# Собор темных тайн

Клио Кертику

ПСИХОЛОГИЧЕСКИЙ ТРИЛЛЕР В СЕТТИНГЕ ТЕМНОЙ АКАДЕМИИ.

«ТАЙНАЯ ИСТОРИЯ» И «КОД ДА ВИНЧИ» ВСТРЕЧАЮТСЯ В ОСТРОСЮЖЕТНОМ КАМПУСНОМ РОМАНЕ О РАЗРУШИТЕЛЬНОЙ СИЛЕ ИСКУССТВА И АРХИТЕКТУРЫ. ИЗДАНИЕ СОДЕРЖИТ АВТОРСКИЕ ИЛЛЮСТРАЦИИ.

Студент архитектурного факультета Кензи Картер работает в библиотеке над докладом о Руанском соборе. В одной из старых книг он находит загадочную записку на латыни: «Вселенная тройственна. Три и три, истина всегда во главе».

Послание привлекает внимание его одногруппника Лиама Фейна. Одержимый идеей разгадать тайну записки и найти то, что было спрятано в Руанском соборе несколько веков назад, Лиам организует поездку в Нормандию. К нему присоединяются эксцентричный Фергюс Барлоу, романтичная Эдит Белл, таинственная Ализ Уинтер – и одинокий Кензи.

Однако каждый шаг к секретам древнего собора приближает компанию к страшной трагедии – одного из них ждет смерть…

«Темная академия в лучших традициях: старинный собор, латинская головоломка и группа студентов, ищущих истину. Это медленный психологический триллер, пронизанный атмосферой тайны и обреченности. Каждый из героев обладает своими скелетами в шкафу и мотивами. Замкнутое пространство, ограниченный список подозреваемых, паранойя. И только в конце открывается правда». – Мара, автор телеграм-канала «дневник марионетки»

> © Кертику К., 2026

> © Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

> 12 сентября 1965 года

> Посвящается Ализ Уинтер


## Пролог

Дым сигареты вился незатейливой змейкой и убегал в объятия ночи, которая вступала в свои права за потемневшей рамой окна. За ним открывался вид на довольно ухоженный сквер, расположенный в неплохом районе Ислингтон на северо-востоке центральной части Лондона.

Жалование в архитектурном бюро позволяло снимать квартиру в таком районе. Не то чтобы платили много, просто я никогда не жил на широкую ногу да и питался в целом скудно.

Я обожал атмосферу Лондона, особенно его обветшалые двухэтажные дома, которые были пропитаны сыростью дождей и старых книг. Возможно, я испытывал к ним искреннюю любовь, потому что родился в этом городе. В конечном счете, наверное, поэтому я и вернулся сюда после окончания института. Меня всегда немало удивляло, когда многие знакомые отзывались об Англии отрицательно. Таковых было достаточно даже среди коренных англичан. Полагаю, людей всегда что-то не устраивает, где бы они ни жили. Им не угодишь погодой, ценами, настроением, воздухом. Я и сам был не против пожаловаться на что бы то ни было, но родину любил.

В то время, как я предавался раздумьям, на противоположной от сквера стороне дороги показалась парочка. На дворе стоял сентябрь, то самое время, когда осень с ее промозглыми дождями еще не вступила в свои права, но большинство людей уже носили пальто. Вот и эти двое романтиков были одеты по сезону.

Девушка, явно чувствительная и мечтательная леди, ухватила своего кавалера за руку и поспешила под свет фонарей на аллее сквера. Но юноша был, пожалуй, слишком черствым для такой страстной особы, потому что ничего в ее движениях и манере не заставляло его зажечься так же ярко, как горела она. Я невольно вспомнил Лиама, который являлся ярким примером такого типажа мужчин. Педанты…

Он был из тех, кто даже в совершенно нетрезвом состоянии не сдвигался с мертвой точки. Кому любая рассказанная история не казалось столь уж удивительной, чтобы снизойти до ухмылки. Мне довелось видеть его улыбку только пару раз.

Первый – когда Фергюс принес ему рукопись, которую хранили его предки столетиями в своей домашней библиотеке, в Шотландии. У нее отсутствовал корешок и краешки страниц имели совершенно неприглядный вид, но Лиам расплылся в улыбке, как будто ему, пятилетнему, подарили щенка, о котором он так долго мечтал.

Второй случай, свидетелем которого мне удалось стать по великой случайности, был поцелуй Эдит – после этого она упорхнула, как синичка, а я заметил легкую улыбку на лице Лиама. Это был, пожалуй, единственный раз, когда я видел проявление романтических чувств между этими двумя. Они были одной из тех пар, которые не касаются друг друга лишний раз в присутствии посторонних.

Парочка исчезла в темных переулках сквера. А за ней и мой тлеющий бычок быстро отжил свой короткий срок, и я щелчком отправил его в ночную тьму.

Устроившись за стареньким дубовым столом, который находился там же, у окна, я зажег настольную лампу и взглянул на пустые страницы, покоившиеся на столе.

Догадывались ли эти листы, чем их собираются наполнить? Полагаю, если бы у них был выбор, они бы не хотели знать этого.

Я взял ручку в правую руку и завис над пустым пространством. Прошло ровно шесть лет с того происшествия и пять после моего окончания университета. Сколько раз я желал начать писать, но меня всегда пугала отчужденность нового, чистого листа. Кто же знал, что первая история, которую я соберусь рассказать, будет моей собственной? И уж точно мало кто мог догадаться, что эта история об одном убийстве окажется в конечном счете списанной с реальной жизни.

Преследовавшие меня все эти годы лица всплыли вновь перед глазами.

И на первом, пожелтевшем от вечного томления листе я вывел:

> 12 сентября 1965 года. Посвящается Ализ Уинтер

## Глава 1

Обложка книги была настолько посеревшей, что ее оттенок, некогда наверняка шоколадный, теперь напоминал цвет какао, разбавленного молоком. Корешок был на месте и, видимо, отреставрирован, потому что без него не представлялось возможным держать вместе такое внушительное количество страниц. Передо мной на столе покоился древний томик французской истории архитектуры, который составлял лишь одну двенадцатую часть от полного собрания.

Дневной свет попадал в помещение только из круглых окон, которые располагались под наклоном у самого потолка. Я сидел в овальном зале Национальной Французской библиотеки, в ее основном хранилище на левом берегу Сены. Привело меня сюда отнюдь не увлечение древними текстами. И назвать себя человеком, любящим читать, я не мог.

Я учился на втором курсе факультета архитектуры, и наш педагог, затеям которого мы поражались снова и снова, в очередной раз раздал нам темы докладов. Задание заключалось в том, что мы делились на группки по четыре человека и вместе изучали памятники архитектуры. Темой моего доклада стал готический собор в Руане.

Так уж вышло, что я оказался по случайности пятым членом в подгруппе Руанского собора. А значит, лишним. Таким я, по крайней мере, себя видел. Всего в группе нас было семнадцать – число студентов, делившееся на четыре с остатком. Так повелось, что все каким-то образом объединились в свои компании по интересам. А я был, как всегда, лишь наблюдателем.

Не то чтобы я не хотел ни с кем дружить или был интровертом. Наверное, я просто был слишком обычным для нашей студенческой группы и поэтому, по иронии судьбы, не вписался никуда.

Являясь студентом Сорбонны, ты был обязан иметь какие-то отличительные характеристики, а я их как будто бы не имел. Я не был таким уж «иностранцем», поэтому ребята, которые являлись уроженцами Штатов, сразу отпадали. Как не был и французом, поэтому не вписывался в местные компании. Оставалась та часть группы, членов которой я совсем сторонился, пожалуй, даже больше, чем остальных.

С первого занятия в университете я стал подмечать их. Забавно, что почти все они были родом из Лондона, так же как и я.

В первые мои учебные дни я все боялся влиться в их общество, хотя в душе мне этого и хотелось. Но как это обычно бывает, если слишком долго тянуть с чем-то, потом этого не случится никогда. Спустя какое-то время я, может, и хотел предпринять попытки сблизиться с ними, но мне уже казалось странным пытаться лезть в их сформировавшийся круг.

Так я и остался всего лишь наблюдателем их дружбы, хотя как будто она таковой и не являлась. Трое из них, может, и общались между собой, но это выглядело как-то холодно и не по-настоящему. Поначалу я думал, что дело наверняка в Лиаме.

Лиам Фейн, который в этой компании казался мне главным, относился к тому типу людей, которые не имеют много друзей и довольствуются одиночеством. Уже позже, имея удовольствие оказаться в их кружке, я осознал, что его центром была Эдит. Эта девушка была вездесущей. Фергюс Баррлоу как-то сравнил ее с самой природой, и я бы не дал более точного описания. Более «настоящих» людей, чем она, я не встречал.

В век, когда каждый молодой человек стремился выставить себя лучше, чем он есть на самом деле, старался продемонстрировать свои богатства новым друзьям при первой возможности, подстроиться под других, лишь бы завести новые знакомства, она была такой естественной. Начиная с ее внешности и заканчивая поведением – все в ней было стихийно. В нее невозможно было не влюбиться, но не так, как это происходит обычно, когда ты видишь человека и понимаешь, что тебя что-то в нем привлекает. После первой встречи с Эдит Белл с каждым последующим днем все сильнее хотелось всячески находить новые поводы для общения. Со временем я понял, что мимолетные встречи с ней для меня как приемы кофе, известного своим свойством вызывать зависимость.

Третьим в их компанию немыслимым для меня образом входил Фергюс. И если Эдит была стихией манящей, то он был похож на смерч. В нем веселье сочеталось с диким скептицизмом и бешеной энергией. Он никогда не сидел на месте, хотя всегда казался уставшим. Он всюду торопился, прихрамывая и умудряясь преодолевать огромные расстояния, на ходу поправляя свои очки. Куда он так спешил, было для меня загадкой, но, когда я спрашивал его о причине, он мог ответить, что на улице было нынче холодно.

В общем и целом общество этих троих для меня тогда было совершенно непостижимо и более чем недостижимо. Как я мог вписаться в эту и так довольно странную компанию?

Впрочем, меня никто не спрашивал о том, хочу ли я. Но так или иначе я стал их коллегой в работе над докладом.

Еще была Ализ. Она, так же как и я, вошла в «группу Руанского собора» при подготовке докладов и, насколько я знаю, не общалась с той троицей ранее, разве что с Эдит. Эдит общалась со всеми в той или иной степени, поэтому мне кажется, что они с Ализ были немного знакомы до нашей совместной работы.

Я заприметил Ализ еще на первом году обучения – мне понравились ее глаза и их умиротворенное выражение. Я часто замечал ее на лавочке возле главного корпуса, где она любила проводить время в ожидании следующей пары, если погода позволяла, читала или пила кофе – и нередко задерживал на ней свой взгляд. С ее темными глазами, красной помадой, черной шляпкой и клетчатым пальто она казалась мне живым воплощением Лондона. Возможно, именно поэтому я вернулся в этот город после окончания университета…

Ализ напоминала мне о закатах над Темзой, о туманных вечерах в кампусах Кембриджа, об утреннем кофе, за которым я забегал в знакомую пекарню, и немного даже о тишине романтических вечеров. Я со своей внимательностью к деталям и постоянными попытками проанализировать чужие действия всегда подмечал в ней противоречия. Она обожала гортензии, о чем не раз говорила, хотя сама походила на красную дикую розу. Она будто бы ненавидела часы и их тиканье, но всегда приходила ровно ко времени. Она ненавидела котов и с презрительно поджатыми губами обходила их стороной, хотя я уверенно сравнил бы ее с черной кошкой. Я легко мог представить Ализ в паре с Лиамом, но она всегда выражала по отношению к нему лишь холодное уважение.

Как я уже говорил, она готовила вместе с нами доклад про Руанский собор, но если я так и не смог вписаться в компанию этих ребят, то Ализ отлично смотрелась среди них.

В тот день, когда я решил отправиться в Национальную библиотеку, чтобы найти материалы, у нас еще не было ни одного контакта. Я не представлял себе, как и о чем смогу с ними общаться. Но к следующей паре нужно было найти общую информацию, из которой мы потом, как скульпторы, смогли бы построить фундамент доклада. Каждый мог сделать эту часть работы индивидуально, поэтому я не спешил налаживать связи. Будь выбор за мной, я бы вообще к ним не приближался. Во мне одновременно жили и глубокий интерес к их компании и неподдельный страх, что я покажусь им слишком неинтересным.

Отправляясь в библиотеку, я захватил с собой листы бумаги, чтобы делать записи о соборе. Смотритель всегда находился недалеко от меня и временами поглядывал, как я усердно занимаюсь своим делом. Доступ к таким старым книгам имели далеко не все, но мне, благодаря моему студенческому билету и, я полагаю, статусу студента Сорбонны, все-таки выдали этот ценный том для быстрого ознакомления.

Пошел третий час моего пребывания в библиотеке, а я все еще сидел, склонившись над книгой. Спина к тому времени сильно затекла, и локоть, который был свешен со стола, беспокоил не меньше. Студенчество в архитектурном учило некой методичности, поэтому я сразу отправился в Национальную библиотеку. И хотя для первого этапа наверняка можно было просто найти общедоступную информацию из учебников, я решил действовать на опережение. Да и что уж таить, меня вдохновляло то, с кем именно я должен был делать этот доклад. Я не хотел ударить в грязь лицом при нашей первой совместной работе.

Я писал и писал, не ведя счета времени и никак не подозревая о том, что ждало меня на очередной странице. Книга была на французском. Ровные, идеальные строки тянулись ряд за рядом, норовя переплестись прямо у меня на глазах. Знал ли я тогда, сидя над манускриптом, что именно эта книга приведет меня к тому, чем все закончилось?

Перелистывая очередную страницу, я ощутил, с каким трудом она укладывается поверх других, как будто что-то мешало до конца распахнуть разворот. Я оглянулся на смотрителя, который уже даже и не следил за мной, видимо наконец смирившись с тем, что книжным вором я не был. Медленно указательным пальцем правой руки ощупал то место, где сшивались все страницы, и тогда-то нашел маленький листок.

Еще раз оглянувшись, я аккуратно потянул книгу за страницы, чтобы посильнее раскрыть ее. Разворот раскрылся посильнее, и я увидел, как что-то торчит в месте сшивки. Попытался поддеть пальцем, но листок был вставлен довольно глубоко и плотно, как будто спрятан намеренно. Меня накрыла волна неподдельного интереса – то самое чувство из детства, когда находишь оставленный кем-то клад. Книга была раскрыта на разделе о деталях интерьера, свойственных поздней французской готике. Схватив такой знакомый и родной карандаш, у которого уже кончался грифель, я поддел его заостренным концом уголок сложенного пополам листка.

Задумка увенчалась успехом, и я, недолго думая, схватился за бумажку пальцами, помогая ей выпорхнуть из плена. Из-за бешено колотящегося сердца и трясущихся рук я уронил карандаш, и тот с невероятным, как мне тогда показалось, грохотом приземлился на пол.

Быстро спрятав свою находку под остальные листки с конспектом, я как ни в чем не бывало склонился над книгой. Смотритель услышал стук карандаша, нарушивший идеальную тишину зала. Но мне уже не было страшно, потому что птичка оказалась в клетке.

Сердце неслось галопом после провернутого дельца. А на развороте между пятьсот семьдесят шестой и пятьсот семьдесят седьмой страницами, прямо по центру, в месте, где сшивались листки, остался след от карандашного грифеля.

## Глава 2

Храм в центре Руана существовал задолго до строительства готического собора. Первую базилику построили к концу четвертого века. Эта церковь была сожжена. Возведение большого собора началось с тысяча двадцатого года (от той романской части здания сегодня сохранилась только крипта[1]). Дальнейшее строительство продолжали уже в готическом стиле.

Первой возвели башню Сен-Ромен. Во время бомбардировок Второй мировой эта башня выгорела изнутри – сохранились только наружные стены. Масличную (Южную) башню строили в пятнадцатом веке на деньги горожан. Это сооружение не претерпело изменений.


– Вам непременно нужно побывать и изучить постройки лично, – заверил Жан Боррель всю группу, которая теперь предстала перед ним. – А я бы на вашем месте так и поступил. Когда я был студентом, мы все время где-то скитались. Нам только возможность дай, мы были готовы на любые приключения.

Я взглянул на циферблат наручных часов. Без четверти три, а профессор так и не проверил наши наработки. Он уже на протяжении часа вещал о различных архитектурных особенностях задания, никак не связанных друг с другом, но чудесно переплетающихся между собой в его пространном рассказе.

Сегодня на удивление было очень солнечно, через приоткрытые шторы в аудиторию проникали дневные лучи. Хотя даже они не делали помещение светлее. Ряды темных дубовых столов и соответствующая им пара книжных шкафов придавали кабинету атмосферу мрачной таинственности. Я любил подобные комнаты. Чем темнее цвета интерьера, тем комфортнее становилось на душе.

Жан Боррель – профессор истории архитектуры – казалось, страстно желал узнать, какой длины доски под его ногами, потому что постоянно напряженно вышагивал туда-сюда. Он не стремился заглядывать нам в глаза, когда пытался донести информацию. Я не понимал этой его странности, мы вроде никогда не давали повода усомниться в нашей заинтересованности.

Сосредоточенней всех ему внимал Фергюс. Он расположился на две парты впереди меня в центральном ряду, так что солнечные лучи норовили высветлить не только кабинет, но и его. Они играли с его темными кудряшками и оставляли блики на стеклах очков.

Фергюс сидел вполоборота к проходу, закинув одну ногу на другую. Кистью правой руки он подпер довольный изгиб губ, указательным пальцем упираясь в скулу. Он внимательно слушал Борреля, как будто пытаясь понять, не шутит ли он.

Я и сам не вполне разделял его энтузиазм. В лучшем случае в группе найдется один или два человека, кто согласится на эту авантюру. Я же, как студент, проживающий в общежитии и питающийся на скромную стипендию, не мог себе представить, как еду в Руан для изучения собора. Я мог с уверенностью заявить, что и Фергюс наверняка слабо себе это представлял. И это при том, что я тогда не подозревал о положении семьи Фергюса.

– Просто вообразите: вы берете билеты на октябрь и отправляетесь дружно изучать древнюю архитектуру. Тем более вам еще только предстоит найти тезисы, на которые будет опираться ваш доклад! Навряд ли вы сможете уловить цепляющие детали, просто штудируя учебники.

Справа послышался тихий вздох, и я машинально повернул голову. Сбоку от меня, в соседнем ряду, устроился Лиам Фейн. Вот Лиам выглядел как человек, который мог купить билеты сразу пятерым.

Сейчас, зная почти все об этих людях, я бы усмехнулся, когда вспомнил свои первые впечатления о них. Почти во всем я однозначно ошибался.

Возможно, я относился к тому типу людей, чьи логические умозаключения опирались лишь на внешнюю оценку – как это было когда-то с Ализ.

Я помню, что воспринимал Лиама как сына какого-нибудь директора, потому что выглядел он именно так: имел прямые каштановые волосы и всегда носил президентскую стрижку, одевался только в классические костюмы и пользовался уважением у старшего поколения, в особенности у тех, кто обладал незаурядным умом. Он всегда имел при себе множество дежурных фраз, причем использовал их с исключительной ловкостью. Интонация при этом из раза в раз практически не менялась, но общее восприятие складывалось всегда абсолютно разное. Взять хотя бы его «спасибо» Жану Боррелю и «спасибо» Фергюсу. Он произносил это в обоих случаях с холодным спокойствием, но оттенки интонации различались. Еще Лиам всегда носил галстук, причем если Фергюс относился к этому предмету гардероба абсолютно вольно, особенно при выборе цвета, то его друг предпочитал исключительно классические цвета.

Постепенно получая крупицы знания о том, чем именно занимаются члены этой компании на протяжении дня, я понял, что Лиам Фейн ничем особо и не занимался. Кроме архитектуры и Эдит, у него как будто не было увлечений. Он не пил кофе с утра, не ел чего-то замысловатого за ланчем, не курил, не цитировал Уильяма Вордсворта[2], как это делал Фергюс. В общем, за все это время я понял только то, что характерной чертой Фейна была его классичность. Наверное, он был самым скучным из всех, но почему-то именно Лиам всегда привлекал меня сильнее остальных.

Возможно, из-за его так называемой «стандартности» он и заслуживал доверия, внимания и всеобщей любви. Хотя поначалу я даже удивлялся тому, как он мог нравиться Эдит, но это уже совершенно другая история. Отношениям этих двоих можно было бы посвятить немалое количество страниц.

Пока я размышлял, успел прозвенеть звонок, и я заметил, как Фергюс один из первых поднялся со своего места.

– К следующему занятию вам нужно будет решить, какую именно архитектурную особенность здания вы отразите в своей работе. Посовещайтесь между собой! Именно в дискуссии и решится то, над чем бы вы хотели поработать, – подвел итог своей содержательной лекции Жан Боррель.

Я обвел взглядом класс. Повезло же некоторым! Насколько комфортно было, наверное, обсуждать все это со своими уже хорошо знакомыми одногруппниками, успевшими стать друзьями.

Скорее всего, я сам виноват, что довел себя до такой «изолированности». Теперь придется справляться с последствиями своей робости.

Не успев как следует порефлексировать на тему своего одиночества, я заметил Фергюса, уверенно лавирующего между партами и явно направляющегося ко мне. Боковым зрением я заметил, как Лиам все еще держится по правую руку от меня.

Я поднял глаза на приближающегося Фергюса: теперь он был без очков, а воротничок белой рубашки замялся одним своим кончиком под джемпер охристого оттенка. В Фергюсе я всегда подмечал несовершенства: либо пальто висело на нем как на вешалке, либо выглядывал из брюк незаправленный край рубашки. Но при всех его изъянах он был привлекателен и ярок.

Фергюс тем не менее имел очень низкую самооценку – мне так казалось. Он никогда не доверял своим умственным способностям, а все свои творения оценивал крайне низко. При этом он критиковал не только себя, но и всех вокруг, кроме Лиама. Тогда я еще не догадывался, сколько раз в моем рассказе будет встречаться таких «кроме Лиама». До знакомства с Фейном Фергюс наверняка толком и не знал, что такое исключения. К Эдит же Фергюс относился с чистой иронией, и иногда его поток колкостей в ее сторону мог остановить только предостерегающий взгляд Лиама.

Таким образом, «уважение» Фергюса было совершенно сюрреалистичным явлением. Например, к Эдит он испытывал снисходительное уважение, как будто отец гордится маленькими достижениями своего чада. Лиама он уважал так, как обычно уважают банкиров, которые записывают твои деньги на счет. Ализ он, казалось мне со стороны, восхищается как неприкосновенной картиной известного художника.

Сейчас я уже не смогу точно сказать, общался ли я с Фергюсом до этого дня, но в тот момент, когда он неумолимо приближался ко мне, минуя парты одну за другой, я был уверен, что это будет наш первый диалог. Осложнял ситуацию Лиам, который, судя по всему, собирался стать свидетелем этого разговора.

– Добрый день, – послышалось вдруг от Эдит Белл, которая сидела по правую руку от Лиама и теперь, облокотившись на худощавый локоть, выглядывала из-за него.

– Добрый, – ответил я, переводя взгляд на лучезарную девушку.

Она в сравнении с холодным, ахроматичным[3] Лиамом Фейном представлялась мне красочной весной. На ней была тонюсенькая рубашка сливочного оттенка с маленькими голубенькими цветочками. Волосы ее были распущены и вольно ниспадали на плечи, а в ушах я заметил сережки под жемчуг.

– Привет, мой новый друг, – выпалил вовремя подоспевший Фергюс, протягивая мне свою руку.

Я изумленно пожал ее, пытаясь разглядеть глаза под очками. Так получилось, что он вновь оказался ярко освещен солнечными лучами, падающими из окна, и теперь я с трудом мог разглядеть черты его лица.

– Ты занял отличное место, – заметила Эдит, которую он, видимо, прикрыл от слепящего света.

Но по своему обыкновению, после ее этой фразы Фергюс назло ей отступил вправо, и яркий луч резанул по ее глазам так, что она мгновенно зажмурилась. Теперь она прикрывала лицо ладонью. Лиам продолжал молча наблюдать за действиями Фергюса, который не обращал на него внимания.

– Итак, есть планы на субботу? – поинтересовался у меня Фергюс, а затем обратился к Эдит: – Что ты думаешь об этом?

Я изумленно поглядел на него, а затем перевел внимание на нее. Эдит Белл пожала плечами.

– Хорошая идея, по-моему, – ответила она, улыбаясь всем нам.

Я вспомнил о том, что с ней-то я точно пересекался раньше. Еще на первом курсе она часто пробегала мимо меня, попутно здороваясь. Я часто думал о том, что мы могли бы стать друзьями, если бы ей не пришлось отвлекаться на этих двоих.

Но не успел я как следует это обдумать, когда вдруг заговорил сам Лиам:

– Что тебе удалось найти?

Я заметил улыбку на лице Эдит, которая теперь расцвела еще прекраснее, и, возможно, именно это и придало мне чутка уверенности.

В памяти сразу же всплыла найденная записка, которая так меня заворожила и о которой я так быстро забыл в этой критической ситуации. А ситуация казалась именно такой, потому что эти трое выжидающе уставились на меня все вместе. Содержание обнаруженного мной листка гласило:

> Universum tripartitum

> tria et tria, veritas semper in capite.

Надпись была на латинском языке, и мне не составило труда перевести ее.

> Вселенная тройственна

> Три и три, истина всегда во главе.

На что намекала записка, я так и не понял. Логичным было указание на то, что Руанский собор имел трехчастность в деталях. Наверняка какой-то студент или библиотекарь написал эту фразу и использовал листок как закладку. Но почему-то мысленно я возвращался к этой записке и думал о том, что урок неизвестного учителя был усвоен неверно.

Я еще раз осмотрел этих троих и понял, что эта жалкая бумажка не стоит и упоминания. На этот раз у меня не было ответа Лиаму, поэтому, взглянув на свои банальные записи в тетради, которые мне удалось сделать во время похода в библиотеку, я лишь отрицательно покачал головой. И Фергюс, изумленно наблюдавший за неожиданным вмешательством Лиама, теперь таращился на мою тетрадь.

– Мы могли бы вместе обсудить, что нас впечатляет в этом соборе, – заметил он, усаживая очки глубже на нос, а затем обратился к Лиаму: – Перед тем как задавать подобные вопросы, требуется познакомиться. Я имею в виду, наладить контакт. Мало кто умеет общаться так, как ты.

Лиам со спокойным выражением лица, с каким обычно смотрят на картину, которая мелькает перед глазами каждый день, продолжал наблюдать за мной. Я почувствовал, что разговор зашел в тупик, хотя другого и не ожидал. Я не знал, что сказать, потому что чувствовал – все сказанное мной, скорее всего, покажется пустяком Лиаму, а оправдываться я уж тем более не хотел.

В те дни я мечтал лишь о том, чтобы выполнять доклад в одиночестве и получать раз в две недели наставления от Жана Борреля и от самого Лиама.

А уже сейчас, зная о том, что нас ждало впереди, сколько часов нам предстояло провести вместе и какая, дерзну предположить, дружба нас ждала, мне легко давать оценку ситуациям прошлого. А в тот момент я ощущал лишь безвыходность, апатию и желание поскорее забраться в свою норку, чтобы самому в одиночестве выполнить этот злосчастный доклад. Поэтому, когда Лиам озвучил свое предложение, я готов был с радостью на него согласиться.

– В таком случае, – начал он, – мы могли бы выполнить доклад без твоей помощи, а потом просто дать списать. Думаю, никто не против? – поинтересовался он у всех.

Я был близок к тому, чтобы выдать свое «ладно», но наткнулся на усталый взгляд Фергюса.

## Глава 3

Листья меняли цвет с желтого на охристый, который постепенно уступал место другим теплым оттенкам. Края листьев со временем иссыхали и превращались в хрустящие корочки, на которые наступают прохожие, чтобы услышать приятный треск.

Я был наблюдателем, всегда подмечал красоту во всем. Информацию тоже воспринимал только зрительно. Я никогда не запоминал то, что было произнесено вслух, но стоило показать мне изображение, все мигом отпечатывалось в моей памяти, как по мановению волшебной палочки.

Тем не менее сколько бы я ни наблюдал за Лиамом и его компанией, я не мог уловить главной сути их взаимодействий. У меня было много замечаний и выводов, построенных на визуальном восприятии. Но как только они начинали складываться в общий пазл, сразу же происходило что-то, из-за чего общая картинка рассыпалась. Уже позже я понял, что не все можно увидеть глазами.

Я заинтересовался Фергюсом, потому что он был такой же простак, как я. И если Лиаму я бы никогда не смог подражать, то у Фергюса вполне мог научиться чему-то. Он обладал простым и понятным шармом, но как только я пробовал подражать ему, сразу казался себе смешным. Наверное, за это его и любили. А мне нравились наши встречи, потому что каждая их них была побегом от реальности. При общении с ним забывались дела на день, которые так часто прокручивались в голове. Я чувствовал себя комфортно в компании Лиама, только если к нам присоединялся Фергюс. Порой казалось, что рядом с ним даже сам Лиам становится другим.

Фергюс бросил бычок и затушил его носком лакированного коричневого дерби, когда я подошел ко входу кафе де ля Пэ. На фоне зеленого фасада Фергюс в своем сером клетчатом пальто выглядел несколько ахроматично. Здесь всегда было битком, поэтому я полагал, что Фергюсу надо было бронировать столик заранее.

– Добрый день, мой друг, – кивнул мне Фергюс, приподняв невидимую шляпу.

Пожимая ему руку, я подметил, как настроение медленно поползло вверх. Он придержал для меня дверь, чтобы я успел войти. Он всегда был тороплив. Приди я сюда сегодня в одиночестве, предпочел бы постоять на улице, чтобы отдышаться, а уже потом войти. С Фергюсом все решалось быстрее. Мы повесили верхнюю одежду у входа и проследовали в зал.

Фергюс не дожидался персонала, он шагал уверенно, как будто точно знал, какой именно столик забронирован, поэтому я просто следовал за ним, попутно рассматривая пространство зала. В интерьере сочетались три оттенка: белый с золотом и темное дерево. Вдоль главного зала располагались позолоченные коринфские колонны[4], в потолках пристроились ниши с фресками, на которых изображались ангелы и различные декоративные растения. Я уже бывал в этом ресторанчике пару раз. Это случалось, еще когда я только осваивал Париж. Сейчас я удивляюсь тому, каким заинтересованным был когда-то. Забегал в незнакомые кафе, спонтанно посещал выставки. А потом со временем как-то сам собой превратился в неизменного домоседа.

Мы устроились за третьим по счету четырехместным столиком у окна, как раз с видом на площадь и здание оперы. Картинка снаружи была замечательной, и я задумался, может ли она стать еще прекраснее через пару часов, когда стемнеет.

– Добро пожаловать за наш личный столик, – гордо провозгласил Фергюс, отодвигая мне стул.

– Ваш?

Фергюс махнул официанту двумя пальцами.

– Не поверишь, но этот столик и правда принадлежит нам, – заметил он, проводя рукой по темным кудряшкам, которые отросли настолько, что начинали неумолимо лезть в глаза. – О, а вот и наша дорогая Эдит.

Я проследил за его взглядом. Девушка торопливо пересекала площадь. На ней было пальто сливочного цвета, перехваченное поясом на талии. На носу сидели темные солнечные очки, а в руках она несла букет белых тюльпанов.

Пока я наблюдал за ней через окно, не заметил, как Фергюс снова уставился на меня.

– И откуда она уже добыла цветы? Признаться, я не думал, что опоздать для нее означает прибыть так скоро. Даже устроиться не успели.

Я пожал плечами.

Через минуту она уже стояла перед нашим столиком с тюльпанами в руках и улыбкой на лице. Она приобняла Фергюса, чем вызвала его недовольство, а затем и меня. Я почувствовал медовый запах цветов, которые уткнулись мне прямо в нос. Вскоре на нашем столе стояла ваза, благоухающая ароматом, и мы сделали заказ – каждый по чашечке кофе.

– Лиам? – поинтересовался довольный Фергюс, кивая в сторону цветов.

– Обижаешь!

Я поразился, но постарался не выдать своих эмоций. Вот это по-настоящему французские взгляды.

– Сама? – прочитал мои мысли Фергюс. – Ты знаешь, моя дорогая, что твои действия только компрометируют Лиама.

– И чем же? – поинтересовалась она, пристроив подбородок на руке и пододвигая меню ближе к нему, а затем повернулась ко мне, широко улыбнувшись.

– Итак.

– Итак, он как раз спрашивал, каким образом этот столик стал нашим, – заметил Фергюс, шмыгая носом. Он закрыл меню и бросил на соседний столик. – А Лиаму я расскажу о том, как ты ходишь по улице с цветами, подаренными не им.

Я поразился его бесцеремонности. Эдит, видимо, этот вопрос застал врасплох: она слегка покраснела. Она привстала и одернула длинную юбку. Я попытался сделать вид, что мне это не так уж и интересно, чтобы ей стало хоть немного легче.

– Этот столик выкупил Лиам, – ответила она, все еще краснея.

– Что?

Фергюс довольно закивал.

– Просто кому-то очень нравятся местные пирожные, – заметил он, косясь на нее.

Эдит слегка стукнула его по предплечью.

Тогда я осознал, что не способен понять Лиама и наполовину. Покупать отдельный столик, в чужой стране, просто для того, чтобы приходить сюда с друзьями? Я полагаю, что это был первый его поступок, который настолько поразил меня.

Официант принес наш кофе. Сейчас я понимаю, что даже по кофе можно было понять, что за человек перед тобой сидит.

Я запомнил этот день надолго. Он стал отправной точкой для нашей дружбы. Ведь именно Фергюс тогда отстоял мое право участвовать в подготовке доклада. Когда Лиам предложил сделать доклад за меня, Фергюс с сарказмом заметил, что искренне хочет со мной подружиться, а тот ему мешает.

Позже я не раз удивлялся тому, сколько уверенных шагов делал Фергюс навстречу судьбе, причем совершенно неосознанно.

– А насчет Лиама… я не против, чтобы ты ему пожаловался, – с улыбкой заметила Эдит.

Фергюс фыркнул и не стал развивать эту тему.

На протяжении часа мы обсуждали наш доклад, временами отвлекаясь на другие темы, которые чаще всего подкидывал Фергюс. Это был разговор обычных студентов архитектурного факультета: интерьер, колоннады, хоры[5], пропорции. Эдит разбавляла разговор необычными замечаниями и сравнениями.

Наш разговор был нелинейным, он вихлял из стороны в сторону, иногда циклично возвращаясь к началу, иногда стремительно несясь к обрыву, где обитали рассуждения о мистике или недавних сенсациях. Ближе познакомившись с Фергюсом, я понял, что подобные разговоры были для него нормой. Эдит же в тот вечер удавалось ловко лавировать в разговоре между моей замкнутостью и иррациональностью Фергюса.

Помню, как в тот день Фергюс завел разговор о мифологии, образе дьявола и смысле бытия в фигуре Силена[6]. Он очень увлекался чтением подобной литературы и даже частично повлиял на формирование моих собственных вкусов. Я соглашался не на все предложенные им книги, но парочку все-таки взял ознакомиться.

Не опишу наш разговор в мельчайших деталях, так как непонятное припоминать сложнее, но точно помню, как удивился выбранным для первого диалога темам и вопросам, которыми задавался Фергюс. Для человека нашего возраста было странно интересоваться подобными вещами. По крайней мере для тех, с кем я уже был знаком. Я мыслил узко, но равнял Фергюса с собой и удивлялся его увлечениям.

Он говорил что-то о Силене, о бессмысленном существовании человека, об отцах и детях, о дарах одного из скандинавских богов, а в подобном я был совсем не силен. В общем и целом почти все разговоры с Фергюсом на подобные темы были мне далеки и почти не запомнились. После он и сам нечасто заводил со мной подобные беседы, осознав поверхностность моих знаний.

Кофе в стакане Эдит давно закончился, когда мы подошли к ритмическим и численным закономерностям архитектуры Руанского собора.

Не знаю, что именно сподвигло меня на это. Может быть, вечерний вид на оперу, может, люди рядом со мной или опьяненность нашей беседой и неверие в то, что это происходит на самом деле, но почему-то мне захотелось рассказать о моей находке. Это чувство было неожиданным и искренним. Моя реплика была бы логичным продолжением диалога, и ничего особенного не было в том, что я нашел этот листок.

– Кстати об этом, недавно работая с томиком «Истории архитектуры» в Национальной библиотеке, между страничек об интерьерах Руанского собора я нашел занимательную записку. Там было сказано о трехчастности природы и тройках. Не думаю, что в этом есть что-то крайне необычное: у собора три нефа[7], три апсиды[8] и еще что-то наверняка у него тоже тройное, – закончил я.

Эдит заинтересованно изучала мое лицо, а Фергюс недоверчиво приподнял брови.

– Действительно интересно, – заметил он так, как будто это было последнее, что его интересовало.

– И три башни, наверное, – сказала завороженная Эдит, не замечая подколов Фергюса.

– Возможно.

– Покажешь потом эту записку? Это и правда интересно, вдруг мы сможем использовать ее в докладе?

– Не думаю… – начал я, но меня перебил Фергюс:

– Тебе надо было с этим к Лиаму обращаться.

Я промолчал, но, видимо, выглядел удивленным, потому что Эдит закивала:

– Он бы точно заинтересовался.

Вот так я осознал, что совершенно ничего не понимал в людях. Фергюс, который, я полагал, заинтересовался бы этой таинственной запиской, отнесся к ней совершенно безразлично, а вот искушенный Лиам должен был, по их мнению, заинтересоваться.

Мы притягиваем в жизнь то, о чем думаем и что нам важно, а в тот год я размышлял лишь над двумя вещами: это Руанский собор и Лиам.

## Глава 4

Через пару дней после встречи в кафе Лиам возник перед моей партой, когда я собирал тетради в портфель и уже предвкушал, как пойду пить чай. Я, как всегда, совершенно не ожидал встречи с ним. После той беседы я думал, что Фергюс и Эдит доложат Лиаму обо всем на следующий день, ведь болтливости Фергюса можно было позавидовать, а Эдит, как я полагал, постоянно находилась рядом с ним. Но Фергюс не появлялся уже третьи сутки, а Эдит я видел только один раз – на следующий день в коридоре.

Тем не менее сейчас Лиам возвышался над моей сжавшейся, жалко ковыряющейся в портфеле фигурой. Я сразу же выпрямился. Сегодня он на удивление был во всем светлом и выглядел довольно неформально: белая рубаха, расстегнутая на две пуговицы, и такого же оттенка брюки. Я поразился тому, как этот образ шел ему. Одежда как будто смягчала его черты.

– Ты что-то нашел по нашей теме? – вывел он меня из размышлений. Руки Лиама нырнули в карманы.

Я не привык начинать разговор вот так, поэтому просто протянул ему ладонь в знак приветствия. Боковым зрением заметил, как что-то мелькнуло справа, и перевел взгляд туда.

Из дверного проема выглядывала хорошенькая головка Эдит Белл. По ней было заметно, как она запыхалась. Волосы разметались по плечам, и она небрежно заправила пряди за уши. На лице застыла ехидная улыбка. Показалось, что девушка подмигнула мне.

Лиам задумчиво поглядывал на мою руку, но заметив, куда я кошусь, тоже повернул голову в сторону двери. Эдит Белл тут же скрылась.

– Добрый день, – сказал он и крепко пожал мою ладонь.

– Добрый. Ты по поводу записки, – уточнил я скорее утвердительно.

– Ты действительно нашел ее в Национальной библиотеке?

– Значит, птички уже успели напеть, – не понимая, что несу, я начинал раздражать самого себя. Дело было в том, что я чувствовал себя очень некомфортно и ужасно стеснялся. Лиам это, естественно, считал, поэтому, кажется, решил отойти от своей привычной манеры общения.

– Не так скоро, как могли бы, – заметил он, усмехнувшись.

Мне это несомненно польстило – Лиам Фейн подстраивался под диалог так, чтобы было комфортно мне! С каждым днем я открывал этого человека с новой стороны.

– У меня она с собой, ты можешь сам все увидеть, – я начал рыться во внутреннем кармане клетчатого пиджака, – там ничего особенного, скорее всего, какой-то студент использовал как закладку – мое предположение.

Лиам молча слушал мою тираду, удерживая руки в карманах. На его лице читалось спокойное ожидание. Я оправдывался, но это было способом обезопасить себя, если Лиам сочтет записку абсолютной пустышкой.

– Вот, – развернув, я протянул ее Лиаму.

Вынув руки из карманов, он взял листок и стал внимательно вчитываться. Он перечитывал текст снова и снова.

– Три нефа, три апсиды, и Эдит предположила, что три башни, все сходится, – осторожно вставил я свое замечание.

– У него четыре башни, – холодно заметил Лиам, продолжая разглядывать листок.

– Правда? – выкрикнула Эдит, снова возникшая в дверном проеме.

– Три нефа, три апсиды, три хора, визуально план можно поделить на три части, трехчастность интерьера, – начал перечислять Лиам. – Я пытаюсь понять, что имел в виду автор.

– Может, это шутка? Ну, кто-то слишком заучился, – заметила Эдит.

Лиам вышел из задумчивости и протянул мне листок.

– Я перепишу?

– Конечно, – изумленно ответил я.

Откуда-то тут же возник блокнот и ручка. Лиам склонился над моей партой и стал быстро переписывать содержимое листка. Я перевел недоуменный взгляд на Эдит – та улыбнулась и пожала плечами.

Дописав, Лиам подвинул оригинал мне, а затем вновь пожал руку и направился к выходу, где его ждала Эдит Белл.

С тех пор прошло три дня, и за все это время мне не довелось поговорить ни с кем из них. Фергюс пропускал день за днем, и я наивно полагал, что он взял больничный. Лиам же пребывал в своих раздумьях, пару раз он даже поздоровался со мной, но дальше дело не зашло. Видимо, ему еще не удалось разгадать тайну найденной записки.

Когда занятие по истории архитектуры на этой неделе отменили, я был уже готов впасть в отчаяние. Совершенно неожиданным казалось, что Жан Боррель заболел. Я винил во всем осень. С каждым днем количество солнечных часов сокращалось, атмосфера в кампусе становилась мрачнее и мрачнее, а объемы поглощаемого мною кофе все увеличивались.

Это случилось, когда на дворе стоял поздний сентябрь. Когда новые знакомые оставили меня наедине с собой, я имел удовольствие познакомиться с ней. Ализ в нашей компании была дорогой картиной. Каждый ценил ее сильнее прочих. Она была красивой и умной, не ввязывалась в передряги, вовремя выполняла работу, не давала оценку ситуациям и чужим поступкам. Даже Фергюс не вступал с ней в споры, позволяя ей просто быть рядом. Возможно, потому, что она создавала впечатление настоящей женщины.

Окружающим казалось, что она молчит оттого, что слишком умна. Мне же удалось в этом убедиться: я заставал ее в такие моменты, когда она неосознанно пускала чужаков в свой поразительный внутренний мир.

В работе над докладом она участвовала не очень активно. Раз в неделю Ализ приносила результаты своей работы и просто отдавала их Лиаму, чтобы он мог внести свои правки.

* * *

Девушка перевела на меня испуганный взгляд, но, прочитав на моем лице лишь растерянность, снова взглянула на учителя.

– Мисс Белл, – начал Жан Боррель.

– Лиама нет, – сказала Ализ.

Эдит, нахмурившись, покосилась на подругу, пока мы с Жаном Боррелем следили за ее реакцией.

– Что значит «нет», Кензи? – спокойно поинтересовалась Эдит.

Я задумался над только что сказанным. Вопрос Эдит эхом отразился от стен. Некоторое время мое имя продолжало звучать в тишине класса.

Голова закружилась.

Я проснулся в своей квартире, не в комнате общежития. На столе рядом с кроватью лежали листы начатой рукописи.

Из-за этого сна у меня весь день голова шла кругом и не находились нужные слова. Теперь, когда я взялся за разбор прошлого, ко мне вернулись и былые сны.

Я перечеркнул последнее предложение и бросил ручку на стол. Протерев уставшие глаза, я посмотрел на исписанные листки. Кружка с подсохшими на дне остатками кофе стояла передо мной.

День уже вступил в свои права: сегодня было солнечно, яркие лучи падали на рукопись.

Нельзя сейчас сорваться.

Усталость пересилила, и я побрел на кухню, надеясь найти там сигареты. Схватил пачку и зажигалку. Устроившись на подоконнике и принявшись наблюдать за жизнью города, я прикурил сигарету.

Мысли возвращались то ко сну, то к Ализ.

Я покрутил пачку сигарет в руках. На обратной стороне была написана предупреждающая фраза: «Это неизбежно сожжет твою жизнь». Достаточно романтично для сигаретной пачки. Я видел ее уже много раз, но именно сейчас испытал эффект дежавю или что-то подобное, как будто эта фраза встречалась мне где-то еще.

Любовь, которая сожжет жизнь. Что-то подобное я уже видел.

Заметки на полях.

Да, кажется, там и видел!

Я затушил сигарету и направился обратно в комнату к книжному стеллажу. Отыскав нужный томик, устроился на стареньком диване и стал листать страницы одну за одной. Взгляд бегло метался от одного предложения к другому. Не знаю, сколько времени прошло, но я наконец обнаружил интересующий меня абзац.

> «Безумны те женщины, что позволяют тайной любви вспыхнуть в своем сердце – любви, которая, если останется безответной и неизвестной, неизбежно сожжет жизнь, ее вскормившую. А если будет открыта и найдет ответ, то завлечет, точно блуждающий огонек, в коварную трясину, откуда возврата нет»[9].

Я замер посреди зала с раскрытой книгой в руках. И почему второе обязательно страшнее?

Именно поэтому я решил написать Ализ с просьбой о встрече. Я верил в то, что стану счастливым, если увижусь с кем-нибудь из них. Я полагал, что встреча с ней и возможность поделиться своими мыслями спасет меня от грустных апатичных переживаний, которые прорастали в сердце, когда я оставался наедине с собой.

Возможно, у меня еще есть шанс повлиять на свою жизнь.

Я опустил письмо в почтовый ящик с надеждой на то, что оно не затеряется опять по иронии судьбы.

«Однажды ведь это должно произойти», – прозвучал одобряющий голос Эдит в моей голове.

Эдит Белл была той, кто развил во мне это великолепное чувство веры в чудеса. В конце концов, нужно было делать что-то со своей жизнью, предпринимать хоть какие-то шаги для своего будущего.

## Глава 5

Встретил Фергюса я только на выходных. Он распахнул передо мной дверь с широчайшей улыбкой на лице. За спиной у него возвышался Лиам со сложенными на груди руками.

– Добрый день, товарищ, – продекламировал довольный Фергюс, протягивая мне руку. – Видишь ли, товарищ, я бы непременно позвал к себе, но Лиам настаивал, что мы должны собраться у него.

Лиам холодно глянул на него, приподняв бровь.

– Ну ладно, это я его упросил, – сдался тут же Фергюс. – Всяко лучше встречаться в фешенебельной квартирке с видом едва ли не на Лувр.

Мы все толпились в прихожей. И пока я пытался неловко избавиться от верхней одежды, эти двое продолжали разговор:

– Отсюда не видно Лувра, – заметил Лиам.

Фергюс всплеснул руками.

– Какая разница? До него одна остановка пешком.

На этом его замечании Лиам кивнул мне, как бы приглашая войти, и удалился в другую комнату.

Я к тому времени снял пальто и переключился на ботинки. Квартира, или по крайней мере та часть, которую я уже видел, то есть только коридор, не могла похвастаться экзотическом интерьером. Все было выполнено в стандартных светлых оттенках. Кое-где можно было разглядеть на стенах лепнину, но даже она не была какой-то чересчур навязчивой, как это бывает иногда в английских особняках. На тумбочке стояла ваза. В ней была вода, но не было цветов. Это меня поразило. Фергюс, облокотившийся на косяк и ожидающий меня, видимо, заметил мой взгляд.

– На случай, если Эдит принесет букет.

Я попытался переваривать эту информацию.

– Даже не задумывайся об этом, – сказал Фергюс, укладывая ладонь мне на плечо. – Пойдем лучше посмотрим, чем он занят.

И, потушив свет, мы отправились в гостиную.

По правде сказать, я был немало удивлен тем, что попал сюда, но позавчера именно Лиам позвал меня к себе в гости. Я мог ожидать этого от Эдит, даже от Фергюса, но чтобы Лиам позволил мне ступить на порог его дома… Впрочем, он практически сразу заявил, что эта встреча по делу. Я догадывался, что он хочет поговорить о докладе и найденной мной записке. Но не ожидал, что они действительно стоят того, чтобы пригласить меня к себе в гости.

Он снимал квартиру на улице Валуа, и, как верно заметил Фергюс, отсюда была всего одна остановка до Лувра. Готовясь к встрече, я полагал, что Эдит тоже тут будет. Я скорее не ожидал встретить здесь Фергюса. Но Эдит Белл отсутствовала. К тому же я не заметил ни одной оставленной ею вещи или какого-то намека на то, что она проживает тут. Это значило лишь то, что они живут раздельно, что неудивительно, учитывая характер Лиама.

Следуя за Фергюсом, я попал в просторную светлую гостиную. Предметов мебели здесь было не так уж много, поэтому комната казалась просторной. Окна начинались у потолка и заканчивались практически у пола. Также имелся выход на балкон. Еще только-только смеркалось, поэтому света было предостаточно, как естественного, так и искусственного.

На светлом паркете устроилась пара кожаных кресел шоколадного оттенка и такого же цвета диван. Посередине комнаты лежал ковер, а возле окна стоял низкий деревянный журнальный столик, на котором ютились книги, коробка шахмат и серебристого цвета граммофон. Темного оттенка глобус устроился там же. Он-то и привлек внимание неугомонного Фергюса. Вальяжно приблизившись, парень одним указательным пальцем крутанул его что есть силы. Шар бешено завертелся и остановился только тогда, когда того захотел Фергюс. Кончик пальца указал на Европу.

– Где же малышка Эдит? – загадочно поинтересовался он, глядя мне за спину. Обернувшись, я понял, что гостиная переходила в открытую кухню и разделяла их одна только барная стойка, все в тех же светлых оттенках. За ней устроился Лиам, наблюдавший за нами.

– Чай, кофе, воду? – предложил он, пропустив вопрос Фергюса мимо ушей.

– Ну, это скучно, – протянул недовольно тот. – А где же виски?

Тем временем я устроился за барной стойкой, осознавая, насколько мне неуютно здесь находиться. Возможно, из-за выбеленных гобеленов. И из-за того, что я не принимал никакого участия в этом диалоге.

– Мы здесь, чтобы обсудить нашу совместную работу, а не чтобы напиваться, – напомнил ему Лиам.

Фергюс, видимо, не разделял его энтузиазм. Обогнув барную стойку, он направился к одному из кухонных шкафов.

– Друг мой, позавчера я вернулся из поездки, которая состоялась по твоей вине, а ты даже не даешь мне выпить, – недолго раздумывая, он выхватил из шкафа одну из бутылок красного и три бокала. Поставив все это на стол, он подмигнул мне и протянул один из них. В это время Лиам просто спокойно наблюдал за ним.

– Благодарю, я не пью, – ответил я, стараясь казаться как можно более серьезным.

Лиам тут же переключился на меня, и я заметил, как в его взгляде мелькнуло что-то вроде уважения.

– Ясно, значит, я буду пить один, – заметил Фергюс, наливая себе в бокал.

Я поглядел на этих двоих, пытаясь сравнить. Забавно, что Фергюс, одетый в клетчатый костюм, выглядел более небрежно, чем Лиам, на котором была простая рубашка и домашние штаны. Он тревожно покачал головой.

– Только пару бокалов. Не больше.

– Как скажешь. А ты чем-то собираешься кормить гостей?

– Только когда придут все, – холодно заметил Лиам.

– Я бы не отказался от черного чая, – наконец выдал я.

Мне было очень интересно, что произошло у этих двоих. Возможно, Лиам просто был знаком с привычками Фергюса и поэтому осознавал, чем может закончиться его увлечение спиртным. А может, они всегда общались так.

Пока Фергюс пил свой первый бокал, я с интересом наблюдал за происходящим, а Лиам поставил чайник кипятиться и стал нарезать батон, видимо, для закуски. Через пару минут перед нами появилась тарелка, на которой устроились ломтики хлеба, оливки, порезанные томаты и баночка сливочного сыра. Фергюс схватил ножик и стал проворно намазывать сыр на хлеб.

Дверной звонок прервал тишину.

– А вот и она, – возвестил Фергюс, отложив нож и приготовившись укусить бутерброд.

Лиам покинул нас, чтобы встретить свою девушку.

– Итак, ты ездил домой? – поинтересовался я, наблюдая, как Фергюс с наслаждением поглощает оливки.

– Все верно, друг мой, я катался домой в Шотландию. Но погоди об этом, мне кажется, Лиам хочет сам все рассказать.

Что именно он хочет рассказать, я так и не узнал, потому что в зал ворвалась Эдит. Она подлетела к барной стойке и положила перед нами пачку шоколадного печенья. Затем по очереди приобняла.

Комната сразу показалась уютней. Казалось, настроение Фергюса поднялось вслед за моим.

– Где же ты оставила Лиама? – поинтересовался он после радушных объятий.

– Ставит цветы в вазу, – заметила она, проследовав на кухню, видимо, чтобы позаботиться о дальнейшей судьбе чая.

– И что за цветы на этот раз? – спросил Фергюс, отправляя оливку в рот.

– Лилии.

– Я же говорил, – шепнул мне он, наливая себе второй бокал.

– Значит, ты сегодня пьешь? – ехидно поинтересовалась девушка, наполняя три кружки горячим чаем.

– Да, он сегодня пьет, – холодно ответил появившийся в дверях Лиам.

Мне стало не по себе. Это было довольно странно и интимно – сидеть с этими людьми в квартире одного из них, когда Париж медленно погружается во тьму. По коже пробежали мурашки. Если бы мне кто-то месяц назад сказал о том, что я буду ужинать дома у Лиама с этой компанией, я бы не поверил.

– Значит, сегодня мы с музыкой, – быстро отхлебнув чая, Эдит обогнула стол. Она в мгновение ока очутилась возле журнального столика в зале, и иголка, коснувшись пластинки, высекла первые ноты классической мелодии.

Эдит поклонилась Лиаму, который застыл посреди зала, уставившись на нее.

– Месье, приглашаю на вальс! – сказала она и выставила руку так, чтобы он мог взять ее. В тот момент я не успел подумать о том, как это все странно. Все было так мило, так по-настоящему, что даже Фергюс перестал жевать свой багет.

Я представить себе не мог вальсирующего Лиама, поэтому был не в силах скрыть заинтересованного взгляда.

Он схватил ее за руку и одним движением заставил крутануться вокруг своей оси, а затем проследовал на кухню. Было видно, как Эдит слегка разочаровалась.

– Вы знаете, как я жду ежегодного бала? Он же уже скоро, совсем скоро, – сказала она и сделала еще один пируэт без помощи Лиама.

Видимо, ее настрой оказался заразительным, потому что через секунду Фергюс уже стоял напротив нее, положив правую руку ей на талию, а левую выставив в сторону.

И они начали вальсировать по светлому паркету.

Шаг вправо, шаг влево, каждое движение Эдит было воздушным, а вот Фергюс выглядел неуклюже. Возможно, из-за алкоголя он либо отставал от ритма партнерши, либо был близок к тому, чтобы наступить ей на ногу. На удивление это совсем не портило их танца. Я вспомнил о своем остывающем чае уже к окончанию мелодии. Сделал первый глоток, когда Фергюс поклонился Эдит, а та радостно захлопала в ладоши. Я посмотрел на Лиама, который допивал свой чай, поглядывая на то, что происходит в зале.

Вскоре на улице наступил вечер, и наше пристанище стало более уютным. В квартире был погашен весь свет, кроме лампы над столешницей. Она освещала лишь наши лица, а также часть пространства зала и кухни. Все остальное было погружено в темноту. Это придавало еще больше интимности нашему собранию.

В тот вечер пил только один из нас. Лиам совсем не притронулся к алкоголю, как и я с Эдит. А вот Фергюс, хоть и обещал ограничиться парой бокалов, по итогу выпил практически всю бутылку.

Примерно на ее середине Лиам завел разговор, ради которого и собрал всех нас.

– Вы все уже знаете о том, что Кензи нашел одну любопытную вещицу, которую предоставил мне для изучения.

– Очень любопытную, – скептически отозвался Фергюс. Он, видимо, как и я тогда, наивно полагал, что эта бумажка ничего из себя не представляет.

Как глупо это было с нашей стороны и как иронично, что именно Лиам дал ей шанс и раскопал в итоге нечто удивительное.

Конечно, было время, когда я винил себя в том, что нашел ее, в том, что подружился с ними. Долгое время я считал себя настоящим преступником, и не только из-за этой бумажки. Позже я осознал, что не был виновен в этом по-настоящему, возможно, только косвенно, но все же я до сих пор не мог избавиться от этого чувства вины до конца.

Франция такая романтичная, одурманивающая. Франция, которой я был очарован в свои студенческие годы. Именно эта страна отобрала у меня друзей, любимого человека, и я был благодарен ей лишь за то, что она не породила во мне ненависть к архитектуре.

Лиам не любил Францию. Он говорил, что здесь невозможно одиноко. Да, именно Лиам, этот одиночка, так грубо отзывался о стране любви. Он говорил, что человек с тысячей друзей, оказавшись на одном из шумных вечерних бульваров, почувствует себя абсолютно несчастным. Возможно, те, кто родился здесь, привыкли к такому течению жизни, но иностранец будет здесь несчастлив всегда. За одним исключением: таким людям, как Фергюс, здесь покажется вполне комфортно – тем, кто не привык привязываться.

Но какие бы чувства сейчас ни переполняли меня, в тот вечер я чувствовал себя абсолютно счастливым – и когда Фергюс пил свое вино, становясь все более болтливым и радушным, и когда Эдит вальсировала по залу, и особенно когда Лиам предложил поездку прямо к Руанскому собору на его машине.

В тот вечер мне все казалось сном, и я не хотел просыпаться. Впервые я перестал анализировать, не старался уловить какие-либо странности, а просто жил. Я хотел остаться за той барной стойкой с единственной зажженной в квартире лампочкой как можно дольше.

Уже спустя время, узнав лучше характер Лиама, я понял, что он специально предложил поехать на своей машине, чтобы не ставить в неловкое положение меня и Фергюса, которые не могли позволить себе билеты на поезд туда и обратно.

В тот вечер Лиам рассказывал свою трактовку найденной записки. В старинной библиотеке родственников Фергюса из Шотландии им удалось найти записи о том, что когда-то крестоносцы привезли в Руанский собор плащаницу[10] Девы Марии, что знатно повысило его авторитет в религиозном мире. После этого стали ходить легенды, что помимо плащаницы крестоносцы привезли туда и знаменитый Грааль.

Ритуалы, древние тексты, Грааль, Дева Мария… На следующее утро я чувствовал себя так, как будто пил я, а не Фергюс.

В тот вечер я совершенно ничего не понимал из их диалога, лишь ловил яркие образы, никак не связанные с темой разговора: Париж за окном, свет, падающий на кудри Фергюса, аристократичный профиль Лиама, улыбку Эдит. Если бы я только мог как-то восстановить тот разговор в своей памяти, то записал бы каждую фразу Лиама, каждое пьяное замечание Фергюса. Только сейчас я осознал их безмерную ценность. Тогда же я был слишком опьянен стремительной дружбой, которую и не надеялся получить.

Но я – это я, а Лиам – это Лиам.

И видимо, именно в тот вечер он окончательно убедился в том, что та записка – чуть ли не знак судьбы, посланный ему свыше.

В то время я часто спрашивал себя о том, как этот клочок оказался в той книге, кто его там оставил. Я даже представлял, как сами Лиам или Фергюс могли подкинуть его, чтобы испытать мою честность.

Но я никогда уже не узнаю, почему именно я подвергся року судьбы в хранилище Национальной французской библиотеки. Как и не перестану удивляться своей способности забывать поистине важные вещи.

## Глава 6

Вы когда-нибудь задумывались, насколько противоположные эмоции мы можем испытывать в одних и тех же комнатах в различные дни? В день праздников наша родная квартира может показаться нам совершенно незнакомым местом. В день грусти и хандры потолки будто становятся пасмурными, серыми, неровная фактура стен ощущается более явно, трещины или мелкие загибы обоев становятся еще заметнее. Когда мы счастливы, влюблены или заняты любимым делом, в обстановке квартиры вдруг появляется какая-то особенная эстетика и даже ранее непривлекательная деталь, что раздражала прежде, оказывается очень даже к месту.

Так и проходили мои выходные. После нашего совместного вечера я умудрился приболеть и слег на несколько дней. Я удивился тому, как быстро человек может нырнуть из одного состояния в другое, когда только вчера ты был совершенно счастлив, а сегодня тебе будто подрезали крылья. Конечно, я драматизировал, но мне тогда казалось, что стоит выйти с больничного – и все это окажется каким-то сном, сказкой, и мои новые друзья вдруг волшебным образом забудут обо мне. Я проводил в своей комнате дни напролет и только пару раз выходил в магазин.

Город меня также не радовал. В тот момент я осознал всю глубину одиночества в этом городе, о котором говорил Лиам. Такие знакомые и приятные оттенки шампанского и светлой карамели, в которые была одета практически вся архитектура города, теперь казались мне цветом грязного известняка. Изменениям в восприятии способствовали и сгустившимиеся серые облака. Благо не было дождей, иначе у меня и к ним бы проснулась ненависть.

Я любил дожди, и обычно меня не сильно радовала как раз таки солнечная погода. Лучи солнца всегда были подобны неискренним улыбкам, а дождь успокаивал. Он никогда не нагонял тоску, поэтому я и боялся дождя в те дни, боялся, что потеряю эти уютные и родные душе ощущения.

Таким образом, моими единственными друзьями в те дни были книги, чай, сон и мысли.

Они-то и привели меня к размышлениям о Руанском соборе. Эйфория от пережитого вечера в гостях у Лиама прошла, и я стал задумываться над содержанием беседы в тот день. Не то чтобы я желал углубиться в детали нашего исследования. Просто, кроме этой таинственной записки, абсолютно ничего не вызывало у меня интереса.

Так, я стал размышлять об интересе Лиама. Я не догадывался, что именно могло так увлечь человека, хотя и подозревал, что дело в его любви к древней архитектуре. Просто я не мог представить, что она может заинтересовать его и с такой стороны, ведь его волновало не количество вимпергов[11] или другие архитектурные закономерности. Кто мог подумать, что его заинтересует именно историческая и даже религиозная подоплека?

Я совершенно скептически относился к такого рода информации – мало того, что в са́мом знаменитом соборе должна быть непременно сокрыта какая-то тайна, так она еще и была уже раскрыта, а значит, в соборе от артефактов уже наверняка ничего не осталось. Неужели за все эти годы никто ничего не обнаружил? Да даже если и обнаружил, вряд ли это что-то стоящее. Если бы я был крестоносцем, то никогда бы не упрятал в соборе ничего слишком важного и ценного. Я бы хранил свои секреты на севере Франции в какой-нибудь заброшенной деревеньке, да где угодно, но точно не в самом главном соборе пятнадцатого столетия.

Тем не менее мое непомерное уважение к Лиаму давало о себе знать. Он внушал мне такое доверие, что я бы принял какие угодно безумные теории из его уст за чистую монету.

Тогда я совершенно не знал о том, что в семье Фергюса из поколения в поколение почти все занимались историей и Лиам не зря упросил именно его отправиться домой и лично разузнать информацию о соборе.

Сейчас, будучи посвященным во всю эту историю целиком, я каждый раз испытываю невероятные мурашки от воспоминаний об обнаруженной мной записке. Хотя в этой истории принимали участие мы все.

Каждый из нас совершал поступки и действия, повлиявшие на общий исход дела, кроме, пожалуй, Ализ.

* * *

Написание рукописи продвигалось. Медленно, но продвигалось. Я совершенно не понимал, кому захочется читать о скитаниях обычного студента или о его потугах завести друзей, но делал я это в первую очередь не от желания стать писателем, а от острой необходимости избавиться от этого груза воспоминаний, который не оставлял меня до сих пор. Если говорить серьезно, я бы, наверное, не хотел, чтобы это вообще кто-то прочел.

Часто я представлял остальных членов нашей компании, которые наверняка всё забыли как страшный сон, завели семьи и продолжали жить своей жизнью. Хотя бы не прокручивали постоянно в голове те события, подобно мне.

Я думал, что они справились с грузом прошлого.

С такими мыслями я вошел в небольшой ресторанчик, расположившийся на главной реке города. Не знаю, как Ализ умудрилась назначить встречу именно здесь, ведь из всего элитного тут был, пожалуй, только вид на Темзу. Ничего сверхъестественного: простые дубовые стульчики и столы, не имевшие скатертей, стены выложены кирпичной кладкой. В целом я скорее бы назвал это помещение баром, нежели рестораном.

Мне было ужасно неловко не только из-за того, что в зале присутствовало от силы посетителей пять и было довольно тихо, но и, наверное, от того, что я не встречался с Ализ порядка пяти лет.

Я вдруг вспомнил о своем возрасте. Двадцать семь. Пятилетний стаж проектной деятельности и тусклая, цвета пшеницы щетина – это все, что у меня имелось сейчас.

– Салют, Кензи! – раздался позади меня знакомый женский голос, и от неожиданности я подпрыгнул прямо на месте. От моих телодвижений тонюсенькая листовка меню плавно спикировала на пол. Я же развернулся на стуле так быстро, как только мог, чтобы увидеть Ализ, которая предстала передо мной в совершенно неожиданном амплуа. Светлый кашемировый свитер, все те же темные волосы, только теперь собранные на затылке, и бордовая сумка в цвет туфель. Она явно была самодостаточной женщиной.

Я не ожидал такого яркого начала. Не успев подняться, я уже оказался в ее объятиях. Ализ это было совершенно несвойственно. Самое удивительное – я не мог сказать, что наша встреча была такой уж неловкой, как я того ожидал. Мы устроились за столиком и заказали себе легкий ужин.

– Кензи Картер, как давно мы не виделись! – заявила она, жадно уставившись на меня, как будто я должен был пропасть с минуты на минуту.

– Я даже не знаю, что сказать, – рассмеялся я, застеснявшись такого внимания.

Она превратилась в одну из тех самых женщин, которые способны есть в ресторане в одиночестве, могут поддержать разговор на любую тему касательно искусства и литературы, уделяют время себе и своему творчеству, не обращая внимания на мнение остальных.

И хотя я примерно так всегда и видел ее, было заметно, что в ней что-то поменялось.

Во внешнем виде Ализ из прошлого читалась непреклонность. Новая ее версия выглядела мягче, что ли.

– Признаться, я не ожидала от тебя письма, его было так странно получить…

– Как будто послание из прошлого, – перебил ее я.

– Да, наверное, – заметила она, нахмурившись.

Повисла пауза, которая ощущалась абсолютно естественно, будто все в ней было правильно. Абсолютно не появлялось желания скорее заполнить ее хоть чем-то, и я молчал.

Я тихо наблюдал за глазами девушки, которую когда-то любил. Испытывал ли я сейчас те же самые эмоции? Она была все так же красива, но меня переполняло такое количество мыслей на этот счет, что, если честно, я не поспевал за ними да и не хотел сейчас анализировать их.

– Как ты сам, чем занимаешься? – поинтересовалась она, все так же жадно наблюдая за движениями моих глаз и рук. Пожалуй, Ализ еще и стала более эмоциональной. Я никогда не наблюдал за ней такого энтузиазма.

– Я работаю в проектном бюро, снимаю квартирку в Ислингтоне, – выдал я совершенно искренне.

– Один из тех, кто пошел работать по специальности, – в ее голосе послышались нотки досады.

– Ты общаешься с кем-то из наших? – спросил я довольно резко. Приятное волнение пробежалось по венам от одной мысли о том, что она могла контактировать с кем-то из нашего прошлого, но, скорее всего, это мог быть только один человек. Вообще-то она и сама мне представлялась прошлым. От этого было грустно.

Ализ лишь покачала головой.

– Только переписывалась с Эдит после института.

– А как ты? Как развивается твоя жизнь? – спросил я, потому что мне действительно было интересно это знать.

– Не развивается, – твердо ответила она. – Живу в Южном Кенстингтоне. Кстати, можешь заглядывать иногда в гости.

Официант принес наш ужин и бутылку красного вина. Он разлил по бокалам, сперва даме, а затем и мне.

Я наблюдал, как Ализ делает первый глоток.

# Примечания

1

Крипта – это подземное или полуподземное сводчатое помещение, которое обычно располагается под алтарной частью, хорами или центральным нефом церкви, собора или базилики.

2

Уильям Вордсворт (1770–1850) – английский поэт-романтик, один из наиболее значимых представителей «озерной школы» и автор сборника «Лирические баллады».

3

Ахроматические цвета – цвета, которые не имеют цветового тона или насыщенности, а отличаются только по светлоте: белый, черный и все оттенки серого.

4

Коринфские колонны – это архитектурный элемент, характерный для коринфского ордера, одного из трех классических греческих архитектурных ордеров. Отличительной чертой коринфских колонн является их пышная капитель, украшенная листьями аканта и небольшими волютами (завитками).

5

Хор – верхняя открытая галерея или балкон внутри западной части церкви (обычно на уровне второго этажа).

6

Силен – это существо, спутник и воспитатель бога Диониса, часто изображаемое как бородатый старик с козлиными ногами или ушами, склонный к выпивке и веселью. Силен является символом, который отражает различные аспекты человеческой природы, природные силы и мудрость, приходящую с опытом.

7

Неф, или кора́бль, – вытянутое помещение, часть интерьера (обычно в зданиях типа базилики), ограниченное с одной или с обеих продольных сторон рядом колонн или столбов, отделяющих его от соседних нефов.

8

Апси́да – пониженное (в сравнении с высотой остального здания) углубление, полукруглое, граненое или прямоугольное, ориентированное, как правило, на восток. В апсиде часто располагается алтарь.

9

Цитата из романа «Джейн Эйр» Шарлотты Бронте в переводе И. Гуровой.

10

Плащаница – это плат (кусок ткани) большого размера, на котором изображено тело Иисуса Христа, снятого с креста, или усопшей Богородицы.

11

Вимперг – это высокий остроконечный декоративный фронтон (треугольная или циркульная верхняя часть фасада здания, ограниченная двускатной крышей), характерный для готической архитектуры. Он завершает порталы и оконные проемы зданий.