Степан Некрасов
Пламя свободных

«Быть живым существом и быть собой – это еще полбеды по сравнению с тяжкой необходимостью быть человеком» (с) Эмиль Чоран

Песок

Первая искра

Все вышло из-под контроля. Коу бежал сломя голову сквозь заросли, которые казались ему самыми плотными и дикими на всем свете. Размахивая руками и постоянно оглядываясь, юноша пытался и ноги не сломать, и шею не свернуть. А шансов у него было предостаточно.

Покрытая красным мхом земля пестрела кочками сухих затвердевших кореньев, не желающих покоиться в бесплодной земле. На бегу Коу зацепился носком сапога за один из них, ушиб палец и полетел вниз с холма. Пыль смешалась с пожухлой травой и красным мхом, и юноша превратился в медное облако.

– По-мо-ги-те! – с паузами на кочках вопил младший ученик вестника, кубарем катясь на самое дно оврага.

С треском хлопнули ветви и редкие листья, которые смягчили падение и спасли паренька от потенциальных переломов. Постанывая и скуля, Коу перевернулся на спину и теперь высматривал на вершине холма своего преследователя. Бесформенный сгусток вынырнул из кустов, выглядывая свою добычу. Стоило раскаленным лучам солнца коснуться слизистой кожицы существа, как то зашипело и отступило обратно во тьму.

– Духи, что за дела? – негодовал Коу, отряхнув плащ и поправив защитный капюшон.

Достав из кармашка крепкую колбу с вязкой жидкостью и парой зеленых лепестков, юноша встряхнул ее и посмотрел через стекло на солнце. Субстанция задрожала встревоженным зверем и окрасилась в белый. Тогда Коу удовлетворенно кивнул сам себе, убрал плотные решетчатые очки на лоб, а дыхательную маску стянул на шею.

Последняя и вовсе была его гордостью, хотя основная идея все же принадлежала вестнику Экхулу, главному друиду оазиса. Несмотря на то, что эти земли охраняли и Старшие Духи, и великое Жизнедрево, скверна проникала и сюда. Поэтому-то мастер Экхул и пытался как-то обезопасить всех жителей оазиса, а Коу ему в этом помог. Вместе им удалось сделать маску, совместив ряд оберегов и простые устройства.

Юноша отстегнул боковые кармашки, которые крепились справа и слева к округлому панцирю маски. Из одного он достал кусок промасленной ткани, уже почерневший и провонявший, и осторожно спрятал его в отделение походной сумки. Во второй лежали тонкие пластинки, побелевшие и шипящие от натуги. Поймав прохладный ветер, они начали медленно охлаждаться и испускать пар.

– Чуть не попался, – вздохнул Коу, стягивая ушастый капюшон и вытирая пот с узкого лба.

Послеполуденное солнце упало на бледное, отдающее синевой лицо, отразилось в глазах, едва заполненных стихией, и лучами растрепало вихры апельсиновых волос. Коу растер зудящие и покрасневшие от зноя длинные острые уши, а затем, сделав ладонью козырек, осмотрел каньон, в который упал.

Никогда раньше он не уходил так далеко от безопасного оазиса. А ведь ему всего-то и нужно было проверить сады и собрать пару образцов для мастера Экхула. Не просто так все жители оазиса сторонились мальчишку, считая его рожденным под несчастливой звездой. Только он мог наткнуться на шаад посреди бела дня и в такой близости к ростку Жизнедрева.

Дождавшись пока маска охладится, Коу проверил походное снаряжение и, поправив ремни высоких сапог, медленно начал покорять очередную вершину. Его маленькая экспедиция затянулась на долгие часы, хотя парень планировал вернуться в оазис еще до обеда. Теперь же оставалось уповать на удачу вообще возвратиться домой. Нужно предупредить мастера Экхула и старшего ученика Хону о том, что в долине появился шаад.

– Наверняка учитель пошлет сюда Хону. Он-то тут быстро разберется! Эх, если бы только с шаад разобрался я, – кряхтел Коу, извиваясь на очередной ветке в попытке подтянуться.

Плотные перчатки соскользнули с коры, и парень быстро очутился в начале своего пути. Лежа на ветках посреди листвы, Коу с сожалением подумал о потраченном на подъем времени и почти сдался.

– Ему-то легко, – продолжал жаловаться раскаленному светилу младший ученик, – и духи с ним, видите ли, разговаривают. И испытание он прошел лучше всех! «А тебе, белоглазый, нужно лучше стараться!» – проворчал себе под нос Коу, и напоминание больно укололо сердце.

– Не виноват я, что духи меня даже не слушают! Не то что не разговаривают, – тяжело вздохнул юноша, поднимаясь на ноги. – Зато вырастет моя пшеница и никто не назовет меня неудачником, а ее – дикой!

Коу снова схватился за дальнюю ветку и попытался дотянуться ногами до размоловших землю кореньев. Медленно, как по лестнице, он поднялся повыше и завис вниз головой. Одного взгляда на дно оврага хватило, чтобы накрепко схватиться за ветку, прижаться к ней всем телом и осторожно продолжить восхождение.

– «О, эти лепешки ты сам сделал?» – попытался взять высокие ноты своим хриплым голосом Коу, изображая красавиц с винокурни.

– Не просто сам! Пшеницу для… – парень задержал дыхание, стараясь поймать нужный момент, и вытянулся вперед до качающихся лиан. – Ух, зараза, я же себе шею сломаю, – он обвил растение пальцами и с трудом продолжил карабкаться наверх, дергаясь и дрожа на ветру.

Когда Коу залез на очередное дерево, склонившееся над оврагом от любопытства, руки юноши болели от напряжения, а тело стало невыносимо тяжелым. Свалившись без сил, Коу старался не смотреть вниз.

– Пшеницу… для… лепешек я тоже сам вырастил и собрал… фух. И как только Хону здесь тренируется? Зачем он вообще тратит время на всю эту беготню? Наверняка чтобы девчонкам нравиться. Ага, скорее всего…

Чтобы перевести дух, Коу ненадолго прикрыл глаза. В тени его не доставало палящее солнце, а на высоте ветер приятно холодил лицо, раздувал походные одежды и убаюкивающе хлопал плащом. Глубоко зевнув, юноша положил руку на лицо и поудобнее устроился на ветке.

– Кхъя! Кхъя!

– А? – обслюнявив во сне щеку, Коу с трудом разомкнул глаза.

Сначала наступило ощущение полета. Он забултыхался в воздухе, размахивая руками и ногами. Сорваться ему не позволили ремни, которыми юноша предусмотрительно себя закрепил. Взяв себя в руки, Коу перевернулся и с кряхтением залез обратно на ветку.

С краю сидела птица сут и недовольно каркала. Вытянутым большим клювом она угрожающе ударила по ветке, и та задрожала.

– Тише, пичуга! – Коу поднял одну руку и начал отползать поближе к стволу. – Даже отдохнуть нельзя.

Под пристальным взором сута юноша отвязал ремни и, поудобнее устроив сумку, пополз дальше по дереву. И чем выше он поднимался, тем ближе к нему подкатывала правда, смешанная со страхом.

Небо покраснело и медленно наполнялось синевой, растекающейся с дальнего края долины. Холодные облака чернели, а где-то далеко зажигались первые звезды. Медленно загорались уже две Дочери-Луны.

– Лишь бы до ночи добраться, – стучал зубами Коу, наконец вытянув себя на самый верх дерева. – Не знаю, что страшнее – получить от шаад или от Экхула. Старик снова заставит учить наизусть всю историю Хранителей…

И все же страх перед опасным учителем и чуть менее опасным чудовищем скрылся, стоило Коу взглянуть на горизонт. С вершины дерева целый мир был как на ладони. Оттуда юноша с легкостью мог дотянуться до стен оазиса рукой, а вытянувшись вперед – до самых горных пиков. И даже мертвые пустоши, задушенные скверной, истерзанные эпохами Истребления и Тирании, не выглядели в том закате такими уж страшными.

«Осмелюсь я когда-нибудь шагнуть дальше нашего леса? – с придыханием задумался Коу, и глаза его невольно заслезились от увиденной красоты. – Выступить вместе с караваном в дальние земли? Отправиться в путешествие по всему Нарнарону и добраться до Зеленого Моря? Может быть, пересечь Зеленое море и дойти до Ледяного Престола?»

Загорались огоньки в оазисе и сторожевых башнях. Загорались звезды далеко за горами. Загоралась трепещущая душа маленького существа в мире, пережившем ужасную катастрофу.

***

Коу торопился как мог. За день тело устало и тянулось к земле, а сон на ветке не то чтобы не помог совсем, но силы улетучились сразу же после спуска с дерева. Или же еще на подъеме?

Шурша листвой, Коу вдруг осознал, что идет не один. В очередных зарослях он затаился, навострив уши и шурша капюшоном. В темноте очки все еще защищали от пыли и пыльцы, но совершенно не давали видеть дальше собственного носа, поэтому юноша поднял их на лоб.

С бульканьем на поляну перед ним вытекла жижа. Гнилая кровь, черный ихор – так называли эту субстанцию, что тянулась ко всему живому, оскверняя ее и пожирая. После нее на поляне осталась выжженная сухая земля, еще теплая и шипящая. Тонкий дымок поднимался с липких цветов, сгнивших внутри. Но то был не сам шаад – его кровь.

Коу положил руку на пояс и с ужасом нащупал пустые ножны. Должно быть, клинок выпал, когда юноша уснул на дереве. Теперь он остался один на один с шаад посреди леса во время стремительно тающего заката.

Решив отступить, чтобы затем обойти черный ихор, Коу попятился назад и уперся пяткой в разросшиеся коренья. Стук повлек за собой дрожь и треск, зашуршали ветви и осыпались листья. Перевалившись в самый центр поляны, кровь почувствовала вибрацию и, растекаясь зигзагом, потекла в сторону добычи.

Пошарив руками вокруг, Коу схватил первую попавшуюся ветку и с размаха треснул по булькающей жиже. Сучок с чавканьем коснулся волнующейся поверхности и провалился внутрь, шипя и исчезая. Коу отбросил в сторону коротенький остаток импровизированного оружия и бросился наутек. Несмотря на всю свою хлюпкую неуклюжесть, проклятая кровь перекатывалась и проплывала от дерева к дереву, почти прыгая и пытаясь достать жертву.

Маслянистый шипящий след вел от поляны вглубь леса, где пытался найти спасение юноша. Перебежав по скользким валунам, Коу свалился с вершины и кубарем скатился в яму. Пытаясь выбраться из мусора, которым та была забита доверху, Коу хватался за любую возможность вытянуть себя наверх до того, как сюда свалится жижа. Среди мха и почерневших листьев ученик вестника протянул руку к тому, что по первой напомнило корягу. Со сдавленным писком Коу оттолкнул себя назад от обломанной и обожженной кости. Глаза юноши задрожали от ужаса, когда он заметил десятки иссохших останков вокруг себя. Ученик брыкался в яме костей, и пробудившиеся мертвецы спешно потащили его на самое дно.

Прижимая локти к туловищу, Коу безуспешно расталкивал давящую на него тьму. Трясущимися руками он попытался нащупать амулет, но тот придавила плотная походная куртка, и пальцы беспомощно скреблись по высокому воротнику.

Тьма становилась осязаемой. За ремни хватались призрачные руки, пальцы вцепились в лодыжки, утягивая вниз, по воротнику заскребли обломанные ногти. Ученику было нечего противопоставить злым духам, а потому он свернулся клубком и дрожал от ужаса, пока в голове загорались картинки самых жутких исходов.

Сначала обожгло правое плечо. Боль растеклась по бедру и ноге. В тех местах, где не выдержала одежда, зашипели красные ожоги. Омерзительный и в то же время отрезвляющий запах заставил Коу продолжить борьбу.

Проклятая кровь, нырнувшая следом за ним в яму, провалилась еще глубже и теперь злобно шипела и переваливалась из стороны в сторону, поглощая землю и мох, доедая то, что не успела пожрать в прошлый раз.

Коу животом упал на покатый холм и пополз наверх, хватаясь уже за все, до чего успевал дотянуться. Злой дух, поселившийся в яме, пытался и ученика схватить, больно царапая свежий ожог на ноге, и завыванием спугнуть черный ихор.

Вскарабкавшись обратно на вершину камня, Коу быстро понял, что жижа охотится не за кем-то случайным, а именно за ним. Она яростно извивалась и разрасталась в яме, пожирая пристанище злого духа, бурля и разбрызгивая шипящую кровь во все стороны. Наблюдая за тем, как быстро и жестоко один монстр избавляется от другого, Коу понял, что у него остался единственный выход.

Опустив воротник и расстегнув куртку, он откинул капюшон на плечи и сорвал с шеи охранный амулет. Маленькое колечко, свитое из ветвей Жизнедрева и обтянутое воздушным веретеном. Потрепанные веревки магического ловца снов покачивались на содранных пальцах, пока Коу пытался сконцентрироваться. Лицо юноши блестело от пота, во рту пересохло. Единственная ниточка волшебства тряслась в его руках, пытаясь настроиться.

Экхул потратил несколько десятилетий, помогая роще вылечиться и окрепнуть. Он зазывал сюда духов, лично вырезал статуэтки Отца Охоты Янгала, Хранителя природы, ухаживал за землей и очищал от проклятий ре́ки. Медленно распускались цветы, наполняя рощу запахами жизни. Изумрудным блеском напитались листья и трава, распускаясь в свете палящего солнца. Скверна покинула это место, а на ее место пришли духи…

– Где же вы?!

Коу осознал, что трясется и сам. Дрожь неверия в себя и страх перед врагом напитали его тело, не давая сосредоточиться. Пускай Экхул и учил его с ранних лет, юноша так и не услышал духов. Полукровка и проклятое дитя без дара и связи с великой Стихийной Спиралью – вот о чем шептались взрослые, когда проживший в оазисе всю жизнь Коу проходил мимо. Он мог выучить все магические тексты, запомнить каждый колдовской узор, но что толку, если духи не желают иметь с ним никаких дел?

Страх перестал иметь значение, когда глаза Коу наполнили горячие слезы обиды. Он сжал амулет в ладони до хруста, так и не чувствуя никакого присутствия. А между тем, прямо под его ногами оскверненная кровь заполнила собой всю яму и лениво шипела вверх, обжигая собой камень.

Воздух вокруг Коу заискрился и захлопал. Оранжевое свечение упало на листья и траву, на плечи и спину отчаявшегося ученика.

– Духи? – у Коу едва сердце не остановилось, когда он попытался поймать одну искорку. Та засвистела, закрутилась и сорвалась прямо в чудовище.

Нырнув в жижу, искорка оставила отверстие, стенки которого покрылись смолой и не позволили чудовищу восстановиться.

– Духи! – у Коу загорелись глаза, когда он вскочил на ноги и направил руку на яму.

– О, духи… – послышался упрекающий голос совсем рядом.

Хону схватил Коу за ремень и опрокинул на землю. Прямо перед лицом юноши пролетело черное щупальце. Встреча от местных колдунов чудовищу, очевидно, не пришлась по вкусу.

– С таким же успехом прыгнул бы прямо в ихор, идиот, – Хону фыркнул так, что забрызгал лицо Коу слюной.

Старший ученик Экхула оказался полной противоположностью младшего. Прямая осанка, широкая спина и недюжинный для будущего друида рост. Хону напоминал воина. Раскосые глаза целиком заполнило янтарное пламя, что лишний раз подчеркивало его статус и сильную связь со Спиралью. Одаренный юноша пользовался большим уважением в оазисе и был готов принять тяжелую ношу вестника.

Пока Коу жалел о своем спасении и вытирал слюни, Хону проверил шесть колец из разного металла, вывел в воздухе круг и направил еще с дюжину искорок прямо в чудовище. Но жиже этого оказалось недостаточно. Варясь и шипя, она попыталась достать обидчика ложнощупальцами, но промахнулась. Слишком вертким и ловким оказался противник. Ухмыльнувшись врагу, Хону растопырил пальцы и опустил их чуть ниже, будто бы жижа была прямо перед ним и он хотел схватить ее голыми руками.

Воздух вокруг учеников задрожал, сворачиваясь в ярких оранжевых светлячков. Рой магических насекомых столкнулся с горящей оскверненной жижей, испепелив ее и не оставив ничего в яме, где совсем недавно Коу тонул среди таких же бедолаг, но уже умерших.

– Я даже рад, что Экхул не видел твоего позора, – Хону сплюнул в темноту и начал медленно снимать горячие кольца с пальцев. – Старика бы удар хватил.

– Замолчи, выскочка…

Хону на правах победителя протянул младшему товарищу руку, пренебрежительно улыбаясь. Его молчаливый оскал говорил об отношении старшего ученика лучше любых оскорблений. Коу хлопнул по ладони и попытался встать сам, но поставил ногу на мох и та съехала еще ниже, увлекая за собой юношу.

– О, духи… – давясь от смеха, взмолился Хону.

Темное пророчество

Ночь опустилась на одинокий оазис посреди мертвых земель. В тишине было слышно, как остывает мир вокруг. Изредка доносилось шмыганье и кряхтение стражей, доблестно патрулирующих улицы. Сквозь закрытые ставнями окна в некоторых домишках все еще горел свет. Прямые и угловатые постройки теснились друг к другу коробками, наползали друг на друга, прятались под крышами из крепких панцирей, плотно скрученных растений или выцветшего на солнце песчаника.

Одинокий старик, который не боялся ночи, сидел на крыльце и забивал дурно пахнущую траву в длинную чашу трубки. На секунду его сухое морщинистое лицо озарилось такой же одинокой искрой. Огонек отразился от правого мутного глаза, как от водной глади. Старик выпустил несколько колец и покачал головой, завидев две фигуры на противоположной стороне улицы.

– Спасибо за помощь, Хону, – не сдерживая едкость, высоким голоском сказал старший ученик.

– Я и без тебя бы справился, – пискнул под нос Коу, надув губы обидной и точной пародии.

– Не за что, Коу. Ведь я старше, умнее и сильнее тебя. Это мой долг – помогать дуракам, – бахвалился старший ученик.

– С половиной я бы поспорил.

– Но не с тем, что ты – дурак, Коу.

Коу толкнул Хону в бок, но не сдвинул его ни на шаг. Старший довольно ухмыльнулся и пнул младшего под зад, едва не опрокинув того наземь.

– Тебе обязательно вести себя как мерзкая пустынная крыса? – обидчиво прохрипел Коу, потирая новый синяк.

– Нет. Но ведь и тебе не обязательно создавать мне проблемы.

Они миновали спальные улочки и вышли на спящий рынок. Шумное днем и вымершее к ночи, без гомона торговли и звона драгоценных камней место это представляло собой деревянный лабиринт из навесов и палаток, решеток и перекладин.

Хону зашуршал в поясной сумке и вытащил мелкий бутылек, который даже в лунном свете сиял ярче факелов. На дне плавал подозрительный комок грязевых водорослей. Без лишних слов юноша протянул его Коу.

– Э-не, – завертел головой младший ученик, – у меня с прошлых твоих попыток до сих пор живот крутит по ночам.

– А я-то думаю, чего листья вять начали, – рассмеялся Хону, за что получил жалкий и слабый удар кулаком. – С ожогами должно помочь. Не хочешь – не пей. Бояться – это же абсолютно нормально. Не для будущего друида, конечно…

Хону нарочито медленно повел руку с бутыльком обратно к сумке, и Коу неуклюже выхватил очередную попытку обрести храбрость с глотком экспериментального зелья.

Откупорив крышечку, Коу поморщил нос. Пахла бурда сильнее, чем сияла. Запах болотной воды вступил в ожесточенную схватку с прокисшим козьим молоком. Щеки у юноши надулись сами собой, а глаза заслезились. Заметив секундное замешательство, Хону продолжил подстрекать:

– Ладно-ладно, храбрец, не дури. Не выдержишь еще и обрыгаешь всю площадь.

Старший ученик загоготал в кулак, но Коу этого уже и не заметил. Заткнув нос, он в один присест осушил бутылек, проглотив вязкий светящийся ком. Осадок остался на зубах, а потому рот юноши фосфоресцировал во тьме, когда тот сплевывал ядреную горечь и кислоту на землю.

– Что за мерзость? Что ты туда добавил? – освещая дорогу недовольным оскалом, Коу с жалостью не обнаружил прилива храбрости.

– Попробовал смешать орехи клая и речные цветы, – Хону весьма привлек странный эффект светящихся зубов настолько, что он даже перестал подкалывать и смеяться над своим товарищем.

– Орехи? А потом меня дурнем называешь? Они помогают при кровотечении, но причем тут ожоги-то? Надеюсь, к утру моя кровь не склеится…

– Вот потеха-то будет.

Сбавив темпы оскорблений, вдвоем они вышли на главную дорогу, ведущую к защитнику всего оазиса – одному из ростков Жизнедрева. Называть это простым ростком было бы настоящим пренебрежением. Воплощение надежды и великого Хранителя жизни разрослось на сотню метров вверх, укрывая исполинскими ветвями треть оазиса. Росток считался маленьким, но его хватало, чтобы оберегать местных жителей от пагубного воздействия тьмы. Широкие ветви возвышались над улицами, а могучие листья оберегали посевы от порой беспощадного солнца. Раз в несколько сезонов листья желтели и истончались, осыпаясь крошками на город и питая землю вокруг. Высоко наверху гнездились птицы и в мире жили с некоторыми грызунами.

Ниже располагались покои верховного друида Экхула Краснобрового. Научившись слышать голос Хранителя, он поклялся оберегать маленький росток. Жизнедрево же обеспечило Экхула и местных жителей всем необходимым для обитания в этом суровом и диком мире.

Здесь-то Коу и поплохело: на фоне глубокой ночи распускалось тревожное зарево пожара. Свалившись на колени, юноша не мог глаз оторвать от горящего неба. Удушающий смольный воздух сдавил легкие, заставляя кашлять навзрыд. Коу пытался закрыть глаза, но что-то мешало ему. Будто бы сама ночь держала его веки, заставляя смотреть на ужаснейшую из картин.

Воплощение Хранителя, служившее стражем для оазиса последние четыре сотни лет, утопало в пламени. Полыхали исполинские ветки, а почерневшие листья осыпались на город золой. Искрились сучки, сияя сотней белых звездочек на концах. По древесным венам Хранителя текла магма, топя в себе дома и улицы. Могучие корни в панике вырывались из-под земли, разрывая каменную кладку дорог, разрушая храмы и библиотеки, ремесленные лавки и домики травников. Река, одна из немногих чистых в округе, стала красной от пожара, крови и страданий.

«Проникнув в сердце, тьма задушит эха шум, – сотрясались небеса над головой рыдающего юноши, – Нечего скрываться в ветвях, когда нужно отравить корни, что ведут к сердцу».

– Коу! А ну перестань шутить, идиот! – за плечи его тряс Хону. С лица его ушли все краски, и оно стало белее молока. – Не было там в зелье ничего такого!

«Мальчик мой… спасайся», – сквозь крики Хону Коу услышал тяжелое дыхание учителя Экхула.

Юноша поднял глаза на спутника и с ужасом посмотрел на Жизнедрево. Темный великан в прохладной ночи следил за городом, как и всегда. Жители не кричали от ужаса, мир не рвался на части под рокот пламени. Но это не успокоило ученика. Вскочив на ноги, он сломя голову побежал к Жизнедреву.

– Сраный мрак, да что с тобой такое? – ругался на бегу Хону, не ожидавший такой прыти от младшего товарища.

– Дерево, Хону! Учителю нужна наша помощь! – сбив дыхание, сипел Коу. – Случится беда!

Они из последних сил пересекли друидский сад, миновали шесть фонтанов Хранителей и добрались до Жизнедрева. Хону подсадил Коу на плечи и подкинул до веревочной лестницы, которую заранее сам и поднял, – младший ученик не смог бы допрыгнуть до нее без чужой помощи. Вместе они забежали на винтовую лестницу, которая самостоятельно выросла и раскрылась лепестками из древесной коры, и, толкаясь, скрылись в веточной арке, ведущей в недра великого древесного воплощения Хранителя.

Коу спотыкался о неровный пол, бился о каждую стену и перепугал рой светлячков, неодобрительно зажужжавших вторженцам вслед.

– Учитель! – сорвав горло, кричал ученик.

В главном зале, куда через гигантскую древесную арку проникал редкий лунный свет, они застали Экхула в делах. Широкоплечий и низкорослый мужчина сгорбился над столом и водил свечой над длинным, раскатанным от края до края свитком. Услышав беспокойных учеников заранее, он уже успел растереть морщинистый лоб и поправить съехавшие на острый нос очки. Проведя сухим пальцем по бордовой брови, он положил голову на кулак и уставился на вымокших и задыхающихся крикунов.

– Я не знаю, что на него нашло, учитель Экхул, – жадно глотая воздух, Хону упер кулак в ладонь и уважительно поклонился.

– Учитель, беда! – Коу запнулся о ковер, и тот сложился в несколько холмов, а сам юноша побежал дальше, прямо-таки упав на стол.

– Опять потерял кинжал? – без усмешки, но с тяжелой усталостью спросил Экхул.

Юноша вцепился в широкие мантии верховного друида, навалился на него и безмолвно посмотрел в заполненные дремлющем пламенем глаза в надежде развеять ужасный морок, привидевшийся ему с дюжину минут назад. Лицо Коу было мокрое от слез и такое красное, что он впервые походил на местного. С длинного носа текли сопли, и юноша вдруг обернулся маленьким мальчиком, вечно плачущим и беспокойным, каким его и взял к себе Экхул.

– Я видел Жизнедрево в огне, учитель, – захлебываясь, бормотал Коу, – весь оазис утонул в крови и пламени. Не том, что несет Сурья. В темном пламени, учитель. И я ничего не смог…

– Надышался, наверное, – откашливаясь, предположил Хону. – Мы наткнулись на нескольких шаад в роще. Должно быть, его маска, как и все остальное из-под его руки, оказалась бесполезной безделушкой…

– Помолчи, Хону, – грозно приказал Экхул.

Вестник усадил юношу на низкий табурет и достал из-под одеяний несколько бутыльков. Один из них пришлось практически силой вливать в рот Коу, как тот продолжал бормотать и давиться слезами.

– Успокойся, мальчик, и дыши, – Экхул положил ему на макушку большую мозолистую и покрытую корой и мхом ладонь. – Помни, что духи не понимают бурю эмоций. Потуши пожар в сердце, почувствуй землю под ногами, пускай вода стихий замедлится в твоих венах, а легкие наполнятся ледяным ветром.

Сначала Коу быстро и сбивчиво выдыхал ртом, словно неумеха, курящий трубку. Затем к нему вновь вернулась возможность мыслить здраво, и только тогда он вспомнил, где находится. Сердцевина Жизнедрева тревожно пульсировала в такт сердцебиения, и эта природная музыка помогла Коу успокоиться. Руки и ноги до сих пор горели, а в висках гудело, поэтому сначала ученик потянул все пальцы, почувствовал каждую мышцу. Дыхание пришло в норму, и разум Коу превратился в смирную озерную гладь. Только один круг волнений расходился от центра.

– Жизнедрево в огне, учитель Экхул. Тьма пожрет эхо, – повторил он то, что слышал в припадке.

– Ты видел это своими глазами, мальчишка?

– Да бредит он, учитель. Первый раз, что ли?

Хону собирался встать между ними – весь этот театр и в его сердце поселил волнение. Юноша косился в темные углы помещения, где раньше чувствовал только спокойствие и безопасность, страшась найти там посторонних. Подойдя вплотную, Хону столкнулся с суровым взглядом учителя.

– Иди в покои и приготовь две сумки. Бери все по списку для паломничества, а оберегов возьми на несколько дней больше. Воды, пепла, трута, сам знаешь. Не стой, будто врос, бегом-бегом!

Вестник Жизнедрева всегда казался земным воплощением своего Хранителя – крепкие плечи, суровый взгляд, могучая спина. Подобный живому древню, Экхул словно не знал страха и отчаяния. Но теперь голос его напомнил дрогнувшую на ветру сухую ветку, с которой торопливо сорвалась пара листьев.

Семя паники, посеянное крикливым недотепой Коу, разгорелось до пожара. Сверкая пятками, Хону побежал собираться и исчез в темном коридоре. Экхул глотнул из фляги эликсир, утер густые щетки-усы и сурово уставился на юношу.

– Не думал, конечно, что первая твоя картинка будет такой мрачной.

– О чем вы, учитель Экхул? – голова гудела, и к горлу вновь подбирался страх.

– Догадки роились в моей голове еще в тот день, когда Брим принес тебя, – Экхул собрал свиток и взял свой скрученный из крепких веток посох, облокотился на него, – было в твоем взгляде какое-то отрешение. И все же я взялся учить тебя, Коу…

– Вы сделали для меня слишком много, учитель, – юноша не понимал, хвалят его или ругают, а потому поклонился и опустил глаза, – без вас я бы пропал.

– Смышленый чертенок, – старик покашлял, медленно расхаживая по ковру, – учил каждую закорючку. Но, видимо, все зря…

– Объясните, что происходит? Что зря?

– Вам придется отправиться в Калурму, – Экхул говорил медленно, растягивая слова, шаг его стал тяжелее, и посох начал волочиться по ковру. – Нужно предстать перед вестниками Хранителей и убедить их…

– Скажите уже, наконец, что происходит?! – закричал Коу, вскочив на ноги и перевернув табурет.

Вестник схватил мальчишку за плечо и бросил на ковер, придавил к ворсу коленом. Обескураженный, Коу уперся щекой в пол и попытался было выкрикнуть что-то, начать брыкаться, но вся прыть ушла, стоило ему услышать ответ.

– Грядет Истребление.

Мерзкое щелканье лопающихся панцирей. Скрежет когтей по трухлявой коре. Шипение кипящей слюны. Шепот смерти на ухо. Гул сотни мертвецов и крик тысячи страдальцев. Вот как услышал Коу эти два слова, звучащих в мире словно проклятье.

Под потолком вспыхнули десятки маленьких глаз с дюжиной зрачков в каждом. Визитер скрутил четыре лапы в локтях, выворачиваясь и перепрыгивая на природную древесную стену. Вытянутые, длинной в две кисти, пальцы мягко и беззвучно прилипли к коре. Чудовище заболтало выгнутыми в обратную сторону ногами, будто то было белье на веревке в ветреный день. На безносом лице треугольная челюсть вытянулась вниз, раскрывая прямоугольную беззубую пасть. Голос его проскрежетал сотней лапок гнилостного роя в темноте термитника:

– Истребление грядет.

Перед глазами заплясали узоры на ковре, а в ушах загудело еще сильнее. Несмотря на то, что Коу не двигался, тело его угодило в водоворот, и вслед за ним потекли мысли. У юноши изо рта потекла кровавая слюна, перемешиваясь с пеной. Сколько бы ни пытался сплевывать Коу, ее становилось все больше, и тогда ученик задергал руками в попытке остановить ураган событий, вернуть себе контроль над телом и…

«Бежать куда угодно! Спасаться! Я умру, как и все в оазисе. Меня поглотит тьма. Мое эхо достанется мраку».

Коу вырвало, и тогда он услышал в собственной панике сильный удар гонга. То был звонкий и могучий голос. Верховный друид, вестник Жизнедрева, Экхул Краснобровый стоял над ним и указывал посохом на жуткого шаад – вестника тьмы.

В помещение через арку в стене залетел ветер. Свитки захрустели, раскрываясь и падая с полок. Звенели и гудели склянки и банки, скатываясь со столов, разбиваясь о деревянный пол. Алхимические реагенты всех цветов устремились в общий поток, увлекаемые набирающим силу ураганом. И в этом облаке едких, соленых и шипучих запахов припадок Коу закончился. Картинка перед глазами перестала дрожать, но перед этим он будто бы разглядел густую черную каплю, собравшуюся из кровавого месива на ковре, которое ученик же и выплюнул.

Мелкая дрянь резво поползла прочь, пытаясь спрятаться под столом. Коу схватил с ковра полупустую баночку с травяной мазью и со всей дури ударил по капле. С шлепком она разлетелась в стороны, и ее остатки медленно и на сей раз безжизненно стекали с ножек стола.

Звуки исказились, и налетевший внутрь обители ветер сдавился и приобрел конусовидную форму.

– Наконечник стрелы, – с придыханием прошептал Коу, не веря своим глазам.

– Хранитель Четырех Ветров, великий Хиум, да сдуют крылья твои всякую скверну и порчу! – грохотал голос Экхула, перебивая визг шаад.

Воздушная стрела с хлопком сорвалась с посоха друида и буром влетела в демона, вгрызаясь в его слизистую плоть и закручиваясь штопором. Чудовище заревело еще громче, забило руками и заскребло когтями по дереву. Жгучая кровь разлилась по коре, и та начала засыхать и чернеть, съеживаться и отмирать. Когда стена сгнила полностью, шаад рванул четырьмя руками крест-накрест и разорвал воздушную стрелу.

Магия разлетелась волной по комнате, сбив вестника и его ученика на пол. Чудовище воспользовалось моментом, протяжно пророкотало и набросилось на друида. Четырехрукий вбивал старика в ковер до тех пор, пока под тем не треснули доски. Экхул отмахивался посохом и кутался в плотный плащ, но демонические лапищи оказались чересчур сильными. Остатки силы покинули друида, и шаад занес все руки в единой кувалде, чтобы закончить изначально неравный бой.

Черный коридор осветило золотое пламя, которое стремительно влетело в помещение и с хлопком вонзилось в чудовище, сбросив то с Экхула.

– Ни на минуту вас оставить одних нельзя! – выкрикнул из коридора Хону.

Под потолком главного помещения зажглось множество рыжеватых звездочек. Коу выглянул из-под стола и с придыханием наблюдал за чудесным магическим потоком, устремившимся в монстра. Стрелы срывались сверху и разили без остановки по приказу старшего ученика верховного друида.

– Молодец, Хону! – одобрительно выкрикнул Коу.

– Помогите мне, мальчишки…

Держась за вмятую от ударов грудь, Экхул поднял посох и ударил им об пол. Хону тем временем отвлекал шаад.

– Коу, и ты тоже, скорее!

Выбравшись из-за укрытия, Коу поднял дрожащие руки, соединяя пальцы треугольником и стараясь расфокусировать зрение, сосредоточиться на звуках и чувствах.

Грохот и треск магии, шипение смертоносного монстра, ломающаяся мебель и дребезг посуди никак не давали юноше услышать самое главное.

Жизнедрево наполнилось холодным ветром, а внутренние раны гиганта покрылись ледяной коркой. Щеки и нос Коу покраснели, а грубые кулаки верховного друида побелели. Только с Хону лился горячий пот.

– Грядет Истребление, жалкие конойонари, дети стихий! – шипело чудовище, занеся над головой жилистый кулак.

Монстр оказался хорошим охотником, а потому решил сыграть по самому слабому. Скользнув меж шкафов и перепрыгнув софу, многоглазый вторженец юркнул под стол и устремился прямиком к Коу.

«Духи-духи-духи», – колени дрогнули, пока Коу смотрел на приближающуюся гибель.

Страх одолел его. Всегда побеждал и будет побеждать дальше. До самого конца, который уже несся ему навстречу в образе ужасного жителя мира теней.

Первым чары прервал Экхул. Старик подставился под удар, согнувшись пополам и выронив посох. С яростным криком Хону сплел из остатков сил последнюю стрелу. Золотистая линия расчертила помещение и пронеслась мимо шаад, с чавкающим звуком отделив у того две левые руки. Пытаясь преодолеть предел своих возможностей, старший ученик схватился за каждую магическую нить, пронизывавшую Жизнедрево.

Из носа юноши хлестнула кровь, губы побагровели. Он побледнел и пошатнулся, а в следующий миг на него набросился не знавший страха шаад. Двумя правыми лапами монстр схватил колдуна за ноги, опрокинул на пол и изо всех сил сжал кости. Послышался хруст, от которого и у Коу закружилась голова, щеки надулись, а к горлу подкатил едкий ком. Крик Хону наполнил помещение, надолго поселившись в каждом сучке и листике.

Схватив посох, Коу треснул по тонкому треугольнику слизистой спины монстра. Дерево задребезжало, но не оставило ни синяка.

– Мрак пожрет остатки, – многоглазый развернулся, выкрутив позвоночник у пояса, и уставился на Коу, – И ты приползешь ко мне на коленях!

Юноша замахнулся, чтобы ударить второй раз, но монстр перехватил посох, а затем и руку ученика.

Запястье будто бы вырвало, а по предплечью растекся жгучий огонь. Всю руку пронзило молнией, от света которой из глаз полились слезы. Коу скорчился и выпустил посох в попытках высвободить сломанную конечность из крепкого хвата. Он дергался и брыкался, но становилось только больнее. Из квадратной пасти чудовища послышалось довольное гарканье, похожее на злорадный смех. В пустую глотку капала гнилая слюна, перемешанная с кровью. И многоглазое лицо приближалось – шаад потянул Коу к себе.

Сначала пропали краски. Все стало черное и белое. Кровь еще какое-то время казалась красной, но затем слилась с блеклым пейзажем. Затем перед глазами все поплыло, растягиваясь и дрогнув. Коу чувствовал, как тварь вытягивает из него все жизненные соки. Проклятый взгляд, безнадежное касание, гнилая кровь и спертый воздух – все, что осталось в сузившимся для Коу мире без красок и жизни.

А затем зажглись звезды. Красные и синие, серебряные и золотые, изумрудные, топазовые, орихалковые – все они соединялись линиями в причудливые узоры, разбегаясь вокруг, освещая и прогоняя тень, наполняя Коу смехом и отвагой, отплясывая на перевернутом столе.

В гудящих ушах юноша услышал громогласный рев верховного друида, а затем все утонуло в огненном шторме, который воплотился пламенным тигром.

Худший из вариантов

Сквозь сон без сновидений пробился сладкий запах фруктов. Он щекотал нос и издевался над пустым желудком. Еще не пробудившись, Коу облизнулся, но слюну проглотил с трудом, потому что на горло давило что-то подозрительно острое.

Коу в ужасе распахнул глаза, чтобы сразу же дернуться от слепящего света. Ему не позволили отползти, вывернуться, даже нормально проснуться.

– Не рыпайся, шу, – тихо прошептала ему на ухо девушка.

Сцепив челюсти, Коу послушно закивал. Он попытался пошевелить рукой, но левую придавило коленом, а правую сковала ужасная боль.

– Чего это ты киваешь, безумец? – почти с издевкой спросила незнакомка.

– Я согласен не рыпаться, – неуверенно прошептал Коу, пока воспоминания о случившемся медленно крались в его гудящую голову.

– Славно, – неуверенно согласилась девушка, хотя нож держала на его горле очень даже твердо. – А теперь отвечай, какого ската они держат тебя в оазисе?

– Я не знаю никакого ската, а в оазисе меня держат, потому что я тут живу!

Девушка помедлила, а затем убрала свою ногу с его руки, осторожно отпрянула назад, и только после этого Коу осмелился полностью открыть глаза.

Он присел на лежанке и мельком осмотрел крохотную юрту. Места здесь едва хватило бы и на одного, да и юртой такую крохотную хибару у нормального кочевника язык не повернулся бы назвать. Помимо лежанки и чаши для углей, Коу увидел лишь пару мешков и сумок. Даже вдвоем поместиться здесь было непросто.

Вторженка оказалась на голову выше Коу и немного старше. Короткие кудрявые волосы цвета морской волны были убраны со лба широкой узорчатой повязкой с пришитыми монетками. Из-под повязки вытянулись острые уши, длиннее, чем у него, но все еще короче, чем у местных. Когда девушка качнула головой, на левом ухе зазвенели шесть простеньких колечек-сережек. Тонким пальцем она потерла грязное пятно на остром носе, на левом крылышке покачивалось еще одно колечко. Хитрым прищуром она посмотрела на него крупными глазами, заполненными аквамариновой водой, смахнув с ресниц крохотные пузырьки.

– Ты сколийка, – догадался Коу по цвету кожи, который отдавал морской синевой и розоватым, утопающим в океане солнцем.

– А ты… – девушка замешкалась, пытаясь угадать по бледноте и рыжим волосам, – какая-то золотая рыбка? – она только покачала головой.

Покачивая костяной кинжал, она в два шага обошла всю юрту, не спуская с юноши глаз.

– То есть ты не шу? Поветрие тебя не коснулось? – он помотал головой, и она убрала кинжал за пояс. – Видимо, в детстве тебя окунули в священные истоки…

Голова раскололась пополам. Острая боль иглами пронзила лоб и виски, Коу со стоном схватился за затылок и повалился набок. Поначалу его приняли за шу – жертву угасания, лишенную собственной воли и сознания. Затем произошедшее ночью вспыхнуло рассветом перед глазами, накаляя лоб лихорадочным жаром. Ужасающие события отпечатались под веками и не исчезали, когда Коу пытался зажмуриться.

– Ты чего себе позволяешь, креветка песчаная!? – возмутилась незнакомка, когда Коу попытался схватить ее за запястье.

– Хону, Экхул, где они? Что произошло?

– Ничего хорошего, креветка, – девушка выдохнула прямо в колечко на носу, и то тревожно забряцало. – Ваш источник высох.

Распахнув глаза, Коу молча потребовал подробности.

– Я тебе вестник, чтобы все знать? Но не нужно быть мудрецом, чтобы понять: дело у вашего оазиса – болото.

Девушка встала и приоткрыла полог юрты. На сером небе Коу увидел темный силуэт Жизнедрева. Хранитель иссох и стал уменьшаться. Могучие ветви понуро опустились к земле, а листья либо почернели, либо опали.

– Одноглазый старик что-то говорил о шаад и выжившем, – заговорила она со слабой тенью стыда. – У нас в караване как-то ихор зацепился за одного бедолагу. Он угас, стал шу и ночью порезал моих друзей в припадке. Поэтому я и пришла…

Он не мог ее винить. Коу частенько слышал похожие истории от караванщиков и наемников. Частенько их рассказывал и Хону, пытаясь перед сном напугать друга. Мысли о незримых чудовищах, пожирающих эхо и оставляющих пустую оболочку, ужасала. Коу вспомнил пустые глазницы, и легкие сдавило от страха. Он положил голову на подушку и спросил:

– Как твое имя?

Девушка медлила, из-за чего в юрту залетел прохладный летний ветерок. Почему-то пахло не то гарью, не то сладким соком. Коу затошнило.

– Тебе не нужно знать мое имя, креветка.

Захлопали ткани юрты, и он вновь остался наедине с собой и преступлением, которое он совершил. Чудовище шло за ним по пятам, он был в этом уверен. Как иначе оно бы проникло в оазис? Туда, где все должны были быть в безопасности. В место, где не страшатся ночи, где тьма бессильна? Несомненно, Коу был повинен в случившемся – протоптал ему дорожку, оставил лазейку. Не в силах перенести гудящее в голове осознание, юноша поддался лихорадке и провалился в очередной сон.

Ему приснилось спокойное звездное небо. Ночью не бывает таких. Брим говорил, что ночью существуют только дичь, хищник и охотник. И каждый из них по-своему в опасности. Но Коу опасности не чувствовал: он просто сидел под исполинским мангровым деревом и любовался восхитительным черным полотном над головой. По легендам, которые он учил с детства, все над его головой – это платье Матери Ночи, Ремы. Именно она укрывает народы от злых духов и защищает их сон. А ее три Дочери-Луны наблюдают за сбывшимся, нынешним и грядущим, вышивая на материнском платье узоры из созвездий.

«Все верят в легенды, но не выходят за стены, – подумал во сне Коу. – Потому что только в сказках все хорошо, а за стенами лишь тьма и смерть».

С дерева на длинном пушистом хвосте свесилась красношерстая обезьяна. Кривляясь, она кинула к ногам невольного астронома апельсин, который тут же утащила крупная ящерица.

«Теперь у меня нет выбора, – Коу с досадой посмотрел ящерке вслед. – Мне придется отыскать путь и закончить дело учителя Экхула».

Он тяжело вздохнул, и в груди защемило. Как же сильно хотелось юноше соврать самому себе, но во сне ему не удалось сбежать от пристального взгляда троелуния, покуда те с любопытством наблюдали за маленьким койо. Его кровь не смешалась с водой священного Истока, в сердце не горела искра Праведного Пламени, легкие не наполняли ветра Перемен. Коу, что слепой уж в обожженной пустыне, без защиты Хранителей, без помощи наставника и даже без кинжала, потерянного в роще прошлым вечером.

***

Спустя несколько дней лихорадка спа́ла. Кровопускание действительно помогло избавить переломанную руку хотя бы от черного ихора. Юноша приноровился бинтовать руку самостоятельно, сумел сварить простенькие отвары. В травах он разбирался получше старух-самоучек, которые плевались на пороге, видя его бледную кожу и короткие уши.

«Я хотя бы вижу, что в чай кладу, старые ведьмы», – тихонько под нос отвечал он. Полог уже переставал качаться, и шепот оставался единственным свидетелем серьезного оскорбления.

Минула еще тройка дней, когда Коу сумел крепко встать на ноги и выбраться из юрты на центральную площадь оазиса. В тот день отчаяние и безнадежность стерли в порошок каждую клеточку его бытия – так жутко было от одного вида чахнущего древесного великана. Гигантские листья почернели и сворачивались, сквозь кору выступала плесень, высох разбитый у корней сад. Коу уже решился пробраться внутрь, чтобы спасти хоть несколько свитков и ингредиентов, но у самого порога струсил. Никто во всем оазисе не осмеливался теперь пересечь сады, ведь в чреве бывшего защитника, посланного Хранителей, расползалась скверна.

– И одного глубокого вдоха хватит, чтобы тьма погасила пламя в сердце, – остановил его одноглазый старик, когда Коу дотронулся до почерневшей ступеньки, – тебе ли не знать, мальчик.

– Там осталось так много полезных вещей и свитков, – сокрушался Коу со слезами. – Микстуры запаршивят, бумага истлеет… Все пропало…

Старик положил руку на плечо юноши и усмехнулся.

– Все да не все, Коу, – он покрутил причудливую длинную трубку в острых зубах. – Не первый раз беды случаются, но именно они делают нас крепче.

– Скажи это Экхулу и Хону, – Коу скинул руку с плеча и пошел прочь.

– Скажу, не сомневайся. Но пока я говорю это тебе, потому что именно ты любишь творить глупости, – смех старика смешался с кашлем, и его веселое лицо исчезло в облаке дыма.

Брим всегда был рядом с ним, когда не было Экхула. Бывший следопыт, по его собственным словам, прошел весь Нарнарон, плавал к Зеленому Морю и видел Ледяной Престол. Глаз он потерял в драке с груллем, когда спасал царицу дома Даларух, так он рассказывал. В детстве Коу верил в каждую историю старика, а когда повзрослел – только в одну. Именно Брим принес его, малыша-полукровку, в оазис и отдал на попечение шаману. И за минувшие почти два десятилетия Коу ни разу не задал старику главный вопрос, который теперь часто крутился на языке.

***

Недели сгущались туманом над тихим озером. Днем Коу наблюдал за чахнущим гигантом и старался не попадаться под руку осоловелым горожанам. Койо спешно собирали пожитки, грузили их в огромные телеги и со слезами покидали жилища. На закате юноша обходил палатки с ранеными. Их было куда больше, чем новоиспеченных беженцев. Многие из них начали угасать, терять эхо и оборачиваться шу, бредя и выкрикивая бессвязную околесицу. Процесс можно было остановить, но все эликсиры остались в Жизнедреве, а травы прятались в загнивающей роще. Других, не размениваясь на милосердие, ежечасно носили к погребальным кострам. В таком деле ученик тоже ничем не мог помочь – правая рука была беспомощно плотно прижата ремнями к груди.

Ночью начиналась лихорадка. Ему чудилось, будто с улицы за ним наблюдает многоглазое чудовище. И все же сил умирающего Жизнедрева хватало, чтобы чумные падальщики не сумели преодолеть стены. Оказавшись в одиночестве, Коу раз за разом топился в озере вины и сожаления. С ним почти никто не говорил, да и он не горел желанием изливать душу, поэтому совесть продолжала кружить над ним выжидающим грифом.

Главная площадь всегда пестрела разноцветными тканями торговых палаток и благоухала фруктами и специями. Торги закончились, перестали сверкать на прилавках драгоценные камни и стопки железных монет. На смену вечно живому рынку пришли серые шатры, куда стекались больные и раненые, где складировали остатки припасов. Вместе с Жизнедревом умирала и земля, а воздух стал грязным и вязким.

В детстве Коу почти не играл с другими мальчишками. Уже тогда на него косо смотрели из-за бледной кожи и серых глаз, лишенных стихийной искры. Многие родители запрещали своим детям общаться с «бледным духом из-за стен». Сидя под оградой и изучая свитки, он все равно слышал хохот в саду и топот, когда они лазали по крышам и деревьям. Даже попадая под горячую руку старших ребят, те все равно смеялись. Тогда Коу не разделял их радости. Теперь же он и вовсе не завидовал участи затихших садов и крыш. Одиноких, как и он теперь. С ужасом увидев чернеющий и чахнущий сад, где осталось лишь эхо детского смеха, Коу поспешил убраться подальше от воспоминаний. В размышлениях и под тяжестью грусти, он не заметил, как ноги сами отнесли его к большому красно-бежевому шатру.

Поначалу он защищался лихорадкой – не идти же навещать кого-то, когда сам еле стоишь на ногах! Затем тени сомнений, словно злые духи, отпугивали его от большого шатра. Дни сменились неделями, а Коу так и не проведал Экхула и Хону.

– Неужели совесть проснулась?

В сумерках юноша не заметил старика Брима. Следопыт сидел на ковре, расстеленном на земле, и потягивал трубку. Искорка тлеющего табака осветила хмурое лицо:

– Я уж было решил, что тебя еще и по голове огрели.

– Кажется, огрели, – сухо ответил Коу, не желая препираться со стариком.

Отдернув полог шатра, юноша ступил внутрь. Пахло вереском и воском. Ночной ветер столкнулся с устоявшейся духотой, но не смог нагнать внутрь свежести. На лежанках, укутанные в плотные шерстяные одеяла, лежали Экхул и Хону. Даже непосвященный отличил бы их болезнь от глубокого сна. Едва слышимое сопение и почти незаметная дрожь в груди. Чародеи почти не дышали, а на их изможденных лихорадкой лицах блестел пот.

– Не просыпаются, – не до конца веря в произошедшее, прошептал Коу.

Брим уселся на пестрые подушки и заново набил не остывшую еще трубку:

– Поветрие, за хвост его дери, – выругался старик. – Угасают они…

– Но я же проснулся, – как доказательство Коу ущипнул себя за щеку. – Почему хворь покинула мое тело, а их – нет?

Одного взгляда на искалеченных товарищей хватило, чтобы нутро юноши сжалось, как в мясорубке. В горле собралась горечь, которую Коу все же умудрился проглотить. Сделав глубокий вдох, он убрал медные волосы назад, прикрыл глаза.

В тишине и духоте он слышал биение сердец. Громкий барабан успокаивался в его собственной груди, переходя на четкий, но все еще взволнованный ритм. На опущенных веках он почувствовал слабую вибрацию. Коу передернул плечами и, открыв глаза, уставился на Экхула и Хону. Юноша был готов поклясться, что лишь на мгновение, но у него получилось коснуться их сердец.

– Они не хрипят, – осенило юношу. Коу схватил Брима за плечо, сдавливая до хруста ткань рубахи. – Они не хрипят, Брим! И не кашляют!

Ударив себя по лбу, Коу вскрикнул. Он не мог поверить в случившееся. Пускай Хону и назвал его маску с фильтрами глупой игрушкой, но Коу в своих изобретениях использовал те же ингредиенты, что и применял Экхул для эликсиров. Растворы работали! Они отгоняли черный ихор, а это означало только одно:

– Скверна не коснулась их сердец, Брим! Их эхо не угасает!

– Что нужно делать? – по-солдатски спросил старик и вынул изо рта трубку.

Кусая губы, Коу судорожно дергал глазами, разглядывая тряпье, плошки и свечи, словно во всем этом скрывались ответы. Он вспоминал ритуальные костры в оазисе, но отныне зола в них была проклята. Он думал о тайных тропах в роще, но те теперь облюбовал черный ихор. Коу не выходил за стены, но где-то там точно скрывался ответ.

«Калурма, великая столица царства Лета, – размышлял юноша, вспоминая бесчисленные уроки Экхула. – Мы не успеем, значит, на Совет Стихий можно не надеяться».

Коу вспомнил рисунки на свитках, изображавшие гигантскую тигрицу – памятник Хранительнице Сурье. Памятник – настоящее Чудо Света – возвышался на стыке суши и моря, оберегая все вокруг.

«Оберегая», – Коу прикусил язык, когда ему пришла странная, но весьма разумная идея.

– Их к источнику нужно везти, – юноша полез в набедренную сумку и достал несколько пергаментов. Нащупав обломок кости и почти пустую баночку чернил, юноша протянул принадлежности Бриму, – Ты же весь Нарнарон обошел! Обоо, менгиры, любые места силы, Брим! Подойдет все, что связано с Жизнедревом или другим Хранителем.

Жизнедрево оберегало и защищало их, и никто в оазисе не знал ужасов мрака. Значит, где-то за стенами, в других оазисах, в храмах, в священных местах у него получится их вылечить. Там найдутся все необходимые знания, чтобы прогнать остатки черного ихора, полностью защитить эхо чародеев и пробудить их ото сна.

Юноша сел напротив Экхула и положил ладонь на его морщинистый горячий лоб.

«Мрак не только клинком рубят. На зло не всегда нужно отвечать гневом», – учитель сказал ему эти слова, когда Коу собирался бросить служение Стихиям и хотел податься в наемники.

– В столице Летнего царства стоит самый крупный храм Жизнедреву, – Брим тоже в первую очередь подумал о Калурме. – Именно корни того саженца и протянулись по всему Нарнарону.

– Они не дойдут до столицы, – озвучил свои мысли Коу.

– Значит, их повезут дальше на юг, в Таръюл, – хмыкнул Брим, уже вспоминая безопасные дороги.

– Их? – громко сглотнул Коу, когда страх подобрался совсем близко. – А меня?

В шатре повисла тишина. Только Хону щелкнул зубами сквозь магический кошмар, из-за чего Коу передернул левым плечом, а пальцы на правой руке попытался сжать в кулак. Брим прошелся ладонью по бритой голове и остановился на пучке длинных волос на макушке. Старик разгладил наполовину черные, наполовину седые волосы и вновь собрал в тугую косу, которая раскачивалась у поясницы следопыта словно хвост степного яка. Янтарный глаз уставился на юношу:

– Все эти ночи я навещал тебя. Не представляю, какие же мороки тобой овладели, но ты едва ли не рычал волком. В бреду ты просил прощения у Экхула и говорил, что не справишься, – нижняя челюсть Брима заходила влево-вправо. Щелкнув зубами в такт Хону, он прикрыл глаз и тихо уточнил: – За что ты извинялся? Что тебе снилось?

– Мало ли что! Сны – это всего лишь наваждения Ночных Сестер! Нашел, в чью силу верить в стенах оазиса!

Коу неуклюже поднялся на ноги и торопливо расправил мантию, пряча руки в широких рукавах, отвел взгляд, втянул острые уши, насколько позволяла длина, и прикусил язык – словом, делал все, чтобы не смотреть на Брима. Старик замер и монотонно, без эмоций прошептал:

– За что ты просил прощения, мальчишка?

– Это не твое дело, старик!

Коренастый и низкорослый Брим резко вскочил с места. Ни возраст, ни неказистое, уже уставшее и сухое тело, не помешали следопыту. За него говорил не только опыт, но и отточенные годами путешествий по Пустоши инстинкты. Сбитые мозолями пальцы сомкнулись в замке на плече Коу, махом руки Брим поставил того на колени. Густые кустистые брови старика нависли над заполненным янтарным свечением глазом.

– Что просил тебя сделать Экхул?

Коу вцепился в руку Брима, попытался оттянуть ее, разжать пальцы, высвободиться, но следопыт вцепился в его левое плечо охотничьей гончей. Ударив старика по руке, ученик без учителя стиснул зубы, когда хватка сжалась тисками и боль растеклась по всему телу. Вечно дурашливый старик со своими сказками почернел тучей, а голос шумел бурей:

– Что вестник Жизнедрева наказал тебе сделать?!

– Отправиться в Калурму! – брыкался и верещал Коу, – Он наказал встретиться с остальными вестниками! Выступить перед Советом Стихий! Сообщить им о темном пророчестве, чем бы оно там ни было!

Брим толкнул Коу на пол, но не избавил от тяжелого осуждающего взгляда. Юноша потянул левым плечом и скривил лицо, когда все тело вновь заныло. Красный от стыда, он наконец-то начал походить на местных бронзоволицых койо.

– Шаад кричал про Истребление, – шмыгнув носом, признался Коу. – Об этом должны узнать в Совете…

– И все это время ты валялся на лежанке и молчал?

– Скажи я об этом раньше, неужели кто-то бы поверил мне? Полукровке-дурачку, который только проблемы создает?

От обиды все перед глазами помутнело. Голос его дрожал, но вот тело налилось энергией. Он встал на ноги и сверху вниз посмотрел на Брима. В его глазах была обида не на старика, но на весь мир:

– Они винят в случившимся меня! Всегда и во всем! Я недостаточно хорош для них, видите ли… Погань и грязь под ногтями, сидит на шее великого чародея, а сам с духами общаться не умеет! И самое отвратительное знаешь что? – Коу вытер мокрый от соплей нос рукавом, – Все это чистая правда! Я – худший из вариантов! Поэтому-то наверняка ты и нашел меня в пустоши…

За минувшие почти два десятилетия Коу ни разу не задал старику тот самый вопрос, который соскочил с языка, как случайно выпущенная из лука стрела:

– Мои собственные родители меня бросили…

Слова застряли поперек горла, и Коу не то прошипел их, не то прокаркал. Лицо его побледнело, а эмоции сошли волной. Секундная тишина, и у юноши задергались глаза, наполняясь слезами, задергались губы. Не успел он взвыть от боли, накопившейся в нем за столько лет, как Брим схватил его мощной рукой за голову. Всю жалость к себе выжгло почти животным страхом – никогда раньше не видел он старика таким разъяренным. Вены взбухли на косых висках, лицо изуродовал гневный оскал, а глаз сверкал тысячью бурь.

– Не смей и заикаться об этом, щенок.

Сердце оборвалось и с грохотом свалилось в пятки. Коу боялся вдохнуть, потерявшись во времени и пространстве. Когда Брим наконец отпустил его, он с ужасом посмотрел на старика. Смотрел и молчал, потому как сил на разговоры у него не осталось.

– Никого из местных не пустят к Совету. Перестань жалеть себя в кои-то веки и готовь походную сумку. Мы отправляемся в Калурму, потому что кто-то должен предупредить их.

Ноги подкосились, и Коу осторожно нащупал землю, прежде чем упасть на колено. Иногда он и сам задумывался об этом, как пугают друг друга страшными историями на ночь. Только для того, чтобы немного подстегнуть себя, разогреть застоявшееся нутро, добавить немного перчинки в эти обыденные дни в стенах оазиса. Последние дни поход в Пустоши снился ему в кошмарах, дюны и степи мерещились ему в почерневших подворотнях, тропы читались в ранах изломанной руки, дикий ветер свистел в проклятиях тех, кого он считал своим народом.

«Отправиться в мертвые земли, – эхом повторялся приговор следопыта. – Дойти до Калурмы. Грядет Истребление».

У него закружилась голова, и он оперся на руку. Огонь стал бесцветным и холодным, поэтому Коу протянул к нему пальцы. Брим схватил его за плечо, выдернув из морока.

– Жизнедрево не сможет защищать нас вечно, Коу, – в тяжелом голосе Брима чувствовалась тревога. – Большинство уже отправилось в Таръюл за помощью к заклинателям пепла и кочевым шаманам. Я попрошу кого-нибудь позаботиться об Экхуле и Хону. Их доставят к первому источнику на пути или довезут до самых границ Пепельного царства. Мы же отправимся с караваном в Калурму. Завтра на рассвете, Коу. И ты, ученик вестника Жизнедрева, должен стать нашим посланником к Совету. Если пророчество правдиво, у тебя нет другого выбора, а у нас – других вариантов.

Коу сверлил глазами пол, пытаясь разобрать идиотский узор на ковре. Незамысловатые завиточки никак не хотели складываться в единую картину. Казалось бы, такие простые, но разрозненные и бесполезные. Казалось бы, ученик вестника, но такой…

– Худший из вариантов, – прошептал Коу, оставшись наедине со спящими чародеями.

Хону точно прошел бы весь Нарнарон и выступил перед Советом, отстаивал правоту, предоставил доказательства, а до этого – преодолел каждое препятствие. Коу же не доберется до Калурмы и с двумя здоровыми руками, что уж говорить об одной левой?

Жизненные уроки

Что считать благом в проклятом мире? Чистую воду и еду. Но даже в Нарнароне вожди и цари надевали дорогие шелка и заковывали в кольца толстые пальцы. Значит, и золото было в почете? Конечно же, было, но на весах купцов и воинов, что снаряжали караваны и снаряжались для их защиты, ничего не ценилось выше чистого железа. Каждый наемник, ведун, чародей и любой другой простак и безумец знали его силу. Меч из чистого железа ломал костяной доспех, разрубал бронзовый меч. Железо жгло шаад сильнее солнца. Потому-то в Нарнароне и по всей полосе до севера ценились ремесленники, что делали ковчеги, ковали мечи и доспехи.

Коу сидел у высохшего и склонившего голову фонтана, подставив лицо прохладному восходу. Вокруг него снаряжались последние караваны. Купцы, застрявшие в Красной Роще из-за сильных пылевых бурь на севере, назвали бы случившееся великой неудачей. Брим же описал их задержку как счастливую случайность – один из караванов как раз шёл в сторону Калурмы. То ли ложью и лестью, то ли увесистым кошельком яр, Бриму удалось выбить им с Коу два местечка в одном из ковчегов.

Ковчеги – крупные, не меньше дома, крытые телеги, закованные в железо, – считались самым безопасным средством передвижения. Тащить их суждено было тягловым животным, запертым сейчас в раздельных загонах. Горные яки и дагарские буйволы, хамрийские ящеры и вараны с того берега Сухого моря.

Между последними ковчегами суетились десятки мужчин и женщин. Большинство беженцев уже отправились на восток, остались только наемники, которых сумела нанять в последний момент тройка купцов. И вот будущие караванщики примеряли доспехи из кожи и костей, затягивали ремни, вязали шнуровки. Вставший солнечный диск облизал несколько бронзовых шлемов с пестрыми хвостами.

Лучше других держался небольшой отряд наемников, которым не посчастливилось прибиться к оазису накануне катастрофы. Пестрые шаровары и разукрашенные рубахи, нэры с рисунками хищников, укрепленные чешуей и хитином куртки. Они растянули желтый стяг над одним из ковчегов, у которого корпели над сундуками и шкатулками те самые купцы в фиолетовых мантиях и белых тюрбанах.

Помимо койо, детей стихий, затесалось в сборище и несколько браннов – потомков великанов. Крупные, на пару голов выше и куда шире в плечах, воины и скитальцы дикой и звериной природы. Один из таких еще до рассвета принялся точить пару нижних клыков, выпирающих из-под пухлой нижней губы. Другая монотонно прохаживалась силком по заточенной кости, выполнявшей роль наконечника копья. Третий сидел на земле и молча наблюдал за маленьким столпотворением, скрывая лицо под уродливой деревянной маской с высунутым языком и четырьмя клыками. Великан кутался в темную шкуру, которая делала своего хозяина еще больше похожим на зверя.

«Ну и туша», – пронеслось в голове у Коу.

От рассвета не минуло и часа, как последние железные черепахи выползли из-за стен, навсегда покинув умирающий оазис. Все утро Коу сидел внутри ковчега и наблюдал из круглого окошка за уменьшающимся Жизнедревом. Исток, который он поклялся защищать, угасал и провожал его последней песней шепчущих веток. Никто, кроме него, не углядел бы слез в опадающих листьях, не услышал бы завывающие муки в треске коры.

– Неужели я так понравилась тебе, что ты решил бросить свой народ и сбежать со мной? – сзади его окликнул знакомый голос.

Отвернувшись, он мигом укрыл лицо в мантии и утер рукавом редкие слезы. На смену меланхолии пришло удивление, когда Коу узнал ту девушку из шатра, которая хотела его прирезать.

– Понравилась же, креветка?

– Может, хватит меня так называть? – попросил юноша. – Знай меня под именем Коу. И то был не мой народ.

Он обошел ее и уселся на тяжелые подушки. Когда ковчег качнулся влево, по низкому столу побежали деревянные миски и плошки. Одну из таких Коу успел поймать, а остальные застучали по дощатому полу.

Девушка извернулась, подняла кружку и села на край стола.

– Нет, по тебе это, конечно, видно, кре… – она осеклась и наигранно поправила себя, – Коу, какой-то ты нерадивый и зашуганный. В одних оазисах так себя ведут безумцы-шу, а в других подобных тебе сразу нарекают…

– Изгоями.

Решив не давать такого удовольствия и без того надоедливой попутчице, Коу опередил ее, сказав это с извращенной смесью отвращения и гордости.

– Самокритично.

Она пожала плечами и отстегнула с пояса пузатую флягу, плеснула в широкое блюдо и протянула Коу. Не ожидая, примет ли он подарок, девушка ногой подкатила к себе убежавшую плошку и устроила рядом, залив до краев кислой ягодной настойкой.

– Можешь мне не верить, но на меня тоже косо поглядывают здесь, на юге! Поэтому давай выпьем за притеснения лишних на этом всеобщем празднике жизни! – девушка подняла чашу над головой, расплескав часть напитка.

– Идиотский тост. Кто же за такое пьет?

Коу принюхался и поморщился, когда запах пойла неприятно защекотал в носу.

– Мы отправляемся в бесплодные земли, которые кишат смертью, а ты хочешь пить за праздник жизни…

– Лучше пей и не беси меня. За горесть и трагедию мы пиалы не поднимаем и тостов не говорим! – девушка с силой вручила Коу его блюдце. – Знай меня как Талани, и каким бы течением не оказалась наша жизнь, лучше в шторм плыть, чем в штиль тонуть!

Не дожидаясь Коу, она одним глотком осушила плошку, громко выдохнула и утерла губы. Щеки ее порозовели, а рот расплылся в печальной улыбке.

– Не хочешь со мной пить, я найду собутыльника получше. Такого, который не будет портить праздник вашему навигатору!

Присвистывая, Талани двинулась в сторону носа ковчега, откуда доносилось тяжелое дыхание крупных ездовых ящеров. Поняв, что девушка, вероятно, и есть навигатор, Коу все же выпил. Не ради праздника жизни, а чтобы унять ставшую привычной тревогу.

Ковчег тащился сквозь Пустоши, давя тяжелыми колесами сухую поросль и оставляя толстую колею после себя. Даже в общей каюте Коу слышал, как пыхтят ящеры. Он редко видел таких в оазисе, где местные больше предпочитали яков. Ящеры же, эти гигантские рептилии с жутким стеклянным взглядом, пугали юношу. От одной мысли, что такой тройки хватает, чтобы тянуть великанских размеров повозку, груженную железом и еще не пойми чем, стало не по себе.

Весь день по каюте шастали попутчики. Пестрые наемники посылали юношу за вином, чтобы затем часами напролет хвастаться шрамами, которые изуродовали их тела и души. Пару раз Коу пытался ухватиться за Брима, но старый следопыт ссылался на дела и быстро убегал по лестнице наверх. Брим выглядел отрешенным и одновременно встревоженным.

Так юноша и сидел в одиночестве, разглядывая висящие над потолком кастрюльки и сковородки и любуясь пугающим пейзажем – до одури однообразной линией холмов и редких деревьев.

Небо на востоке начало чернеть, и каждая живая душа на ковчеге попрятала приветливые и отважные ухмылки за тревожными масками. Огненный диск закатился за западные горы наполовину, когда три ковчега с уханьем и скрипом остановились на привал.

По улице промаршировали потные, уставшие за день наемники, за ними – разодетые купцы. Господа наблюдали за подготовкой, нервно перешептываясь и глядя на ночную пелену. Небо торопилось потемнеть, стряхнуть с себя священное пламя.

– Рисковое предприятие, братец Садим, – один из купцов щурился и кутался в фиолетовые мантии.

– Наемники не должны были решать за нас, сестра Самида, – цокнул языком самый высокий, поправляя нахлобученный на голову тюрбан с павлиньим пером.

– Успокойтесь, братья, – приобняла их низенькая пухлая женщина, чье лицо скрывала вышитая золотой нитью вуаль. – Главное, что мы нашли навигатора. Не проблема, что за ней увязалось несколько попутчиков. Девушке понадобились деньги, нам ли упрекать ее в такого рода жажде?

Высокий купец, Садим, покрутил на изящных пальцах кольца и снова цокнул языком:

– К нашей компании присоединилась троица странствующих браннов и искусный следопыт. Лишними не будут, – он вальяжно пожал плечами и, качнув головой, чуть было не уронил тюрбан.

– Ну а мальчишка? Лишняя головная боль, как по мне, – продолжал нервничать третий, безымянный купец. – Ученик вестника, а дерево все равно зачахло. Знай он свое дело, нам бы не пришлось бросать четверть груза и поскорее сворачивать палатки.

Коу, сидевший все это время позади них, покраснел до кончиков ушей. Поначалу он собирался укутаться в мантии и обернуться тенью, что у него частенько получилось чересчур хорошо, но недовольство внутри него загремело так громко, что было не спрятаться:

– Не знай я свое дело, вы бы не только четверть груза оставили в оазисе, но и остатки своего грохочущего эха! – рявкнул он из темного угла.

Купцы вытянулись по струнке и оценивали риски, а Коу попытался принять наиболее угрожающую и уверенную позу: вальяжно облокотился на шкафчик и закинул ногу на ногу, копируя повадки Хону.

– Ох, милостивый ученик вестника, да будет ваше эхо громким и протяжным, – защебетал нервный, сложившись в глубоком поклоне и смахнув с пола пыль длинным рукавом.

– Мы не имели ничего такого в виду, милостивый ученик вестника, – защебетала женщина, ловко выхватив веер и пряча стыдливую красноту, которая горела даже из-под вуали.

– Всего лишь глупые и грубые слова, милостивый ученик вестника, – короткий поклон отвесил и тюрбан, стараясь не свалиться с хозяйской головы. – Простите мое семейство и меня в том числе за слишком длинный язык.

– Купцы на то и купцы, – хмыкнул Коу и задрал нос к потолку, опьяненный успехом.

В тишине всем четверым стало не по себе, каждый из них мялся на месте, не зная, что и сказать. И тогда Коу не сдержался, продолжив рушить и без того хлипкий свой образ:

– Вообще-то, по традициям, я защитил Жизнедрево, провел ритуал изгнания и сразился с шаад, едва не лишившись руки, – голос его стал чересчур самоуверенным и глубоким, когда он попытался говорить по-мужски низко и грубо. Коу похлопал по сломанной правой, и пронзившая плечо боль едва не сорвала маску с лица. Кости болели невыносимо, но глубокая тень каюты скрыла напряжение. – В Калурме меня наградят титулом вестника.

Купцы замерли и одновременно захлопали глазами. Коу замер, ожидая волны смеха на такое смелое и откровенно лживое заявление. По виску побежала крупная капля пота, пряча обман, сорвавшись и разбившись о плотную ткань шарфа.

– Еще раз просим прощения, милостивый уче… – нервный тут же получил локтями с двух сторон под ребра, – милостивый вестник Жизнедрева…

– Нам нужно проверить запасы и раздать еду на сегодня.

– Надеемся, что ваше влияние защитит нас сегодняшней ночью.

– Не сомневаемся в этом, милостивый вестник.

– Да протянутся корни Жизнедрева на нашем пути…

– Да разгонит эхо ваше тьму насущную…

– Да… да… да…

И троица, толкаясь, вывалилась на улицу, хлопнув дверью и оставив Коу наедине со своими мыслями.

Вечерело. Навигатор Талани решила остановить ковчеги в месте, которое по ее мнению было безопасным. Кирпичный остов здания, разрушенная хибара, покосившийся каменный заборчик и высохший колодец.

– Ничейная стоянка, – почти с поэтической грустью вздохнула Талани, снимая с гигантских ящеров упряжь.

Ничейным в Пустоши было вообще все. Когда-то давно здесь могло быть поселение, сарай или, возможно, даже целый оазис. Теперь же жизнь и духи покинули это место, оставив безжизненный пустырь и перебравшись туда, где еще кипела жизнь и протекали стихийные нити. Или же обезумели, наводнив те обители, где чувствовалось дыхание смерти и эхо минувших битв. В Пустоши не было ничего, кроме ничейной земли.

Наемники выгрузили из одного ковчега доски, мешки, прочие материалы, и стучали до темноты молоточками, очерчивая границы. На вбитые столбики вешались лампы, закованные в цепи. Первая же искра обернулась в них ярким красным огнем, подняла облако кристаллической пыли, создавая защиту для каравана до рассвета.

Коу наизусть знал с дюжину ритуалов ограждения и лично вырезал сотню амулетов и оберегов. Некоторые из его поделок даже работали. То были сложные и проверенные веками схемы и формулы, а никак не недоступная чародею магия. Вот и в последних едва теплых лучах солнца юноша вырезал из коры Жизнедрева ровный треугольник, а внутри него – пустой круг, куда поместил маленький, еще теплый уголек и перетянул все белой ниткой.

– Стараешься на благо каравана? – с улыбкой спросил Брим, проверив очередную стрелу и отправив ту в толстый колчан. – Это хорошо. В Пустоши мало кто сумеет выжить в одиночку.

– Хранители наблюдают, – тщательно осматривая оберег, Коу попросил у пламенной тигрицы Сурьи и всеобъемлющего Жизнедрева защиты. Сегодня они обязаны его услышать, ведь ошибка будет стоить жизни. Уголек не разгорелся, не загорелась белая нить. Скрывая разочарование, Коу попробовал улыбнуться. – Мы не одни.

В его словах все же была правда. Вскоре после наступления темноты у костра собралось две дюжины караванщиков. Уже знакомая троица купцов тревожно вглядывалась в горящие вокруг лампы и пыталась утолить жажду и страх кислым вином. Брим молчаливо уминал кашу, стуча ложкой по миске перед тем, как зачерпнуть из общего котла добавки. Троица браннов сидела поодаль, разведя собственный костер, не такой яркий, но куда горячее. А наемники все травили свои байки, активно размахивая руками и хватаясь за кинжал, чтобы в очередной раз показать мастерство и напомнить товарищам, как именно прикончили безумца-изгнанника или особенно наглого разбойника-пустынника.

Коу присел поближе к Бриму, ведь только ему и мог довериться. Лепешкой он собрал со стенки миски кашицу, не отводя глаз от трехметровых – и это только в высоту —ящеров. В слабом свете ламп их тени выглядели поистине пугающе, разрастаясь в темноте. Сверкала темно-зеленая, с желтыми и красными прожилками чешуя. Один из них, самый крупный, который тянул ковчег впереди остальных, вытянул шею и поймал брошенный кусок мяса, заглотив пищу в секунду. Талани, кормившая питомцев, радостно похвалила гиганта и потрепала гладкую снизу жилистую шею рептилии.

– И как она может находиться рядом с такими чудовищами? – шепотом поинтересовался Коу, отпустив на время лепешку.

– Чудовища поджидают в темноте, мальчик, – хмыкнул Брим, наконец закончивший с едой и активно забивающий трубку. – А это – наш потенциальный союзник, который также хочет выжить. Даже такие опасные тварюги жмутся поближе к костру, чтобы не остаться в темноте один на один с Хаосом и его приспешниками.

– Не удивлюсь, если эта ящеролюбка и спать с ними будет на улице! – услышав разговор, подключился один из наемников с длинной черной бородой.

Его товарищи подхватили шутку и мерзко загоготали. Один из погонщиков, налив себе еще чарку вина, помотал головой, глядя в костер:

– Не наговаривай на девчонку, приятель. Если кто и проведет нас через пустоши Нарнарона, так это она.

Свора наемников уставилась на коренастого мужика, а затем синхронно перевела взгляды на девушку-сколийку с морской кожей:

– И чем же она такая особенная?

– Одним духам известно, – погонщик пожал плечами, – но мы не первый раз с ней ходим. Чутье у нее отменное. Может, из-за морской крови и жизни на островах, но наша Лани может почувствовать надвигающуюся бурю, распознать мираж или уберечь караван от ловушек пустынных крыс.

– А еще она любую тварину на колени поставит! – подхватил его товарищ, крупный пузатый койо с медной кожей и длинными, до пупа, черными усами. – Один раз мы перевозили сабрийского крылуна, так поднялся такой ветер, что клетку перевернуло. Тварина из нее выбралась, не успели мы и моргнуть. Троих охранников почти насмерть заклевала. Так Лани мало того, что между нашими встала и крылуном, так еще и птицу угомонила. Пришлось нам, правда, отпустить крылатую бестию, но зато живыми остались.

Коу слушал рассказы погонщиков, басни наемников и непонятные рассуждения купцов и вдруг понял, что ничего не знает о том мире, в котором живет. Еще недавно он сидел на верхушке дерева и любовался горами. Отправиться в путешествие за стены для него было запретной мечтой, скорее лихорадочной и неуместной. И вот странное желание неугомонного юнца исполнилось. Мало кто из стихийного народца покидает родные оазисы, уходит так глубоко в пустоши. Еще меньше возвращаются, чтобы рассказать свои истории.

Сидя у костра во всеобъемлющей ночи, Коу почему-то вспомнил, как еще ребенком любил слушать Экхула, забредших в оазис наемников или следопытов. Раньше их истории вдохновляли ребенка. Тогда-то он и захотел стать наемником и грезил о приключениях. Но когда стал старше, мечта растворилась, уступила место учебе, долгу и обязанностям будущего чародея. Неужели всю свою жизнь он просто пытался оправдать надежды учителя?

Коу протянул руку к костру. В огне несомненно дремал дух. Маленький, но жгучий и вредный. Такой же, как и мысли юноши в тот миг. Как бы сильно не хотел он схватить духа, но чуда не произошло. С духами он так и не научился разговаривать.

Приключение же началось с самых горьких событий.

Налетевший на стоянку северный ветер охладил горячие пальцы, и Коу впервые ненадолго почувствовал дуновение свободы. Странное чувство вскружило ему голову и избавило от страхов хотя бы на одну ночь.

«Я дойду до Калурмы», – Коу уже не слушал своих спутников, а только глупо улыбался.

– Как же хорошо, что с нами путешествует будущий вестник Жизнедрева! – поднял чашу с вином один из купцов.

Наемники встрепенулись, подливая друг другу в опустевшие кружки и закружившись вокруг Коу.

– Правда, что ли? Малец, оказывается, опасный чародей? – похлопал его по плечу один из наемников.

– Да брешет, – рассмеялся второй, выпивая вина и утирая темные губы, – ты смотри, как сжался.

– Милостивый вестник, между прочим, победил того жуткого шаад, который едва не погубил весь оазис! – влез Садим, а из-под его плеча нервный братец добавил что-то про спасение их товаров.

Наемники ахнули, навалились кучей на чародея, втюхивая тому вино, сушеное мясо, трубку с табаком, перебивая друг друга и толкаясь:

– Да быть того не может! Рассказывай, мальчишка, правда ли, что шаад завалил?

– Мы лишь пару раз за все походы сталкивались с мелкой тварью, но чтобы с таким, какое в Жизнедрево проникнуть смогло!

– Коу? – нахмурился Брим, и его тяжелый взгляд пробивался через веселые наемничьи морды лампой маяка осуждения.

Под давлением Коу стало душно, а от вина – жарко. Язык заплетался, а костер резал глаза. Взмахнув чаркой так, чтобы оттеснить от себя надоедливых наемников, не испив вина, но уже опьяненный, он во всем признался:

– Именно так, мои дорогие спутники! – Коу сделал большой глоток и громко рыгнул, взмахнув полупустой чаркой над головой. – Налейте мне еще вина, и я расскажу вам такую историю, которую вы век не забудете!

Пока наемники терлись вокруг пустых кувшинов, Брим стал чернее тучи. На грозный взгляд Коу смог лишь вжать шею и пожать плечами: «А что я еще мог сказать?» Покачав головой, следопыт закончил трапезничать, пожелал охранникам хорошего дозора и скрылся внутри ковчега.

Теперь, когда наконец-то ничто не мешало Коу создать себе нормальную репутацию, он принялся рассказывать о черном ихоре в роще, о спасении своего товарища Хону и о эпической схватке с десятируким шаад. Мальчишка писал свою историю под восторженные и захмелевшие возгласы, сам не понимая, что несет и как далеко зайдет. Разум его уснул намного раньше, чем ударившему в голову вину удалось закончить рассказ.

***

Подъем был резкий и неожиданный. Сперва Коу приснилось, как он падает за борт корабля и тонет. Погружаясь в морскую пучину, он открыл глаза и сделал глубокий вдох.

Гамак, подвешенный в углу его комнаты, весь вымок, собрав в вонючем одеяле воду. Юноша закрутился и вывалился в лужу на полу. Перед ним стоял Брим, держа в руках пустое ведро. Коу попытался встать, но сильное головокружение и тошнота вернули его на пол. Он успел разве что ведро схватить и засунуть внутрь лицо.

– Изгнал шаад? – рычал на него следопыт. – Боюсь и представить, что ты им еще наплел!

– Я всего лишь… ох, – бледное лицо позеленело, и парень только и успел, что взмолиться о прощении, прежде чем вновь погрузился в ведро.

– Всего лишь что, Коу? Совсем позабыл, зачем мы отправились в Калурму? Или то, как Экхул едва в Спираль не отправился, лишь бы вас двоих защитить? А Хону тебя не защищал разве? И так ты их подвиги грязью поливаешь? – Брим оперся на откидной столик и смел всякую мелочевку на пол. – Надеюсь, я не доживу до того момента, как ты заврешься настолько, что присвоишь себе не только их подвиги, но и имена. И я завидую твоему отцу, что он не дожил до вчерашнего вечера, не увидел твоего позора.

Сердце остановилось, и кровь отлила от лица. Коу покосился на Брима и машинально положил руку на ремень, едва не схватившись за кинжал. Но вот незадача – не только старик-следопыт был к нему неблагосклонен, но и духи. Кинжал навечно остался лежать в роще недалеко от оазиса.

– Пора уже взять себя в руки и доказать, чего стоишь. Не мне или кому-то еще, Коу. Себе…

– Нечего мне себе доказывать! – Коу оперся о ведро и привстал, скаля грязное жалобное лицо. – Изгой без пути, путник без имени, койо без стихии, кто я, как не тень из чужих рассказов?

В полумраке тени тонули в морщинах Брима, демонстративно смеясь над старостью следопыта. Медная кожа потемнела и, как высохшая глина, покрылась трещинами, угасал янтарный огонь в прищуренном и печальном глазу, навсегда лишенному слез. Сколько же повидал этот древний следопыт, действительно обошедший весь известный мир?

Грусть перемешалась с гневом и тошнотой, и Коу истошно проскулил, заваливаясь на гамак. Неизвестно было, вырвет ли его от стыда, жалости к себе или скисшего вина. Когда юноша пришел в себя, нравоучения уже закончились. С тяжелым скрипом закрылась дверь, или же то щемило изнутри душу. Измученный и изнывающий от жажды, Коу скатился на пол и сел в углу в обнимку с смердящим ведром и закатил глаза. Как много вина он вчера выпил, и как много вины ему теперь придется принять на себя? Вопросы повисли в удушливой комнате, в которой все перевернулось с ног на голову. Или же это Коу съехал по стене и теперь лежал на полу, прислонившись щекой к обшарпанной доске?

Полдня он провел в таком положении, отвлекаясь только на боль в желудке, покалывание в сердце и жуткую духоту. Открыть круглое, закованное в железо окно ему удалось раза с четвертого. Одной рукой это было сделать еще сложнее, так еще и ковчег бесконечно раскачивало в стороны, будто похмелья юноше не хватило.

Когда солнце зависло в зените, они вдруг остановились. Резкое торможение швырнуло Коу на пол, и он, придя чуть-чуть в себя, решил наконец выбраться и проверить, что происходит. Кутаясь в мантию и напялив капюшон, он с тяжестью в ногах выбрался на ступеньки у выходной двустворчатой двери. Солнце ошпарило липкую кожу.

– Шаад победил, а вино не получилось?

Со стороны рулевого выпрыгнула энергичная и довольная собой Талани. Подмигнув Коу, она выскользнула наружу. Горячий ветер ударил ей в лицо, срывая со лба платок и растрепав короткие кудри. Широкая улыбка девушки превратила Коу в старого ворчливого старика – он сгорбился и еще глубже укутался в походную накидку, не давая и лучику упасть на его болезненное лицо и мокрую от жары кожу.

– Да ты не боись, креветка, – хмыкнула навигатор, – все тут привыкли уже к второсортной брехне. Когда от скуки хочется голову в песок засунуть, лишь бы себя развлечь, даже дерьмовые истории настроение поднимут. Главное – в нужный момент нас не подведи, такого Пустошь не прощает.

С винтовой лестницы в общую каюту выглянуло три купеческих физиономии. Не двоись у Коу в глазах, он бы отметил сильное семейное сходство, но пребывая в сквернейшем своем настроении, юноша решил убраться от них подальше, предпочитая смерти от бесконечной болтовни погибель от палящего солнца.

Пустошь плавилась на глазах, воздух дрожал перед носом, поэтому Коу против своего желания развязал накидку, оставив ту болтаться на больном правом плече, закатал рукав и опустил капюшон на макушку.

– А что происходит-то? – жмурясь, спросил Коу у Брима.

Юноша сделал вид, что утреннего разговора не было, и надеялся, что старик ответит ему тем же. Надежды оправдались. Следопыт сидел на корточках, касаясь широкой ладонью серой земли.

– Бранны что-то заметили впереди пути, – Брим смотрел вдаль.

Три черные фигуры великанов расплывались на горизонте. Когда Коу все-таки сумел отличить их от поросли кустарника, одна из фигур, кажется, подняла руку.

Над ухом громко щелкнуло, и от резкого звука юноша зажмурился и открыл рот, пытаясь прогнать заложенность. Рядом хмыкнула Талани, складывая цепь наблюдательных колец. Несколько линз разной толщины защелкали металлической окантовкой, засверкали на солнце и сложились в толстый цилиндр, который девушка спрятала в толстом футляре из потертой кожи.

– Зовут к себе, – пожала плечами навигатор, закрепляя футляр на тканевом синем пояске.

– Милостивый ученик вестника, вы же проверите? – подал голос Садим, высунув голову из круглого окошка ковчега. С его головы свалился тюрбан, белой змеей распустившись до земли, и теперь купец торопливо набрасывал его на ладонь. – Раз вы обучены общаться с духами, может, они подскажут нам правильную дорогу?

– А, креветочный шаман? – хихикнула Талани. – Сходишь?

– Я схожу, – закряхтел Брим, потягиваясь и разминая спину. – Пусть наш великий вестник отдыхает. Таков нэр стариков.

Сплюнув в пыль, Брим сделал глубокий усталый вдох и пошел вперед. На затылке Коу чувствовал язвительный взгляд Талани, и, несмотря на ураган в желудке и горечь в горле, юноша не мог показать слабость.

– Оставайся, старик, и кури свою трубку да духам предков пожалуйся на меня! – горделиво выдавил из себя Коу.

Грубой походкой, слегка пошатываясь, Коу обогнал Брима и поковылял по пустынной дороге в сторону фигур на горизонте. Утомленный духами похмелья, выглядел он, должно быть, жалко. Коу брел по ухабистой дороге, на которой, наверное, когда-то росла трава. Теперь же юноша спотыкался об ухабы и застревал сапогами в трещинах, которые черной паутинкой изуродовали долину. Мелкие камешки и песок срывались в темноту и пропадали с эхом в земных недрах.

– Духи покинули это место, – запыхавшись, Коу остановился и попытался вытряхнуть сор из сапога. – Меня лишь бы не покинули. А были бы здесь, наверняка со смеху бы поумирали, наблюдая за мной. Дурацкие духи и старики со своими моралями…

Преодолев несколько холмов и обогнув парочку валунов, Коу вскарабкался на насыпь, где его поджидало не только трио браннов.

Странники не встретили его овациями, даже не посмотрели на него. Воины внимательно осматривали низину. Поравнявшись с ними, Коу тут же попятился назад, но глазами устремился на дно.

Ниже холма валялись разбитые телеги, а рядом с ними – уже присыпанные песком яки. Черная и бурая шерсть слиплась от крови, в боках торчали длинные стрелы и кривые копья. Поодаль от укрытых телег лежали на животах четверо бедолаг. Даже с этого расстояния Коу видел темные пятна на светлых накидках.

Бранны перекинулись парой фраз на своем языке. Их общение напоминало медвежье рычание или вепрево фырканье, но никак не речь. Один из них, самый крупный, с кожей цвета мокрого гранита, потянул плечо и, выхватив с пояса парочку топоров, бодро пробежал по холму вниз. Женщина с большим сломанным носом и рассеченным широким шрамом лбом помотала головой, перехватила костяное копье и двинулась за товарищем. Бранн в клыкастой маске поднял голову на Коу, и черные маленькие точечки заглянули юноше в глаза:

– И кто же ты такой? – из дырочек в носу маски повалил горячий пар. – Кого послали великие конойонари?

Коу прикусил язык и машинально отвел взгляд, сделав вид, что рассматривает бойню внизу:

– Я… вестник Жизнедре…

– Кто ты такой, дитя? – с нажимом повторил великан, вставая с корточек. – Нет на тебе фиолетовых шкурок павлиньих, значит – не воин.

На Коу упала черная густая тень, когда бранн заслонил собой солнце. Маска стала еще более пугающей, а высунутый деревянный язык из-за жары и похмелья извивался ядовитой змеей.

– Вестник Жизнедрева… – почти вопросительно промямлил Коу, чувствуя, как сердце застряло в горле.

– Кто ты такой? – рыча спросил бранн. – Здесь не холодно, но ты дрожишь.

От такого натиска и звериного рева Коу попятился назад, споткнулся и упал на задницу. На него сверху взирала недвижимая гора, полная силы и ярости.

– Я младший ученик Экхула Краснобрового, настоящего вестника Жизнедрева, – с дрожью выпалил Коу.

– Досадно, – признался бранн, теряя полный интерес к юноше. – Я надеялся, что от тебя может быть польза, глупый койо. Бахвальство, достойное ваших Хранителей. Неужели священная Сурья подарила тебе пламени со спичечную головешку?

Коу хотел было возразить великану, но даже в его упреках чувствовалась непоколебимая сила. Юноша собирался сказать, что тоже много чего умеет и не нужно списывать его так сразу. Но мысли разошлись с действиями, и он остался сидеть на холме, пытаясь подавить обиду.

Великан сделал пару шагов, поправил колючую шкуру на плечах и выудил из-под нее устрашающий, с загнутым лезвием здоровый меч. На другое плечо бранна из-под того же плаща выскочила маленькая обезьянка с красной шерсткой и длинным кисточкой-хвостом, который напоминал огонек. Обезьяна забралась великану на загривок, но перед этим посмотрела на Коу, удивленно наклонила голову и показала язык.

– Ты не следуешь пути предков? – не глядя спросил бранн.

Коу мог и не отвечать, но все равно помотал головой.

– Своего пути у тебя нет. На ногах ты стоишь хуже новорожденного кьюна. Сиди здесь, дитя стихий, – раскатисто приказал великан, – сиди и наблюдай за линией меж Хозяином-Небом и Ничейной Землей. Наблюдай, как настоящие воины стоят на своем до конца. Как настоящие воины делают до конца свое дело. И думай, как далеко тебя доведет твоя ложь без капли настойчивости. Слова – песок, действия – железо…

Куда медленнее, но более грозно, чем его соратники, бранн начал спускаться с холма. Когда он преодолел половину пути, Коу выкриком попытался уточнить один важный и неоговоренный момент:

– А что делать, если я что-то увижу?

– Вопи во все горло. Надеюсь, что хотя бы на это ты сгодишься.

Хозяева ничейных земель

Коу сидел на камне и следил за монотонной линией горизонта. Редкие облака напоминали полупрозрачную дымку и совсем не прятали солнце, а потому все небо искрилось голубизной.

– Какое ему дело, какому пути я следую? – ворчал себе под нос Коу, пиная камешки вниз. – Их вообще это волновать не должно! Они все здесь ради награды, а я выполняю важную миссию!

Очередной камешек ударился о насыпь и потащил за собой друзей, крохотной лавиной они покатились вниз.

– Не им придется объясняться перед Советом Стихий! Не они столкнулись с шаад! И пока Хону и Экхул находятся в безопасности у источника, мне приходится терпеть такое к себе отношение…

Сапоги примяли сухую пожелтевшую траву. Покачиваясь, они поднимали и разбрасывали пыль. Найдя травинку почище, Коу сорвал ее и схватил зубами. Он решил, что чрезмерное вранье даже помогло, ведь иначе дубина-бранн потащил бы его вниз разглядывать бойню. Растерзанные яки, а уж тем более убитые путники не наделили бы Коу ни мужеством, ни уверенностью. Он и так делал все ради…

В глаза ударил луч и заставил юношу поморщиться, прикрыться ладонью. Надоедливый солнечный зайчик продолжил скакать по лицу, и Коу натянул капюшон, спрятал глаза под решетчатыми очками. Выискивая вредителя, юноша вертел головой, пока на горизонте не заметил прерывистую белую вспышку. Но сколько бы он не вглядывался, сложив руки козырьком, ничего в такой дали и размытом от жары воздухе не увидел. Наверняка где-то там есть озеро, или ручей, или еще одна телега, у которой борт окован железом или стеклом. Это могло быть все что угодно.

– Точно не шаад, – вздохнул Коу, усаживаясь на землю и от скуки положил голову на нагретый камень. – А ведь в оазисах только и говорят, как здесь опасно! Знал бы раньше – подался в наемники. Ходишь себе туда-сюда по ничейным землям, где «событием» считается перебежавший дорогу броненосец…

Размышления прервала ругань внизу. Встрепенувшись, Коу поднялся на ноги и отряхнулся, нахмурился и сделал вид самого занятого в мире смотрителя. Крутя головой, он наблюдал за монотонным горизонтом, где не было единого ориентира.

– И как Талани может быть навигатором в таких местах? Возможно, и она врет не меньше моего…

Размышления вновь заставили его отвлечься. На этот раз скучающий взор вернулся к ковчегу, где у гигантской телеги стояли пять маленьких фигурок. Он помахал им, но в ответ получил привычное ничего.

Бранны тем временем торопливо взбирались вверх по насыпи, помогая и подталкивая друг друга. Они рычали и плевались, ухали и ругались, подтягиваясь и карабкаясь по камням. Тонкая пелена облаков наконец-то укрыла солнце, долина погрузилась в блеклую тень.

– Ничего? – спросил бранн в маске.

Коу протянул ему здоровую руку, но великан забрался самостоятельно, хватаясь за землю и сухую траву. Остальные поступили так же и не отряхиваясь направились к ковчегу.

– Что там было внизу? – юноша выплюнул травинку и попытался поспевать за великанскими шагами.

Бранны не ответили. Через пару шагов «маска» уставился сначала на горизонт, а затем на Коу.

– На горизонте ничего?

Прохрипев вопрос, бранн в маске остановился и вновь навис над юношей. Коу громко сглотнул и обернулся, чтобы вновь проверить каждый одинаковый сантиметр горизонта, а затем помотать головой.

– Хотя бы с этим ты справился, – угрюмое фырканье трудно было назвать благодарностью.

У ковчега троицу браннов обступили наемники. Шуточные вопросы сменились настороженным молчанием. Из круглых окошек высунулись три купеческие головы. Старым филином на крыше ковчега, сгорбившись, сидел Брим, катая трубку в зубах.

– А чего вы все замолчали-то? – спросил Коу, получив в ответ гнятущую тишину.

И снова юноша остался лишь призраком, затерявшимся в тени ковчега. Надоедливым недоразумением, которое прицепилось репьем из-за чьей-то злой шутки. В Зеленом Море говорили, что у Хранителей нет чувства юмора. В Нарнароне же отвечали, что оно есть у Владык. И действительно, если не самые старшие из божественных сущностей, то самые алчущие могли злобно подшутить и над караваном, и над полукровкой.

Тишину развеяла браннша с костяным копьем. На голову ниже своих спутников, она все равно была великаншей на фоне койо. Обветренные и покрытые оспинами плечи, округлые и крепкие, почти каменные. Татуировки щупалец украшали ее лицо, подчеркивая вытянутые вперед скулы. Металлические шарики на проколотой переносице переливались на солнце. Она вытянула губу и почесала язык о нижние клыки, которые выпячивались вперед не так сильно, как у одного из товарищей.

– Мое имя Бруна, – женщина очертила указательным пальцем полумесяц по лбу, – и я учу слова Висвенда, кочующего ветра. Он был здесь и видел жаждущих крови.

– Сколько их? – подал голос наемник.

– Пустынные крысы? Изгнанники? Кто? – второй завертел головой, будто убийцы прятались среди них.

– Они старательно замели следы ног, – захрипел бранн в маске, натягивая шкуру на плечи.

– Скорее разбойники… – закивал наемник.

– Только ног?

Все головы уставились на старого следопыта на крыше. Брим не сводил единственный глаз с троицы скитальцев-браннов. Он не доверял великанам – никогда не знаешь, что творится за их твердыми лбами.

– Следы, – почти прошептал третий великан с заостренными клыками и шрамом через все лицо. Голос его казался шуршащим по тарелке сухим песком. Когда громила говорил, вены на жилистой шее вздувались змеями. – Тела. Не мечи. Не копья.

– Брат говорит о зверях, – хрипуну помог бранн в маске, – следы когтей. Крупный зверь, даже несколько. Скорее всего, пантера, но необычная…

– Но там были еще и разбойники? – уточнил Брим, выдувая облачко дыма. – Разбойники с пантерами?

Старик хмыкнул и поднялся на ноги, после чего скрылся из виду, уйдя по гремучей крыше. Наемники почесали обветренные рожи и, проверив оружие, вернулись внутрь ковчега. Так поступил и Коу. Пробравшись в свою маленькую каютку, он сбросил на пол сырое одеяло и неловко забрался в такой же сырой гамак, поджимая сломанную руку, и посмотрел в окошко.

Мир едва не вымер. Великие города рассыпались, уступив Пустоши. В Пустоши же не было ничего полезного и ценного, кроме жизни. И даже на эту последнюю кроху посягали коварные духи, обезумевшие шу или самопровозглашенные цари. Каждый из них с радостью отнимал последнее у пилигримов и путешественников. Мир продолжал скатываться в пучины безумия.

Коу достал несколько пустых свитков и обломок уголька. Следующие часы он качался в стороны вместе с ковчегом, старательно выписывая события минувших дней. Желание рассказать кому-нибудь, что произошло с ним в ничейных землях, захлестнуло с головой и помогло скоротать время. За письмом он старался позабыть все обиды и не думать о сказанном браннами.

Иероглифы сливались в слова, описывая каждое пережитое злоключение. За словами тянулась дорога, расчерченная караванщиками вдоль пустынного Нарнарона, некогда прекрасного, живописного места, где росли разноцветные цветы и протекали кристально чистые реки.

До заката оставалось еще несколько часов, когда в комнате стало чересчур темно. Подняв глаза с исписанных свитков, юноша прильнул к окошку, а затем без раздумий бросился к навигатору.

На носу ковчега располагалась узкая веранда для погонщиков. Там-то Коу и столкнулся с тремя купцами, которые уже наседали на Талани. Девушка одной рукой удерживала за поводья трех гигантов-ящеров, которые медленно тянули повозку сквозь непроглядное песчаное облако.

– Тебе еще раз повторить, что не может это быть Равниной пыли! – надрывая горло, Талани отбивалась от купцов воинственными криками.

– Достопочтенная, всего лишь факты отметила, – пискнула Самида, прячась за спинами братьев.

– Мы шли строго на север и не могли попасть в нее…

Ковчег накренился в сторону, и тройка ящеров бросилась в другую. Заскрипел металл, закряхтело железо, а спорщики завалились на стену, вопя от испуга и не готовые к крушению.

Талани вскочила с места и, отпустив поводья, прыгнула вперед. Пробежав по спине недовольного ящера, который едва не цапнул девушку за ногу, она оседлала самого крупного. Вцепившись в гладкую шею, девушка направила шипящую и обалдевшую от напора рептилию, выравнивая ковчег.

Стоя на спине у непокорного и опасного хищника, Талани вытерла пот со лба и так же неаккуратно, но очень грациозно вернулась на свое место:

– Еще раз повторяю, это не Равнина пыли.

Купцы жались друг к дружке новорожденными птенцами, перепугано глядя на храбрую укротительницу.

– А ты чего сюда приперся, чароденок? – фыркнула девушка, устало подхватывая брошенные поводья.

– Да все по той же причине, – Коу не скрывал восхищения, но подходить к рассерженной навигатору не стал. – Темнеет, а мы блуждаем непонятно где…

– Вот-вот! Лучше остановиться на привал! – предложил младший из купцов.

Коу развязал шарф и из-под накидки достал один из талисманов, ту самую колбу, которой проверял воздух на поветрие. Липкий кисель растекался по колбе, почти растворив лепестки.

«Нужно поскорей подыскать им замену», – встревожился Коу, пытаясь правильно прочитать реакцию.

Сперва в нос ударила тонкая нотка сладости, перемешанная с гарью. Запах чуждый, неестественный, слишком приторный и одновременно гнилостный, он всегда сигнализировал о поветрии, об остатках черного ихора, о приближающихся шаад. Не успел талисман до конца среагировать, а Коу уже натянул маску и в панике принялся заталкивать всех в комнату прочь с открытой веранды. Жижа в колбе тем временем помутнела и начала темнеть, отвергая увядающие лепестки.

– Ты чего удумал? – Талани попыталась протиснуться в проем к ящерам.

– Поветрие, – пробубнил сквозь маску Коу.

Купцы попадали, где стояли, и спешно и запоздало принялись возносить молитвы Хранителям. Талани побледнела, но упрямства не растеряла, вновь попыталась вернуться к вожжам.

– Воздействия здесь мало, но ты за поводьями уже больше часа сидишь, – упирался, толкался и не пропускал ее Коу. – Вдохнешь чуть больше – до Калурмы точно не доедешь.

– А как же ночевка? – пришла в себя Самида. – Мы же не можем всю ночь идти сквозь эту пыль, так еще и моровую?

– У нас крепкие ящеры, привыкшие к заразе, – задрожал голос Талани, – но даже они не выдержат в скверне всю ночь.

– Выбора нет…

На лестнице стоял Брим, освещая темную комнату лампой.

– Коу, у тебя есть еще эти маски?

Юноша помотал головой. Он на рабочий прототип потратил несколько сезонов, да и ингредиентов у него оставалось с маленький мешочек. Сделать маску наскоро было слишком рискованно, ведь поначалу фильтры работали плохо, а смесь сжигалась слишком быстро. Однажды Коу чуть было не опалил себе лицо, но вовремя скинул фильтр.

Дышать зараженным воздухом без фильтра было сродни самоубийству. Слишком много дряни вдохнешь – начнешь угасать, а затем обернешься шу, позабудешь себя и сойдешь с ума. А без эха не видать тебе Стихийной Спирали. Такие бедолаги навсегда лишались покоя как в жизни, так и в смерти.

Пока все спорили, а ковчег катился черт знает куда, Коу охладил в воде шипящие пластинки и поменял тряпку, промокнув ее свежим раствором. Пальцы коснулись крепкой ракушки, по верху которой ползали дыхательные трубки.

– Я пойду! – переборов страх, громко сказал Коу, но героизм утонул в спорах.

– Дело дрянь, нужно остаться, – заявил один из них.

– Рано или поздно великий Хиум взмахнет крыльями и прогонит заразу, – поддержал его другой.

– Бранны в другом ковчеге с нашими товарищами. Надышатся, озвереют, а затем…

Коу швырнул походную сумку на стол между спорщиками, чем наконец привлек к себе внимание.

– Я пойду, – повторил он еще раз, но тише и не так уверенно. – Предупредите звоном колокола других погонщиков, чтобы остановились.

Коу проверил остатки раствора и пару пластинок, запихал их в карман. В сумку он засунул несколько мотков веревки.

– Протянем веревку между ковчегами, а по ней протащим канат или что-то такое. Нужно связать караван, а всех ящеров перегнать в начало.

– Ты теперь еще и погонщик? – хмыкнул наемник.

Агрессивный тон пленил юношу, заставив усомниться в своей идее и вжать голову в плечи. Пальцы неуверенно коснулись раковины-маски. Нет, он не был погонщиком, не знал, как вести караван и управляться с ящерами. Но он знал, как бороться с поветрием:

– У тебя варианты есть?

Все замолчали. У самых дверей его остановила Талани:

– Эта штука защищает от поветрия?

– Таков план, – пожал плечом Коу и шагнул к двери.

– Перевяжем ковчеги и отдашь маску мне. Я выведу нас из этого проклятого облака.

Коу замотал головой:

– Маску я делал на себя, а у тебя нос слишком…

Юноша нервно сглотнул, увидев недовольный хищный взгляд Талани.

– Тебе придется рассказать, как управляться с ящерами.

Не дожидаясь упреков и продолжения споров, Коу юркнул за дверь и сразу же захлопнул ее за собой. Стоя на широких ступеньках, он осознал все размеры катастрофы. Сквозь песок и черный пепел поветрия не видно было ни зги.

Коу зажег лампу и крохотным светлячком двинулся во тьму. Сапоги тонули в песке, которого немало намело за время спора. Разгулявшийся вокруг ветер завывал, дергая юношу за капюшон, швырял песок в решетчатые очки и всячески тормозил продвижение. Пришлось прикрыть лицо рукавом и двигаться буквально на ощупь, сапогом постукивая по колесам ковчега. По правую руку смиренно спал железный зверь, оставаясь единственным ориентиром в темном царстве.

Вскоре он услышал шипение ящеров, которые окопались, прижались друг к другу и вертели мордами по сторонам. На подошедшего койо они не обратили никакого внимания, чувствуя угрозу пострашнее. Коу все же ящерских повадок не разбирал, а потому закрепил лампу на борту ковчега, повесил рядом сумку. Ветер будто бы смеялся над его потугами привязать веревку к ковчегу. Наматывая петлю за петлей, юноша пытался затягивать узлы, но одной рукой делать этого он не умел. Закончив с первым ковчегом, Коу зажмурился от сильного звона колокола.

«Талани, наконец-то», – с облегчением выдохнул Коу. – «Найти бы теперь второй ковчег».

Вглядываясь во тьму, Коу услышал ответный звон. Звуки искажались и уносились бурей, которая чернела и усиливалась каждую минуту. Проверив веревку, юноша закинул моток на плечо и продолжил путь, ориентируясь на ответный звон.

Сапоги увязали в песке, отчего Коу то и дело спотыкался или проваливался в засыпанные ямы. Карабкаясь, он вытягивал себя здоровой рукой, но пару раз ушиб и сломанную. Юноша весь вымок, когда в паре метров увидел остов второго ковчега. Из окошка несколько раз замигал огонек, и Коу взмахнул лампой в ответ.

– Духи оберегают, – поприветствовал его погонщик и за шиворот затащил внутрь. – Что вообще за кара такая на наши уши?

Юноша торопился, а потому первым же делом протянул ему лампу и веревку. Бросив отяжелевшую сумку, Коу сделал еще пару шагов, присел на корточки и плашмя лег на ковер. Пыльными, покрытыми черной пленкой перчатками он с трудом стянул капюшон и принялся возиться с ремешками маски. Ракушка упала рядом, Коу же принялся хватать ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Вскоре рядом легли сапоги и накидка с капюшоном. Пока один из наемников согласился ополоснуть от пыли походные одежки, Коу просто лежал на спине и пялился в потолок. Пытаясь отдышаться, юноша кое-как изложил план погонщику, впопыхах обновляя фильтры. Два кармашка внутри панциря раскрылись, напоминая не до конца оторванную чешуйку, и из одного в ведро воды вывалились белесые и раскаленные пластинки. Из второго Коу вытащил фильтрующую тяжелую, почерневшую и промасленную тряпицу и убрал ее в специальный мешочек.

– Я думал, с вами бранны? – он покрутил головой по сторонам.

– Так мы закрутились в этой буре, парень, – хмыкнул наемник, вытирая черную грязь с рук, – у нас тут груз купеческий да пара ребят. Мы в этой пылище потеряли третий ковчег.

– Сможете позвенеть? – спросил Коу, вылив на чистую тряпицу последние капли раствора. – Мне по-другому их не найти.

– Позвеним, дружище! – закивал погонщик. – Ты, главное, доберись до них в целости. Канаты-то мы по твоим веревкам протянем.

– А сам-то ты дряни не надышался часом?

Наемник прищурился, разглядывая красное от жары лицо Коу.

– Бледноват ты для пламенного дома, – руки, которые только что мыли сапоги, коснулись длинной рукояти сабли.

Коу знал, как блестит в глазах страх. Слишком часто он представлял свое отражение, когда в очередной раз чего-то боялся. Так и в глазах наемника сейчас клубились недоверие и паранойя, погасившие привычную огненную дымку. Оба перепуганные, койо закружились вокруг стола. Тихо-тихо выполз из ножен бронзовой змеей клинок.

– А ну не дури, идиотина!

От наемника Коу заслонил погонщик. Рослый мужик с округлым животом встал между ними, широко раскинув толстые волосатые руки.

– Будто не знаешь, что поветрие вытворяет?! – гаркнул наемник. – Как парнишка в такой темнище бродил? Скорее всего, эхо наше услышал, оголодавший шу…

– Нахрена ты мне сапоги тогда мыл? – крикнул на него Коу из-за спины погонщика, совсем не помогая разрядить напряжение.

– Так не сразу додумался, что ты уже мраку служишь.

Наемник юркнул влево, и там его уже ждал погонщик. Вправо – опять столкнулся с живым щитом.

– Угомонись, я тебе говорю! Мальчишка спасти нас хочет!

– Ага! Спасти! Сейчас выпрыгнет из ковчега и позовет дружков своих, что в песке сидят и поджидают, лишь бы эхо наше похитить! Не помнишь, что ли, что в прошлый раз произошло? Лонт ушла на разведку перед закатом, а вернулась как в лихорадке. Скольких тем вечером с лихорадкой слегло? Скольких она ночью зарубила?

Заговорив погонщику зубы, наемник ловко юркнул мимо него и размашистым ударом прорубил стол. Коу скользнул в сторону и бросился в сторону лестницы, когда за ногу его схватил обезумевший стражник. В суматохе они вдвоем покатились по полу. Пока Коу беспомощно полз по ковру, наемник привстал на колено и попытался достать его саблей. Металл со свистом рассек ворс и вонзился в тяжелые половицы. С треском выдернув саблю, наемник подтащил Коу к себе, за что сразу получил пяткой в грудь.

– Не рыпайся, я же помочь тебе пытаюсь! – взревел наемник, снова занося саблю над головой.

С гулким хлопком на Коу посыпались глиняные осколки. Зажмурившись от страха, он не увидел, как погонщик разбил кувшин о голову свихнувшегося наемника. На шум драки сверху спустилось несколько его товарищей во всеоружии.

– Что здесь произошло? – толпились на лестнице разодетые наемники, гремя доспехами и с мечами наголо.

– Истерия, – покачал головой погонщик, помогая Коу подняться. – Не серчай, дружок. Идиоты в каждом месте найдутся.

– Да уж… идиоты, – Коу нервно взглянул на койо, который сначала готов вымыть тебе сапоги, а затем грозится перерезать горло.

Наемники слушали рассказ погонщика, пока Коу собирал мокрые пожитки и натягивал сапоги. Юноше уже не терпелось вернуться в черный одинокий песчаный мрак. Уж лучше заблудиться, чем кататься по ковру под свист сабель.

– Давай аккуратнее там, – на пороге погонщик похлопал его по плечу. – Как запру за тобой дверь, сразу начну в колокол бить. Иди на звук, не потеряешься.

– Спасибо вам, – Коу криво пожал его мощную лапищу своей левой, а затем натянул очки с капюшоном, закрепил поудобнее маску. – Это правда? Про ту девушку?

Округлое лицо погонщика осунулось, брови нависли над маленькими рыжими глазками:

– Не уберегли ее духи…

Коу снова оказался наедине с завывающими песками. Позади со скрипом закрылась тяжелая дверь, обрезая последние лоскуты света, что лежали на песчаной земле. Сквозь вихрь уже не виднелись проблески неба, как не раскрасило песок закатное солнце. Усилившиеся завывания глушили даже собственные мысли, и тогда Коу стало одиноко и страшно. Но был ли он один? Или же кто-то поджидал его, укрывшись в песчаной буре?

Он замешкался лишь на секунду, опершись спиной о борт ковчега и хватаясь от страха за накидку. Дыхание не успокаивалось, и ему пришлось заставить себя двигаться дальше вдоль неживого гиганта на колесах в ожидании звона. Сопение расходилось внутри маски, фильтруя черные хлопья, облепившие ракушку. Наконец-то над головой зазвенел колокол. Коу замер и прислушался. Мгновение – и последует ответ, который нельзя было пропустить. Секунду унес ветер. Вторая затерялась в песке.

«Где же вы?» – вопрошал Коу, вглядываясь в стену из песка.

Внезапно ураган разрубил гулкий звон. Громкий, он пробирался сквозь песок и ночь, лишь бы добраться до одинокого койо. Вздернутая вперед лампа задрожала, изломанными линиями света распространяясь вокруг.

«Последний остался. Еще немного!» – вдохновленный, Коу поправил сумку и продолжил пробираться сквозь хлопья черного ихора вперемешку с песком.

Буря разбушевалась настолько, что ни очки, ни вытянутая вперед рука не помогали. Чтобы не щуриться, Коу опустил глаза и следил только за своими ногами, идя на громкий звон, как на сигнал маяка. На очередной кочке, когда колокол ковчега уже вовсю гремел и сотрясал воздух, юноша вскарабкался на небольшой бархан.

Скиталец не нащупал ковчег. В ту секунду, когда он решил поднять голову и осмотреться, песок пластом ушел из-под ног. Ухнув, Коу упал на спину и покатился вниз. С хлопком разбилась лампа, и ветер вмиг сорвал последний огонек, оставив незадачливого спасителя в объятиях ночи.

Рот не забился песком только благодаря маске, а битая рука чудом не оторвалась после резкого спуска. Юноша сильно ударился бедром, разорвал часть накидки и капюшона, потерял где-то очки и теперь тихо лежал, свернувшись калачиком на дне бархана. В голове гудело, и Коу перевернулся набок, одной рукой вытягивая себя сначала на колени, а затем и на ноги. Отряхиваться было бесполезно – всю его мокрую одежду вновь облепили черные хлопья, поэтому он стянул перчатку и вытер лицо, оставив грязный след, схожий с мазутным.

«Главное – не дышать и не глотать эту дрянь», – предупредил сам себя Коу.

Ураган завывал где-то выше и ленивыми потугами ветра сгонял песок и пыль вниз, пытаясь закопать яму. На дне клубился ночной мрак, но Коу все же сумел разглядеть четыре крупных обелиска высотой метра в четыре. Юноша подошел поближе и смекнул, что они должны были быть из железа. Металл не позволял скверне облепить себя, а потому черные хлопья беспомощно скатывались вниз и скапливались у основания. Блестящую поверхность не тронула коррозия, но кто-то оставил на ней чересчур ровные руны. Переливаясь перламутром, они-то и заставляли воздух вибрировать, заполняя дно ямы мелодичным звоном.

Коу осторожно протянул руку к одному из них, не касаясь. Кончики пальцев ошпарило жаром, заставляя отступить. Одним своим видом руны напоминали что-то древнее и глубокое, сравнимое с подземным камнем или металлом. Что-то, чего на поверхности не было и быть не могло. Тогда Коу представил, что обелиски эти проросли через земную твердь. Загадочные письмена так взбудоражили юношу, что он почти забыл про сменные фильтрующие пластинки. Потянувшись за ним, вибрация на дне ямы враждебно загудела:

– Жалкий жук заполз в мою темницу? Не великаново отродье и не мерзкий истукан. В тебе не чувствую я яду, но и в тени твоей не прячется никто.

– Духи оберегают, – впопыхах Коу приветствовал невидимку. Тяжело дыша через маску, он отошел от столба, пытаясь унять странную дрожь в ладонях и сморгнуть морок. – Я здесь случайно и прошу прощения за вторжение в вашу обитель…

Юноша все еще пытался сфокусировать взгляд, когда пыль и песок, вибрируя, собрались в единую фигурку, мелкие толстые ноги которой парили в нескольких сантиметрах над землей.

«Со мной говорит дух», – загудели взбудораженные мысли.

Коу не верил своим глазам и ощущениям, а из-за волнения сердце билось все громче. Не ведая того, юноша улыбался от столкновения с чудом. И все же по загривку пробежали мурашки, стоило духу вновь подать голос:

– В тюрьмы не вторгаются.

Существо не говорило, а издавало неприятное шипение, напоминающее испаряющуюся воду. Округлая фигурка пролетела к одному столбу, и облик ее исказился в облаке жара, растянулись и истончились веревчатые руки, свалившись на песок языком умирающего от жажды.

– Ты гость мой иль палач? Стихию вижу по ушам, но что за эхо, словно донышко пустого кувшина?

– Оно не пустое! – возразил Коу, сделав уверенный шаг к песочной фигурке. Та в ответ вытянулась к нему. – Просто я обучен скрывать его от других, чтобы не смущать своей силой!

– Ах, сильный-сильный койо, в чьем эхо сокрыта тысяча солнц! Прошу простить и меня за грубость, – дух извивался, перетаскивая от себя длинными руками от одного столба к другому, все ближе подбираясь к Коу. – В одиночестве я прозябаю здесь чересчур долго, а потому глаза высохли и утратили способность зреть. Поближе подойди, мой гость, я полюбуюсь вдоволь!

Коу не торопился приближаться к духу, зная, что не все из них доброжелательны. Этот к тому же чересчур странно очерчивал квадрат на дне ямы, будто пытаясь загнать добычу внутрь. Юноше до тех пор удавалось лавировать между столбами.

– Сперва ответь мне, почему ты так долго здесь?

«Тюрьма! Он тут запечатан!»

– Что? – фигурка поднесла бескостную руку к дутой голове, словно у нее были уши. – Прошу, повтори, редкий гость. Покуда здесь один лежал, мне уши замело песком. Ты ближе подойди – я все поведаю тебе!

Вместо того чтобы сделать шаг вперед, Коу скользнул наискосок. Несмотря на неуклюжий вид, дух ловко прополз от одного столба к другому и оказался рядом с юношей за пару секунд, протягивая к нему растопыренные пальцы. Меньше метра не хватило песочному человеку, чтобы схватиться за мантию Коу. Жар и свечение столбов позволили разглядеть вековую пыль, скопившуюся в глубоких глазах духа.

– Подземный народ, называемый морудами, запер меня здесь, о сильный гость мой, койо. Им не нравилось мое пение в пещерах. Они проклинали меня, когда, будучи у них в гостях, я выливал всю воду из их графинов.

– Поделом тебе, получается…

Дух растянулся и с завыванием перелетел по границе столбов, чтобы оказаться за спиной у Коу. Выход был свободен, но юноша не торопился сбегать. Вместо этого он потянулся к фляжке, привязанной к поясу.

– Вода мочит песок, заливается в красивые узоры на сухой земле, делает светлое темным. Вода так раздражает! – ругался позади песочный человек.

– Неподалеку есть пещеры морудов? – поинтересовался Коу, осторожно делая шаг к свободной грани квадрата.

Дух между тем переползал от столба к столбу, будто бы наслаждаясь ежедневной прогулкой. Пускай и не сразу, но Коу заметил, что ни разу дух не перелетел наискосок.

– Пустые пещеры. Все моруды умерли от жажды давным-давно, – пожал тонкими плечами пленник. – Самун сторожил их сокровища, будто на цепи голодный пес. Пленить меня им оказалось мало, унизить захотели. Будет им уроком.

– Самун – твое имя? – еще маленький шажок. – Пламя знает меня под именем Коу.

– Коу… – коротко пропел песок во рту духа. – Я запомню эхо твоего имени, маленький обманщик!

Самун растянул пасть и начал плеваться сухим песком вместо крика, когда Коу сорвался с места и попытался вырваться из квадрата. До ближайшего столба дух долетел, а затем истончился в песчаный вихрь и вмиг настиг и другой. Самун протянул к юноше тонкую ручонку и попытался схватить того за поясок, но обелиск окатил духа волной жара, а Коу успел прошмыгнуть мимо. Упав на песок, Коу засмеялся, а легкие его болели от рывка и песка. Перевернувшись на спину, юноша посмотрел в золотистые глаза духа.

– Я расскажу о твоей участи, Самун, – продолжил злорадствовать Коу. – Чтобы твою темницу все обходили стороной.

– Глупый-глупый жучок, – пасть духа расширилась сильнее.

Тонкие пальцы на бесформенной ладони вонзились в тень Коу, которая все еще лежала меж двух столбов. Юноша почувствовал укол так же ярко, будто то была его плоть.

Будто за веревку, Самун потащил добычу к себе, злорадно шипя песчаным ртом. Коу хватался за песок, но оставлял беспомощные тонкие линии, а затем догадался выхватить с пояса фляжку. Откупорив ее, он замахнулся в сторону голодного духа. Из фляжки брызнуло лишь несколько капель.

– Ой-ой, – прошипел дух, – меня очень раздражает вода.

Он продолжил тащить Коу к себе.

– Подожди-подожди! Зачем вообще тебе мое эхо?

– Оно же слаще и питательней воды, – наслаждаясь даже слабым сопротивлением, Самун медленно тянул тень на себя.

– Ну сожрешь ты меня, а дальше что? Будешь здесь прозябать в одиночестве!

Округлая лапа Самуна вытянулась в иглу и проткнула тень. Коу в этот момент инстинктивно вздрогнул, будто проткнули его самого, но ничего не почувствовал. И все же встать и убежать у него никак не получалось.

– Койо-обманщик с громким эхом пытается договориться?

Экхул наверняка бы отпугнул Самуна одним хмурым взглядом. Его мистические артефакты не позволили бы песчаному духу ставить условия. Хону успел бы испепелить Самуна не хуже охранных обелисков. У Коу не было хмурого взгляда, пламенных чар и защитных артефактов. Он мог только лежать и чувствовать жар и гниль, которая скапливалась в маске, а самодельным жалким амулетикам не по силам было отпугнуть такое чудовище. Разница между ним и остальными оказалась предсказуемо колоссальной.

– Я обменяю свое эхо на твою свободу! – выпалил Коу, когда ничего больше не оставалось.

То, что было песчаным лицом Самуна, изменилось, будто бы удивляясь. Исчезла угрожающая ухмылка-полумесяц, и дух почесал треугольный подбородок.

– Позволь нам пройти ничейные земли, и я выпущу тебя, обещаю!

– Выпустишь меня? – переспросил Самун. – Освободишь из темницы морудов и накормишь? И как же у тебя это получится? Как видишь, ходить могу я лишь по ниточке.

Осторожно встав на ноги, Коу нащупал в песке пробку от фляжки и потряс перед духом сосудом.

– Залезай в бутылку. Я закупорю ее и столбы не смогут вытянуть тебя обратно из нее.

– Обманешь меня, койо, и пробка не удержит моего гнева, так и знай!

Самун раздулся и указал лапой на потенциального спасителя, а затем сузился до ниточки, вырвал иглу из тени и со свистом и песком залетел во флягу. Столбы заискрились, и пелена жара раскалила землю, разогнала пыль. Коу впопыхах заткнул пробку, и все вокруг моментально прекратилось. Над головой медленно оседал песок, и черные хлопья стелились на холмы поверх уснувших металлических столбов. В последней песне бури Коу снова услышал предостережение:

– Не вздумай обмануть меня, Коу…

Запрокинув голову, юноша посмотрел на первые звезды, которые сумел наконец разглядеть сквозь остатки песчаной бури.

«Дело еще не закончено», – напомнил он себе и продолжил путь наверх из ямы. Третий ковчег оказался на другой ее стороне. Скверна все еще витала в воздухе и стелилась на земле, а Коу продолжил тянуть веревку. Поначалу он собирался зашвырнуть флягу обратно на дно, но с ужасом припомнил угрозу Самуна. Злить духов было опасно даже внутри оазисных стен. Духи были источником знаний, силы, вдохновения, но и болезней, неудач и горестей. С ними приходилось считаться.

Теперь у юноши на поясе висел злобный дух черного песка, который своими действиями погубил колонию морудов. Возможно, у Коу еще была возможность повернуть все в свою пользу, но до тех пор он выиграл необходимую каплю воды. Тогда он усвоил один из уроков Пустошей. Умирающий от жажды не задумывается, из чьих рук принимает воду.

Песня, старая как мир

Тишина и забвение – так прошли следующие несколько дней. Коу провел их в гамаке, мучаясь от лихорадки. Стоило ковчегу выйти из черного облака, наемники и вовсе хотели от него избавиться, убеждая самих себя и всех остальных, что мальчишка все же начал угасать. Неожиданно для многих на его сторону встал самый угрюмый и молчаливый бранн, чье лицо скрывала маска, – Хаш. Старик Брим подобный шаг оценил, впрочем к горным дикарям теплее относиться не стал.

– А ты ведь выручил нас, дружок, – хмыкнул один из наемников, когда Коу наконец-то сумел самостоятельно встать на ноги. – Без тебя мы бы не выбрались. Надышались бы скверны, да и с концами в песок!

Он рассмеялся и приложился к кружке с вином. Голос мужчины напоминал свист вперемешку с хрипением, и Коу невольно вспомнил о фляге, в которой томился песчаный дух.

– Знай меня под именем Баруза, – кривозубый наемник коснулся сердца, пригласил юношу к столу и подвинул графин. – Помощник капитана «Пурпурных Скорпионов». Я вообще из Летнего царства, но солнце привело меня в наемничью бригаду.

Калурма – оазис, в который держал путь караван – был столицей Летнего царства и располагался у самого моря. Коу знал об этом из учительских свитков. Хотя любой путешественник догадывался об этом и без потраченных за учебой лет.

– Никогда не был у побережья, – болезненно промямлил юноша, когда мысли о волнах начали укачивать и насильно посадили его напротив наемника. – Знай меня под именем Коу. Я из Красной Рощи, что на пыльном юге.

Он потянулся к кружке и, когда в нос ударила обжигающая кислость, резко отодвинул ее прочь. Вместо этого дрожащие пальцы сомкнулись на куске сухой лепешки, которую юноша с усилием промокнул в тарелочке с медом.

– Смотрю на тебя, друг, и не пойму, – Баруза сделал еще один глоток и вытер широким рукавом губы. – Ты полукровка, что ли? На юге же большинство серокожих да красноглазых…

На фоне наемника – черновласого коренастого мужчины с кожей цвета красной глины и засыпанными живым песком глазами – Коу выглядел бледным мертвецом. Чтобы еще сильнее убедить нового спутника, юноша растрепал яркие волосы.

– В оазисе я был учеником вестника, моя принадлежность к стихиям не имеет значения, – устало пробубнил Коу, пожевывая лепешку.

В чем-то он точно был прав. В жилах политиков, богатых купцов и вельмож с севера текло пламя, кожа их была красна, а в глазах горели искры первой стихии. До юга же едва дотягивались корни Жизнедрева, оазисы там были одиноки, а койо напоминали не огонь, но пепел и уголь. Но во всем Нарнароне по-особому относились к чародеям и жрецам Спирали, которые сами выбирали один из самых сложных путей – путь чар и служения. Незнающие часто считали это проклятьем, а посвященные – жертвой во имя благой цели. Все было правдой в той или иной степени.

– Да я и не против. Когда Нарнарон вдоль и поперек пройдешь – и не такого навидаешься. Мамка сколийкой была? Кожа твоя на море не похожа, но на… пену? Соль морскую? Вот Талани…

– Не знаю я, – раздраженно перебил его Коу, вставая из-за стола, – может быть, и была.

На разбитые и ноющие изнутри плечи упала походная накидка. Баюкая у груди сломанную правую руку, Коу направился на второй этаж.

– Ты только с ковчега не сходи, малой! – предупредил Баруза. – Нам до земель Монеты еще далеко, а вокруг все еще поджимает Пустошь.

Коу отстраненно покачал головой и потащился вверх по лестнице. Идти было тяжело. Тело ломило после отступившей лихорадки, и юноша то и дело запинался или прислонялся к стене, чтобы перевести дух. Зачем он мучает себя? Куда движется?

На маленькой площадке его ждала еще одна лестница – вертикальная и ведущая на крышу. Там-то его и перехватила Талани. Девушка толкнула его локтем и что-то весело пропела, но яркий свет из окна не только ослепил Коу, но и оглушил его.

– Я спросила, ты в порядке, следопыт? – немного встревожилась наводчица.

– Болезнь отступает, хвала духам, – во рту стало солоно, и Коу пожалел, что не промочил его вином. – Почему следопыт?

– Так ты же не только ученик вестника, так еще и подмастерье Одноглазого Кхиди! – глаза у девушки светились от любопытства.

– Ты про Брима, что ли?

– Еще бы! Следопыт, ходивший с самим Ормом Тели! – взбудораженная, она схватила Коу за плечи, едва не пустившись в пляс. Отпустив страдальца, Талани сделала оборот и оперлась о стену, закатив глаза. – Я слышала про каждую экспедицию Орма и твоего наставника, готова на пене изумрудных волн поспорить!

– Ну да, Брим много где бывал…

Коу не то чтобы совсем не слышал про известнейшего картографа и путешественника Странствующей Экспедиции, но не интересовался этой темой так сильно, как Талани.

– Много где? – возмутилась Талани, – Он же прошел мир от края до края! И почему ты сразу не сказал, что Брим и есть Кхиди?

Всю свою жизнь Коу называл старика просто Брим, и поэтому просто пожал плечами. Задумавшись на секунду о грандиозности всех походов Орма Тели, юноша задумался и об историях Брима. Эта парочка, Одноглазый Кхиди и Бесстрашный Тели, обошла не только все три континента, но и побывала на островах Скола, а затем написала большинство известных карт и справочников. Возможно ли такое, что их ковчег сейчас едет по той самой тропе, которую когда-то проложил Брим?

– А как ковчег-то без тебя едет? – встревожился Коу.

Талани безответственно улыбнулась:

– Ящеры самостоятельные – не потеряемся.

Она сделала маленький шаг в сторону лестницы:

– Они вообще очень умные и ни за что не свернут с намеченного пути.

Сапожок коснулся ступеней:

– И не выведут нас на какое-нибудь неизвестное плато…

Уже на полпути вниз Талани развернулась. Ее глаза вновь показались над уровнем перил:

– Погонщики зовут на погонный совет, убегаю! Не болей, креветка!

Несколько спокойных шагов превратились в топот. Перед тяжелым дверным хлопком снизу донеслись свистящие вопросы Баруза. Через полминуты ковчег резко дернулся влево, накренился, едва не свалился набок и почти что сбросил Коу с лестницы. Только когда все успокоилось, юноша наконец-то начал долгий и мучительный подъем на крышу.

Люк замело, поэтому, когда он дернулся и заскрипел, меж креплений вниз посыпался песок. Взбираться одной здоровой рукой оказалось тем еще приключением, даже блуждать с веревкой во время бури было проще. Коу вытянул себя наверх и мешком закатился на пыльную крышу. Холодные пальцы ветра нырнули в волосы и потрепали его по голове. Если здесь и прятались духи стихий, то сегодня они благосклонны к юноше.

Ковчег ступил в широкую черную тень, растянувшуюся на многие километры. Темной дорогой она лежала поперек долины, разрубив ее на засушливый пролесок и холмы желтой травы. Запрокинув голову и зажмурившись, Коу взглянул на то, что поначалу принял за горный пик. Затем сердце его остановилось от понимания того, что же отбрасывало гигантскую тень.

Горизонт разрубил вертикальной линией меч. Даже с такого расстояния он был больше всего на свете, что только видел Коу. Черенок обхватили белоснежные пальцы-облака, обтекая монструозное орудие. Гигантское навершие смотровой башней возвышалось над всем миром. На ровном прямоугольнике гарды хватило бы места для нескольких домов. Клинок сужался до горизонта, пронзая горы, как тело врага.

– Ух… – Коу замер и выдохнул восхищение неописуемым во всех деталях пейзажем.

Ковчег растворился крошечным муравьем в тени великанского меча. Рядом, вдоль дороги, шла Бруна, закинув копье на плечо. Она громко рассмеялась, заметив окаменевшего от восторга юношу.

– «Разрубающий твердь», – с гордостью заявила браннша, – Меч великого мудреца Химельсварда.

– Это настоящий меч?

Коу прильнул к бортику на крыше и свесился настолько, насколько позволило обуявшее его любопытство. Ковчег подскочил на кочке, и юноша вцепился в поручень еще крепче, но продолжил внимать Бруне.

– Конечно, настоящий, ушастик, – хмыкнула женщина, поглаживая металлический шарик на переносице. – Ты выглядишь смышленым, но задаешь такие глупые вопросы! Позор, раз не слышал этих историй!

Коу много знал о стихиях и духах, о моровом поветрии и историях своего народа. Но браннов он увидел если не в первый, то в третий раз за всю свою жизнь. Немного стыдливо юноша помотал головой.

– Ай, бестолочь! – осуждающе прорычала Бруна, а затем широко улыбнулась и засмеялась не менее громогласно. – Невежество – это тоже происки мрака! Слезай оттудова и дай ногам силу, раз уж на одну руку ты слаб.

Обидно было спускаться с крыши после такого трудного подъема. Немного помешкав, Коу все же решился на спуск, взглянув на «Разрубающего Твердь». Дорога стала извилистой, и колеса принялись танцевать на валунах и ямах, что лишний раз подталкивало Коу быстрее разобраться с лестницами. Наконец-то он вывалился наружу, спрыгнув с подножки.

– И как Химель держал такой огромный меч?

Бруна отвесила юнцу подзатыльник и, грозно сверкнув глазами, поправила его:

– Химельсвард! Уважение – это лекарство против невежества. Если ты имеешь дело со стихиями, значит, должен владеть и медициной. Иногда травы не помогают, но слово!

– Ладно-ладно, – почесал затылок Коу, в уме проговаривая полное имя, – уважение невежеству, я понял. Так что там насчет меча?

– Химельсвард считается одним из наших великих мудрецов. Вы поклоняетесь духам и стихиям, мы же – нашим предкам.

Бруна закрыла глаза и сделала глубокий вдох, щупальцы на ее лице зашевелились, уползая ближе к шее, высвобождая из скользких объятий глаза.

– Так мы противимся поветрию, следуя мудростям. Нет вреда от чужой культуры, ушастый.

– Меня зовут Коу, – со стеснением, но поправил Бруну юноша. – Уважение, да?

Бруна хмуро посмотрела на него и коснулась клыка кончиком языка. И вновь суровое лицо воительницы расцвело добродушной улыбкой. Она снисходительно кивнула головой и перевела взгляд на гигантский меч.

– Химельсвард сражался с титанами морудов, которые вскарабкались из черных недр мира на поверхность. Но и Химельсвард, старший сын Всеотца, не был крохой, пускай и уступал титанам на тройку голов и две бороды. Все же сил мудрецу хватало, да и отступать было некуда. То были поединки за жизнь и личные убеждения, Коу, а не за чужие амбиции. Поэтому Химельсвард и сокрушил всех пятьдесят двух титанов, а в последнего, самого сильного, вонзил свой меч. Разрубающий Твердь стал не только указателем, но и символом. Мудрец сложил оружие, но остался ориентиром для тех, кто не собирается сдаваться. Так мудрец спас мир от затаптывания, и почти в каждой долине покоится тело титана. Символ браннского упрямства.

– Ты хочешь сказать, что каждая гора – это… – Коу выгнул бровь и посмотрел на горизонт.

Лезвие меча покоилось прямиком в остром горном хребте, напоминающем искривленный позвоночник, раскинувшийся от края до края. Представив, каким исполином был последний морудовый титан, Коу нервно и громко сглотнул, чем вызвал еще один смешок Бруны. Воительница хлопнула юношу по плечу:

– Не страшись, Коу. Не только Стихийная Спираль заботится о нас, переживших Истребление!

– Получается, что и Рема, и ее дочери – это бранновы мудрецы?

Где-то на краю уже синеющего вдали неба виднелся золотистый полумесяц. Браннша прищурилась, чтобы разглядеть раннюю ночную спутницу.

– Не-а, небо не принадлежит ни стихиям, ни предкам.

– Как, видимо, и подземные недра, – добавил Коу, раздумывая о том, как лучше нарисовать в дневнике последнего морудового титана.

Удивительно легко было общаться с той, кого жители оазисов посчитали бы дикаркой. Бруна напоминала учителя Экхула. В них двоих скрывалась глубокая мудрость и житейский опыт, которым они делились с Коу. Шагая рядом с бранншей, он ненадолго вспомнил свое обучение. Тогда дни казались отнюдь не беззаботными, но теперь Коу смотрел на них с тоской. Он так и не завершил свое обучение…

– Козявка? – просипел третий бранн, с толстыми, кривыми, слегка закрученными клыками.

Прыжком он оказался между ними и оттеснил Коу в сторону. Верзила вел себя как бранн по мнению любого койо – «как дикарь и обезьяна в одном теле». Прямой, как у примата, нос изуродовали порезы, которые зашевелились, стоило бранну втянуть воздух. Темные глаза дергались, как у бешеного зверя, но не упускали из виду маленького койо. Дикарь даже не мог ровно идти и сгорбился к земле, склоняясь еще ниже, чтобы на ходу зачерпнуть в волосатую ладонь немного пыли.

– Отстань от него, Вакул, – Бруна толкнула верзилу в плечо, на что тот злобно прорычал.

– Вакул’авар! – он величаво поправил ее и ударил себя в грудь.

– Видимо, Паук выбил из тебя не все нахальство! Будешь себя так называть, если возьмут обратно в клан, вонючий ты боров.

– Возьмут. Не сомневайся, Бруна. Хаш – великий воин, его слово на чаше весов будет тяжелее тысячелетней цепи. Всех ждет искупление. А Паук…

– Что за Паук?

Коу влез в разговор, когда серое лицо Вакула позеленело от злости. Глаза бранна залились ненавистью, и юноша сразу же отступил на пару шагов. Но он видел, что злость бранна направлена совсем не на него – маленького и безобидного койо:

– Белобрюхий Паук – лживый кусок дерьма без чести и совести!

– Дож-работорговец в Меридии и на юге. Важный навозный жук из Дол’Базара, который якшается с купцами из Монеты Золотых Песков, – объяснила Бруна, хотя и на ее лице читались отнюдь не дружеские воспоминания.

– Царь цепей и кандалов, – хриплый, тихий и одновременно очень четкий голос Хаша ударил как гром среди ясного неба. Непонятно, как такой верзила ступал так легко. – Аркан свободных и кнут порабощенных. Вот как он себя величает.

– Работорговец? – переспросил Коу, и в желудке у него неприятно стянуло.

Недвижимая издевательская ухмылка на маске Хаша веселилась, будто бы сказала какую-то шутку. Косматая голова громилы тихо качнулась вперед.

Юноша поморщился, будто наступил в вонючую лужу. Неприязнь, взявшаяся из простого разговора, разгорелась чуть ли не до ненависти. Еще от учителя он знал, что не во всех оазисах живут без рабов. В Красной Роще их не было как раз по заветам Экхула, который и привил юноше уважение к чужой воле. От него Коу узнал, что и на севере, в Летнем царстве, запрещено иметь рабов. Но чтобы в пустошах и других оазисах других разумных существ заковывали в цепи и продавали как товар…

– Когда-нибудь царь Лета наведет здесь порядок… – наслышанный о прошлых подвигах владыки пламенных койо, пробубнил Коу.

На сказанное юношей бранны и ругались, и смеялись, попутно плевались и топали ногами и спорили, после чего нехотя согласились и пожали плечами:

– Старый царь – мертвый царь. Козявка, – обычно сипящий Вакул, надрываясь, рычал. – Молодой же царь жует финики. Важные дела! Не видит, что творится в стране песков! В душе не чает горестей юга!

– Слушай ветер, Коу, – с грустью посоветовала Брана, – а не разжиревших купцов. Мир куда сложнее, чем тебе кажется. Финики и шелка не появятся просто так…

– В северные врата стучится война! – не унимался Вакул, который теперь зарычал невпопад какую-то песню и принялся скакать по кругу. – Живой брат набивает карманы. Кровью напьется песочек сполна, покуда гноятся старые раны!

– Угомонись, Вакул, – рявкнул на него Хаш, – и перестань молоть чепуху.

– Вакул’авар!

Хаш схватил Вакула за грудки, рывком оторвал от земли и подтянул к себе. Клыкастый безумно уставился в деревянную маску, после чего вцепился в гриву обидчика. В одно мгновение Хаш швырнул буйного в землю и придавил коленом:

– Угомонись, брат, – тише и настойчивее повторил громила, – или я сам отправлю тебя грести на костяной драккар.

Коу перепалка браннов поставила в тупик, и остаток пути он шел молча, невольно отдаляясь от дикарей с их обычаями и культурой. Наблюдая за исполинским мечом на горизонте, юноша думал об этом Белобрюхом Пауке. Учитель всегда старался сделать мир лучше, и Коу слепо верил – достаточно стараться, и все получится. Теперь же он увидел и другую сторону пустоши, ту, где тебя хватают за шкирку, заковывают в кандалы и продают по цене дешевле ящера. Желай лучшего, старайся изо всех сил, но, кажется, наткнешься на работорговцев, и это тебе уже не поможет.

С каждым часом небо окрашивалось в темные тона. На внешних стенках ковчегов загорелись лампы, вокруг которых теперь жужжали редкие насекомые. Ориентир в виде меча приближался, напоминая ровную каменную дорогу в звездный океан. Караван решил переночевать у подножия, а потому внимательные наемники осматривали окрестности, скрипя доспехами в такт колесам.

В почерневшей долине у великанского меча ярко горели сигнальными огнями костры. Еще через пару часов их встретила троица койо в пыльных походных одеждах. Укрываясь от начинающейся песчаной бури, они остановили ездовых ящеров. Крупные рептилии Талани, увидав мелких сородичей, разозлились, зашипели и едва не сорвались с цепей.

– Долгих дней, путники! – поднял руку один из встречающих. – Могу я узнать цель вашего пути?

– Духи оберегают, друг! Мы идем торговым караваном в Калурму, – со стороны ковчегов вышел Садим.

В пестрых и чистых одеждах купец выглядел павлином, что общается с пыльными ящерками.

– Мы собирались переночевать в тени Разрубающего Твердь, а на рассвете отправиться дальше. Можем ли мы рассчитывать на гостеприимство?

– Это место священно для всех. В тени пристроятся и ящерка, и гриф. Если у вас нет к нам ненависти, то и мы не поднимем оружия.

– Благодарю, друг, – Садим отвесил глубокий поклон, рукавом собрав побольше пыли и коснувшись краем тюрбана земли. – Пускай на вашей земле всегда распускаются цветы.

– Да не иссушит солнце всю вашу воду, друзья.

Наездники удалились к кострам и палаткам, а ковчеги свернули направо. У Ничейных земель были свои законы, неписанные и проверенные временем. Теперь это место напоминало Коу духов, таких же загадочных, со своими мотивами и желаниями. Как и духи, Ничейные земли не терпели чьи-либо законы, кроме своих.

До ужина Коу пытался развести костер, да вот только духи огня помогать не собирались. Клацая огнивом, юноша сшиб себе пальцы:

– И кто додумался доверить мне работу, для которой нужно две здоровые руки? – ворчал Коу, когда вновь не получилось высечь искру.

– А для любого дела обязательно нужно быть мастером?

Бестолку растолкав пыль, Брим уселся на землю и со злорадной улыбкой наблюдал за страданиями юноши.

– Не в опыте дело-то! Это же бессмыслица какая-то! А потом что? Дадут стрелять из лука?

– Этому я тебе предлагал обучиться еще тем сезоном, да только ты струхнул. Как, впрочем, и всегда.

– Давай-давай, старик, обвиняй меня во всех бедах.

Коу продолжил мучиться с огнивом, пытаясь уместить его в разбитой ладони. Мышцы напрягались с неимоверным трудом, и дрожь охватывала кости изнутри. Брим собирался было подскочить с места, но Коу лишь отмахнулся от него:

– Оставь, не надо ничего мне…

Они оба сидели неподвижно, пока Коу сверлил глазами огниво и стружку, которую чудом сумел настругать.

– Прости, я всегда относился к тебе предвзято.

– Как и все, старик. Как еще можно относиться к полукровке? Этот наемник спрашивал, откуда моя семья, почему я такой диковинный! Надутый болван…

Коу вновь попробовал высечь искру, но огниво выскользнуло из рук. Юноша клацнул зубами и ударил по недоделанному костру кулаком.

– Ни отца, ни матери. Только старое Жизнедрево, задира и легендарный герой, кому я вообще нужен в этом мире? Сидел бы в своем саду да выращивал цветы.

Брим подобрал огниво с земли и протянул его юноше:

– В выращивании цветов нет ничего плохого. Тем более если тебе этого хочется. Но почему же ты тогда выбрался из ковчега в моровое облако и потащил веревки?

– Маска не налезала ни на кого другого…

– Значит взял ношу не по силам, но сдюжил? Посмотри вокруг, Коу. Все они живы только благодаря тебе. Ты спас нас, мальчишка. И что с нами стало бы, останься ты выращивать цветы?

Коу сжал огниво, чей вес приятно ощущался в ладони. Без перчатки он чувствовал теплоту множества неудачных попыток.

– Мало кто выходит из оазисов. А если маска не налезает, это еще не значит, что актер не сгодится, – Брим улыбнулся и принялся забивать трубку. – Поддай огоньку, мальчик. Сдюжишь?

Упрямство взяло верх. Дюжины попыток хватило, чтобы не переть той же тропой. Придавив кресало камнем и выложив стружку перед стержнем, Коу удерживал конструкцию коленом. Очередной щелчок кремнем выбил слабенькую искру. Нависая над очередным препятствием с еще большим упорством, Коу ударил еще раз, пока не всколыхнулось слабое пламя.

– Сидят в оазисах и не знают, как прекрасен на самом деле мир, которого они так сильно боятся, – с довольной улыбкой пробормотал Брим. – Ужасы не от долин и лесов, Коу. Ступив на этот путь и впустив его в сердце, не страшись идти заросшими тропами.

… И тогда этот мир раскроется и удивит тебя. Я повидал хорошее и плохое. Делал то, чего не хотел, как и ты. Порой не делал того, что должен был. Таков уж порядок вещей, и так просто их не поменять. Да, твой путь начался не с ковра и кувшина вина, но оттого величественнее и прекраснее он будет, мальчик мой. Следуй ему, и встретишь таких же блуждающих странников, как и ты. Недовольных своим местом, жаждущих поймать за хвост птицу-мечту, голодных до справедливости. Ты не встретишь их копаясь в своем маленьком саду, когда за его пределами тебя ожидают мировые джунгли. Только в странствиях ты отыщешь горящие угли. Но никогда не порочь других, Коу, прошу, – в единственном глазу старика отражался одинокий печальный огонек. – На песке должны остаться твои следы, а не чьи-либо еще. Это и будет уникальный отпечаток в великой Стихийной Спирали. Пускай он состоит из ошибок, главное, чтобы в конце они все натолкнули тебя на правильное решение.

Улыбка юноши сияла в свете костра. Первого, который он разжег самостоятельно. И прижатая к телу рука той ночью не казалась страшным бременем. Кости срастутся, и ему по силам будет дойти до Калурмы.

– Все уяснил? – спросил Брим, катая трубку в зубах.

– Угу. Как разжечь костер одной рукой – уж точно.

– Болван! За что мне такое проклятье, о духи?

Бурчание Брима переросло в добродушный смех, который сохранился в ночной прохладе до самого утра. Так громко и насыщенно хохотал хмурый следопыт, что даже духам была в радость его улыбка.

– Нам еще о многом нужно поговорить, Коу. Видимо, это не только твое путешествие, но и моя попытка многое исправить.

– О чем это ты? – Коу помешивал ложкой кислючее варево в котле, который притащили и повесили на огонь наемники.

– Обо всем завтра. Устал я, – Одноглазый Брим грузным филином поднялся на ноги и, потирая поясницу, повернулся в сторону ковчегов. – Завтра я расскажу о твоем отце…

От удивления Коу уронил ложку в котел, и та неторопливо погрязла в вареве до жирного пузыря, после чего утонула с концом.

– Ты знал моего отца?

– Завтра. Все завтра, мальчик.

Оставив юношу мучаться в раздумьях и следить за пригоревшей похлебкой из вяленых томатов, Брим неторопливо зашагал по пыльной земле к ковчегу, как всегда, бурча себе под нос.

***

Посреди ночи его разбудил стук в окно. Коу решил было, что это духи ветра швыряют песчинки и камешки, но все же выглянул из-под шерстяного одеяла, протер глаза и прильнул к окну. Мимо костра проковылял коротышка, звеня котлом. Приглядевшись, Коу узнал в котелке собственность ковчега.

Воришка, должно быть, пришел с соседнего лагеря. Поначалу Коу собирался было толкнуть кого-нибудь из проспавших дозор наемников, но решил, что с коротышкой-то сможет разобраться и сам. Юноша вывалился из гамака, нацепил плащ, схватил походный посох и босиком выбежал в ледяную ночь.

– Эй, а ворованный котел отдавай, а то по башке получишь!

Воришка замер и перепуганно завертел головой, прижимая котелок к груди. Худощавый старик с длинными, свисающими ушами и горбатым носом испуганно зарился на приближающегося блюстителя закона Ничейных земель.

– А чего это сразу ворованный? – заскрипел кривыми зубами старик.

– Хочешь сказать, что котелок твой? – запыхавшись, спросил Коу.

Камни грызли ступни, поэтому юноша отряхнул ногу о тоненькие спальные штаны. Опираясь на посох, он вновь протер глаза и посмотрел на крохотного старичка. Землистого цвета кожу покрывали наросты в виде коры и древесных грибов, а на носу возвышалась на тоненькой ножке дождевая поганка.

– Старик, а ты кто вообще такой? Я видел равнинных койо из Зеленого Моря, но ты все равно на них не очень похож…

Носатый помотал головой, и поганка запоздало закачалась за его движениями.

– Невежливо вообще-то обращать внимание на такую ерунду! – немного погодя заявил он, после чего хлебнул из котла, как из чаши.

В холодном и свежем воздухе повеяло жирной и кислой похлебкой, от которой еще перед сном у Коу сдавило в желудке. Откашлявшись в кулак, Коу пригляделся еще получше:

– Так это же не наш котел.

– Я чего и говорю.

– А зачем ты тогда так шустро убегал?

Старичок расхохотался и застучал длинными носками сапог о камни, едва не расплескав похлебку на расшитый цветами сюртук.

– Я-то? Шустро? – хихикал носатый, почти пускаясь в пляс. – Ну насмешил ты меня, сынок.

– Котелок ты, допустим, свой притащил, – нахмурившись, Коу угрожающе закинул посох на плечо, – но дрянь-то ты эту зачем умыкнул? Нашел чего стащить…

– С голоду предлагаешь помирать? – надулся старик, грустно взглянув на котелок. – Знал бы ты, как сложно в пустоши еду добыть.

– Представляю, – усмехнулся Коу, вспоминая сидящего в бутылке духа.

Котелок с плюханьем приземлился на землю между ними. По краю потекла рыжая маслянистая подлива, и Коу невольно сдавил губы, до того она выглядела не аппетитно. Взглянув на исхудавшего одичалого старика в обносках, Коу кивнул в сторону котелка:

– Котелок-то твой, верно? Значит и содержимое его – тоже. Если тебе эта бурда понравилась, то у нас-то ее сильно не убавится.

– Ухо ставишь? – с подозрением покосился старик, хватаясь за мочку.

– Да забирай ты свой котел и иди спать уже! Еще ругаться за похлебку будем!

– Ты смотри, сынок, за еду в пустоши и убить могут, – покривил ртом старик и недоверчиво взялся за ручку котелка.

– Тем более забирай. Не буду же я старших палкой лупить, – впрочем, Коу меньше всего хотел драться, даже со стариком, из-за чего голосок его все же дрогнул.

Было что-то в этом носатом странного, помимо сухих листьев в волосах и поганки на носу. Стараясь выглядеть дружелюбным, юноша сделал шаг назад, чтобы успеть позвать на помощь. Повернувшись к ковчегу, он не поверил своим глазам. Казалось, старик убежал всего-то на пару шагов, но на деле Коу гнался за ним через несколько холмов. Если старик захочет приправить похлебку мясом недальновидного юноши, бежать до ковчега придется очень быстро.

– До чего же ты все-таки шустрый, старик, – не делая резких движений, Коу сделал вид, что разглядывает ночное небо.

Помимо странного вора кислой похлебки в Ничейных землях могли скрываться и ночные хищники. Или еще хуже – работорговцы! По загривку пробежали мурашки, когда тень кустарника задрожала от сильного ветра.

– Ты похлебку, что ли, припрятать до утра хотел? Чего бежал-то так далеко от лагеря?

Обхватив покрепче посох, Коу резко развернулся, готовый ударить безумного похлебочного вора-каннибала.

Юноша нашел себя в полном одиночестве посреди маленького холмика. Никакого старика, котелка и жирных капель кислого варева. Никаких шагов, хищников и иных угроз из темноты. Разве что в горах на горизонте сверкнула одинокая звездочка.

«Всего лишь ветер», – успокоил себя юноша, а затем вцепился в посох и, не щадя пяток, стрелой полетел обратно к ковчегам.

Железо

Тяжелая ноша

До рассвета Коу пребывал в необъяснимой тревоге. Ворочаясь в гамаке, он то и дело просыпался, косился в окно на еще темное небо, щурился от редких ярких звезд и, кутаясь в одеяло, переворачивался на другой бок.

Ему снова снилось Жизнедрево, но на этот раз истлевшее. Белые прожилки отслаивались от угольно-черной кожи Хранителя, наполняя горячий воздух вокруг парящим пеплом.

Коу вскакивал, пряча в ледяных руках мокрое от пота лицо, делал несколько глотков воды из жестяной кружки и из-за необъяснимой тяжести в кишках проверял, не заперта ли дверь. Когда в комнате становилось тихо, а грохот сердца утихал, он с все той же тревогой пытался заснуть вновь.

Тяжелые цепи тянули за кандалы на его руках. Звено за звеном ложились на грязный от крови песок. Он – великий титан, что тащит за цепи мир через космический океан. Голову ему опаляет драконий глаз, что держится на его же бычьих рогах. Непосильная ноша для потерявшегося паренька из далекого оазиса. Непомерная даже для великого титана. И вот в спину его кусает змея, подгоняя и торопя.

Дребезжание колокола освободило его. Скинув цепи, Коу нырнул в космический океан и выскользнул из объятий сна. Какой бы дух ни истязал его той ночью, кошмарам пришел конец. Юноша свалился на правое плечо, и мышцы вспыхнули изнутри, будто их сдавило тисками. Сквозь зубы вырвалась ругань вперемешку со стоном. Перевернувшись на спину, Коу пытался понять, не спит ли он. Ведь снаружи гремела битва.

– К оружию! К оружию! – расходилось воинственное эхо по латунным трубам, протянутым через весь ковчег.

В одном сапоге Коу вывалился в коридор, все еще считая происходящее очередным кошмаром. Мимо него пронесся один из стражей в дутом нагруднике и с саблей наголо. От страха сдавило горло. Коу словно во сне проплыл по коридору, поднялся по лестнице и осторожно подтянулся к тонкой оконной прорези, защищенной с другой стороны решеткой.

– Вонючие яки… – дрожащими губами промямлил Коу, заглянув в нее одним глазком.

На улице действительно шло сражение. Десяток наемников в фиолетовых плащах и тюрбанах, рядом с ними – троица браннов, что активно размахивала самодельным и грубым оружием. Клином сошелся свет на широком мече Хаша, сделанном из чистого железа. Верзила с размаху оттеснил несколько разбойников, парочке вспоров животы, словно на них не было шкурной брони.

Нападающие в грязных и пыльных плащах почти сливались с сухой землей и грязным кустарником. На измазанных глиной и краской лицах сверкали кривые оскалы и залитые кровью глаза без примеси стихии. Разбойники наступали группой, теснили защитников ближе к центру расставленных полукругом ковчегов. Когда наемникам уже не оставалось места для маневра, они отвечали свистом сабель, и дикари отступали с животными воплями, не задумываясь о раненых. В проходах меж великанских повозок Коу разглядел еще с дюжину злобных рож, готовых вот-вот наброситься на его спутников.

Грузная тень упала на защитников. Она тянулась прямиком с крыши ковчега, в котором прятался Коу.

– Псиный вой! – зарычал обладатель тени, чем осадил разбойников и напряг защитников. – Не думал, что столь благоволят койские духи таким мерзавцам, как я! Но этот меч я узнаю из тысячи обломанных моей же рукой. Какая уродливая у тебя маска, Хаш. Но я верил, что спустя столько сезонов ты вернешь мне должок. Да еще такой!

Кучкуясь и найдя секунду на передышку, наемники бросили косые взгляды на великана в маске. Хаш вытер кровь с меча и крепче сжал рукоять.

– Брат, я скучал по тебе. Знаешь, скольких отправил на ту сторону ради тебя? – продолжала громогласно рычать тень, размахивая мускулистой рукой. – Надеялся, что духи гонцов передадут весть, коли кости твои обглодали гиены. Или же перерезанные этой самой рукой глотки нашепчут мертвым царям, чтобы оберегали тебя до нашего воссоединения!

На крыши двух других ковчегов, которые Коу видел сквозь щель, забрались несколько разбойников с копьями и сетями. Освистывая и осыпая защитников проклятиями, они прятались у края, изредка пытаясь дотянуться до загнанных жертв острием копья.

– Бел’рик! – взревел, возвышаясь над сбившимися в толпу наемниками, Вакул’авар.

Бранн вскинул топоры к небу и зарычал не жалея горла:

– Братоубийца! Ты выплюнешь свои же кишки, драный ты кьюн! Спускайся сюда, трусливый кусок дерьма, я выпотрошу тебя как скользкого угря, коим ты и являешься!

– Вакул… надо же.

Тяжелые сапоги Бел’рика гремели по крыше, а его вытянутая тень гильотиной прошлась по наемникам, остановившись на другом краю.

– Я все гадал, не вышиб ли тебе остатки мозгов тем камнем. Видимо, все-таки вышиб.

Разбойничье племя захохотало и завизжало, затыкало копьями и мечами, застучало кулаками по ковчегам, улюлюкая и швыряясь камнями. Вакул заревел вновь и бросился к ковчегу, в ярости разбросав на землю пару наемников и разбойников. Бруна пыталась дотянуться до него, но гнев добавил Вакулу и силы, и ловкости, чтобы выскользнуть. По пути к Бел’рику Вакул зарубил нескольких особенно отважных разбойников, даже не взглянув на них. Его топоры свистели как ветер, рассекая любые препятствия. Когда же Вакул прорвался через то недоразумение, что прислуживало Бел’рику, глава разбойников приветствовал его громкими хлопками:

– Ты похож на брата и отца, мальчишка. Такой же отчаянный и безмозглый. А стоит мне обронить слово, станешь таким же мертвым.

Раздался пронзительный свист, после которого за холмами громко запели. Звонкий и сам по себе успокаивающий голос посреди кровопролитного сражения нагнал жути. Неуместное завывание, холодящее кровь в жилах, напоминало погребальную песнь.

Тень Бел’рика распахнула руки, и те из двух обернулись четырьмя. На тонких и длинных нижних парах распахнулись кривые пальцы. Вслед за ужасной метаморфозой под чавканье и хлюпанье рвущейся плоти, над стоянкой сгустились тучи, исчезло солнце.

Ковчег качнулся набок – на крыше появился кто-то еще. Деревянный потолок пронзила пара длинных когтей. Коу не знал, следить ли за обладателем этих когтей или за яростным Вакулом, которого замедлили более смекалистые разбойники. Тем временем на крыше другого ковчега появилось еще одно существо. Черная шерсть свалялась вдоль вытянутого псиного тела и шевелилась, будто какие-то опарыши. Длинная сплющенная морда словно не закончила фантасмагорическое преображение, из-за чего из вечно приоткрытой пасти капала гниль, слюна и желчь.

–Ша… шаад, – заикнулся Коу.

Не веря своим глазам, он отпрянул от окна и бросился наутек. Грохот сердца и замотанный клубок мыслей не заглушили начавшуюся на улице шумиху. Душераздирающие крики заставили Коу обернуться, после чего юноша не досчитал пола под ногами и кубарем покатился по лестнице до первого этажа. На инерции, цепляясь руками за полки, он вскочил на босую ногу.

На первом этаже уже хозяйничали разбойники. Нет, это были уже не разбойники. От одного только взгляда в их безумные лица и затянутые темной пеленой глаза по спине пробежал холодок. Приходящие в Красную Рощу наемники частенько пугали местных рассказами о безумцах, бесцельно бродящих по пустошам. Экхул упоминал, что угасание не всегда приводит к смерти, но другой исход еще хуже. После этого Хону похвастался, что столкнулся с таким существом в пустошах и победил его. Коу столкнулся с теми самыми шу – проклятыми безумцами, чье эхо похитил мрак. Жестокие, не живые и не мертвые, кому навсегда закрыты врата к Стихийной Спирали.

Один из них, голый по пояс со сколотым мечом в руке, навис над Талани. Облизнув обломанные зубы, он отстегнул с пояса ошейник и склонился над девушкой. Талани лежала на полу с разбитой головой, но плечи ее подергивались, как от сильного холода. Весь страх Коу сжался до одной точки – до маленького колечка в носу девушки. Все резко потеряло смысл, и сердце перестало биться лишь на секунду, как земля словно ушла из-под ног.

– Даже за калеку могут заплатить, – второй разбойник-шу вытер сопливый нос рукой и уставился на юношу.

Панику пожрали инстинкты, и Коу вынуждено взглянул на разбойника, который был готов либо пленить его, либо прирезать. Уродливое, забинтованное тряпками лицо, перекошенные в шрамах руки. Разбойник сжал кулаки и хруст костяшек отразился в ушах юноши барабанами. Легкие Коу сдавило до тошноты, словно разбойник уже схватил его за шею. С очередным вдохом все внутри залило жидкое пламя. Сорвав горло в крике, юноша набросился на разбойника, со всей силой и ненавистью ударив того в перекошенную челюсть.

Как же пылал сбитый кулак Коу. Никогда раньше он не бил никого так ожесточенно. Здоровая рука пульсировала сильнее сломанной, а глаза сами наполнились слезами. То были кипящие воды моря страданий, из которого Коу и зачерпнул сил.

– Сученыш, – просипел разбойник, потирая ссадину. – Ну мы-то тебе расскажем, как Сихтон паству водил…

Разбойник свистнул сквозь кривые зубы и просто, без приукрас, резко ударил юношу в нос, сразу выбив всю силу, воздух, воду, ненависть и рвение. Падая на лестницу, тот видел как гаснут звезды. Когда затылок стукнулся о сглаженную сапогами ступеньку, дух, приносящий сны, вновь укрыл Коу, пряча от всех переживаний и проблем.

***

Забытие смыла грязная, зацветшая и уже зеленеющая вода. Теплая и вонючая, она скатывалась волной по лицу и волосам, затекала за шиворот рубахи, в рот и ноздри. Кашляя и сплевывая песок, Коу беспомощно закрутился по земле.

Каждую секунду к нему возвращалось немного контроля. Сначала загудела голова, а перед глазами зарябило от палящего светила. Затем сломанная рука начала пульсировать под тяжестью цепей и кандалов. Металл неотвратимо клонился к земле, а сил его удерживать у Коу не осталось. Из-за этого перевязанное предплечье натянулось и норовило вот-вот треснуть сухой веткой. Чтобы облегчить боль, юноше пришлось взвалить ношу на здоровую руку, которой и без того хватало проблем.

Поборов боль в теле, пришлось стянуть зубы и от боли в сердце. Загнанные в угол наемники, ватага разбойников, сеча и косые взгляды в сторону Хаша, лежащая на полу Талани…

«Брим?» – брякнуло в такт имени звено цепи. Следопыта нигде не было.

Металлический змей встревожился, пополз по песку и опутал кулак высокого толстого разбойника. Пузо его тряслось и бурчало, измазанное краской, выпирая из-под внушительного кушака с медным диском посередине. Маленькое лицо надсмотрщика облепили жидкие грязные волосы, левое ухо было сломано, а правое – перевязано грязной лентой.

Какой контроль Коу было уже не вернуть, так это над ситуацией.

– Сюда, мясо, – забулькали висящие щеки разбойника.

Коу поднялся на ноги и замешкался, боясь приблизиться к пугающей судьбе. Тогда толстяк дернул цепью, и та, извиваясь, больно ударила юношу в подбородок, снова опрокинув на песок.

– Лучше бы тебе оказаться смышленым, если хочешь дожить до Дол’Базара, – без особой радости пробормотал толстяк, ковыряясь в носу. – Запомнишь все на ходу – больше шансов, что жуки не обглодают твою морду. Например, первое и самое простое правило! Тебе говорят – ты делаешь.

Швырнув в беспомощного койо сопли с кулака, толстяк снова намотал цепь и открытой ладонью пригласил подойти:

– Сюда, мясо.

Коу промок до нитки, но трясся не от холодного ветра, а от страха неизвестного. Челюсть горела, а на губах чувствовался отвратительный вкус крови. Шагая медленно, но не настолько, чтобы разозлить надсмотрщика, Коу заставил себя осмотреть пустырь, на котором оказался.

Разбойники согнали ковчеги к холму и активно отдирали от них все, что плохо прибито. Рядом валялись обезглавленные туши ящеров и с дюжину раздетых тел. В десяти шагах от побоища несколько койо копались в куче одежды, вытряхивали добро из сундуков и трясли шкатулки. Ближе к величественному памятнику-мечу в яму сводили его бывших товарищей. Среди них он заметил и незнакомцев. Наверняка те бедолаги, которые встали лагерем на другой стороне.

Один из них принялся что-то кричать про священное место и ужасные несчастья, которые заслужили работорговцы, на что тут же получил по спине скимитаром и свалился с пыльного холма в яму.

За долгие разглядывания Коу получил тяжелую пощечину, в один удар поставившую его на колени.

– Теперь урок посложнее, – тюремщик склонился над ним и схватил за волосы.

От толстяка пахло кислым вином, которое навсегда пропитало его тоненькие усики. Разбойник разглядывал будущего раба без единой лишней эмоции. Никакого злорадства или радости, только капелька отвращения и подход оценщика. В глазах помимо тоски у него была и капля стихии, что повергло Коу в ужас. Не лишенный эхо койо пытался отнять у него свободу, рубил себе подобных и, кажется, не испытывал никаких угрызений совести.

Грязным ногтем толстяк проверил его зубы, дернул за ухо. Когда пятерня сжалась на правом плече, чтобы прощупать мышцы, Коу вскрикнул и дернулся назад. За непокорство юноша сразу же получил предупредительный удар в живот.

– Если тебе ничего не говорят, – сухо продолжил толстяк, продолжая осматривать будущий товар, – то ты пялишься в землю. За непокорность будешь получать отнюдь не сочные персики, а смачные тумаки. Это понятно?

Коу хотел сжаться в комок и исчезнуть. Закованный в цепи страшнее металлических, он все же догадался кивнуть головой.

– Хорошо. Пока поверю, что ты все-таки смышленый. Встать.

Коу поднялся и опустил глаза на босые ноги. Из одежды у него остались только штаны и рубаха. Спасло то, что у него никогда не было дорого обшитой одежды. Кому-то повезло меньше. Краем глаза юноша увидел и полностью голых койо, на чьих спинах в лучах солнца блестели свежие кровоподтеки.

Цепь ослабла и мелодично рухнула на землю. Коу не решился упасть рядом с ней, хотя едва держался на ногах. Вместо этого он со страхом слушал, как тюремщик царапал результаты на тонкой дощечке.

– Полукровка, – тяжелый вздох.

– Переломанный, – недоброе покачивание головой.

– Жилистый, как девчонка, – цоканье языком.

– В ладонях меча не держал, – здесь тюремщик помедлил, а затем неоднозначно добавил: – Подытожим: тяжелая же ноша тебе выпала.

Вот так и закончились счастливые деньки, которые так ненавидел Коу. Теперь насмешки, придирки и легкие тумаки казались проявлением семейной заботы и великой дружбы. Живот до сих пор болел от тяжелого удара, а левая рука дрожала и горела от напряжения. Коу хотел зарыдать, но внутри осталась одна лишь пустота. Неизвестность вдруг забрала у него все эмоции. Он просто стоял и слушал слова, которые медленно выстраивались в единую картину. Неутешительную, нужно было сказать.

– С девками в одну цепь ставить тебя не собираюсь, – толстяк почесал лысеющую макушку, – не поймут. Да и не хочется у тебя последнюю гордость отнимать. Дойдем до базара, ее и без меня заберут, пусть полежит.

Гордость. А была ли у него она когда-нибудь?

Тюремщик хрюкнул и сплюнул сопли на землю.

– А с остальными поставлю тебя, так ты до базара и не доживешь…

– Доживу, – просипел Коу сквозь зубы, клыками хватаясь за последнюю соломинку гордости. Никак он не мог усвоить, когда нужно молчать и не хвататься за эту эфемерную «гордость».

– Хм?

Коу поднял голову и посмотрел в глаза своему надсмотрщику, уже напрашиваясь на очередной тумак.

– Доживу.

– Как скажешь, мясо.

Ожидаемо толстяк наградил упрямство кулаком в щеку, швырнув Коу в лужу мутной воды. Пожав плечами, разбойник отметил пожелание раба в дощечке:

– Поставлю тебя с остальными.

Вскоре две цепи рабов двинулись через горный хребет, подгоняемые несколькими десятками разбойников, что стадо буйволов гиенами. Меч мудреца, сражающегося за свои убеждения, остался позади и в прошлом. На закате его тень коснулась спины Коу в последний раз.

***

Разбойники под предводительством Бел’рика оказались тем еще уродливым сборищем. Между обычными изгнанниками и дельцами пустоши сновали шу. Безумцы то замолкали так, что слышно было прерывистое дыхание и тихий стук сердца, то выли, орали и смеялись. Чтобы как-то развлечь себя, проклятые шу тыкали в пленников копьями, толкали и от скуки кидались камнями. С колоритом проклятых могла соперничать четверка браннов. Раздутые и украшенные шрамами плечи пестрели темными венами, а на медных доспехах играли последние закатные лучи. Именно они удерживали на цепях странных существ, от которых у Коу кружилась голова.

Три гиеноподобных монстра с острыми выпирающими костями плеч, чьи туловища соединялись тонкими позвоночниками с задними лапами. Тройной хвост метелкой бил по земле, а мясистые языки облизывали длинные сплющенные пасти, щелкающие от голода. На мордах абсолютно хаотично открывались лишние пары глаз, жадно разглядывающие потенциальный ужин.

«Бел’рик контролирует шаад», – абсурдная и глупая мысль гудела в ушах каждый раз, когда в босые стопы впивался очередной камень.

– Не глазей и не зли их, мальчик, – шептал ему в спину знакомый голос.

Позади хромал погонщик, не так давно защитивший его от сбрендившего наемника в ковчеге. Мужик подставил плечо, когда силы покинули Коу, помог встать и не чурался, стоило полукровке опереться.

– Просто иди и дыши, – наставлял его погонщик, – и молись, мальчик. Не дай угаснуть пламени Сурьи в твоем сердце.

Шеренга преодолела горы за полночь, и каждый из пленников боязливо озирался по сторонам. За это они тут же получали кулаком или камнем – разбойники покрывали их руганью и заставляли ускориться.

– Бел’рик не давал тебе права тормозить, мясо!

Хлыст рассек воздух, и один из рабов упал на землю. С грохотом цепь потащила за собой остальных, и шеренга развалилась за секунду, что очень развеселило разбойников.

– Встать, скот! Встать, я сказал!

Мужчина не вставал и не шевелился. Неподалеку залаяли демонические гончие. Прежде чем хлыст ударил в очередной раз, Садим, стоявший за упавшим мужчиной, упал на землю и принялся трясти мертвеца.

– Он мертв, господин, – грустно сказал погонщик. Купец в этот момент бросил попытки привести мертвеца в чувство, отполз назад и зарыдал.

Разбойник нахмурился и цокнул языком:

– За него не заплатили бы и мешок песка, не такая уж и потеря.

Выбывшее звено бросили на корм гончим, и рабы старались не смотреть на жестокий пир, содрогаясь каждый раз, когда хрустела кость или рвались сухожилия.

Следующую часть пути Садим без остановки бубнил под нос, шмыгал, скулил и вдобавок заплетался, тормозя всю цепь. Так продолжалось всю ночь. Когда кто-то падал, остальные пытались привести его в чувство до того, как кончалось терпение у разбойников. До рассвета они потеряли еще двоих. И только восход солнца позволил им отдохнуть.

К тому моменту разбойники согнали их в глубокий каньон, куда почти не проникал дневной свет. Некоторых рабов освободили из общей цепи и заставили ставить палатки. Разбойники встали лагерем ненадолго, вот только пленники, измотанные ночным переходом, постоянными тумаками и издевательствами, не решились даже обсудить побег. Цепь стала их ближайшим будущим. Цепь и окровавленные стопы.

Коу не мог уснуть. Он не верил в происходящее. Кто-то стонал и сопел совсем рядом, и из-за этого и юноше становилось скверно на душе. Кое-как он подтянул пульсирующие от усталости ноги к себе и уместил на груди больную руку.

Положив голову на камень, Коу заметил в соседней цепи Талани. От самоуверенной и ехидной жизнерадостной девчонки осталась одна лишь тень. В слабом утреннем свечении она была бледнее поганки. На пыльном лице четко выделялись полосы от слез. Она выглядела больной и изнуренной, будто бы ей было куда тяжелее, чем Коу. От этих мыслей и голода в животе у юноши забурлило. Прикрыв рот кулаком, он откашлялся, и во рту стало неприятно кисло.

– Отдыхай, мальчик, – шептал рядом погонщик. – Теперь нам не увидеть фонтанов Калумры.

– Мое имя Коу, – даже не собрату по несчастью, а самому себе, сказал он.

– Мое имя Хальпи.

– Пускай кровь в твоих венах смешается с соками Жизнедрева, Хальпи.

Погонщик кивнул, безмолвно поблагодарив ученика вестника за поддержку. Это все, чем мог ответить на доброту и помощь погонщика Коу. Простыми словами, которые ценились койо в зависимости от того, кто их говорит. Экхул учил юношу вкладывать в слова эхо и пламя. Получилось ли у него это сделать, лежа на камнях в каньоне в окружении разбойников? Никто бы и не удивился неискренности юноши.

– Мой тебе совет, Коу. Не трать силы на жалобы и слезы, как твой друг-купец. Лучше подумай, чего ты хочешь от жизни. Когда поймешь – сожги это в своих мыслях и посыпь пеплом сердце. Каждую ночь думай о похороненной мечте своей. Быть может, это поможет тебе выжить.

– Благодарю, Хальпи, – тихонько сказал Коу, стиснув зубы и стараясь не зареветь.

И снова кто-то совсем близко зарыдал, за что тут же получил тяжелым кулаком по голове. Наутро их станет на одного меньше.

«Надеюсь, больше никто не помешает мне поспать хоть немного», – презирая себя за такие мысли, Коу все же закрыл глаза, замерзая от рассветного ветра.

Раб убеждений

По налитой усталостью мышцам и опухшему от боли сознанию трудно было понять, сколько они проспали. Солнце еще не добралось до зенита, а потому многие разбойники продолжали дрыхнуть. Впрочем, были и те, кто, не найдя сна под солнцем, решил поиздеваться над рабами. Если не спят свободные, то не отдыхают и пленные.

Сгорбившись и прижав голову к плечам, Коу тихо сидел у камня, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания. В животе урчало от мерзкого запаха тухлого мяса, которое варили в лагере. Чтобы не думать о еде, юноша принялся осторожно разглядывать работорговцев.

Сначала он попытался найти глазами Хаша, Вакула и Бруну, но разглядел лишь четверку воинов. Эти бранны держались от лагеря поодаль, но их исполинские фигуры легко угадывались среди щуплых и худых разбойников-койо. Помимо них в глаза бросался большой шатер вдалеке, который наверняка принадлежал самому Бел’рику. Среди обычных разбойников юноша выделил несколько примечательных групп. Шу, которые выглядели хуже пещерных людей и постоянно издевались над рабами. Изгнанники, усмиряющие буйных шу, но не отказывали себе в желании пнуть пленника. Они же успели нарядиться в ворованные доспехи «Пурпурных Скорпионов». Была и пятерка особо важных койо, которых Коу обозвал «надсмотрщиками». Они напоминали купцов, только выглядели дико и злобно. Один из таких и оценивал Коу после налета, а теперь сидел неподалеку и разбирал награбленное.

Среди шелка и специй юноша заметил свою флягу. Усатому толстяку-надсмотрщику она тоже приглянулась. Обхватив тонкое горлышко, словно шею перепелки, он потряс пустую флягу и уже собирался выбросить, когда вмешался Коу:

– Прошу, господин!

Под боком зашуршал Хальпи и попытался отдернуть за цепь Коу. Упав на землю, юноша снова подал голос. Скучающий надсмотрщик обратил на них внимание и, скинув с пояса кнут, пошел в их сторону.

– Все-таки не усвоил правила? – устало спросил усач, чувствуя на себе неодобрительные взоры шу.

– Нет, молю, выслушайте!

Коу протянул к нему здоровую руку, которую толстяк тут же пнул, а затем придавил пальцы сапогом. Юноша дернулся червяком, но через боль вновь попытался достучаться до надсмотрщика:

– Прошу вас, не выбрасывайте флягу! На дне осталось несколько капель воды из колодца моего родного оазиса. Умоляю, оставьте их.

– Чтобы раб просил у меня воды?

Юноше прилетел кулак, разбивший нос и угомонивший его. Толстяк схватил раба за волосы и посмотрел на окровавленное лицо:

– Слушай сюда, мясо. Учись быть покорным, или точно не доживешь до базара.

– Если я доживу, дайте мне напоследок глотнуть воды из родного… оазиса…

Толстяк тряхнул его так, что дух чуть было не вылетел из больного тела наглеца. Корчась от боли на земле, Коу впервые в жизни почувствовал себя настолько глупым и упрямым. И все же пустая фляга скрывала ключ к спасению.

Сквозь боль Коу схватил надсмотрщика за левый сапог, за что правый упал на лопатки, придавив юношу к земле. Хальпи уже собирался вмешаться, вскочив с места, но грохот хлыста, разорвавшего пока не плоть, а воздух, на уровне инстинктов заставил мужчину не вмешиваться.

Перед помутневшим взором на сапоге с облупившейся на голенище кожей жужжал крупный скарабей. Жучок беззаботно прошел по носку и принялся карабкаться вверх, рогами цепляя волосы на ноге. То ли от одури, то ли от боли, Коу протянул к скарабею руку:

– Прошу вас, оставьте флягу. Если я дойду до базара, отдайте ее мне… Духи воды вознаградят вас…

Отчаявшись, Коу отпустил сапог и сжался, отдавшись на волю судьбе. Следующий удар, вероятно, сломает ему спину или разобьет голову.

«Так будет лучше, – подумал Коу, когда боль полностью завладела его телом. – Не видать мне фонтанов Калурмы. Жизнедрево спасет кто-нибудь другой…»

Мясистая рука схватила его за загривок, заставляя выгнуться. В голове гудело, поэтому лицо надсмотрщика расплылось бугристой кашей. Не в силах молить о пощаде, Коу глупо опустил нижнюю челюсть, и изо рта потекла слюна вперемешку с кровью.

– За таких упрямых баранов нужно просить втридорога, – на ухо проворчал толстяк. – Будет тебе фляга, мученик. Только не доставляй мне больше проблем. И пускай духи запомнят мое милосердие к тебе.

Усач повесил бесполезный трофей на пояс, после чего с досады выбил зуб одному буйному шу. Побитого раба больше никто не трогал. Только гончие поглядывали на переломанный обед, облизываясь и жалобно поскуливая. Хищники ждали, пока мерзкое для них солнце приготовит будущую прикормку. Таким не насытишься, но хотя бы кости можно будет погрызть.

***

Странное ощущение расплылось по сознанию Коу подобно выброшенной на песок медузе. Он радовался, что упрямством заработал лазейку на будущее. Он кричал, потому как тело его уподобилось разбитой вазе. Он рыдал, поскольку совершенно не хотел быть рабом. Он свыкся с ролью мяса, а потому позволил течениям судьбы беспрепятственно нести его вперед.

Кто свою судьбу не принял, так это погонщик Хальпи. «Новые» рабы разводили споры и ругань с духами, жаловались на свою жизнь и участь, молили о пощаде. Хальпи экономил силы. Между тем, он заставлял Коу двигаться вперед. После побоев юноша едва мог передвигать ноги, поэтому погонщик тащил его на руках. Когда юноша сумел стоять самостоятельно, он продолжил подставлять ему плечо. Когда Коу пришел в себя настолько, насколько мог прийти в себя подобный ему, он хотел было броситься в ноги к погонщику и расцеловать из благодарности. Но увидев суровый взгляд, юноша оторопел и понял все без слов. Коу продолжил свой тяжелый путь. Он спотыкался и тихо сопел, без эмоций, с холодным расчетом и экономией сил. Обессиленному Коу помогло и то, что рабов вымотала долгая дорога, а надсмотрщики не хотели портить или терять будущий товар.

Взбираясь на проросшие вьюном утесы или скатываясь с пыльных холмов, Коу тащил избитое и умирающее тело вперед, не замечая уже редких слез на щеках и не обращая внимания на пересохшее горло и пустой желудок. Он перестал поглядывать на других рабов, и даже вечное нытье Садима перестало его волновать. По крайней мере Коу сумел себя в этом убедить.

«Я жив, – волчком завертелась одна и та же мысль, – Сурья, чье пламя растекается по нашим телам. Хиум, чей ветер приносит перемены. Янгал, чья ярость не позволила нам отступить. Самудра, подаривший нам знание. Варса, напомнивший нам путь. Жизнедрево, поведавшее нам о цене жизни. Слышите? Я все еще жив».

Как фанатик, он шел и шел вперед, уже не думая ни о Калурме, ни о темном пророчестве. Все это стало далеким и мелким, незначительным, почти забытым сном.

Рабы брели через бедные высохшие долины днем, чтобы ночью пробираться через пустынные дюны. До рассвета они спали, мучимые голодом и кошмаром.

***

Вечером высохшая земля сменилась высокой желтой травой. Холмы украсили деревья, а долины заросли кустарниками. Столько растительности Коу видел в последний раз недели назад, когда покинул свой родной оазис. Как же давно это было.

– Видимо, гонят нас вдоль восточной границы прямиком в Меридию, – угрюмо предположил Хальпи, когда разбойники перестали подгонять пленников.

– Почему именно туда? – спросил Коу, глазами рыская по округе.

Вдалеке затряслось дерево, и с ветки сорвался крупный сокол. Несколько разбойников заулюлюкали и схватились за луки. Птица оказалась проворнее, избежав стрел и подняв насмешливый крик над округой.

– На западной стороне еще можно было наткнуться на патрули Летнего царства, – влез в перешептывание Садим.

Их вели вдоль саванны и все чаще появляющихся рощиц. Коу заметил, что разбойники вовсе потеряли к ним интерес. Работорговцы переговаривались, косились по сторонам, взбирались на возвышенности и вглядывались в горизонт.

Когда один из них завозился в сумке, Коу зажмурился от слепящей вспышки. Разбойник собирал наблюдательные кольца и рассматривал соседние холмы. Точно таким же инструментом пользовалась Талани: стекла наверняка оказались ворованными. Через мгновение в соседней роще показалась ответная вспышка, и та пробудила в Коу неприятное осознание. Очень похожий блеск он видел у низины, где бранны нашли загубленных путников. Так же сверкал от лунного света глаз якобы хищной птицы, напугавшей в ночной тишине Коу. От собственных догадок юноше стало не по себе, но ему оставалось только молча брести за цепью вперед.

Не прошло и часа, как конвой вышел на широкое поле, окруженное холмами и невысокими скалами. На вершинах и камнях повылезали разбойники, такие же дикие и озлобленные. К центру низины сгонялись вереницы рабов.

– Я думал, что это вся разбойничья ватага, – перепугался Садим, когда их усадили на землю.

В течение часа низина наполнилась полусотней рабов. Еще больше оказалось вооруженных работорговцев. Дюжины уродливых браннов в костяных и шкурных доспехах. Несколько закованных в медь воинов с грубыми дугами мечей. Всадники на ящерах и крупные ковчеги, запряженные рогатыми яками. В небо встали знамена: серые куски выцветшей парусины, плохо выделанные шкуры, рваные и пыльные ткани. На каждом из них невпопад белой краской был нарисован большой паук с глазом на круглом брюхе.

– Царь цепей! – загремели барабаны.

– Вождь кандалов! – шипели искры разгоравшихся костров.

– Аркан свободных! – застучали щиты.

– Кнут порабощенных! – завопила ватага разбойников.

Все это привело пленников в ужас. Их сгоняли в одну кучу, и они машинально жались друг к другу, будто уставшее и исхудавшее тело могло стать доспехом от всех бед. Безумные шу скакали вокруг, размахивая факелами и кривыми кинжалами, гримасничая и скалясь, вопя и оскорбляя Хранителей. От еретической пляски Коу ползал то вперед, то назад, следуя за остальными рабами. Его толкали и дергали, щипали, били по ногам, хватали за уши и волосы, порвали рубашку. Перед лицом мелькали размалеванные и разрисованные бледные, безумные, болезные рожи, звериные маски, шлемы из костей. Безумные койо, кого из-за собственных грехов или злого умысла лишили защиты Хранителей, эха души и рассудка.

Кулак пришелся на разбитую скулу, и Коу упал назад, как звереныш прижался к остальным бедолагам. Врезавшись в кого-то, он машинально обернулся.

– Талани! – то ли радостно, то ли с величайшим горем закричал в общем вое юноша.

Девушка смотрела сквозь него. На лице у нее не отражался ни страх, ни отчаяние – только отрешенность. Она исхудала, как наверняка и он сам, а яркие аквамарины глаз еще сильнее выделялись на побледневшем лице. Кольца, украшавшие длинные уши, исчезли, уступив свежим оборванным ранам.

– Талани, это я! – Коу схватил ее одной рукой за плечо, и девушка тут вскрикнула, дернулась и попыталась отползти от него.

Бежать было некуда, и ее неморгающие глаза покрылись мокрой пеленой, обкусанные губы задрожали.

– Можешь не пытаться, друг. Разум ее треснул, подобно твоему недавно. Ты свой, видимо, по песчинкам сумел собрать. Везение или проклятье?

Сзади за пояс его придерживал Садим, который из-за цепи болтался всего в шаге от него.

– Сомневаюсь, что она вообще понимает, что происходит. Девчонка наверняка угасает.

– Чушь! Как она может не узнать меня? С какой стати ей угасать? – теперь и Коу стало страшно. Рассудок его помутнел.

– Посмотри на ее плечо, лжевестник, – горько выпалил купец. – Прошлые раны очень опасно вскрывать.

Рубаха Талани была содрана с одной стороны, и на ключице у нее виднелся грубый шрам. Кривой и не заживший до конца паук, который украшал знамена Бел’рика.

– Беглая рабыня, – усмехнулся Садим. – Кажется, она лучше всех представляет, что будет дальше, поэтому разум и помутился. За такую и цену выше поставить можно. Она сильная и выносливая, раз выжила, так еще и сбежать умудрилась. А если еще и прошлому покупателю ее втюхать…

Коу одернул цепь, не желая больше слушать купца. Он подполз к Талани и снова заглянул в ее глаза:

– Что с тобой? Это же я, креветка-Коу. Мы выберемся. Обязательно! Вместе спасемся!

Гул и вой пляшущих разбойников неожиданно заглушил его собственный голос, эхом растекаясь по мыслям. Его перестали волновать надсмотрщики, которые могли избить за такие разговоры. Он не следил за языком и молол всякую чушь. В жаре и хрусте костров Коу рассказал и про Экхула, и про проклятье, про странного старика, укравшего суп, и про то, что больше всего хотел бы сейчас оказаться у моря.

Во всех вспышках – воспоминаний и предстоящих страданий – Коу начал хохотать и рыдать. Гомон стоял над полем, и теперь смеялась и навигатор. Она схватила его за загривок и притянула к себе. В припадке они соприкоснулись лбами и выпаливали свои самые сокровенные тайны, которые никто не запомнил и не услышал.

В ночном кошмаре посреди бела дня, среди факелов и темных таинств, Коу увидел в слезах Талани небо. Аквамарины ее глаз стали путевыми звездами. Вот Колесница, предрекающая изменения. А здесь Знахарь собирает редкие травы. Между ними горел Наконечник копья, к которому взывал частенько Хону…

«Дыши, Коу, – покидающее их эхо зазвенело звездами, протестуя против ереси. – Будь то ветер Хиума или любой другой. Пускай горит сердце, а не легкие. Сакральные реки пускай несут кровь стихий по телу, не давай им выйти за берега. Коснись иссохшей земли уставшей рукой, дитя Стихий, – она все еще чувствует соки Жизнедрева и лапы Янгала».

Смеясь сквозь слезы, Коу изо всех сил сжал челюсти, клацнул зубами, и боль привела его в чувство. Задержав дыхание, он пытался успокоить сердце и во всем безумном хороводе услышать лишь его стук. Пальцами Коу схватился за сухие травинки, концентрируясь на последних искорках тлеющей жизни в Ничейной земле.

Юноша взял девушку за запястье и попытался нащупать ту линию, которая и его привела в сознание. Испугавшись, Талани перестала смеяться, начала скалиться и кричать.

Мир разделился за линией горизонта на белую скатерть, выжженную палящим солнцем, и черное море тени, на дне которого плясали безумные фанатики, увлекая за собой теряющих волю и разум койо. Хоровод тьмы пытался заглушить их сердца, мысли и желания. Но Коу уже разглядел в этом черно-белом мире яркие звезды, распускающиеся на горизонте, стирающие прямую безумия, разрываясь на ломаные линии, распускаясь узорами выборов.

– Сакральные реки омывают корни жизни, – не отпуская Талани, четко проговаривал Коу. – Коснись ее потоков, Талани.

– Коу…

С каждой секундой смеха вокруг становилось все меньше, а пламя костров горело все слабее. Даже шу скакали не так резво, не понимая, что происходит.

– Мы выживем, – громко – на фоне общей тишины – сказал Коу.

– Выживем, – тише, но с уверенностью согласилась Талани.

Безумцы завизжали, и к рабам по холмам заскользили наемники и надсмотрщики. Они расталкивали пленников, одних поднимали, швыряли других. Из толпы выдернули какого-то старика, освободили от кандалов и потащили из толпы. Так же поступили с совсем юным мальчишкой, лет десяти от роду. Коу смотрел, как выводят уже третьего койо, и увидел на холме мужчину в белой меховой шубе с громоздким капюшоном. Он размахивал широкими рукавами, указывая на следующую жертву.

– Коу, послушай меня, – Талани схватила его за ухо, притянула к себе и почти прошептала, – две вещи, Коу, запомни. Беги только тогда, когда уверен в успехе. Здесь нет права на ошибку, и беглецов никто терпеть не станет. И не доверяй Хашу.

В паре метров от них пленника приложили тяжелой перчаткой, и песок окрасился кровью. К ним приближался наемник, выискивая указанную жертву.

– Хаш тут при чем?

– Ты не слышал, как Белобрюхий Паук с ним разговаривал? Они знают друг друга, Коу. Это он все подстроил…

Наемник выхватил из толпы женщину и зарычал ей в лицо. Коу начал догадываться, что каким-то образом привлек их внимание. Неужели он сумел сплести чары? Цепь Коу натянулась, и сразу после этого Садим резко вскочил на ноги и прокричал:

– Здесь ученик вестника! Он тут!

Коу не знал, придушить ли Садима цепью или дослушать Талани. Правильный выбор мог выручить его, а неправильный – похоронить. С размаху ударив купца по ногам, он обернулся к Талани:

– Паук?

– Бел’рик – Белобрюхий Паук! – прошипела морской гадюкой девушка, едва не сплевывая яд проклятого имени. – Я молила Хранителей, чтобы они уберегли меня от него, а работорговца забрали черные воды. Молитвы мои унесло волной, а на берег выбрался предатель, который проник в наш караван! Хаш… если бы не маска, я бы узнала его раньше! Коу, не доверяй ему, прошу тебя. Это из-за него мы здесь. Это он во всем виноват! Он и этот ублюдок, Паук!

Талани схватили за волосы и швырнули назад. Над Коу возвышался крупный мужчина в доспехах из панцирей и чешуи. Шлем скрывал верхнюю половину лица и был сделан из пластины песчаного краба, вытягиваясь в стороны как широкополая шляпа. По бокам выглядывали острые сломанные уши, а подбородок украшала черная козлиная бородка. Воин осклабился беззубой улыбкой и схватил Коу за горло. Сразу же клубочком свернулся Садим, а Хальпи и Талани попробовали повалить воина, за что тут же получили по спинам дубинкой от подбежавшего шу. Защелкали замки на кандалах.

Его тащили сквозь ряды жалких рабов, смиренно трясущихся на земле. Вместе с ним другой воин волок по земле женщину с длинными волосами цвета песка. Она шипела, как дикая кошка, и бессмысленно колотила пленителя в дутый медный нагрудник, вопя:

– Бездушные оболочки! Вам никогда не найти дорогу обратно!

Крики встревожили рабов, совсем близко заревело дитя. Уперевшись лицом в песок, ребенок спрятал голову руками и неконтролируемо выл.

Столпотворение отчаявшихся закончилось, и Коу вывели на пустырь. Рабы и шу уже возвели простенькие укрепления и поставили шатры. В конце лагеря установили постамент, на котором устроили столы, куда прикатили бочки и притащили мешки из рогожи. В центре стояло роскошное, вытесанное из темного дуба кресло с обшитой красным сукном спинкой. В нем, как на троне, восседал Бел’рик.

Предводитель работорговцев, Царь цепей, оказался очень крупным бранном. Серая кожа отслаивалась с мускулистых, опаленных солнцем плеч и бычьей шеи. На квадратную грудь падала кустистая черная борода, торчащая сухим кустарником во все стороны. На толстой шее бренчала тяжелая цепь из широких звеньев, сверкающих чистым золотом. Драгоценность скатилась на живот, на ее конце висел кулон в виде раскрытой кувшинки. Десять драгоценных камней украшали грубо выкованные лепестки. Лицо Бел’рика напоминало фарш, исполосованный мясницким ножом, с прямым хрящом-носом посередине и широкими обезьяньими ноздрями. Неведомый зверь или вражий клинок сорвал часть верхней губы, и между разрезом мощные, чересчур большие клыки выпирали вперед, неестественно закручиваясь на концах, как нестриженные ногти.

Великан вылил в перекошенную пасть вина из широкой тарелки, которую тут же швырнул в пустоши как диск. Искусная работа с хлопком обернулась прахом из черенков. Завидев с десяток гостей, Бел’рик запрокинул на стол обшитый серым мехом сапог.

Свита по бокам от Бел’рика была ему под стать. По левую руку сидел мужчина в белой шубе, который и отбирал гостей к пиру. Из широких пушистых рукавов высунулись тонкие угольно-черные руки. Обглоданными и высохшими пальцами он взял с тарелки пожухлый персик и поднес к густой тени капюшона. Высунув тонкие губы, мужчина сделал брезгливый укус, и сок потек по его рукам и манжетам шубы.

Справа навалился на стол высокий воин-бранн, закованный в медный доспех. У шлема вместо единой прорези было несколько тонких дырочек, из-за чего полумаска напоминала паучью голову. На макушке же колыхался пестрый белоснежный плюмаж, облепленный пылью и песком. Мужчина постукивал содранными костяшками по столу, после чего взялся за кинжал и воткнул меж пальцев второй руки.

Позади царского стола стоял паланкин, накрытый дорогими, но уже обветшалыми тканями. Помимо вооруженных воинов, у него крутилось и несколько дев в белых шубах. В похожую куталась «левая рука» Бел’рика.

Рабов остановили в пяти шагах от стола, прямо у кривых деревянных ступеней. Коу ударили под колено, заставив встать поуважительнее – на колени. Остальные «везунчики» уже зарылись лицами в песок, молились и боялись поднять взгляд. Внимание Коу привлек странный и портящий всю картину жестоких пустошей белый мотылек. Насекомое сидело на крыше паланкина и было таким большим, что при желании могло бы утащить юношу в своих многочисленных лапках. С его сложенных крыльев сыпалась пыльца, но не достигала земли и растворялась. Было что-то неправильное в нем: то ли сильный, дурманящий запах сладости, то ли черная, почти вязкая тень, которую он отбрасывал. Тень эта, впрочем, не укрывала ни дев в белых одеяниях, ни Бел’рика. Она была словно почти осязаемой, но прозрачной шелковой вуалью…

Не успел он оправиться от вида странного мотылька, как на стол, из-за тарелки с забродившими сливами, вышел жирный паук. Тонкие лапы лениво тащили массивное тельце. Паук заполз на самую вершину фруктов и уставился на рабов «глазом», который собрался из причудливого окраса на спинке. Схожий шрам был у Талани.

– Ты чего удумал, ворожей?! – запищал над ухом наемник, после чего стукнул Коу по затылку. – Глаза в землю!

– До чего по-разному ведет себя этот крохотный, но такой назойливый народец! – рассмеялся Бел’рик, чей голос юноша уже слышал во время нападения.

Великан закинул горсть слив в разрезанную кривыми шрамами пасть. Мякоть вывалилась изо рта, и сок растекся по бороде. Не чувствуя неудобств, Бел’рик почесал промежность и стукнул сапогом по столу, перевернув кубки и тарелки:

– Илемарба, и в этих муравьях ты чуешь цепи силы?

Мужчина в шубе поправил рукава обглоданными пальцами и неоднозначно помотал головой. Голос его оказался танцем сухих листьев по скрипучему снегу:

– Семя посажено в их душах, Аркан свободных, – мужчина обвел рукой шеренгу из десяти рабов. – В ком-то оно обернулось сорняком, но в некоторых я слышу эхо, способное откликнуться в садах господина и распуститься великолепной кувшинкой.

– Не тяни! Илемарба! – воин в шлеме тряхнул плюмажем, выдернул кинжал из стола и раскрутил его в руке. – Кто спит в песке сегодня?

Бел’рик хитро улыбнулся и посмотрел на мужчину в шубе, а тот неуверенно пожал плечами:

– Сихтонова паства слепо бредет во тьме на песнь владыки. Аркан свободных, подсказок в выборе пастухов я не имею права дать, а потому мой язык здесь бесполезен.

– Не ожидал ничего другого от тебя! – с раздражением рассмеялся великан. – Не с твоей гнилой руки мне помогать, не так ли?

Он не дождался ответа и, столкнув остатки еды, запрыгнул на стол. Фрукты и обглоданные кости рассыпались перед рабами, вино потекло в трещины в земле. Крупный мужчина с толстыми руками, сидевший на коленях рядом с Коу, дернулся вперед и накрыл ладонями персик.

Не успел мужчина поднести к губам запретный плод с налипшим песком, как в лоб ему вонзился кинжал. Рабы вздрогнули, пряча лица и позабыв о еде, а одна женщина, не выдержав сцены, вскочила на ноги и закричала. Стражники точным ударом копья повалили и ее, но не торопились быстро закончить мучения несчастной. Под звук булькающей крови рабы ждали, когда заговорит Царь цепей.

Как же долго способно умирать живое существо, если судьбой ему суждено столкнуться с мучителем. И какой же страх испытывали живые, что слышали медленную раскачку копья в умирающем теле.

– Что ж, – Бел’рик опрокинул чудом уцелевший кувшин, и тот разбился о камни, осколками задев Коу. – Вам так-то неслыханно повезло, мои остроухие и не очень друзья. У меня в банде есть недостаток в ценных умниках и умницах, которые будут полезнее безмозглых полудурков. А еще, если кто-то из вас вдруг чувствует исток, умеет читать пути и общаться с духами – только скажите! Мои друзья мигом снимут с одного из вас цепь и ошейник, принесут извинения, накормят и дадут нормальное тряпье.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.