишина чужого мира.

Он позвонил сестре. Вызов прошел. «Леш?» – ее голос в трубке был как глоток спасительной нормальности. Но когда он начал говорить, в ответ услышал только… пустоту. Не тишину даже, а отсутствие звука как физической величины. «Катя? Ты слышишь меня? Кать!» Он кричал. В трубке – безжизненный вакуум. Потом короткие гудки. Она сбросила.

Сразу пришло сообщение: «Что за шутки? Я ничего не услышала. Только какой-то… фоновый гул, как в самолете. Ты в порядке?»

Фонового гула не было. Была идеальная тишина в его квартире, которую он так лелеял. Но теперь она была не его. Она была их.

## Первая волна эйфории (ложная).

Шок начал отступать, уступая место анализу, а затем – странному, пьянящему восторгу. Он выключил чайник (звук кипения прекратился) и сел на стул у балкона. Он смотрел на немой город, как на гигантский телевизор с выключенным звуком.

Ему всегда мешал шум. Он ненавидел ночных гуляк под окнами, ремонт у соседей, даже слишком громкий смех в подъезде. Он покупал дорогие звукопоглощающие панели для стены, смежной с лифтовой шахтой. Он создавал свою крепость тишины годами.

И вот она случилась. Совершенная, абсолютная.

Ни одна вибрация извне не могла теперь проникнуть в его святилище. Он мог слушать свою музыку так громко, как хотел, посреди ночи. Он мог кричать, бить посуду, и никто не постучал бы по батарее. Это был акустический рай для отшельника.

Он встал, подошел к стереосистеме. Вставил пластинку – низкое шипение иглы, затем первые, чистые ноты фортепиано. Звук был кристальным, беспримесным. Он закрыл глаза и улыбнулся. Он победил город. Он вырвал свой клочок пространства из всеобщего хаоса и запаял его в беззвучный саркофаг.

## Первая трещина в раю.

Эйфория длилась до вечера. Леонид работал в непривычной, гробовой тишине за окном, и это сперва бодрило, а потом начало угнетать. Он ловил себя на том, что ждет звука. Ждет гула самолета, который всегда пролетал в семь. Его не было. Ждет привычного хлопка дверью подъезда в половине девятого. Его не было.

Он подошел к стене, смежной с соседской квартирой. Обычно оттуда доносился приглушенный гул телевизора (сосед, пенсионер Семеныч, смотрел сериалы). Он приложил ухо к холодной бетонной плите.

Тишина.

Не просто отсутствие звука. А глухая тишина, будто за стеной не квартира, а бесконечный слой ваты или открытый космос. Та же тишина, что и за окном.

Он отодрал от стены звукопоглощающую панель, которую сам же и установил. Приложил ухо к голому бетону. И услышал.

Не телевизор.

А еле уловимое, медленное, влажное… дыхание. Не человеческое. Глубокое, растянутое, как работа гигантских легких. Вдох. Пауза. Выдох.

Оно шло не из квартиры Семеныча. Оно шло из самой стены.

Леонид отпрянул, ударившись о край стола. Боль в бедре была острой и реальной. Он ахнул. И в тот же миг из точки в стене, где только что слышалось дыхание, в ответ прозвучал его собственный, только что изданный звук боли – «Ах!» – но с небольшим, леденящим душу искажением. Более высокий, почти детский, испуганный писк.

Тишина в квартире сгустилась, стала вязкой. Она была уже не защитой. Она была средой обитания. И он в ней был не единственным.

## Расследование.

Следующие несколько часов Леонид провел, затаив дыхание. Он сидел посреди комнаты, уставившись в ту самую точку на стене. Дыхание не повторилось. Возникла мысль, что он все выдумал. Сорвался от стресса. Психосоматика.

Он встал, решив вернуться к рутине – единственному якорю. Налил вчерашней воды в чашку для чая. И тут заметил. Капающий кран на кухне (проклятая резиновая прокладка, которую он все никак не менял) издавал звук тук-тук-тук. Но звук этот был странно объемным, размытым. Будто капало не в одной точке, а по всей трубе. Леонид сделал шаг в сторону ванной – и замер. Из-за закрытой двери ванной комнаты доносился тот же звук капель, но громче, отчетливее, будто вода била не по эмали раковины, а по дну пустой чугунной ванны. ТУК. ТУК. ТУК. Он рванулся на кухню, закрутил кран до упора. Звук на кухне прекратился. В ванной – продолжался еще ровно три капли, с равными интервалами, и смолк.