Юрий Томчик
Падение Хидароса

Глава 1

ГЛАВА ПЕРВАЯ: ЧАС ПЕСОЧНЫХ ЧАСОВ

Первым звуком Хидароса никогда не была тишина.

Даже в кварталах Калуров – там, где архитектура прижималась к земле, словно стыдясь самой себя, а трубы тянулись по кирпичу и копоти, как оголённые вены, – великая машина планеты дышала. Где-то над линией смога Гроздья Облаков гудели на частоте, слишком чистой для ушей тех, кто жил внизу. Где-то под землёй старые котлы вздыхали и лязгали, извергая жар с запахом металла и вываренного дождя.

И между этими двумя реальностями – между небом, принадлежавшим Андрилам, и землёй, которая едва терпела Калуров, – на Хидаросе измерялось всё.

Измерялось время.

Измерялась речь.

Расстояние. Голод. Любовь.

И больше всего – выбор.

Город-планета свивалась вокруг самой себя, как змея, её районы были разложены с методичной жестокостью. С орбиты туристы и дипломаты описывали её как драгоценное колесо: концентрические кольца света, порты – словно сияющие стежки по краю, башни, поднимающиеся изящными кластерами к парящей короне.

С улиц Калур-Роу это был бесконечный серый потолок, горизонт из дымовых труб и тяжёлая уверенность в том, что планета построена не для тебя.

Триста лет назад человечество бежало из Млечного Пути, когда тот стал походить на дом, восставший против своих жильцов: войны, распад, медленное удушье ресурсов. В Андромеду они пришли с отчаянным блеском в глазах, неся с собой старый талант выживания и новый – умение забывать.

Хидарос они построили так, как люди всегда строили памятники:

как доказательство того, что они всё ещё контролируют происходящее.

А потом они создали Совет.

Шесть Зеркал не были шестью людьми – по крайней мере, не в том смысле, в каком обычные граждане понимали слово «люди». Совет существовал как лица на стекле, как голоса, вплетённые в объявления, как подписи, вшитые в каждый закон, каждое благословение и каждое осуждение. Они смотрели с экранов, которые никогда не мерцали, и слушали через датчики, которые никогда не спали. Их доктрина никогда не объявлялась тиранией – её объявляли необходимостью.

Порядок.

Стабильность.

Непрерывность.

Хардрокс был драгоценным камнем этой доктрины.

Интеллект старше большинства семей, отточенный поколениями обновлений и пересборок, Хардрокс управлял Хидаросом так, как осторожная рука ведёт скальпель по плоти: отсекая всё, что считала лишним. Он предсказывал трафик и голод, преступность и дефициты. Назначал работу. Распределял жильё. Фильтровал новости. Оценивал риск.

И раз в год он соединял жизни.

День Выбора не приходил как праздник, хотя город наряжал его именно так. Он приходил как проверка. Как инспекция. Как приговор, написанный церемониальными чернилами.

Каждый гражданин, достигший двадцати одного года, был обязан явиться в Распределительный Центр. Там, под взглядом символов Шести Зеркал и под мягким, беспощадным голосом Хардрокса, ему назначали партнёра.

Не возлюбленного.

Не интрижку.

Не «возможно».

Пару.

Пожизненный контракт, замаскированный под благословение.

Отказ означал не романтизм, а преступление. Пропуск вызова – не бунт, а приговор. У Хидароса не было терпения к мысли о том, что человеческое сердце может знать нечто, недоступное системе.

Большинство получали пару из своего круга: кого-то примерно того же возраста, с похожим психологическим профилем, с подходящей генетической совместимостью. Но Хидарос любил напоминать своим гражданам, что жизнь не обязана быть симметричной. Вдовы и вдовцы, те, кто потерял партнёров из-за несчастных случаев, болезней или «административного перераспределения», иногда возвращались обратно в списки.

Эта возможность висела над молодыми, как клинок:

тебя могли соединить с кем-то старше,

с кем-то, закалённым горем,

с кем-то, чья жизнь уже однажды была определена, сломана и переписана.

И был ещё один страх – о нём говорили вполголоса, прикрываясь шутками, которые на самом деле шутками не были.

Хардрокс не уважал классовые границы.

Калуры могли быть соединены с Кадрилами.

Кадрилы – с Андрилами.

Андрилы – с Калурами.

Это происходило редко, как удар молнии, но самого факта было достаточно, чтобы держать всех в повиновении. Система контролировала не только тебя – она контролировала и тех, кого ты считал стоящими выше.

Она не позволяла Андрилам забывать о существовании Калуров.

И не позволяла Калурам слишком громко мечтать о восстании.

Во всех районах на рассвете Дня Выбора звучало одно и то же объявление:

*Граждане. Явиться. Исполнить. Начать.*

А в кварталах Калуров, где пар поднимался из решёток, а за стенами заикались старые шестерни, это объявление не звучало как начало.

Оно звучало как щелчок захлопнувшегося замка.

-–

Кевин Ашмир Гислитч лежал на спине и смотрел в потолок, словно тот мог дать инструкции.

Потолок их не давал.

Он представлял собой лоскутное полотно из панелей, снятых с чего-то лучшего: какие-то окрашенные, какие-то голые, какие-то навсегда испорченные годами конденсата. Тонкая труба пересекала его, обмотанная растрёпанной изоляцией. Каждые несколько секунд она слегка вздрагивала, словно здание мёрзло.

Кевин не спал уже час – и ненавидел это. Он ненавидел вставать рано.

Утро означало время когда надо думать.

Он предпочитал опаздывать, просыпать. Опоздание означало оправдания, облегчение от того, что ты приходишь в середину чего-то и не обязан проживать начало.

Сегодня начала избежать было невозможно.

Он слышал мать в соседней комнате – её тихую, точную суету, от которой всегда казалось, будто она прибирает не дом, а саму жизнь. Свистел чайник. Хлопала дверца шкафа. Шуршала ткань. Низкий голос отца на мгновение прорвался сквозь шум района и снова утонул в нём.

Кевин закрыл глаза и попытался представить, что это просто очередное утро. Очередная смена. Очередной день случайных подработок, скромной платы и машинного масла под ногтями. День, когда худшим, что могло случиться, был бы лопнувший трубопровод или дурное настроение мастера.

Но воздух был другим. Не только привычная копоть и кипячёная вода. В нём была резкость – словно день отполировали.

От этого зудела кожа.

Он перекатился на бок и уставился в маленькое зеркало на стене. Зеркало было искажённым, с трещиной в углу. Оно не принадлежало Шести Зеркалам. Это было дешёвое, человеческое зеркало – несовершенное и честное.

Волосы торчали в разные стороны. Глаза выглядели так, словно ещё не решили, хотят ли они быть открытыми. Рубашка была мятая и наполовину вывернута после вчерашнего.

Ему было всё равно.

Он никогда особенно не заботился о внешности. Ему всегда казалось, что забота – это роскошь, доступная тем, кого мир способен за неё вознаградить. В Калур-Роу чистый воротник не давал лучшей работы. Начищенная обувь не делала улицу менее голодной.

К тому же он и так нервничал – добавлять к этому тщеславие не хотелось.

Он свесил ноги с кровати и сел, опершись локтями о колени, глядя на свои руки.

Длинные пальцы. Быстрые, когда нужно. Он был умным – он знал это так же просто, как знал своё имя. Не из гордости – просто как факт. Он видел закономерности, которые другие пропускали. Чинил механизмы, прислушиваясь к ним. Читал старые инструкции и действительно понимал их.

А потом использовал этот ум, чтобы по возможности избегать усилий.

Не потому, что был бесполезным. А потому, что был уставшим. Он вырос, наблюдая, как люди стирают себя в пыль трудом – и всё равно заканчивают в тех же тесных комнатах, под теми же протекающими потолками, с тем же жидким супом в тех же кастрюлях.

Так что да – он был немного ленив.

Или, возможно, просто аллергичен ко лжи о том, что упорный труд всегда вознаграждается.

Сегодня система вознаградит его человеком.

Человеком, которого он не выбирал.

Человеком, выбранным Хардроксом – тем, кто его не не любил, не ненавидел и даже не видел в нём по-настоящему человека. Лишь набор переменных.

Кевин попытался сглотнуть. Горло казалось слишком узким.

– Кевин, – позвала мать, мягко, но твёрдо. – Вставай.

– Я уже встал, – соврал он, потому что врать было легче, чем признаться, что он не спит достаточно долго, чтобы успеть построить в голове целую катастрофу.

Пауза. Затем шаги приблизились. Дверь в его комнату открылась.

Мать стояла на пороге с аккуратно сложенной одеждой в руках – ткань тёмная, на удивление опрятная. Не новая, но лучшая из того, что у них было. Наверняка она полночь просидела, зашивая швы.

Её звали Эйна Гислитч. В кварталах Калуров люди старели особым образом: глаза рано становились жёсткими, тела учились терпеть. В Эйне была мягкость, почти вызывающая. Волосы были убраны назад, с сединой, которой она ещё не заслуживала. Руки – в шрамах от работы. А лицо хранило спокойствие, не от незнания – от выживания.

Она смотрела на Кевина так, как всегда смотрела, когда чувствовала, что его уносит: словно могла удержать его одним взглядом.

– Надень, – сказала она.

Кевин взял одежду и уставился на неё, словно та могла укусить.

– Она… церемониальная?

– Она чистая, – ответила Эйна, и в голосе её мелькнул сухой, тихий юмор. – Этого достаточно.

Он фыркнул – звук мог бы быть смехом, если бы не был пропитан страхом.

– Хардрокс взглянет на меня и назначит швабру.

Эйна шагнула в комнату и провела ладонью по его волосам. Он вздрогнул от этой нежности – в такой день она казалась почти предательством по отношению к страху.

– Хардрокс не назначает швабры, – сказала она. – Он назначает жизни.

– Ещё хуже.

– Кевин.

Он встретился с её взглядом.

– Ты снова это делаешь, – тихо сказала она.

– Что именно?

– Пытаешься уменьшить происходящее. Думаешь, если пошутить, оно тебя не заметит.

Кевин отвернулся.

– Может, я хочу, чтобы оно меня не заметило.

– Ты знаешь что это невозможно, – сказала Эйна без жестокости. – Ты уже не маленький.

Он почти снова рассмеялся, но смех застрял в груди.

– Ты этого не знаешь. Я ребенок в душе.

– Знаю, – ответила она. – Я наблюдала за тобой с тех пор, как ты был длиной с моё предплечье. Я знаю, кто ты. Лучше тебя.

Кевин медленно встал, словно резкое движение могло его сломать, и натянул рубашку через голову. Ткань была жёсткой от тщательной стирки. Казалось, он надевает чужую кожу.

Взгляд Эйны смягчился.

– Поешь.

– Я не могу.

– Можешь.

– Меня вырвет.

– Тогда поешь ещё, – деловито сказала она. – Но в Центр ты пойдёшь с едой в желудке. И это не обсуждается.

Кевин уставился на неё. Иногда её манера говорить напоминала ему Совет – абсолютная, не терпящая возражений.

Но, в отличие от Совета, она пыталась сохранить ему жизнь.

Он неохотно кивнул и вышел за ней в общую комнату.

Их дом состоял из двух комнат и коридора, притворявшегося кухней. По стенам тянулись трубы. В углу, как животное, присел маленький котёл. Окно было узким и грязным, выходило в переулок, где из трещин в асфальте поднимался пар.

Отец сидел за столом, слегка сгорбившись, обхватив руками кружку с чем-то горячим. Его звали Крайс. Он был из тех мужчин, чьё молчание ощущалось физически. Лицо – исчерченное, челюсть – напряжённая. Он выглядел так, словно был зол так долго, что злость осела в нём, как ил.

Он поднял взгляд, когда вошёл Кевин.

На мгновение отец и сын просто смотрели друг на друга через короткую дистанцию.

Затем Крайс один раз кивнул – словно говоря: Мы здесь. Мы это сделаем.

Кевин сел и уставился в тарелку. Хлеб – чуть черствый. Что-то вроде яиц, хотя яйца были роскошью. Мама наверняка выменяла их.

Он ковырял еду.

В дверном проёме появилась маленькая фигура – наполовину скрытая занавеской, отделявшей спальное место. Мальчик с тёмными волосами и острым взглядом, босиком, в слишком коротких штанах – он всё время рос.

– Уже пора? – спросил он.

Это был Увис. Двенадцать лет. Слишком мал, чтобы бояться правильно – и потому боящийся неправильно всего сразу. В его лице смешались восторг и ужас. Для ребёнка День Выбора был мифом, ставшим реальностью. Дверью во взрослую горькую жизнь. В тайну без секретов в ней.

Кевин посмотрел на брата и заставил себя улыбнуться. Улыбка вышла кривой.

– Через час, – сказал он.

Глаза Увиса расширились.

– Это… это скоро.

– Блестящее наблюдение, – сухо ответил Кевин. – Тебе бы в Совет.

Крайс фыркнул – ближе всего к смеху, на что он был сейчас способен.

– Не шути так.

Улыбка Кевина погасла.

Эйна поставила на стол ещё одну кружку – что-то тёплое, пахнущее травами – и села рядом с Кевином, наблюдая, как он ест, словно могла управлять исходом, управляя его укусами.

Увис сел на пол у котла, подтянув колени к груди. Он смотрел на Кевина так, будто тот собирался улететь на другую планету.

– Ты вернёшься? – вдруг спросил мальчик.

Вопрос упал в комнату, как уроненный инструмент – резко и громко.

Кевин замер, держа хлеб на полпути ко рту.

Эйна не вздрогнула. Она протянула руку и положила ладонь младшему сыну на голову.

– Конечно, он вернётся, – сказала она ровно. – Центр не забирает людей. Он их соединяет.

– Соединяет с кем?! – потребовал Увис, с той нечестной честностью, на которую способны только дети. – А если его соединят с Андрилом? Если его заберут в Облака, и он нас забудет?

Пальцы Эйны чуть крепче сжались в волосах сына.

– Тогда мы всё равно будем здесь, – сказала она. – И он не забудет. Потому что забывают не случайно, Увис. Забыть – это выбор.

Кевин посмотрел на мать.

Выбор.

В День Выбора.

Ирония заставляла чувствовать тошноту.

Крайс поставил кружку на стол.

– Хватит, – сказал он без резкости, но с властью. – Мы пойдём. Мы постоим. Мы послушаем. Это то, что мы можем.

Кевин хотел закричать, что этого недостаточно. Хотел сказать, что стоять и слушать в центре – это то же самое, что стоять на коленях. Хотел сказать, что не желает, чтобы жизнь выдавали ему, как паёк.

Вместо этого он ел.

Старые механические часы на стене тикали упрямым ритмом. Они не синхронизировались с отполированными городскими объявлениями. Не обновлялись через Хардрокс. Они были человеческими, несовершенными, спешили на несколько минут назад.

Кевин смотрел, как секундная стрелка делает круг, каждый щелчок – укол.

Когда пришло время, Эйна встала, пригладила одежду, поправила воротник Увиса – словно они шли на праздник. В каком-то смысле так и было.

Праздник послушания.

Крайс надел пальто – поношенное, но чистое. Он посмотрел на Кевина.

– Готов?

Кевин открыл рот.

– Нет, – хотел сказать он.

– Да, – сказал вместо этого.

Они вышли в Калур-Роу.

Район был бодрствующим, как всегда: крики торговцев, поднимающийся пар, лязг механизмов, люди, движущиеся с сутулой решимостью тех, кто знает – мир ради них не остановится. Но сегодня сквозь всё это тянулась странная тишина. Люди шли быстрее. Избегали взглядов. Каждый молодой взрослый выглядел как осуждённый, притворяющийся гражданином.Над некоторыми улицами висели баннеры – тонкие полосы отражающего материала, дешёвые подражания глянцу Зеркального Района. Они мерцали в грязном воздухе.*ДЕНЬ ВЫБОРА* – гласили они чёткими, стандартизированными буквами.*НАЧАТЬ.*Кевин шёл между родителями, Увис держался рядом с Марой. Мальчик всё время задирал голову, словно ожидал увидеть Облака, движущиеся над ними огромной тенью.Дорога к Центру выводила их из трущоб, через переходные районы, где калурская грязь уступала место более чистому покрытию и более яркому свету. Здесь архитектура начинала меняться. Трубы исчезали за панелями. Вентиляционные решётки прятались. Воздух пах меньше металлом и больше – фильтрованным озоном.По улицам парами патрулировали Кадрилы – в форме, с оружием, с пустыми лицами. Их присутствие было одновременно успокоением и угрозой. Они скользили взглядами по Гислитчам, и глаза задержались на Кевине на секунду дольше, чем нужно, словно каталогизируя его.У Кевина по коже побежали мурашки.Чем ближе они подходили к Зеркальному Району, тем нереальнее становился мир.Зеркальный Район лежал в центре Хидароса, как огранённый камень. Он не был вознесён, как Облака, но мог бы быть. Здания здесь были высокими и гладкими, их поверхности – отражающими: стекло, отполированные сплавы, панели, ловившие свет и разламывающие его на мягкие радужные кромки. Улицы – широкие, чистые, обсаженные деревьями, которые, вероятно, были спроектированы так, чтобы никогда не ронять листья.Это был район, созданный для наблюдения.Каждая поверхность могла отражать.Каждое отражение могло быть увидено.Кевин бывал здесь всего несколько раз – в праздники, когда город позволял Калурам пройти, словно считая, что краткий взгляд на рай сделает их благодарными за клетки. Каждый раз он чувствовал, будто идёт по чужому сну.Теперь он чувствовал, будто идёт в чужую ловушку.– Здесь… воздух другой, – прошептал Увис.Эйна сжала его руку.– Дыши медленно.Кевин посмотрел на мать.– Как ты можешь быть такой спокойной?Её взгляд оставался устремлённым вперёд.– Я не спокойна, – тихо сказала она. – Я привыкла.Крайс заговорил, не поворачивая головы:– Глаза вниз. Не смотри на экраны.Кевин всё равно поднял взгляд.Экраны были повсюду – встроенные в стены, парящие тонкими пластинами света над перекрёстками, вплетённые в само стекло зданий. На них медленно вращался символ Шести Зеркал: шесть идеальных отражающих форм, расположенных по кругу, каждая ловила и возвращала образ остальных.Под символом бежали строки:*Граждане Хидароса. Наступил День Выбора. Явитесь в назначенный Распределительный Центр. Исполните гражданский долг. Начните.*Голос, сопровождавший текст, был спокойным, бесполым и почти добрым. Без акцента, без личности. Это был голос Хардрокса, переведённый в форму, которую могли вынести человеческие уши.Кевин ощущал этот голос, как пальцы на затылке.Они достигли Центра в конце длинной аллеи, вдоль которой стояли отражающие статуи – человеческие фигуры без лиц, отполированные так тщательно, что солнце превращало их в слепящие силуэты.Распределительный Центр был огромен.Он поднимался из мостовой, как монолит, его поверхность – сплошное зеркало из сплава. Ни окон. Ни видимых дверей – пока не подойдёшь достаточно близко, чтобы разглядеть тонкую линию, где вход расходился, словно рана.Над ним, буквами такими большими, что они словно давили на улицу, был выбит девиз:*ЕДИНСТВО – ЭТО СТАБИЛЬНОСТЬ.*Под ними, мельче:*СТАБИЛЬНОСТЬ – ЭТО МИЛОСЕРДИЕ.*Кевин остановился, сам не понимая почему.Эйна крепче сжала его руку.– Не надо, – прошептала она.– Не надо чего? – прошептал он в ответ.– Не дай им увидеть что ты колеблешься.Кевин сглотнул и заставил ноги двигаться.Внутри воздух был холодным и пах слабым антисептиком и чем-то металлическим, как монеты. Городской шум исчез в тот же миг, как они пересекли порог, поглощённый изоляцией настолько совершенной, что она казалась неестественной.Внутреннее пространство было громадным: высокие потолки, стены, сияющие как лёд, полы, отражающие шаги. Свет исходил из скрытых источников, распределённый равномерно, не оставляя теней.Негде было спрятаться.Кадрилы стояли вдоль стен, неподвижные, как статуи. Их форма была безупречна. Их глаза двигались, отслеживая каждый шаг.Потоки граждан тянулись к ряду контрольных точек. Некоторые были молоды, как Кевин – бледные лица, дрожащие руки. Другие – старше, с выражением пустого смирения. Это были возвращённые – те, кто потерял партнёров и был втянут обратно в систему.Кевин старался не смотреть на них, но взгляд зацепился за женщину с серебряными волосами и жёсткой осанкой. Она стояла одна, сжимая в руке маленький предмет – возможно, кольцо. Возможно, воспоминание. Её глаза были устремлены в пустоту.У Кевина свело живот.С потолка перед очередью опустился экран. На нём спокойный интерфейс выводил инструкции, прерываемые символом Шести Зеркал.*Добро пожаловать, граждане.**Пожалуйста, сохраняйте спокойствие.**Семьи могут сопровождать кандидатов до границы ожидания.**Кандидаты должны продолжить путь в одиночку после соответствующего указания.*Эйна медленно выдохнула. Челюсть Дрена напряглась.– Здесь… слишком чисто, – прошептал Увис, словно сама чистота вызывала подозрение.– Так и задумано, – буркнул Кевин. – Чтобы ты видел свою панику в отражении пола.Мать бросила на него взгляд – не сердитый. Обеспокоенный.Они подошли к первой контрольной точке. Кадрил с устройством сканирования.– Идентификация, – сказал он.Кевин протянул запястье. Кадрил просканировал вшитый под кожу гражданский чип. Прозвучал мягкий сигнал.Глаза Кадрила скользнули к дисплею.– Кевин Ашмир Гислитч. Возраст – двадцать один. Класс – Калур.Кевин дёрнулся от слова *класс*, словно от пощёчины.– Сопровождение семьи разрешено до границы, – продолжил Кадрил. – Проходите.Очередь двинулась дальше.По мере того как они углублялись в Центр, пространство незаметно менялось. Главный зал расходился коридорами – каждый отмечен номером, каждый номер привязан к назначению.Коридор Кевина был обозначен:*ЗАЛ 19 – ОБРАБОТКА КАНДИДАТОВ КАЛУР.*Что-то в этом номере казалось неправильным. Слишком большим. Слишком глубоким. Словно его вели дальше, чем следовало.Они дошли до перегородки – непрозрачной стеклянной стены, делившей коридор надвое. По их сторону – зона ожидания со стульями и мягким светом. По ту сторону – длинный проход, ведущий к двери, которая едва заметно пульсировала, словно дышала.Над перегородкой загорелись слова:*ГРАНИЦА ОЖИДАНИЯ.*Прозвучал мягкий сигнал.Хардрокс заговорил – не через экран, а словно из самого воздуха. Голос был повсюду и нигде.– Члены семьи остаются за границей ожидания, – сказал он. – Кандидаты проследуют дальше по вызову.У Кевина перехватило дыхание.Эйна коснулась его щеки.– Мы здесь, – прошептала она.Крайс стоял напряжённо, как человек, сдерживающий желание что-нибудь сломать.– Слушай, – тихо сказал он Кевину. – Что бы ни случилось, держи голову. Не борись. Не давай им повода.– Повода для чего? – спросил Кевин.Крайс не ответил прямо. Его взгляд скользнул к Кадрилам.– Просто… не надо.Увис вдруг схватил Кевина за руку. Его пальцы были горячими и вспотевшими.– Кев, – прошептал он, голос сорвался. – Не дай им дать тебе кого-нибудь ужасного.Кевин едва не рассмеялся – от абсурдности. Будто у него было право вето. Будто Хардрокс наклонился бы, как вежливый сваха, и спросил: Вам ужасного или невыносимого?Он сжал руку брата в ответ.– Я постараюсь, – сказал он и возненавидел себя за эту бесполезную фразу.Он сел на лавку – стоять было опасно, казалось, он может сорваться и побежать.Граница ожидания тихо гудела. Люди вокруг говорили вполголоса. Кто-то тихо ругался. Кто-то смотрел в пол. Кто-то шептал традиционные молитвы. То немногое что осталось от Млечного Пути.Мысли Кевина метались, цепляясь за худшие сценарии, как утопающий за обломки.*Тебя соединят с кем-то старше. С тем, кто потерял партнёра. С тем, кто зол. Кто будет смотреть на тебя, как на запасную деталь. Или на урода.*Или—Нет. Не надо. Грудь сжалась.Он наклонился вперёд, опёрся локтями о колени и прошептал матери:– Я не могу.Рука мамы легла ему на плечо.– Можешь, – сказала она.– Я не хочу, – прошипел он, голос дрожал. – Я не хочу, чтобы мне кого-то назначали, как будто я – деталь. Я не хочу быть… соединённым. А если это ошибка? А если я сломаю кому-то жизнь? А если они сломают мою? А если– Кевин, – мягко, но властно сказала Эйна и повернула его лицо к себе. – Посмотри на меня.Он посмотрел.Её глаза были спокойными. Не бесстрашными – спокойными.– Ты в ужасе, – сказала она, превращая это в факт, а не обвинение. – Я понимаю.– Ты не понимаешь, – прошептал Кевин. – Ты и папа, вы даже из одного района. Парни что чуть постарше говорили что многим достаются Кадрилы. И жизнь становится ещё более невыносимой чем в трущобах. Казалось бы куда ещё более невыносимой?Дыхание Кевина участилось. Он посмотрел на границу – непрозрачное стекло, пульсирующую дверь за ним.– Я могу уйти, – прошептал он.Голова Крайса резко дёрнулась.– Нет.Кевин вскочил. Стул громко скрипнул по полу. Взгляд одного из Кадрилов скользнул в их сторону.Паника накрыла Кевина.– Я могу. Я могу просто выйти. Вернуться. Куда угодно. В туннели, на старую линию—Эйна тоже встала и шагнула к нему. Её голос не повысился – в этом не было нужды.– Кевин, – сказала она, – если ты выйдешь, ты не сбежишь. Ты выберешь камеру вместо партнёра. Ты выберешь исчезновение и нас за это накажут.Горло Кевина сжалось.– Это несправедливо.– Нет, – согласилась мать, и голос её дрогнул. – Это не справедливо.Он посмотрел на неё и вдруг увидел другую Эйну – юную, стоящую в этом же месте, желающую бежать, удерживаемую тяжестью системы.Она подняла руки и обхватила его лицо.– Сын мой, – прошептала она, и нежность в её голосе заставила глаза Кевина защипать. – Ты не обязан любить это. Не обязан считать это правильным. Но ты не бросишь себя во тьму лишь потому, что боишься. Нет. Страх не всегда хороший советник. Но он помогает понять что происходит что то большее.Кевин дрожал.– Мне страшно, – признался он. Слова были на вкус как металл.– Я знаю, – сказала она. – Бойся. И всё равно иди.Он на мгновение закрыл глаза, впитывая её прикосновение, как умирающий – тепло.Потом кивнул. Один раз.Эйна выдохнула – оказывается, она задерживала дыхание – и на мгновение прижалась лбом к его лбу. Старый калурский жест, интимный и тихий, означающий: *мы всё ещё мы* – в мире, который пытается стереть.Отец положил руку Кевину на плечо – тяжёлую, неловкую, но искреннюю.– Ты справишься, – пробормотал он.Брат посмотрел на Кевина снизу вверх, глаза блестели.– Обещай, что вернёшься.Кевин снова выдавил кривую улыбку.– Вернусь, – сказал он. – А если меня соединят с Андрилом, я украду для тебя их блестящую мебель.Увис издал звук – наполовину смех, наполовину всхлип.– Принеси мне облако.– Постараюсь.Над ними прозвучал мягкий сигнал.Хардрокс заговорил:– Кандидат Кевин Ашмир Гислитч. Проследуйте в Зал 19. Этап первый.У Кевина всё внутри ухнуло.Стеклянная стена границы стала прозрачной, открыв коридор за ней – длинный, пустой, ведущий к пульсирующей двери.Кевин смотрел на неё.Пальцы матери крепко сжали его руку.– Иди, – прошептала она.Ноги не двигались.Хардрокс повторил – тем же спокойным голосом, теперь с едва заметным нажимом:– Кандидат Кевин Ашмир Гислитч. Проследуйте.Кевин сделал шаг.Потом ещё один. Отпустил руку мамы.Он пересёк границу.Стекло за его спиной снова стало непрозрачным с мягким мерцанием, отсекая его от семьи, как бесшумно опускающаяся гильотина.Он инстинктивно обернулся и прижал ладонь к стеклу.По ту сторону они были лишь силуэтами – размытыми формами. Контур матери наклонился вперёд. Отец стоял неподвижно. Меньшая фигура брата прижалась ближе.Дыхание Кевина запотело стекло.На мгновение возникла нелепая мысль – что он может разбить его. Раздробить. Вырваться обратно.Но это было стекло Зеркального Района. Оно не ломалось под калурскими руками.Он заставил себя отвернуться.Коридор был холоднее, чем зона ожидания. Свет – белее, жёстче.По мере приближения к пульсирующей двери панели в стенах загорались его именем, номером гражданина, возрастом.Он чувствовал себя сведённым к данным.Дверь открылась бесшумно.За ней была камера – круглая, с высоким потолком. Стены были уставлены экранами, все тёмные, кроме одного символа в центре дальней стены: Шесть Зеркал, медленно вращающиеся.Посреди зала находилась платформа – слегка приподнятая, отмеченная кругом света на полу.Ни стульев.Ни уюта.Только платформа, экраны и ощущение, что за тобой наблюдают со всех сторон.Кевин шагнул на платформу – круг света словно тянул его.Раздалось мягкое шипение. Из вентиляционных отверстий в полу потёк туман, обвивая лодыжки.– Что это? – выдохнул он.Хардрокс ответил мгновенно:– Атмосферная стерилизация. Пожалуйста, оставайтесь неподвижны.Кевин сглотнул и выпрямился.На дальней стене появился текст:*ЭТАП ПЕРВЫЙ.*Вертикальный луч света опустился на него, сканируя сверху вниз. Он ощущался как еле ощутимые прикосновения миллионов маленьких скальпелей.Затем – сигнал.*ПОДТВЕРЖДЕНО.*Голос Хардрокса смягчился, словно предлагая утешение:– Благодарим вас, гражданин Кевин Ашмир Гислитч. Ваше сотрудничество зафиксировано.Сотрудничество.Слово вызвало тошноту.Экраны по кругу зажглись один за другим, показывая абстрактные узоры – графики, числа, сдвигающиеся формы. Данные. Системы.Кевин сжал кулаки.– Что теперь? – прошептал он, хотя его никто не просил говорить.Хардрокс всё равно ответил:– Этап второй начнётся в ближайшее время. Вы получите указание.Платформа под ногами едва заметно завибрировала и замерла.В стене открылся проём, обнажив ещё одну дверь – меньшую, тёмную.Сердце Кевина колотилось.Он бросил взгляд туда, где должна была быть его семья, но комната не давала обзора – лишь отражение его собственного лица в отполированных стенах: бледного, напряжённого, с слишком широко раскрытыми глазами.Он попытался дышать.Он попытался представить человека по ту сторону процедуры – кого-то в другой камере, на другой платформе, в другом круге света.Она тоже боится?Она спокойна?Злится?Старше?Она—Сигнал оборвал мысли.Хардрокс заговорил, теперь чётко:– Кандидат Кевин Ашмир Гислитч. Проследуйте ко второму этапу.Ноги повели его сами – к тёмной двери.Голос Хардрокса стал почти ласковым:– Ваша назначенная пара ожидает вас.У Кевина перехватило дыханиеЗа стеклом позади – его семья уменьшилась до маленькой точки. И темная дверь перед ним казалась бездонной но не враждебной. Чужой. Непонятной. Но не враждебной.

Глава 2

ГЛАВА ВТОРАЯ: ПАРА, КОТОРОЙ НЕ ДОЛЖНО БЫТЬДверь открылась без всякой церемонии.Ни фанфар. Ни паузы – из милосердия.Просто чистый, бесшумный разлом в стене, словно сама комната решила: Кевину хватит ждать.Сначала хлынул свет – белее, холоднее прежнего. Потом – пространство. Потом – тишина.Кевин шагнул вперёд, потому что стоять на месте казалось ещё хуже.Камера за дверью оказалась больше первой: вытянутая овальная зала, потолок уходил так высоко, что растворялся во тьме. Пол – безупречная плоскость чёрного отражающего стекла, отполированная до такой степени, что Кевин видел своё отражение под ногами вдвойне – маленьким, напряжённым, мучительно неуместным.В дальнем конце зала стояла ещё одна платформа.И на ней—Кто-то другой.Кевин остановился так резко, что в груди на мгновение сбилось дыхание.Она была высокая. Выше его – на пол головы, как минимум. Стояла прямо, расправив плечи, чуть приподняв подбородок – не от страха, а от врождённой власти, словно сама осанка была выращена у неё в костях.Её волосы были белыми.Не седыми. Не светло-русыми.Белыми – как свежий снег под прямым светом.Они спадали ровной, продуманной линией по спине – без выбившихся прядей, без малейшего несовершенства. Кожа – почти светилась: фарфорово-бледная, без следов, без пятен, словно никогда не знала ни грязи, ни жара, ни работы. И когда она слегка повернула голову, её глаза поймали свет.Красные.Не налитые кровью. Не раздражённые.Красные, как отполированный кристалл. Как то, что придумали – а не родили.Первой, нелепой мыслью Кевина было: она не настоящая.Вторая оказалась хуже.*Она из Облаков.*Она посмотрела на него.По-настоящему посмотрела.Её взгляд скользнул по его мятой рубашке, по дрожащим рукам, по тому, как он держится – будто в любой момент его ударят. Её выражение не смягчилось.Если уж на то пошло – стало острее.– Что это? – спросила она.Голос её был холодным, чистым, идеально контролируемым – голос, натренированный звучать в залах, а не просить в них объяснений.Кевин открыл рот.Ничего не вышло.Хардрокс заговорил раньше, чем они успели прийти в себя.– Кандидат Амелия Кристина Вентер-Силктрайн, – произнёс голос гладко. – Возраст двадцать один. Класс Андрил.Кевин почувствовал, как слово упало в него приговором.Андрил.Она резко вскинула голову к потолку – словно могла прожечь взглядом сам интеллект.– Это ошибка.– Ошибок не бывает, – ответил Хардрокс безучастно и безинтересно.Амелия коротко, недоверчиво рассмеялась.– Вы соединили меня с… – Она оборвала фразу на полуслове, взгляд метнулся к Кевину. На долю секунды её безупречная выдержка дала трещину – что-то вроде растерянности. – С *ним*?Кевин вздрогнул.– Я вообще-то здесь стою. Пока стою.... – буркнул он прежде, чем мозг успел его остановить.Её взгляд резко вернулся к нему, красные глаза сузились.– О, это я вижу.Хардрокс продолжал, будто ничего не произошло:– Соединение кандидата Кевина Ашмира Гислитча и кандидата Амелии Кристины Вентер-Силктрайн подтверждено по всем индексам.– Это невозможно, – ровно сказала Амелия. – Моя семья участвовала в разработке половины этих индексов.Кевин сглотнул.– Повезло вам.Она его проигнорировала.– Это шутка, – сказала она теперь громче, словно одним голосом могла вызвать кого-нибудь разумного. – Возможно, тест симуляции. Или какой-нибудь публичный трюк.Голос Хардрокса оставался спокойным.– Это не симуляция. Кандидаты должны сблизиться. Никто не двинулся.Губы Амелии чуть разошлись. Впервые сквозь броню проступила неуверенность.Кевин сместил вес, сердце бешено колотилось.– Вы… вы правда думаете, что это шутка?Она снова посмотрела на него – теперь внимательнее. Не как на пятно в комнате, а как на аномалию.– Да, – сказала она. – Потому что если это не шутка, значит, этот город сошёл с ума.– Это, – тихо ответил Кевин, – может быть, уже случилось.Несколько секунд они молчали.Воздух между ними казался слишком чистым, слишком разреженным – как дыхание на опасной высоте.И тогда стены камеры дрогнули мерцанием.По обе стороны зала бесшовно разъехались панели, открывая пространства за ними – смотровые галереи, приподнятые, отделённые прозрачными перегородками.В поле зрения вышли люди.У Кевина мгновенно сжалось горло.Мать.Отец.Брат.Они стояли вместе за стеклом – бледные, с широко раскрытыми глазами. Мама прикрыла рот рукой, едва увидела его. Отец окаменел, словно каждую мышцу в нём держали на цепи. Брат подался вперёд, прижав ладони к барьеру; его губы беззвучно двигались.Кевин резко втянул воздух.– Они… они привели мою семью. Зачем…?Напротив, Амелия застыла.На противоположной галерее появилась другая группа.Они не двигались так, как Калуры.Они двигались, как хозяева. И они не были ограждены барьерами или стёклами. Они вошли в саму комнату.Вперёд вышел высокий мужчина в идеально сшитом тёмном пальто. На висках серебрилась седина, осанка была безупречна, а выражение лица – вырезано из сдержанной ярости.Рядом стоял молодой мужчина – брат Амелии, это было очевидно. Те же белые волосы, те же багряные глаза, но шире в плечах, жёстче, тяжелее. Его рука лежала защитно на плечах женщины рядом – его жены, в наряде Облаков; её лицо металось между ужасом и неверием.Амелия резко вдохнула.– Отец, – сказала она.Слово прозвучало в этой комнате неправильно. Слишком человечески.Взгляд её отца скользнул к ней – и тут же к Кевину.Температура в зале словно упала.– Нет, – сказал мужчина. Не громко. Не показательно. Просто и с абсолютной уверенностью. – Этого не будет.Хардрокс заговорил раньше, чем тот успел сделать ещё шаг.– Вмешательство в процесс соединения запрещено.Брат Амелии рассмеялся – резко, опасно.– Ты знаешь, кто мы?– Знаю, – ответил Хардрокс. – Закон действует одинаково для всех. Вмешательство запрещено. Вам дарована привилегия присутствовать. Не вмешиваться.Кевин наблюдал за этим, как человек, видящий бурю изнутри стеклянной коробки. О нём никогда не говорили так. Он никогда не был центром чего-то настолько важного, чтобы вызвать возмущение.Эйна прижалась лбом к перегородке. Кевин видел, как её губы складывают его имя.Амелия повернулась к своей семье целиком; наконец выдержка дала трещину.– Это абсурд, – сказала она. – Вы *не можете* ожидать, что я приму… это. Это абсурд! Уберите этот мусор! Немедленно!Челюсть её отца напряглась.– Не примешь, – сказал он. – Это ошибка. Её исправят. Исправят сегодня же.Голос Хардрокса стал чуть жёстче – совсем немного, но достаточно, чтобы это было слышно. Неумолимо машина зазвучала громче.– Любая попытка воспрепятствовать, принудить или аннулировать соединение повлечёт немедленное задержание. Арест наложится на всю семью. Имущество будет конфисковано.Слово *конфисоковано* отозвалось эхом.– Тюрьма, – пробормотал Кевин. Он не хотел говорить это вслух – но сказал.Багряные глаза брата Амелии резко впились в него.– Ты должен быть благодарен, подонок, – холодно сказал он. – Ты понимаешь, что значит стоять рядом с ней? В груди у Кевина что-то хрупкое щёлкнуло и лопнуло.– А у меня есть выбор, кукла?Наступила тишина. Оскорбление которое используют такие как Кевин по отношению к таким как Амелия. Чаще оно звучит на кухне. В трущобах. Шёпотом.Лицо брата исказил оскал зверя.Амелия переводила взгляд с одного на другого, дышала часто и мелко. При всей генетической безупречности, при всей выращенной властности она вдруг выглядела очень юной.– Это не может быть правдой, – прошептала она скорее себе, чем кому-либо. – Они бы не сделали этого. Не со *мной*.Кевин смотрел на неё.– Добро пожаловать в систему. – прошипел он.Хардрокс не позволил моменту растянуться.– Кандидаты, – произнёс он. – Проследуйте к подтверждению клятвы.В центре зала разгорелся мягкий свет. Пол сдвинулся – панели разошлись с механической грацией.Из-под стекла медленно поднялся длинный обеденный стол.Он был огромен.Вырезанный из тёмного, глянцевого материала, название которому Кевин не знал, он тянулся почти на всю длину камеры. По обе стороны возникали кресла – изящные, украшенные, рассчитанные на комфорт и зрелищность, а не на необходимость.Над ними вспыхнул текст:*В соответствии с Гражданским законом 88-А:если хотя бы один кандидат имеет статус Андрила, требуется церемониальный ужин союза.*Кевин уставился в воздух.– Ужин.Амелия издала пустой, бескровный смешок.– Ну разумеется.Стол поднялся до конца и мягко, окончательно щёлкнул на месте.Хардрокс продолжил:– Кандидаты подойдут. Требуется физический контакт.Сердце Кевина заколотилось так, будто пыталось вырваться.– Что?..– Руки, – резко сказала Амелия, словно слово само её оскорбляло. – Я. Не. Притронусь. К. Этой. Дряни.– Кандидаты, – неумолимо продолжил Хардрокс. – Пожалуйста, возьмитесь за руки.Кевин посмотрел на Амелию.Амелия посмотрела на него.Вблизи она казалась ещё более нереальной. На коже – ни пор, ни шрамов. Даже отвращение на её лице выглядело элегантно.– Вы все пожалеете, – сказала она.– Знаешь, я пока тоже не в восто-, – начал Кевин.Голос Хардрокса опустился на долю тона.– Несоблюдение будет зафиксировано. Неподчинение будет воспринято как отказ.Из-за стекла еле слышно донёсся голос Эйны – искажённый, но отчаянный:– Кевин…Отец Амелии рявкнул.– Возьми его проклятую руку! Не сейчас, Амелия! Я разберусь. Я даю слово.Амелия закрыла глаза на миг.Потом шагнула вперёд и протянула руку.Бледную, тонкую, неподвижно-уверенную.Кевин замешкался.Всё внутри кричало: беги, отпрянь, отвергни эту невозможность.Вместо этого он протянул руку.Их пальцы встретились.Её кожа была холодной.Не неприятной – просто… далёкой.В тот миг, когда контакт состоялся, мягкий импульс света пробежал вверх по их рукам, очерчивая вены, подсвечивая их, как схемы.Кевин резко втянул воздух, грудь сжалась.Хардрокс произнёс:– Повторяйте за мной.Слова всплыли в воздухе, мягко светясь.*«Я принимаю единение, назначенное Хардроксом».*Голос Кевина дрожал:– Я принимаю единение, назначенное Хардроксом.Челюсть Амелии напряглась. Она замешкалась – ровно настолько, чтобы все в комнате задержали дыхание.– Я принимаю единение, назначенное Хардроксом, – наконец сказала она, резко и отчётливо.*«Чтить связь – в действии и в последствиях».*Кевин сглотнул:– Чтить связь – в действии и в последствиях.Амелия повторила – уже тише.*«Оставаться связанными по гражданскому закону».*Их голоса наложились друг на друга.Прозвучал сигнал.– Соединение подтверждено.Свет погас.Кресла вокруг стола чуть отъехали назад, словно приглашая.Никто не двинулся.Кевину казалось, будто земля под ним исчезла – и вернулась, но неправильной.Амелия смотрела на их соединённые руки так, словно те принадлежали кому-то другому. Пальцы дрогнули, и она отдернула ладонь.Хардрокс завершил:– Пожалуйста, садитесь. Церемониальный ужин союза начинается.Медленно – мучительно медленно – люди начали двигаться.Семью Кевина провели к одной стороне стола, обойдя барьеры по запасному выходу который не использовался годами. Десятилетиями. Они шли как на похороны – глазами рыская, тела напряжены. Напротив семья Амелии заняла места с видимой сдержанностью: их ярость была завернута в шёлк.Амелия и Кевин прошли к главе стола. Вернее прошла Амелия. Кевин лишь повторял.Они сели.Кресло было слишком удобным. Стол – слишком гладким. Контраст между их мирами был непристойным.Кевин положил руки на стол – костяшки побелели.Амелия чуть откинулась назад, плечи каменные, взгляд прямо перед собой.– Это, – выдохнула она едва слышно, – кошмар.Кевин косо взглянул на неё.– Всё ещё думаешь, что это шутка?Красные глаза метнулись к нему.– Нет, – тихо сказала она. – Теперь я думаю, что это наказание.Свет над столом стал теплее, мягче, превращая залу в нечто почти интимное.Двери запечатались.И ужин – придуманный, чтобы праздновать идеальный союз, – замер в ожидании начала.

Глава 3

СТОЛ МОЛЧАНИЯ

Еда появилась без чьей-либо просьбы.

Стол сам раскрылся – его идеально отполированная поверхность разошлась секциями без единого звука, будто подчиняясь не механике, а воле. Изнутри медленно поднялись тарелки, выстроенные с навязчивой, почти пугающей симметрией. Тёплый пар пополз вверх, наполняя зал насыщенными запахами – теми, что Кевин знал лишь по слухам и редким праздникам: густо-глазированное жаркое с оттенком тёмного янтаря, овощи, нарезанные с безупречной точностью, хлеб – слишком светлый, слишком мягкий, будто не предназначенный для настоящих рук.

Это была еда не для того, чтобы есть.

Это была еда для демонстрации.

Никто к ней не прикоснулся.

Тишина за столом не была пустотой – она была давлением. Сгустком. Слоем невысказанного, удерживаемого законом, стеклом и постоянным ощущением чужих глаз. Она наваливалась на грудь, делая каждый вдох медленным и осмысленным, словно воздух здесь приходилось заслуживать.

Кевин сидел во главе стола рядом с Амелией.

Она не смотрела на него.

Её осанка была безупречной до жестокости – прямая спина, слегка приподнятый подбородок, руки сложены перед тарелкой легко и без напряжения, словно она позировала для официального портрета. Белые волосы ловили свет, почти светились на фоне затемнённого зала, подчёркивая холодную, выверенную красоту.

Кевин положил руки на стол. Пальцы подрагивали, несмотря на все усилия удержать их неподвижными. Он слышал собственное сердцебиение – громкое, навязчивое, как напоминание о том, что он здесь лишний.

Напротив сидела его семья.

Эйна казалась здесь меньше, чем обычно – потерянной в масштабе стола, в чуждой роскоши пространства. Её взгляд метался: к нетронутой еде, к лицам по другую сторону, к Кевину – и обратно. Крайс сидел рядом, спина прямая, плечи расправлены, будто он ждал удара и собирался принять его стоя. Мальчишка же устроился на самом краю кресла, ноги не доставали до пола; он смотрел на Кевина широко раскрытыми глазами, словно боялся, что тот исчезнет, если он отведёт взгляд.

А напротив них —

Семья Амелии.

Но не как семья.

Как инстанция.

Отец Амелии сидел прямо напротив Кевина. Вблизи он не напоминал своих детей. Ни белых волос, ни красных глаз. Его волосы были тёмными, лишь тронутыми сединой на висках. Глаза – холодного, глубокого оттенка, не алого, а почти чёрного, как полированное стекло. В нём не было показной аристократичности – только плотное, тяжёлое присутствие человека, привыкшего, что мир склоняется без просьб.

Его лицо не выражало ярости.

Оно выражало отказ.

Справа от него сидел его сын – брат Амелии. Белые волосы, красные глаза, напряжённая челюсть, широкие плечи. Он был всем тем, чем отец *не* был внешне, но унаследовал внутренне: агрессию, право, уверенность. Его рука лежала за спинкой кресла жены, почти собственнически.

А она – невестка – выделялась.

Шёлк Облаков глубокого, приглушённого оттенка мягко двигался при каждом её вдохе. Она сидела расслабленно, почти небрежно, но взгляд её – светло-серый, внимательный – фиксировал всё. В отличие от остальных, в её лице не было оскорбления. Был интерес.

Кевин понял это почти с запозданием:

так выглядит власть, когда ей не нужно кричать.

Приборы оставались нетронутыми.

Бокалы – полными.

Тишина тянулась слишком долго.

Пока Эйна не прочистила горло.

Звук получился маленьким, слишком человеческим для этого зала. У Кевина внутри всё сжалось. Он слегка повернулся к ней, моля взглядом: *не надо*.

Но Эйна уже приняла решение.

– Мой муж, – начала она тихо, но ровно, – работает на восточных производственных верфях.

Все взгляды мгновенно обратились к ней.

Крайс напрягся. Кевин почувствовал, как жар поднимается к шее.

– Уже двадцать три года, – продолжила она. – В основном обработка стали. Высокотемпературная линия. Это тяжёлая работа… – она сделала паузу, словно собиралась с силами, – …но она поддерживает район. Обеспечивает транспортные пути. Без неё город просто встанет.

Отец Амелии смотрел на неё без единого движения.

Эйна сцепила руки.

– Мы им гордимся.

Слова прозвучали неловко, будто сказанные на языке, который здесь не признавали.

Крайс медленно взял приборы.

Звук металла о фарфор резанул тишину.

Не отрывая взгляда от отца Амелии, он разрезал мясо. Нож вошёл слишком легко. Он поднял кусок, задержал его в воздухе, затем положил в рот.

Жевал.

Смотрел.

В комнате ощутимо сгустилось напряжение.

Брат Амелии подался вперёд.

И тогда—

– Эта линия действительно одна из самых эффективных, – спокойно сказала женщина.

Все повернулись.

Супруга брата Амелии слегка улыбнулась.

– У меня три производственных комплекса в южном полушарии, – продолжила она так, будто речь шла о мелочи. – Сталь, композиты, тяжёлые каркасы. Мы закупаем продукцию восточных верфей, когда качество соответствует стандартам.

Эйна моргнула.

– Вы… вы закупаете у нас?

– Да, – кивнула женщина. – Линия вашего мужа стабильно показывает один из самых низких процентов брака. Это… впечатляет. Особенно при тех условиях, в которых вы работаете.

Тишина изменилась.

Она больше не давила. Она перестраивалась.

– Спасибо, – тихо сказала Эйна.

– Эффективность должна быть признана, – ответила та спокойно.

– Не время и не место для этого, – холодно сказал отец Амелии.

– Самое место, – возразила невестка. – Если нас заставляют участвовать в этом спектакле, стоит хотя бы быть честными.

– Лейни, – резко сказала Амелия.

– Что? – пожала плечами та. – Мы ведь все делаем вид, что живем в цивилизации.

Кевин смотрел на неё, ошеломлённый.

Он наклонился к Амелии, понизив голос почти до шёпота.

– Послушай… я понимаю, что это унижение, но—

– Не говори со мной, – перебила она так же тихо. – Даже шёпотом. И не. Прислоняйся. Даже не думай пробовать это ещё раз.

– Я просто хотел—

– Ты не «хотел», – её голос был ледяным. – Ты *назначен*. Ты переменная. Я выполню протокол. Ничего больше. Дальше мой отец решит проблему.

– Я человек, а не проблема – прошептал он, – Даже больше человек чем вы.

Она повернулась к нему.

Вблизи её глаза казались ещё холоднее.

– Нет, – сказала она. – Ты обстоятельство.

Слова выжгли внутри пустоту. Но вспыхнула злоба. Ответное презрение.

– Ты даже не пытаешься, – прошипел он.

– Я выше попыток, – ответила она. – Я выживаю в системе, которую ты только сейчас заметил, калурец.

Он откинулся назад, стиснув челюсть.

И тогда отец Амелии встал.

– Довольно.

Голос был громким. Абсолютным.

– Этот фарс окончен, – продолжил он. – Это единение – оскорбление порядку. Роду. Самой сути нашего города. Никогда я не буду сидеть за одним столом с этим отребьем.

Услышав эти слова, отец Кевина замер и сжал нож до скрипа кожи. Крайс медленно поднялся. Словно автоматон оживший от века сна. Усталый и измученный вид изменился пока тот поднимался. Начавший вставать маленький и незаметный человек – на ногах оказался грозный мужчина. Надутые вены взбухли еще больше, а глаза остекленело впились в мужчину напротив. Нож для мяса в руках превратился в настоящее оружие. Ни одной прослойки жира. Каждая мышца была закалена молотами и ковшами.

– Громкие слова для того, кто вытащил этих кукол из пробирки, – процедил он, – Они вообще люди? И с чего ты решил что Нам это нравится? Или ты спустился с Облаков головой вниз?

Эйна вцепилась в него пальцами, буквально впившись в руку.

– Крайс! – прошептала она отчаянно, пытаясь усадить его, – Успокойся немедленно! Крайс!

Отец Амелии даже не посмотрел на него.

– Сядь, калурец. Послушай её.

– Пап… – попытался вмешаться Кевин но почувствовал изничтожаюший взгляд своей пары на лице. Он замолчал и тяжело сглотнул.

– А то что, кукла? – голос Крайса заскрипел, – Здесь правит закон а не твоя облачная хотелка.

– Какой. Идиот. – прошептал брат Амелии и начал подниматься следом за отцом.

– Ты любишь своих детей, отребье? – голос отца Амелии превратился в утробное шипение, – Так с чего ты взял что своих я ненавижу?

– Твоих детей? – зарычал Крайс, – Или детей бульона в котором они барахтались?

– Крайс прекрати! – голос Эйны перестал скрываться и она уже безуспешно тянула мужа назад на место, – Ты меня слышишь Гислитч?!

Хардрокс вмешался мгновенно.

– Протокол ужина завершён. Эмоциональная эскалация зафиксирована. Мероприятие прекращается.

Свет стал холодным.

– Кандидаты Кевин Ашмир Гислитч и Амелия Кристина Вентер-Силктрайн проследуют на публичную ассамблею.

Двери впереди открылись.

Толпа и другие пары ждали. Хотя никто даже не представлял что сегодня произошло за стеклянными идеальными стенами.

Амелия сама схватила руку Кевина и потянула за собой, поднимаясь. Сила сжатия заставила Кевина пискнуть.

– Идём. Пусть перегрызут глотки без нас.

Ее голос прозвучал не как просьба или предложение. Как приказ.

И калурцу пришлось подчиниться небожительнице. Пока что.

Глава 4

ПЛОЩАДЬ НА ЭКРАНЕПлощадь перед Распределительным Центром была устроена так, чтобы человек чувствовал себя маленьким ещё до того, как откроет рот.Она начиналась от самого монолита – от зеркального тела Центра, которое глядело на людей множеством отражений, превращая толпу в дрожащую, бесконечно повторяющуюся массу. Плиты мостовой были уложены идеально ровно, без щелей, без грязи – как хирургический стол. Вдоль границ площади стояли колонны с тонкими линзами камер; над ними, чуть выше уровня глаз, тянулись парящие экраны – лёгкие, прозрачные, как стеклянная пыль, и на каждом вращался символ Шести Зеркал.*Единство – это стабильность.**Стабильность – это милосердие.*Слова светились, будто сами законы были частью архитектуры.Людей было слишком много.Площадь заполнили не просто граждане, а целый механизм: подтверждённые пары, семьи, приглашённые «гости», представители классов – все на своих местах, все разделены невидимыми линиями, обозначенными светом в полу.Слева – Калуры, ближе к краю, под низкими навесами от ветра. Их одежда была тёмной, привычно потёртой, а лица – жёсткими от привычки молчать. Они держались кучно, будто физическая близость могла заменить право голоса. Их как и на всей планете – было большинство.Справа – Кадрилы, ровными рядами, в формах и с знаками отличии своей службы. Врачи, военные, полиция и все со своими шевронами на плечах и груди. Шевронами, похожими на датчики. Они не стояли «для порядка». Они стояли *как порядок*.А дальше, ближе к центру, под чистым светом и тактильно-ровным воздухом – жители Облаков. Андрилы.Они выглядели так, словно даже их дыхание было прописано протоколом: чистые ткани, точные линии, волосы уложены идеально, движения экономны. У них не было спешки. У них была уверенность, что мир подождёт.И между этими группами – пары. Десятки пар.Кто-то стоял слишком близко, как будто держался за единственную опору. Кто-то – на расстоянии вытянутой руки, ещё не решив, можно ли касаться. Кому-то уже выдали легкие браслеты, подтверждающие «публичную фиксацию союза»; браслеты мерцали идентичным цветом, напоминая – *ваш статус теперь видим*.Семьи калуров жались на границах, за прозрачными перегородками, за полосами света, которые нельзя переступать. Они улыбались, когда нужно. Они плакали, когда могли. Они делали всё, чтобы не дать Кадрилам повод.Над площадью висела сцена.Она была не деревянной и не металлической – скорее, поднятый на невидимой платформе участок пространства, обрамлённый колоннами света. Под ней – идеальный полукруг, где должны были выстроиться пары: так, чтобы камеры брали их лица, их руки, их браслеты.На сцене уже шла речь.И это была не речь «для людей». Это была речь для записи. Для архивов. Для машинного спокойствия.Голос наместника лился ровно, как масло, и попадал в каждое ухо с одинаковой громкостью – без эха, без сопротивления воздуха.– …День Выбора – это не вмешательство, – говорил он, расправив плечи. – Это забота. Это доказательство того, что цивилизация пережила хаос, который когда-то едва не уничтожил наш вид. Мы – не племена, не стая, не случай. Мы – структура.Его лицо было на каждом экране.Именно лицо – потому что тело наместника на сцене терялось в сиянии, а вот крупный план был идеален: глаза уверенные, улыбка отрепетированная, голос выверенный до каждой паузы.Он был Калуром. Это было видно по резким чертам, по тяжёлому, «земному» строению лица, по лёгкой шероховатости кожи – такой невозможно добиться в Облаках без отдельного запроса. Но у него была привилегия блестеть на экранах. Привилегия выглядеть, как кто-то «достойный доверия». Привилегия говорить от имени строя.Кевин и Амелия вышли на площадь, когда речь уже близилась к финалу.Двери Центра раскрылись за их спинами бесшумно – и оттуда ударил холодный белый свет, словно их выплюнули из стерильной утробы в мир, который тоже был стерилен, только на открытом воздухе.Кевин успел сделать всего пару шагов – и понял, что шум толпы меняется.Сначала было обычное гудение: шёпот, вздохи, шарканье, улюлюкание. Но когда они появились, этот звук словно провалился – как будто кто-то на мгновение выключил весь фон, оставив только пустоту и тысячи удержанных вдохов.Наместник на сцене говорил и говорил – и вдруг замер.Просто застыл на полуслове, как человек, которому в горло встала кость.На экранах его улыбка замерла вместе с ним.Пауза длилась слишком долго, чтобы быть частью сценария.Кадрилы по краям площади едва заметно изменили стойку.Люди в Облаках перестали выглядеть спокойными.А Калуры… Калуры просто смотрели, как будто глазам не верили.Кевин чувствовал эти взгляды на коже, как ожог.Амелия шла рядом, чуть впереди, подбородок выше, плечи ровные. Она двигалась так, будто каждую секунду показывала: *я не принадлежу этой площади*. Но сама площадь не спрашивала принадлежности.Когда они дошли до места, где должны были встать в ряд с остальными парами, Кевин услышал – прямо за своей спиной – чей-то сорвавшийся шёпот:– Это… не она.– Это не может быть она.– Это Амелия.Имя ударило по нему сильнее, чем любой приказ Хардрокса.*Амелия.*У Кевина в голове будто щёлкнуло – быстро, больно. Только сейчас первобытный шок отступил и дал волю рассудку и знаниям.И наконец-то он сложил пазл.Не просто «андрил». Не просто «из Облаков». Не просто чья-то дочь.Это была *та самая*.Принцесса Облаков.Та, о которой в Калур-Роу говорили только слухами – как о чем-то слишком ярком, чтобы существовать по-настоящему. Девушка, которую показывали на редких обрывках трансляций: концерты, выставки, выступления на церемониях Совета. Говорили, что она умеет всё – в искусстве, в этикете, в речи. Что она прекрасна настолько, что за неё в Облаках буквально убивали – дуэли, «несчастные случаи», исчезновения, которые потом называли несостыковками.Про неё говорили как про закон природы:она недосягаема.Все знали: День Выбора её не коснётся. Не может коснуться. Для таких, как она, система работала иначе. Для таких, как она, «выбор» был настоящим – приватным, красивым, одобренным. Её пассию должны были подбирать среди своих – среди тех, кто был достоин Облаков.И если это всё-таки случилось…Значит, это не просто ошибка.Значит, это взрыв.Кевин посмотрел на неё – впервые уже *зная*, кто она.Амелия не посмотрела в ответ. Она смотрела прямо, как на казнь, которую обязана пройти с лицом, не дрогнувшим ни разу.Толпа начала приходить в себя – и ужас в ней перерастал в нечто другое.В Облаках лица побледнели ещё сильнее, чем позволяла их ухоженная кровь. Кто-то схватился за поручень. Кто-то прижал ладонь ко рту. У многих губы шевелились, но слов не было – слишком много камер, слишком много закона.Калуры стояли, словно не понимая: им должно быть страшно или смешно? Они видели в этом чудо, проклятие, шанс и приговор сразу.Наместник на сцене глотнул воздух и заставил себя продолжить – голос дрогнул лишь однажды, но на экранах это было видно.– …и потому каждая пара, подтверждённая сегодня, является доказательством…Он не договорил пафосно. Он просто стремился закрыть речь, как человек, стремящийся закрыть люк, из которого уже валит дым.Кевину показалось, что его руки сами сжались в кулаки.И в этот момент, когда их подвели к линии и поставили рядом с другими парами, Кевин – не специально даже, скорее на рефлексе – поморщился.Едва заметно.Но камеры ловят не «едва заметно».Его лицо перекосилось так, как перекосилось бы лицо человека, которому предложили проглотить что-то несъедобное.И этого было достаточно.В Облаках вспыхнула ярость.Она пошла волной – сначала шёпотом, потом резкими вдохами, потом звуком, похожим на шипение. Кто-то сжал кулаки. Кто-то сделал шаг вперёд – и его тут же остановили Кадрилы, холодно и без слов.*Как он смеет.**Он стоит рядом с ней.**Он смеет выглядеть недовольным.Отребье. Оно ещё и морщится!*Кевин почувствовал, что вокруг него воздух становится плотнее – враждебнее. Будто все жители Облаков на секунду решили, что их личную святыню поставили рядом с грязью.Амелия, стоя рядом, наклонила голову ровно настолько, чтобы её губы не шевельнулись заметно, а голос всё же дошёл до него.– Сделай так ещё раз, – сказала она почти беззвучно, – и я добьюсь, чтобы тебя стерли. Не «перевели». Не «наказали». *Стерли.*Кевин вздрогнул, но не повернул головы.– Я просто…– Ты не «просто», – так же тихо перебила она. – Ты позоришь меня одним своим лицом.Он стиснул зубы.– Я не просил этого.– Никто не спрашивал, – прошептала она. – Но расплачиваться буду я. И ты. Разница в том, что я переживу это. А ты – возможно, нет.На сцене наместник, наконец, завершал речь. Слова текли, как обязательная молитва:– …да будет сегодняшний день подтверждением нашей веры в порядок. Да будет выбор – началом. Да будет союз – стабильностью.Раздался синхронный звук – тысячи браслетов вспыхнули на руках пар коротким световым импульсом.Церемония Видимости закончилась.И тут же началась следующая.Городской Танец.На площади открылись проходы, и пары начали двигаться, как живой поток, к выделенной зоне – кругу на мостовой, где световые линии уже рисовали орнамент, похожий на печать. Над кругом поднялись новые экраны, показывая инструкции, музыку, ритм – всё разом.Музыка была красивой.Слишком красивой.Она текла в воздухе, очищенная от всего человеческого: без срыва, без живого дыхания, как будто её сочинил алгоритм, изучивший, что должно трогать сердце, и вычистивший из этого всё лишнее.Пары выходили в круг.Кто-то начинал танцевать легко – те, кто готовился к этому всю жизнь. Кто-то двигался скованно – но старался. Камеры любили старание.Когда пришла их очередь, Амелия шагнула вперёд без колебаний – как на сцену, к которой привыкла.Кевин шагнул за ней – и тут же понял страшную правду:Он не умеет.То есть, совсем.Он видел танцы на экранах – да. Он слышал музыку – да. Он мог, наверное, повторить пару жестов на спор в закусочной.Но это… это было не «пару жестов». Это был язык, которым говорили Облака и те кому не плевать на окружающих. Язык тела, выученный с детства. Или натренированный в стараниях.Амелия протянула руку. Ее кисть застыла как часть статуи.Кевин взял – неловко, слишком сильно. Он даже не понял, что сжал её пальцы так, будто держал инструмент.Амелия едва заметно вздрогнула.Её улыбка – для камер – возникла мгновенно. И исчезла, едва уголки губ перестали попадать в объектив.– Расслабь кисть, – сказала она сквозь улыбку, шёпотом, таким тихим, что его мог услышать только он. – Ты не тащишь мешок.– Я… не– Молчать, – отрезала она. – Раз. Два. Шаг. Лево. Поворот. Ты слышишь музыку или у тебя в голове гудит твой район?Кевин попытался попасть в ритм.Не попал.Его ноги жили собственной жизнью. Он наступил ей на край обуви. Потом сбился. Потом едва не врезался в другую пару.Слева кто-то засмеялся.Смех был не весёлым – хищным.Амелия продолжала улыбаться для камер.– Подними локоть, – прошипела она, – иначе ты выглядишь как сломанный манекен.– Я не– Два шага назад. Нет! Не туда. Ты вообще понимаешь слово «назад»?Кевин вспыхнул.– Да. Просто– Просто ты – ошибка, – сказала она всё так же тихо. – И я сейчас должна сделать так, чтобы эта ошибка не выглядела ошибкой на глазах у города.Она буквально водила его телом: чуть подтолкнула плечо, прижала ладонь к его спине ровно там, где нужно, чтобы заставить его повернуться. Её пальцы были ледяными через ткань.– Смотри на меня, – прошептала она. – Не на толпу. Камеры любят контакт. Делай вид, что ты достоин смотреть.Кевин попытался.И снова сбился.Музыка шла. Световые линии под ногами мерцали, задавая рисунок. Люди вокруг двигались красиво, синхронно. По крайней мере они старались. Их союз выглядел, как алгебра.А их – как авария.Амелия начала терять терпение.Сначала её голос оставался ровным. Затем в нём появилось стальное дрожание.– Ты сейчас понимаешь, – выдохнула она, – что ты позоришь не только себя и меня?– Я не просил быть рядом с тобой, – сквозь зубы ответил Кевин, глядя в сторону.Он почувствовал, как её ладонь сильнее сжалась на его пальцах.– Смотри на меня, – сказала она мягко. Слишком мягко. Опасно мягко. – Не смей отворачиваться, когда ты держишь мою руку. Ты грязь, но пока ты здесь – ты моя грязь. И ты будешь вести себя так, как я скажу.Кевин остановился на полушаге.– Не говори со мной так.Амелия улыбнулась шире – для камер.– Я могу говорить с тобой как угодно, – сказала она тихо. – Потому что ты не человек в моём мире. Ты инструмент, который мне навязали. И если инструмент портит картину – его выбрасывают.Кевин резко отстранился.Показательно.Его рука выскользнула из её ладони, и на долю секунды танец оборвался.Музыка продолжила звучать, но их пара как будто выпала из неё.Кевин сделал шаг назад.Ещё один.Внутри всё кричало: *беги.*Он повернулся – и увидел, как Кадрилы уже двигаются.Не быстро. Не суетясь.Просто перекрывая ему путь так, как закрывают дверь.Один из них встал перед ним, без выражения, без эмоции.– Возвращайтесь к паре, – произнёс он.Кевин сжал кулаки.– Я хочу уйти.– Невозможно, повторять не буду – сказал Кадрил.Амелия подошла ближе, и её голос снова стал тихим – только для него.– Попробуешь ещё раз, – сказала она, – и тебя уронят лицом в этот пол так, что камеры даже не моргнут. Вернись. И улыбайся.Кевин посмотрел на неё.На идеальную, белую, сияющую Амелию, которую он теперь знал не по слухам, а по ледяному прикосновению её пальцев.И вернулся.Танец продолжился.Но теперь это было не обучение.Это было наказание.Амелия диктовала движения – быстро, резко, шепотом-ударом.– Шаг. Поворот. Рука выше. Не смей сутулиться. Дыши ровно. Улыбнись. *Улыбнись, Кевин. Улыбнись так, будто тебе не тошно.*К концу танца она уже дрожала – не от страха, от ярости.– Я ненавижу, – прошептала она, – что мне приходится касаться тебя.Кевин выдохнул сквозь зубы.– Взаимно.Музыка оборвалась финальной нотой.И именно тогда площадь взорвалась шумом.Свист. Крики. Неровные возгласы, которые становились всё громче, потому что люди почувствовали: что-то пошло не по плану. Камеры ловили лица. Экраны ловили напряжение. Порядок ловил трещину.Калуры начали переговариваться громче.Андрилы – кричать злее.Кадрилы двинулись со своих мест.Кевина и Амелию схватили – не грубо, но непреклонно – как схватывают важный объект, который нельзя уронить.– Идём, – прозвучал приказ.Их провели к краю площади, где уже ожидал авиатранспорт.Он был гладким, серо-белым, с зеркальными вставками – машина, созданная не для земли. Его двери раскрылись, как лепестки.Толпа свистела.Кто-то бросил в их сторону слова – Кевин не разобрал, но почувствовал ненависть, как камень.Где-то уже начинались беспорядки – толпа шевелилась не синхронно, люди толкались, голоса накатывали волнами.Кадрилы в военной и полицейской форме выстраивали коридор.Кевин шагнул в транспорт, чувствуя, как сзади давит взгляд тысячи людей.Амелия вошла следом, не оглядываясь.Двери закрылись.Шум площади стал глухим, как будто его утопили в стекле.Транспорт дрогнул, поднялся – и город ушёл вниз.Кевин смотрел в окно, и Хидарос расползался под ними кругами света: грязные кольца низов, переходные зоны, и дальше – сияющий центр. А над всем этим, как отдельный мир, парили Облака.Слишком белые.Слишком чистые.Слишком недостижимые.Амелия сидела напротив, руки сложены идеально, лицо – без выражения. Но в её глазах горело что-то, что было страшнее злости: убеждённость, что мир обязан вернуться на место.– По обычаю, – сказала она наконец, не глядя на Кевина, – первый визит – ко мне.Кевин сглотнул.– К невесте, – добавила она, словно уточняла протокол для идиота.Он посмотрел на неё.– И что дальше?Амелия медленно повернула голову. Улыбки не было.– Дальше, – сказала она, – ты перестанешь существовать как «ты». Ты будешь существовать как моя проблема.Транспорт набрал высоту.Облака приближались.И Кевин впервые понял – по-настоящему понял – что сегодня он не просто получил пару.Сегодня его подняли туда, где люди вроде него не должны были дышать.И никто не спросил, выдержит ли он воздух.

Глава 5

ОБЛАКААвиатранспорт шёл плавно – слишком плавно для того, что находилось под ним.Сначала Кевин видел только свет.Не просто яркость – стерильное, ровное сияние, в котором исчезали тени. Облака действительно были облаками: белые массивы, слоистые, словно сшитые из тумана и света. Они парили – не метафорически, не «по названию», а буквально: сеть островов, поднятых над городом, зависших в воздухе на высоте, от которой у Кевина начинало тянуть в животе.Платформы тянулись одна за другой, соединённые мостами, галереями, тонкими нитями транспорта. Здесь не было привычных улиц – были траектории. Не было тротуаров – были маршруты. Всё двигалось по своим слоям, уровням, потокам.Это было красиво.Это было пугающе красиво.– Не открывай так рот, – сказала Амелия, не отрывая взгляда от окна. – Ты выглядишь как сломаный автоматон.Кевин закрыл его. Не потому что устыдился – потому что воздух здесь казался слишком чистым, будто если вдохнуть слишком глубоко, он порежет лёгкие.Они летели между островами.И только теперь Кевин начал *видеть*.Не фасады – они были безупречны. Не сады – они были выверены до миллиметра. Он видел *изнанку*.Под белыми оболочками проступали тела конструкций.Железо.Толстые фермы. Рёбра жёсткости. Огромные балки, уходящие внутрь островов. Узлы крепления – не скрытые до конца, не утопленные полностью. Заклёпки. Швы. Пластины, наваренные поверх старых соединений.Металл был свежий.Слишком свежий.Он узнавал его, как узнают запах.– Стой… – выдохнул он, неосознанно подаваясь вперёд.– Не пачкай стекло, – отрезала Амелия. – Это защитное покрытие стоит больше чем…чем всё что придёт тебе в голову.Но Кевин уже не слышал.Он смотрел вниз, вбок, вглубь. Его взгляд скользил не по красоте, а по нагрузке. По массе. По тому, как конструкции *держались*.Тяжёлые элементы были повсюду.Их было слишком много.И они были слишком новыми.– Этого не может быть… – пробормотал он.– Что именно? – спросила Амелия с ленивым раздражением. – Ты никогда не видел нормальной архитектуры?– Это не архитектура, – сказал он глухо. – Это… латание.Он прижался лбом к стеклу, забыв о запретах.В его голове начали складываться цифры – не формулы, а ощущения, привычка. Вес. Давление. Износ. Он видел, где металл тянет вниз. Где компенсируют старые расчёты новыми вставками. Где усиливают то, что *не должно* нуждаться в усилении.– Эти балки… – он говорил быстро, слишком быстро. – Они не проектные. Их добавили позже. И эти узлы… смотри, они вторичные. А вот там – вообще временное решение, которое почему-то осталось. Почему они делают это…? Это же может....Амелия усмехнулась.– Ты впечатлён, я поняла. Обычно Калуры именно так реагируют, когда видят Облака впервые. Это даже… трогательно.Он повернулся к ней.– Ты правда не понимаешь и не видишь? Чему здест впечатляться?– Чему? – её бровь едва заметно поднялась. – Тогда почему ты смотришь так, будто впервые увидел богов?– Потому что эти «боги» стоят на гнилом фундаменте, – выпалил он.Она рассмеялась – коротко, красиво.– О, пожалуйста. Ты действительно думаешь, что понимаешь то, над чем работали лучшие умы Андрилов? Ты видишь железо – и тебе кажется, что ты понял систему. Это устроено чуть сложнее, калурец.– Я вижу *материал*, – отрезал он. – И он дерьмо.Тишина в салоне стала плотнее.Амелия медленно осмотрела его лицо, не веря что подобное прозвучало при ней.– Что ты сказал?Кевин сглотнул, но не отступил.– Новый металл, – продолжил он тише, но жёстче. – Он выглядит чисто. Блестит. Но в нём примесей выше нормы. Я видел такой. Он дешевле в производстве, быстрее в отливке, но он *плывёт* под нагрузкой. Он устает быстрее. Он трескается не сразу – сначала даёт микросдвиги. Сдвиги начинают менять структуру конструкции.Она смотрела на него, как на насекомое, которое вдруг заговорило.– Ты несёшь опасную чушь, калурец.– Я чиню машины, которые ломаются из-за такой «чуши», – резко сказал он. – Я слушаю металл. Я вижу, как он ведёт себя через год, через пять. И тут его слишком много. Он везде. Буквально в каждой секции и сооружении.Он снова повернулся к окну, почти в панике.– Вы усиливаете старые платформы новыми вставками, но не меняете расчёт распределения веса. Вы просто добавляете массу. Это временно. Это… – он запнулся, дыхание сбилось. – Это может рухнуть.Амелия резко прищурилась. Голос зашипел как у отца.– Замолчи.– Нет, – он тоже зашипел, но более невинно в своей нескрываемой злости, уже не скрывая тревоги. – Если один узел пойдёт – нагрузка уйдёт на соседние. А под вами – районы. Ты понимаешь, что под вами живут люди?!– *Довольно!* – её голос резанул, как стекло. – Ты смеешь читать мне лекции о безопасности Облаков? Мне? Ты – рабочая пыль с нижнего уровня! Я изучала строения Облаков с момента как начала говорить. Ты же обезьяна лишь слез с дерева.– Я рабочая пыль, которая знает, когда балка орёт, прежде чем лопнуть, – процедил он.Она наклонилась к нему.– Ты видишь заклёпки и швы и думаешь, что нашёл трещину в небесах. Это не трещины. Это развитие. Адаптация. Прогресс.– Это костыли, – сказал он. – И вы на них прыгаете как слепые сумасшедшие.– Следи за языком.– Слежу. На работе отца уже шутят про тех бедолаг кто закупает их изделия, – огрызнулся он. – А всё это время это были вы.Её глаза вспыхнули.– Ты знаешь, что самое отвратительное? – произнесла она тихо, с отчётливой, красивой жестокостью. – Ты даже не понимаешь, где находишься. Ты видишь величайшее достижение человечества – и сводишь его к ржавчине.– Потому что ржавчина не исчезает от того, что её назвали «достижением», – ответил он устало. – Она просто ждёт.На мгновение ему показалось, что она его ударит.Но Амелия лишь усмехнулась – холодно.– Я вижу. Ты мечтаешь что Облака рухнут, не так ли? Ваш никчемный мирок жаждет нашего падения. Тогда всё станет справедливо, да, калурец? Исчезнет грязь и боль. Голод улетучится как по приказу. А мы смешаемся в один большой неразрывный и равный клубок. Став целым…?– Я не идио- – начал он тихо.– Идиот. Причём который настолько наивен что у меня нет возможности злиться на тебя. Как можно злиться на неразумное дитя которое уронило на себя кипяток? Только пожалеть и избавиться, – она глянула в окно и вернула взгляд на него, – Ещё до рождения твоих прадедов, вы, отдавали всё на Облака. Я знаю каждый дом, каждую платформу. Я знаю из чего всё состоит вплоть до атомов, хоть тебе и неизвестно такое слово. Так было всегда и Облака будут парить над вашей головой всегда. Не волнуйся. Ты увидишь их снизу, где гений мысли и руки рабочего встретились и создали шедевр. Когда будешь падать вниз, не смотри на землю под тобой. Смотри наверх на так тобою любимые железки.Кевин вжался в сиденье и почти неслышимо сказал.– Ты знаешь это всё. А ты видела это вживую?Девушка собиралась тут же чем то парировать но осеклась. Они смотрели друг на друга, не слыша и не понимая языка, хотя говорили слова что обоим были известны.Транспорт начал снижаться.Плавно. Аккуратно.– Мы прибыли, – сказала Амелия, отворачиваясь. – И если ты ещё раз попробуешь изображать из себя пророка, я сделаю так, что ты будешь молчать. Навсегда.Кевин ничего не ответил.Он смотрел вниз, туда, где Облака отбрасывали тени на город.И ему казалось, что эти тени стали тяжелее.Авиатранспорт опустился на крышу.Площадка была огромной, выложенной белым композитом, с едва заметными следами посадок. Вокруг – стеклянные ограждения, за которыми открывался вид на весь Хидарос, утонувший в слоях света и дыма.Никого не было.Ни приветственной делегации. Ни слуг. Ни родственников.– Они знают, – сказала Амелия сухо. – Жалкие трусы.Двери раскрылись.Их встретил мужчина во фраке. Один единственный человек.Высокий. Прямой. Лицо спокойное до отсутствия эмоций. Ни злости, ни интереса. Только контроль.Кадрил.– Добро пожаловать госпожа, – произнёс он ровно. – Полагаю поездка была спокойной?Амелия шагнула вперёд, даже не взглянув на Кевина и ничего не ответив мужчине.Кевин задержался на секунду.Посмотрел на Облака.Железа здесь уже не было видно. Оно осталось под его ногами. В платформах, в каркасах.И сделал шаг следом, зная, что теперь он внутри места, которое не должно было его принять – и, возможно, не выдержит.