# Лабиринт

Емельян Марков

В первой версии роман назывался «Списание». Для последующих публикаций автор его переименовал.

Извечно жизнь сравнивалась с лабиринтом. Каждый человек так или иначе оказывается в лабиринте собственной судьбы. При этом он ищет выход из этого лабиринта: делает добро, зло, одних людей берет в единомышленники, других считает виновниками своих заблуждений. Главный герой романа, клоун, устраивается в библиотеку и так вступает в новый круг лабиринта. Он чувствует, что кто-то может указать ему выход. Но кто?

Моя родина там, где моя библиотека.

Эразм Роттердамский


Москва – порт пяти морей.

Сталин


1.1


Я искал связь с Центром. Оттуда должны были прислать связную, для того чтобы мы с ней создали легенду, для которой всё было готово. Шпион без легенды способен свалиться на самое дно. Не лечь, а свалиться. Возле церковных ворот можно наблюдать таких шпионов. Диоген Синопский говорил, что калекам подают, а философам нет, потому что калекой рискует стать всякий, риск же стать философом обычно сводится к нулю. Вопрос повисает: всякий ли способен стать шпионом? К шпионству склоняет как раз дефицит легенды. Если у человека уже есть легенда, шпионство ему ни к чему. Но если и в шпионство пал, но легенду все равно не обрел, это проблема. Поиск легенды гонит к церковным воротам вместе с покоробленными листьями. Поиск легенды вроде попутного ветра. Возле церковных ворот каждый становится живой легендой. Не калекам, а просто нищим без видимых увечий подавать заманчивее. Милостыня легендарна. Одновременно стать живой легендой боятся, откупаются от этой перспективы мелочью, оставляют эту честь нищим. Хотя нищие – сплошь провалившиеся шпионы. Все про них знают, что они шпионы. Казалось бы, кто мне мешал создать легенду? Но я к тому же не помнил пароля. Если бы там, в Центре, знали, с кем связались! Проблема еще в том, что я сам уже не хочу быть шпионом. Надеюсь, что обо мне как-нибудь там, в Центре, забыли, что мои услуги им больше не нужны. Каково мое задание? Я толком не знаю, каково мое задание. Не помню ни задания, ни пароля. У меня ужасная память. Она меня постоянно ужасает, ужасает днем, ужасает ночью.

Когда я работал сторожем храма, на меня постоянно выходили. И не только в храме. Я тогда не понимал, что бы это значило. Мы с приятелем моим Глебом Жокиным пили пиво с утра в кафе. Вот подступает ко мне совершенно отчаянная с виду женщина. Говорит сначала моему приятелю: «Ты отойди! Ты мне не нужен. А вот он…» – и смотрит на меня внимательно. Плотная, коренастая, в мужском плаще, с короткой стрижкой, широким лицом, огромными черными глазами. Что она во мне различила, что у меня было словно бы на лбу написано? Какой пароль? Только рассказала мне она, что мать свою из окна спихнула. Я ей что-то пытался советовать. Но ей не советы от меня нужны были. Я советую, а она смотрит пристально и не очень-то слушает. Потом отошла.

Приятель меня успокоил:

– Тетка явно не при делах. Да и брешет, похоже. Было бы на самом деле, ничего она бы тебе тут сливать не стала. Или с головой не дружит, или понравиться тебе захотела. Хотя одному другое не помеха.

– Понравиться? – изумился я.

– Ну да, дамы чувствуют, чем тебе можно угодить. А такие вот, с заскоком, этого даже хотят.

– То есть она мне сейчас угодила?

– А то. Вон ты в какой восторг пришел.

– В восторг?

– Ну да, – поморщился приятель.

Думаю, он приревновал, ему хотелось, чтобы эта странная женщина ему захотела понравиться таким вот диким способом.


1.2


Долгое время я утверждал, что могу дать женщине небывалое. Какое-то небывалое счастье. Первой в своей способности дать огромное счастье я признался малознакомой девушке со старшего курса циркового училища. Даже не знаю, кем она была, возможно, жонглершей, но точно не клоунессой.

Хотя я всегда идеализировал клоунесс. Первой моей женщиной была клоунесса. Конечно, она оказалась не клоунессой по призванию, а просто заводной девчонкой, она ушла на первом же курсе, бросила разом и меня и училище. Связавшись со мной, она поняла, что такое клоун и что такое цирк, и, как поняла, сразу ушла.

Другая полупрозрачная клоунесса была моей подругой. Мы пытались с ней что-то придумать, но сразу начинали смеяться: ну какие мы любовники? А почему нет? Мы сами не понимали, но взаимная клоунская нежность не пускала нас друг к дружке. Мы не могли осквернить то цирковое чудо, которое объединяло нас. Правда, эта полупрозрачная клоунесса тоже ушла из училища, ушла горестно и обрадованно одновременно. Клоунесса уходит без последствий, была она, и нет ее, и больше она не появится никогда, и это самое суровое последствие. Клоунесса – это вообще нонсенс, клоун смешон, когда он одинок. Она верила в меня, клоуна, как в прекрасного принца, верила в меня как в клоуна, но совместить эти две картинки не смогла, или я не допустил их совмещения. Она была слишком чиста и полупрозрачна, а я искал тогда в женщинах зловещие черты, я искал в женщине последствия.


1.3


В той со старшего курса, малознакомой, наверное, были зловещие черты, или обстоятельства накладывали их ей на лицо. Я вывел ее с дискотеки в сквер. Она отказывалась сначала со мной выходить, но я поклялся, что не прикоснусь к ней. Может быть, ее привлекла перспектива нарушения мной клятвы.

Мы вышли в сквер, сели на лавочку. И я ей открылся. Сказал о счастье, которое способен предоставить женщине, огромном, непомерном счастье. О женственности своей души и одновременно о своей врожденной доблести. Я говорил долго, сам удивлялся и восторгался тому, что говорил. «А теперь иди! – заключил я. – Я держу свое слово. Без твоего желания я не прикоснусь к тебе, не покушусь на тебя».

За все время моей речи она ни разу не взглянула на меня. В рассудительном недоумении она встала и пошла, я глядел ей вслед со страстью. Через пятнадцать минут я видел, как она сурово целуется с каким-то акробатом. Вот эта суровость и взыскуема женщиной, а я для этой суровости никогда не был пригоден.

Она целовалась с Минотавром. Мрачно он склонил к ней свои рога. У него сразу есть рога. Не надо наставлять. Это чается женщиной, верность Минотавру, верность, которая печальней измены.

Минотавр всегда ждет в стороне, когда такое говоришь на свидании, что я говорил. Спокойно дожидается, дышит медленно своими твердыми, как его рога, ноздрями. Зачем Тесей его выпустил? В знак именно этого траура он поднял черные паруса, а не потому, что потерял белые. И отец понял это, когда увидел траурные паруса, понял, что его сын выпустил в мир Минотавра. Солнечный старик не смог такой новости вынести и под тяжестью скорби упал со скалы в прозрачные волны.

Зачем же Тесей его выпустил? Они договорились. Я вижу, как Тесей его выпускает. Минотавр вывел Тесея из лабиринта к медной двери, а Тесей его через эту медную дверь выпустил. А как выпустил, сразу понял масштаб свершившейся катастрофы. Но поздно.

Вот и не заладилось с Ариадной. Потому что все с беды началось, с мировой беды. Потому что, куда идет Минотавр, там сразу образуется лабиринт. И я рассуждал о свойственном мне счастье в обстоятельствах учрежденного Минотавром лабиринта. Старшекурсница отдалась Минотавру, а я предался лабиринту.

То гигантское счастье, являющееся моей способностью – я так рассудил поначалу, – предназначено трибунам цирка. Только трибуны способны его вместить и разместить. Но нет, на практике я понял, что сам цирк не вместит моего счастья. Мое счастье здесь вызовет не радостный смех, а негодование. И я унес свое счастье из цирка. Теперь я его приволок в библиотеку.


1.4


С Глебом Жокиным мы вместе учились в цирковом. Он был фокусником. Мы раздваивались, как некий один человек, как Иеремия и Артур в «Замке», который мы читали с Глебом синхронно. И цирковое училище мы бросили сообща.

Он мне постоянно внушал, что я совершенно не смешной клоун. А он, наоборот, потешный фокусник. Клоун оставаться несмешным не имеет права, а фокуснику непозволительно быть смешным, соответственно мы училище и бросили вместе. Действительно, получилось из-за нашего скоропалительного, юношеского по сути двойничества так, что я, клоун, выходил на арену загадочно и плавно, как фокусник, он же, фокусник, выбредал нелепо и нескладно, как клоун. Двойничество сослужило нам дурную службу. Единственное что мы в нем снискали, это двойное распутство и двойное же самоограничение. Такая двойственность разрывала нас на части, и мы пеняли друг на друга, что, дескать, ты виноват в моих падениях и в моих неудачах. Мы тыкали друг в друга пальцем и доходили до взаимной ненависти, взаимного презрения, а в обоюдных издевках просто плескались, как два младенца в одной ванне. Мы думали, что объединяет нас общее проклятие, потом выяснилось, что объединяет нас общая юность, выяснилось, когда она неохотно, медлительно, но прошла.

Издеваясь, уже после отчисления, я его просил достать кролика из цилиндра. Он рылся в кармане и вытаскивал шиш. И так всякий раз. Помню, как он с нашего общего похмелья на свои красные ручищи натягивал белые перчатки фокусника. Непонятно зачем. Это было не столько смешно, сколько жутко. Он словно бы безотчетно, машинально готовился к цирковому представлению. До вечера он глотал стаканы с пивом, как шпаги, а огонь не извергал, а держал в себя, раскалялся докрасна и тлел на этом огне изнутри. Из мшистых ноздрей его вытекал дым. Больше он был в душе факиром, чем фокусником. Хотя однажды он достал из кармана не шиш, а кролика, правда игрушечного, и сразу свернул ему голову. Все-таки Глеб был талантливым фокусником, знал толк в прикладных чудесах.

Но я мечтал, чтобы мой двойник был Минотавром. Когда Глеб раскалялся изнутри и дымил ноздрями, когда он молчал печально и свирепо, как бык, я надеялся, что он Минотавр. Я верил в него как в Минотавра.

Ведь если он Минотавр, то я Тесей, я герой и полубог, а ответственность за мою некоторую безнравственность лежит на двойнике моем, на Минотавре. Ведь Минотавр он двойник Тесея. Потому Тесей и выпустил его тайком в мир, сказав всем, что убил монстра. Если бы он убил своего кошмарного двойника, он сам бы потерял привилегии солнечной стороны, потерял равновесие светотени.

И я тоже пытался постоянно выгнать Жокина в мир ради собственной безответственности и собственной полубожественной неги. Но Жокин так просто не уходил. Другие фокусники практикуют фокусы с исчезновением, а Жокин медлил с этим фокусом. Он умел исчезать, как настоящий фокусник, но всегда ужасно медлил со своим исчезновением. Я понимаю, он ждал того момента, когда я перестану его исчезновения ожидать, когда я при его исчезновении вздрогну от неожиданности и внезапного одиночества. Но я был начеку, и он не мог подловить меня. Чтобы меня подловить, меня надо было довести до отчаяния, мне надо было отчаяться в его уходе и сокрушенно смириться с его вечным присутствием. И когда это все-таки происходило, тогда только он вдруг исчезал. Исчезал столь неожиданно, что я протягивал ему вслед руку.

Всё так, но… Он не был на самом деле Минотавром. Пусть он претендовал на мою солнечную сторону, постоянно заступал на нее. Но казалось уже, он сам хотел, чтобы не он, а я стал Минотавром. Но это невообразимо. И он меня презирал. Презирал за то, что, в принципе, он-то в любое время Минотавром может стать, может ходить по кромешным лабиринтам в таком же кромешном одиночестве. А я нет, я не могу. Я начинаю гундить.

На днях он мне предъявил неожиданную претензию. Я ему позвонил после большого перерыва, и он мне вдруг напомнил.

– Ты помнишь, – говорит, – в училище у кого-то что-то пропало? Уж не помню, у кого и что. Это не имеет значения. Важно другое. Стали проверять у всех сумки. Предложили добровольно предоставить свои сумки для осмотра. Я с омерзением отворил свою сумку. Мне разве что было чуть-чуть стыдно за те знатные ништяки, которые в ней залежались с прошлых лет. В остальном мне было все равно: пожалуйста, шукайте. Ты же нет! Ты сказал: «Думайте, что хотите, но свою сумку я вам обыскивать не дам».

– И что? – ответил я Глебу. – Правильно, что не дал. Я бы и сейчас не дал. Только я правда совершенно не помню этого случая.

– То, что ты не помнишь, – помолчав, ответил Глеб, – это особенно показательно для тебя. Если бы ты хотя бы помнил…

– Тебе, фокуснику, вольно распахивать сумку, – возмутился я, – все равно там ничего не найдут. Это ведь часть твоего трюка. А у меня, клоуна, грань между реквизитом и живой плотью зыбкая. Я отстегиваю суконный язык, снимаю пластмассовый нос и кладу их в свой потертый саквояж, словно проглатываю. Потребовать у меня предъявить сумку на обыск – это все равно что заставить меня засунуть два пальца в рот и извергнуть все проглоченные мною поролоновые пирожные. Как ты не понимаешь? Это же вопрос чести.

Но мои клоунские уловки на Глеба больше не действовали. А точнее, они на него не действовали никогда. Его презрение к ним всегда граничило с отвращением. И где там, между отвращением и презрением, у него помещалась нежность ко мне, я никогда не понимал. Но нежность была. Впрочем, нежность фокусника – это тоже часть его трюка. Наверное, он от нее страдает. Страдания фокусника для меня всегда оставались непостижимы. Я рву на себе рыжий парик, плачу искусственными, зато обильными слезами, я расплескиваюсь разноцветными кляксами, я лежу в акварельной луже навзничь и грежу белым мрамором пещер цирковой насмешки. Но на контрасте со своей внешней расхлябанностью, распоясанностью. Фокусники страдают, думаю, по тем же цирковым причинам, но совершенно иначе. Это страдание с исчезновением. Была, например, нежность – и нет ее. Потом по неуловимому мановению пальцев она опять является. И часы тикают. Клоуна тиканье часов сбивает с ног, толкает в радужную лужу; фокусник, наоборот, ходит в такт с часами, и нежность его под стать часовой. Есть – нет. Есть – нет. Тик-так.

Попервоначалу я мало что из этого разговора понял. Почему именно то, что я позабыл этот инцидент с кражей, для меня особенно показательно? Я понял только то, что Глеб подразумевал мою брезгливость перед злом, точнее, мою неспособность разделить зло поровну со всеми, унизиться вместе со всеми. И я смел еще требовать от людей праздника! Чтобы получить от людей праздник, надо унизиться вместе с ними, точнее, разделить общее унижение, общий позор. А я не способен был разделить общий позор ради общего праздника. Это имел в виду Глеб. И то, что я забыл – сейчас до меня доходит, – сильно усугубляет мою вину. То есть, если бы я помнил, это означало бы, что я хотя бы извлек урок общего позора, не разделил, но хотя бы урок извлек. А я и урока не извлек! Весь позор, всю боль отверженности я пытался переложить на бычьи плечи Глеба. Но он не понес эту кладь. Он сбросил ее к моим ногам и ушел налегке. А я остался перед этим страшным грузом с мыслью: на кого бы еще его взвалить? Ведь кто-то должен его нести. Для того и нужен двойник, чтобы нести это. Одному человеку не справиться. А я бы нес его солнечную сторону. Можно подумать, что солнечную сторону нести легче! Настоящий Минотавр понимает, что нет. Он понимает, что договор с Тесеем для него взаимовыгоден. Взаимовыгоден во многих отношениях. Когда знаешь, что кто-то несет твою светлую сторону, это ведь так удобно. Глеб не понял этого. Глеб отказался от роли Минотавра.

Глеб Жокин. Имечко для иллюзиониста тоже не самое подходящее. Скорее подходит силачу или силовому гимнасту с колонной из пятерых на плечах, и у всех снизу доверху одинаковые малиновые безрукавки.

Но у Глеба была нежная шея. Не хрупкая, нет, как ствол, но как нежный ствол, весенний, сейчас березовым соком протечет. Изойдет Глеб березовым соком, повалится со свистом ветвей навзничь под курчавый гром птичьего хора. Боже, как прекрасна жизнь! Правда, прекрасна. Смешно такое слышать от клоуна. Но, может быть, у кого-нибудь из публики сожмется сердце. Ему бы, Глебу, псевдоним взять какой-нибудь, вроде Маркиз де Сад или Барон де Овраг, но он вместо того бросил училище.

Скучно ему стало распиливать женщин, зеркальные столики на него нагоняли зевоту. «Зачем же ты пошел в фокусники?» – спросил я его. «Думал, что это будет забавно, – зевнул он судорожно. – Оказалось, что нет». И крупные слезы навернулись в его глазах.


2.1


У нас в библиотеке, где теперь работаю, как в аэропорту, часы на каждом этаже показывают свое время. Наша библиотека небольшая, но пятипалубная, как высокая, но тесная пиратская каравелла. Камбуз на первой палубе, здесь же рубка, рулевой на ресепшене. Наша капитанша-атаман Клеопатра-Чарли со змеей в письменном столе обретается на второй палубе. На третьей – конференц-зал с белыми и оранжевыми парусами-шторами на сквозных окнах. Когда мы поднимаем паруса, голуби, думая пролететь насквозь, шарахаются об стекло, иногда насмерть, падают прямо на проезжую часть арки, что под залом. Один покалечился, выжил, отсиживался у нас возле крыльца в углу карниза, как пьяница. Я ему: «Бедняга, бедный малыш! Как же так с тобой произошло?» Еще в зале нелепые фанерные складные кресла, обтянутые кирпичного цвета сукном, в них тоска по партсобраниям, мы их передвигаем, как корабельные пушки, нацеливая к сцене, где я иногда провожу комплексные литературные вечера. На четвертой палубе пестрый душный линолеум и детские книжки, на пятой – основной книжный фонд. Мы так крепко сели на мель, что чувствуем вращение Земли.

Я ввожу в электронный каталог по одному шаблону книгу за книгой, сотни книг, тысячи. Ретроконверсия.

Меня посылали учиться этому на Чистые пруды. С утра я вбивал там в местной библиотеке книги в электронный каталог, а после обеда шел на Чистый пруд и наблюдал стайки ивовых листьев, плавающие от берега до берега. Поначалу я думал, что избавился от своей библиотеки и останусь здесь, на Чистых прудах. Но на Чистых прудах я понял, свою библиотеку я уже выстрадал. Что Таганку я хоть в какой-то степени, но облюбовал. Облюбовал ее монастыри и ее Утопию. Здесь же всё пришлось бы начинать сызнова, а на это нет ни сил, ни дерзновения. Того утопического дерзновения, которое я испытал, оказавшись на Таганке.


2.2


Утопия – параллельная реальность.

Черные купола за корпусом метро на той стороне Таганской площади, как покрытые росой гантели на утренней веранде, пока дети еще спят. Черные умытые ядра куполов задорно стерегут спуск к Яузе, в которую могли бы по дуге Радищевских улиц скатиться бильярдно. Но это как надо прицелиться из-за угла на выходе с Яузского бульвара, чтобы отражение таганских куполов попало точно в воду?

А утопия не знает перспективы. Арки растут, обещая жизнь там, в зазеркалье, с каждым возведенным к ним взглядом – они выше. Во дворе за аркой живет Яло, зеркальная девочка в пионерском галстуке. Я в пятом классе подошел к зеркалу и увидел в нем не свое отражение, а ее, девочку Яло. Потом плакал вечером в подушку от жалости к себе.

Храм нависает, как облако, жилой чертог коммунизма растет, как тень, и статуи его растут до волевых трещинок на гипсовых членах. Это же какая махина должна отбрасывать такую тень? Дворец Советов. В параллельной реальности его отстроили, укоренили в мезозое. И дочерние его здания растут в потусторонней его тени.

В школе я не понимал смысла газетных статей. Они для меня были абстрактны, как и непонятные мне задачки по математике. Как абстрактны эти громады сталинского ампира. Громады жилые, как если больничный гипс на ноге посчитать жилым. В нем живет нога. Живет и покрывается волосами. Помню, я лежал в детской больнице, соседу по палате снимали гипс с ноги. Так под гипсом нога обросла взрослым жестким волосом. Одна нога детская, голая, другая под гипсом возмужала, обросла. Или если сделать на сломанной ноге гипс художественно, в виде много большей великанской гипсовой ступни или в виде вазона, полного гипсовых гроздьев и колосьев. Утопический Сильвер прочерчивает гипсовым протезом разметку на политом из шланга щедро утопическом асфальте, чертит линию утопического фарватера пяти морей. Сильвер обвешан дуршлагами, салфетницами, увеличительными стеклами, логарифмическими линейками, закрутками для консервирования, напальчниками, клизмами, медицинскими банками, штангенциркулями, деталями соковарки, мухобойками, нафталиновыми таблетками в марлевых мешочках, калошами и креплениями для лыж. Вместо большого Каррудо у него на плече клетка с маленьким волнистым Кешей: «Кеша хороший!»; клетка накрыта траченым павловопосадским платком. В этих громадах уют больничный, уют человека, которому скоро снимут гипс.

Впрочем, в газетных статьях и в гроздьях утопического ампира я находил вкус. Ампир отдавал черствой глазурью неосвященного кулича, относимого без посредства церкви прямиком на кладбище; колонки газет – крупнокалиберной солью для садовой берданки. Пальнет меткий дядя Панкрат из такой, и на заре прихлынут волны. Отмачивай шкодливую задницу в тазу ровно две недели. «Правда». В буржуазных газетах йодированная соль, а у нас самосад в носке держат, запах всё один, и пьют йод с молоком. Стакан йода с молоком – как утренняя свежая газета, столько же пользы и столько же информации. А в задачках учебников по математике был известняковый привкус кипяченой воды, которая мгновенно остывала во время контрольных работ. Не ведая формул, исправно не выполняя домашнюю работу, я сбивал этот абстрактный красный спирт в скользком стекле испуга, простужался кратко, как на лыжах, а через неделю мне выпадала воспаленная бубновая четверка. В кабинете математики висела обуженная цитата из Блока: «… и жар холодных чисел…» Лучше не скажешь. Хотя у Блока не «чисел», а «числ».


2.3


Заведующая наша Клеопатра постоянно задает мне вопросы: «А что ты сегодня делаешь?», или «Ты работаешь сегодня?», или «Всё спишь?», или «Отдыхаешь?», или «Уже выпил? Я чувствовала, что ты сегодня выпьешь. Я всегда заранее знаю». Я уже не отвечаю. У нее бред. Кокетливый и свирепый.

Ее не Клеопатра, конечно, зовут, а Майя Валерьевна Часовая. Но я ее называю за глаза Клеопатрой.


Генеральный директор нашей библиотечной системы Вероника Олеговна Лабазина вполне торжественно обещала нам: «Учтите, пришлю вам сюда Цербера, если не сбережете Маргариту Тимофеевну». Мы Маргариту Тимофеевну не сберегли, наверное. Хотя она и сейчас работает с нами и о потерянной должности заведующей не жалеет категорически.

Маргарита Тимофеевна – это несбыточное счастье нашей библиотеки, ее утопия. Когда Маргариту Тимофеевну на неполный год назначили заведующей, мы оказались в чаемой утопии, в самой несбыточности. Но не удержали ее. Это свойство русских людей. Мы строили коммунизм и мечтали о нем. Мы возводили утопию. В других странах они выстраивают свой Город Солнца и комфортно в нем живут. Но мы, что называется, не верим своему счастью или омрачаем его черной неблагодарностью. Так в нашей истории несколько раз созидалась блаженная утопия. Но мы ее как-то расплескивали, как-то сами же ее изводили от переизбытка чувств. Нам словно бы хотелось ее потерять, чтобы потом опять мечтать о ней. Да и не словно бы, а точно. Вот у нас была утопия весенних заводских бликов, солнечного коммунального новоселья, утопия Заречной улицы и Дикой собаки Динго, когда деревья были большими. Но мы ее не удержали почему-то, мы ее переселили в сумасшедшие дома и забросили за бугор. Потом она, утопия наша, опять стала наплывать, как облако. Она пришла вместе со святым роботом Электроником и синеглазой Гостьей из будущего. Она коснулась нашей обомлевшей философии, она вернула нам Вертикаль. Но мы разменялись на порнографию и мухлеж, точнее, мы отдали нашу утопию на откуп сутенерам и проходимцам.

Так вышло и с правлением Маргариты Тимофеевны. Она и сама виновата, что не удержала нашу общую птицу счастья, не справилась с биением ее крыл. Я буду еще много об этом говорить. Мы и избавляемся от своего счастья, словно бы для того, чтобы потом о нем вволю наговориться.

Но тогда, когда только пришел в библиотеку, я в больших черных глазах Маргариты Тимофеевны сразу приметил отражение белокаменных скатов нашей грядущей утопии. Мы переглянулись, мы не спешили, мы тогда знали, что счастье неминуемо.

Вероника в юности продавала свою грудь на вес. Тогда, когда исходила утопия метапроптизола и зимней вишни, она взвешивала порцию шашлыка и почти невесомо касалась чаши весов грудью. И разумеется, порция с таким восхитительным довеском становилась чуть подороже. К шашлыку подавался портвейн «Улыбка» с изображением на этикетке той же Вероники, счастливо улыбающейся над виноградными листьями. Сах. 14%, креп. 15% об., вместимость 0,7 л

И она, Вероника, блаженно глядящая с этикетки богиня утопических грез, теперь понимала наш фатум и предостерегала, что не сбережем мы свою утопию, спустит она на нас из темных густых глубин винной этикетки лютого Цербера.


2.4


Так оно или по-другому, но вот нюх у Клеопатры точно собачий. Она часто морщится от запаха нашей уборщицы Ксюши:

– Ой, Ксюш, это всё… Я не могу. Я просто умираю. Ты просто больная. Ты – больная. Запомни, если ты в свой отпуск не вставишь себе наконец передние зубы, я тебя уволю, хватит посетителей пугать. Вон в Буратиновке уборщица как убирает! А тебя запусти – и всё. Иди посмотри, зеркала все в жиру, как будто по ним мордой возили.

Большая Ксюша кротко высится перед столом Клеопатры и ничего не отвечает. Что тут ответишь?

Выходит Ксюша, вхожу я.

– Что? – мнительно интересуется Клео. – Воняет, да? Это не я, это Ксюша. У меня нигде не воняет, можешь меня везде понюхать, – приглашает она, потупившись.

Я тоже, как Ксюша, молчу кротко. Что тут действительно скажешь?

Цербер породы болонка с тремя бантиками на трех шеях. Или просто у меня от электронного каталога Клеопатрина голова троится в глазах, когда она, поводя красивым носом и взъерошенным черным затылком, опять меня спрашивает: «А ты сегодня работаешь? Что ты делаешь? Ничего?»

Я взбегаю по винтовой, одновременно прямоугольной, в восемь маршей лестнице к себе в абонемент на пятую палубу. Принимаюсь за каталог.


2.5


В период своей клоунской агонии я отучился на заочном отделении Литературного института как драматург.

Я приходил к сессии вместе с бородачами-заочниками. Они словно с геологическими партиями возвращались или действительно. Я же делал вид, что я тоже издалека, сам же работал дворником в московских дворах, то в одном, то в другом.

Помню свой восторг перед очниками. Они, как Дети Солнца, стояли перед крыльцом особняка, тогда как мы, заочники, смели околачиваться только возле флигеля заочного отделения и высших литературных курсов, пристыженно курить, притушенно улыбаться друг другу в бороды. Я смотрел в сторону очников наиболее дерзко, чем вызывал укоризну у своих товарищей-заочников.

Однажды я решился и рванул в сторону очников. Это было нарушением всех правил. Очники иногда оказывались среди нас, заочников, как среди мшистых елей, но мы, заочники, туда в солнечный особняк не ходили никогда. А я пошел.

Очники глянули на меня надменно и с опаской. Я подошел к самой светлой из них. Я, в своих дворницких обносках, драматург, пишущий и переписывающий единственную пьесу под названием «Клоун в обмороке», подошел к ней.

Дело в том, что я ее узнал. Мы были в одном детском саду. Тогда я подговаривал мальчиков подойти и поцеловать ее, потом, когда они покушались, подлетал и бил их. Но теперь я сам решился.

– Мы с тобой были в одном детском саду. Ты помнишь? Я тогда любил тебя. Обычно я любил в младенчестве взрослых женщин, но ты стала исключением. Ты помнишь?

– Нет, конечно. Что за бред? Странный способ знакомиться.

– Это не бред. Мы действительно были в одном детском саду.

– Ну и что теперь нам делать?

– Ты мне тогда доверяла. Я увел тебя с территории детского сада за мороженым. Нас настигли уже возле ларька.

– А, правда! Действительно что-то такое было, – округлила светло-голубые глаза девушка.

Ее пажи-очники глядели на меня гадливо, а она нет, ничего. Она, как я потом выяснил, не была брезглива.

– Я человек слова. Я сказал, что куплю тебе мороженого, значит, куплю. Предлагаю сейчас с этой территории за ним и отправиться.

– За мороженым? – растрогалась она.

– Да.

– Ну почему же за мороженым? Давай мороженое чем-нибудь заменим. Портвейном, например.

– Ты чудо, Зина.

– Ты помнишь, как меня зовут?

– Как забыть.

Она бросила компанию очников, бросила на сегодня занятия и пошла со мной. Очники смотрели нам вслед озлобленно, а мои заочники издали – с горьким сожалением! Нельзя подходить к очникам, нельзя! – рисовался упрек в дымке их сигарет.

И они были правы. После всплеска счастья я ушел в продолжительное отчаяние. И только моя жена Нина меня спасла от Зины. Другое ничто не помогало.

Отсутствие брезгливости у такой красавицы, как Зина, сначала повернулось полной, практически маниакальной преданностью мне, Зина целовала мне босые ноги после дворницкой смены, потом – совершенным ко мне безразличием. Однажды она просто вернулась к крыльцу очного отделения, и всё.

Я несколько раз подходил к их крыльцу, но она глядела на меня изумленно и досадливо: как этот жалкий заочник посмел приблизиться? Пересечь двор и оказаться на запретной для заочником территории? Я стоял в позоре, как вусмерть пьяный, хотя пьяным на тот момент не был, и улыбался бессильно, как Гуимплен.

Мой друг-заочник, с густой, словно навощенной, бородой парень, мне сказал: «Это ведь хорошо, что вы расстались. А то бы она из тебя всю кровь выпила». Завидовал, может быть, ведь он был столь полнокровный, что, казалось, сам хочет, чтобы у него крови отхлебнули. Хочет и одновременно боится. В этом противоречии он после института переехал в деревню. А там вечерами блуждал, большой, бородатый, вдоль изб и словно бы предлагал весело и смущенно крестьянам испить своей крови. Пока же он меня предостерегал от Зины тогда, когда предупреждения уже были не нужны.

Институт я закончил со второй своей пьесой «Сломанная кукла» (рабочее название «Фарфоровый череп Зины»). Я разослал ее по московским театрам. Там она лежит и по сей день, по прошествии пятнадцати лет. Что ж, режиссерша одного из театров мне сказала: «Вы, я вижу, торопитесь, звоните часто. А между тем пьесы в театрах лежат годами». Ну и пусть себе лежат. Я уже забыл, в чем там было дело, в этой пьесе. Я к драматургии с тех пор не возвращался. Драматургия у меня срослась с Зиной. Зину я благодаря Нине напрочь забыл, а вместе с ней и свою заочную драматургию забыл.

Одна моя однокашница сказала мне недавно, что Литинститут вырывает человека из среды и обратно в среду не возвращает никогда. То есть человек заканчивает Литинститут, но в свою прежнюю среду вернуться уже не может. Действительно. Я вроде бы продолжил те же дела, высшее образование не способствовало моему карьерному росту совершенно, я продолжил работать дворником, потом сторожем, потом опять дворником. Но среда больше не принимала меня. К тому же Литинститут меня не вылечил от клоунады, скорее наоборот. Получилось, что и в цирк я вернуться не могу, потому что это будет движение назад, в сторону детского сада, а значит, в сторону Зины, и литературный мир мне противопоказан. Всякий раз, когда я пытался туда сунуться, я чувствовал себя отверженным любовником Зины, и это всякий раз оказывалось невыносимым. Как человек может вращаться в литературном мире, если ему каждое мгновение хочется бежать из него, обняв локтями голову? К тому же, кроме двух пьес: «Клоун в обмороке» и «Сломанная кукла», я литературному миру не мог ничего тогда предъявить. Меня и прозвали там Сломанная кукла. «Вон Сломанная кукла пришел, глядите». Сохранять достоинство при таком отношении крайне мучительно.

И я отрешился от литературы, пока Вероника не велела мне к ней вернуться.


3.1


Хотя взяли меня в библиотеку не как писателя, а как штатного клоуна. Точнее, они намеревались взять штатного клоуна, а взяли меня.

Да, я учился в цирковом полтора года, но не выдержал этого дела, словно как непригодный студент медицинского. Тот в анатомическом театре томно валится ничком на покойника; я упал в обморок на практике в цирке прямо на клоуна. Он думал подыграть, обнял меня. Глядит, а я без сознания, бледный с голубыми губами.

Что меня ужаснуло? То, что там все настоящие. И тигры, и воздушные гимнастки, и клоуны. Я прежде думал, что клоун – это роль. Оказалось, нет, клоуны бывают в действительности. Одна мегера мне рассказала, что стала она мегерой уже в пять лет, когда отец ей объяснил, что Деда Мороза в разумной реальности не существует. «Ну ты же сама понимаешь», – сказал растроганно папа-инженер. «А я сама ничего такого не понимала!» – корчилась с печальной улыбкой мегера. Вмешательство папы в новогоднее чудо сделало ее такой, новогоднее чудо в ее сердце сменило достоверное, скорбное в общем-то по своей природе зло, которое теперь она выплескивала направо и налево. Так и я. Только ровно наоборот.

Поднимаюсь из метро у нас на Таганке. Наверху по обе стороны лестницы подземного перехода стоят два Деда Мороза и протягивают народу праздничную раздатку. Оба в бутафорных красных тулупах с белой опушкой, в курчавых, свободно подвешенных бородах. Только один Дед Мороз в бутафорной же красной шапке, другой же в черном из-под белого воротника облегающем капюшоне. Из черного капюшона белая борода. Первый, сразу видно, обычный парень. Но второй… Шевельнулась застарелая вера в Деда Мороза. Что-то во втором было по-другому, и не только черный капюшон.

Поднимаюсь из метро на следующее утро, замечаю тех же двоих. Сговариваются в сторонке перед рабочим днем. Второй, по-прежнему в черном капюшоне, стоит к толпе спиной. Я вглядываюсь, обтекаемый общей спешкой, в него. И понимаю наконец, что этот второй, призрачный, настоящий Дед Мороз, что он – женщина.


3.2


Повторяю, я думал, что клоуны – это такие добрые дяди, которые для забавы искажают голоса, надевают парики, шарики на нос, огромные ботинки. Но в цирке я обнаружил, что они существуют. А в обморок я упал, когда сам почувствовал себя клоуном. Это было чудовищно, доложу вам. Едва я пришел в чувство, я сразу сбежал из цирка.

Но я рано радовался. На улицах, расчерчивающих мой побег, я не перестал быть клоуном. Эта чума, раз прилипнув, запросто не отстает. Она как любовь. Спасаешь ее, как младенца в грозу, прижимаешь к колотящемуся сердцу запеленатого младенца. Вот опасность миновала, отворачиваешь угол одеяльца, чтобы посмотреть на свою любовь. А там лицо небритого мужика, который советует ржавым басом: «Закрой конверт, шваль». Так и я обнаружил в себе клоуна.

Я научился заливать в себя пиво, не глотая, то и дело принимал ванну. Нашел какую-то очень красивую бабу, чрезмерно, до омерзения. Только случайно может подвернуться такая красивая и только в таком невменяемом состоянии. Я был с ней, а она была со мной. Но мне это не помогло, я чувствовал себя клоуном, тискающим живую женщину. Клоун должен тискать куклу, причем желательно сломанную куклу. Но я не хотел быть клоуном! Я промурыжил эту красавицу год и выкинул из квартиры. Она, похоже, так ничего и не поняла. Тем лучше для нее. Если бы она знала, что ее пользовал каждый день клоун, она бы умерла бы со смеху. В прямом смысле. Тем более что у нее была такая склонность – смеяться как заведенная. Почти как кукла. Она уже начала превращаться в угоду мне в куклу! Я все-таки не допустил этого. Из милосердия. И еще потому, что не намеревался оставаться клоуном, а хотел опять стать живым человеком.

Но я не мог нащупать в себе живого человека! Почему не удается себя нащупать? Щупаю, щупаю, а оказывается, в руках женская грудь. Чего хотел, то и нащупал. Рука сама перебежала. Взялся за грудь, говори что-нибудь. Вот я и говорю. Себя щупают, когда хотят проснуться, а на самом деле не спят. Во сне-то никто себя не щупает.


3.3


Обретение себя произошло лишь тогда, когда я осознал себя резидентом, когда на меня вышли. Под личиной клоуна скрывался суперагент, потому я и упал в обморок. Для разведчика обморок иногда единственный выход,


А пока я опять устроился дворником, двигал снег по двору и днем и ночью. Потом меня вышвырнули, потому что вопреки всему моему усердию дворник-клоун им был не нужен. Библиотекарь-клоун теперь понадобился, дворник-клоун тогда был не нужен. Старшая дворничиха хотела, правда, мною овладеть прямо на скале окаменевшей соли в безоконной дворницкой, но я не допустил. Я понимал, хочет она залезть в двадцатиградусный мороз на клоуна, а не на меня, Ивана Удельцева, честного разведчика. Наши разведчики целомудренны, даже самая притягательная женщина их как шахматный партнер не интересует! Не ведая пока своего призвания, я уже волей или неволей возбранял себе то, что ему не соответствует.

Дворничиха, разумеется, не простила. Повела интригу. Меня выперли.

Опять что-то вроде обморока нахлынуло, ничего не помню.


А очнулся я на клоуне! Словно бы только сейчас взаправду пришел в себя – то ли в цирке, а то ли в анатомическом театре, как тот же никчемный студент-медик. Рыжая химия на голове, невообразимый макияж, бледные отвисшие щеки, огромный размер ноги. Я, живой пьющий мальчик, тоненький, пользовал огромного жирного клоуна, а точнее, конечно, клоунессу.

Потом эта моя клоунесса померла от цирроза печени. Вот как сидела в кресле заранее траурно перекрашенная, с всклокоченной медной химией на голове возле ополовиненного торта «Рубин» на журнальном столике перед цветным телевизором фирмы тоже «Рубин», так и померла точно в том же положении, с тем же выражением лица и с куском торта во рту.

Я-то ей был никто, набежали сразу, откуда только взялись, ее родственники и вытурили меня.

Или Глеба. Я могу путаться в своих и его похождениях. Наверное, это он, мой двойник, жил с этой жуткой теткой, как он ее самодовольно называл. Черный человек, черный, черный. Глеба боялся я, а убежал от меня потом он. Я прочитал у одного мыслителя, что «мы очень боимся двойников и избегаем их». Глеб увел свою жизнь от меня в тайну. Чего же он тогда выжидал, когда просиживал у меня до вечера, или звонил вдруг в дверь ночью, или донимал по утрам с опохмелом? Раньше я его боялся, он меня преследовал. Теперь он меня боится. Я его не преследую, я о нем пишу.


4.1


Наведывалась к нам друг семьи, умудренная книговыдачей старуха-библиотекарша. Она и предложила:

– У нас в Библиотеке Одного Окна вакантно место клоуна.

– У них там всего одно окно? – удивилась моя мать.

– Нет, окон у них много и во все стороны. «Одного Окна» – это по аналогии со службой «одного окна». Тамошняя директриса Вероника Лабазина, секс-бомба и фаворитка главы районной администрации, подбирает в свою библиотеку элиту. У нее все – звезды! Не чета нам простым, многогрешным библиотекарям с сорокалетним стажем работы. Взбрело Веронике в ее кудрявую головушку взять в штат клоуна для административных развлечений. Они там все сплошь звезды, впереди планеты всей, библиотека все-таки состоит при районной администрации. Подчиненные Лабазиной хихикают: так мы ведь и так у нее все клоуны, показываем ей каждый день номера! Но нет, Вероника настроена решительно. Подавай ей профессионального клоуна. А наш Ванька как раз клоун, хоть по неоконченному, но образованию. И книжки с пеленок любит, что среди молодого поколения библиотекарей встречается всё реже. Ваня в цирке все равно не ужился бы со своей начитанностью. Начитанный клоун сейчас никому не интересен и не смешон. Никому. Начитанный клоун страшно старомоден. Уж вы мне поверьте, старому работнику культуры. И, Ванька, ты, меня уж прости, страшно старомоден.

– Да… – тяжко вздохнула мама. – И что ему делать с его старомодностью?

– В библиотеке одного окна место прямо для него: и книжки тебе, и клоунада. Мы, библиотечные старики, на Веронику тоже влияние имеем. И образование у него хоть не библиотечное, но все-таки литературное.

– Что ты! – встревожилась вдруг мама. – Он убежал из цирка не из-за книжек, а потому что испугался остальных клоунов. Ты же говоришь, что у вас там все клоуны.

– Вот и прекрасно! – воодушевлялась не вполне адекватно бабка. – Они там у Вероники все просто выпендриваются, золотая молодежь, впереди планеты всей, холеные росомахи! На самом деле клоуном будет он один и более ни единого клоуна, окромя него. Надо хвататься!

Я схватился. Пришел в библиотеку. Внизу висел лозунг: «Мы всецело содействуем прозрачности вертикали власти!» «Это точно для меня! – обрадовался я чрезвычайно. – Прозрачность вертикали – это то, о чем я так долго и усердно мечтал».


4.2


Стал я клоуном Ванюшей.

Хотя собственно клоунской работы для меня почти не нашлось. Вероника была азартна. Она вбегала в свою библиотеку и мобилизовывала ее силы на новый пилотный проект. Начинался полный кавардак. Все хватались за дело и одновременно пытались как можно быстрее перевалить задание на коллегу. Проект был готов в фантастические сроки, с пылу с жару. Но оказывалось, Вероника к проекту успела охладеть чуть быстрее, чем он был полностью проработан, причем охладевала она к нему совершенно. Проект проваливался в утопическую щель, то есть в ту же параллельную реальность.

Так же Вероника зажглась идеей профессионального клоуна. Поначалу мне казалось, что она в меня влюблена. Конечно, я поспешил ответить взаимностью. Страсть накрыла меня, я смотрел на светлые кудри Вероники, как сквозь темную волну. И я явно поспешил. Вероника моментально остыла к идее клоуна и обдала меня неприязнью. Я просто попал в схему ее идей. Сначала радостная вспышка, потом стойкая неприязнь. Тем более что если идея улетучивалась бесследно, то я продолжал мозолить глаза.

Изредка, в День города или под Новый год, я все же нет-нет да исполнял обязанности клоуна, Деда Мороза. Иногда – поэта, драматурга, певца и музыканта. Обычно же я занимался или библиотечным делом, или уж писательским. Библиотека сделала из меня писателя.

Я писал патриотические брошюры, способствующие именно прозрачности вертикали, а главным образом поздравления от лиц чиновников чиновникам же. Тут помогал, впрочем, не столько новоявленный писательский, сколько затертый клоунский талант. В поздравительном тоне главное – клоунада.

Поначалу я стеснялся, творил на полутонах. Но Вероника (теперь-то она грозный генеральный директор и Прозерпина всей нашей библиотечной системы, спускающая церберов различных пород) мне настоятельно повторяла: «Не надо мне тут писать, как Тургенев. Сиди на стуле ровно. Ты что, тут самый даровитый?» Я отмел Тургенева, включил клоунаду. А клоунада – это ужас, от которого я бежал. Но ужас имеет такое свойство: если от него бежишь, к нему же обязательно и вырулишь. И теперь в библиотеке я, скованный ужасом, писал поздравительные адреса выдающимся персонам и сановитым чиновникам, которых, конечно, в глаза не видел и не представлял, какие они есть на самом деле.

«Как ты выдержал, не понимаю! – год спустя при коллективе восхищалась Вероника. – Я с тобой так обращалась… По правде говоря, я думала, ты не выдержишь». Она мне вручила даже утешительную грамоту. Я Веронику в избытке благодарности и усердия так чмокнул, что потом на банкете она ходила с пятнышком на щеке.

Что же меня поддерживало в этом положении отринутой идеи? Не стану скрывать. То поддерживало, что я дня не пропускал, чтобы не помечтать о ней, о Веронике, о ее литых ляжках из-под юбки от Армани, к которым я гибельно подсаживался для головомойки.


4.3


В тайне-то я от Тургенева не отступился. А наоборот. Мама, когда кормила меня трехлетнего, предпринимала хитрость, говорила: «Не ешь, Ваня, кашу, ни в коем случае!» Я съедал всю кастрюлю. Так я даже выпил стакан собственной мочи вместо куриного бульона. Знать бы Веронике этот рычажок. Но она слишком брезговала мной как клоуном и боялась меня как того же клоуна.

В этой части мы были единодушны. Втайне мы понимали друг друга. Мы оба боялись клоунов. Иногда я ловил ее взгляд, полный скорби и одиночества, той же скорби и того же одиночества, которые я досконально изучил по мере своих провалов и попоек. И Вероника замечала, что я понимаю ее, и зверела от этого так, что потом сама же и удивлялась.

Из упрямства я затеял тут же на рабочем месте книжку о деревне, а точнее, о загороде, о тонкости и хрупкости русской природы, книжку под названием «Мокрые доски». И стал так вдобавок писателем-деревенщиком, ну или загородным прозаиком.

В свой черед от Вероники это пробуждение не удалось скрыть. Она тоже меня видела насквозь, как я ее. Стоило мне припасть к своей частной загородной рукописи, как она сразу щурила иззелена-яшмовые глаза и переходила на едкое «вы»: «Вы тут, смотрю, книжки пишите в рабочее время? Уберитесь наконец у себя на столе и займитесь проектом!»

Я же все равно угрюмо и торопливо строчил. Не мог же я признаться ей, что на загородную описательную прозу меня вдохновляет она? Она бы не поверила.

Для конспирации разведчик должен иметь какой-нибудь трогательное увлечение. Штирлиц играл в большой теннис, я пописываю загородную прозу.


4.4


Теперь прошло время предпраздничных воздыханий. У нас теперь другая заведующая, Майя Часовая. Или Клеопатра-Чарли.

Почему Чарли? Потому что она Чарли Чаплин в юбке. В Майе мерцающий трепет немого кинематографа, тлен Серебряного века, экстатическая нега.

Потому та античная Клеопатра убивала своих отважных любовников после единственной ночи, что, раздевшись, становилась доверчивым и наивным Чарли Чаплином. Неунывающим Чарли Чаплином.

Когда во время планового библиотечного сабантуя Клеопатра закинула мне на колено ножку, я сразу смекнул, что она ищет комической взаимности и одновременно рассчитывает в сокращенные сроки услать меня на тот свет в очередь с теми античными обожателями.

Я пренебрег.

Что до египетских ночей, то я никогда не был любителем утренних кошмаров. Мне вполне хватило моей почившей тетки, которая с утра выглядела не как клоунесса и не как клоун, а как амбал, сгружающий продовольственные коробки на задах гастронома. Я всегда старался опохмелиться поэтому раньше ее пробуждения. Она просыпается в шесть часов утра, а я уже никакой! Второй приступ белой горячки я, по чести говоря, симулировал. Первый был достоверный. Когда силиконовые чертики, как грибы, выросли у меня возле головы из подушки; дрожат желейно инфернальным зелено-голубым силиконом и визгливо хохочут. Я хотел перекреститься, но рука у меня набрякла свинцом, не двинуть. Второй же приступ я симулировал. Когда моя тетка со счастливой улыбкой полезла ко мне с утра. Я выпил уже стакан, лежу тихий, утонченный, а она лезет, и без грима. То есть тот самый мужик с задов гастронома ко мне ластится. Я и изобразил белочку со всем присущим мне гротеском. Тетка, на что рецидивистка, испугалась, поджала ножки, как маленькая девочка.

Точнее, с талантом иллюзиониста, потому что я незаметно опять перешел на повествование от лица Глеба Жокина, опять пустил дежурную легенду. Такие перевоплощения помогают спастись от Клеопатры. Она сама не понимает, как мне удается выскользнуть у нее из рук. Она не понимает, что, преследуя меня, она ступает на территорию легенды, где совершенно другие законы преследования, совершенно другие. Наивная Чарли!


4.5


Я, только поступил в библиотеку, сразу составил двойную конкуренцию. Писательницей здесь считалась Света Шебанок, элитарным шутом – Кирюха Лыкин.

Вероника, похоже, думала, что я дополню, что, как профессиональный клоун, я усугублю даже общий выверенный восторг. Получилось ровно наоборот. Я совершенно его не поддержал. С Вероникой члены этого тесного кружка были на «ты». Это особое «ты» я Веронике оказался сразу говорить недостоин. Так Кирюха остался привилегированным шутом. Несмотря на свое болезненное чванство, он действительно недурно справлялся с обязанностями шута. Когда он обращался к Веронике, он то ли всхлипывал, то ли прыскал, что-то среднее, и одновременно намекал на дерзость, не дерзил прямо, но прозрачно на свою вальяжную дерзость словно бы указывал.

Света Шебанок была гением. Черноволосая и кареглазая, иногда она сверкала, как на солнце, хотя за окнами продолжалась пасмурная весна.

Света уже перебывала в руках умных кукольников, еще один, которого она во мне по своей гениальности угадала сразу, ей не требовался категорически. Но в писательстве я ее потеснил. Точнее, она сама не сразу, но отдала мне свое гневное писательство. Если мной в административном писательстве руководил ужас, то ее в нем же вело ожесточение.

На гранях своего ожесточения она светилась, как ангел. Я говорил ей: «Света, ты прекрасна, как ангел». Она свирепела еще больше, но кидалась не на меня, а на Кирюху, крыла его матом. На меня, настоящего виновника, она кидаться почему-то не решалась. Всем доставалось от нее, иногда чуточку даже Веронике. Но не мне. Я подразумеваю – в открытую. За спиной, конечно, мне перепадало от нее больше остальных.

Ее чудесный блеск зависел от ее ярости. Чем больше она ярилась, тем становилась светлее и уже просто взлетала. Так однажды она действительно словно бы взлетела и встала на стол. Никто не понял, как она там оказалась, она и сама не поняла. «Я сексуально выгляжу?» – растерянно спросила сверху Света. Никто не ответил, потому что она выглядела более чем сексуально.

Она рассказывала, что у нее одна рука короче другой, что и руки, и нога, и ребра переломаны в автокатастрофе. При этом у нее была слишком идеальная фигура, ни малейшего изъяна. «Как же рука короче? Почему же это не заметно?» – спрашивали ее. «А я это умело скрываю», – объясняла Света. Так же, как на стол, она поднялась над писательством и оставила его мне.

Процесс работы библиотеки, или, как она определяла его, жизнедеятельность библиотеки, Света называла еще «майонезным плевком», ради которого не стоит «подрываться в окопе». Я же…

Дело в том, что я сразу полюбил Веронику. Оговорюсь, что я и Свету полюбил, и еще Маргариту Тимофеевну. Так вот, я Веронику полюбил и одновременно захотел ее по-клоунски, наотмашь. А фавориты Кирюха и Света, наоборот, как-то странно и размеренно Веронику ненавидели.

Я не умел тогда ненавидеть. С Клеопатрой-Чарли более-менее научился.

Не самое, наверное, удачное слово, потому что ненависти не научишь, она приходит из недр души, из черных ее недр. Считайте, что у меня мания величия, но, чем глубже душа, тем дольше поднимается в ней ненависть, тем томительнее ее ожидание и печальней ее приход. Но ненависть учит разборчивости в любви, у меня же в любви к Веронике, Свете, Маргарите Тимофеевне не было разборчивости.


4.6


По должности Кирюха в библиотеке состоял юристом, проводил юридические консультации. Посетитель ему что-нибудь панически объясняет, Кирюха отвечает крепким, как коньяк, баритоном: «Непонятно». Посетитель обмирает, но не умолкает сразу, что-то пытается вымолить. «Еще вопросы есть?» – прерывает его Кирюха сурово. Посетитель окончательно немеет и сметается в восторге перед Кирюхой. Это «непонятно» стало девизом нашей библиотеки, оно потеснило «прозрачность вертикали», а точнее, вобрало ее в силу большей широты смыслов.

Опаздывал Кирюха постоянно. Вероника гнетуще спрашивала:

– Ты почему опоздал?

– Ты не поверишь! – картаво скулил Кирюха. – Проспал! Честное слово, проспал! – Кирюха пластал ладонь на поджарой груди.

– У тебя нет будильника в телефоне?

– Есть! Но я его не услышал! Просто не услышал!

Так Кирюха отрабатывал перед Вероникой минуты опоздания.

Когда же Вероника уходила раньше остальных, через несколько минут вскакивал и Кирюха. И с неизменными словами: «На этой радостной ноте позвольте откланяться» – исчезал.

Кирюха не глуп. Он, например, сразу отгадал, что я трус. Так и высказал мне без явного повода этот поджарый паренек, голос которого больше, чем он сам. Я не обиделся, он ведь не разбирает, какой породы я трус. Спасибо хотя бы ему за то, что немного понял меня.


4.7


Веронике в любви я признался на одном из прощальных банкетов, когда она уходила на повышение. Была череда прощальных банкетов. Ее мое признание не возмутило, оно ее испугало.

Мы вспоминали Свету, она уже не работала. Я сказал:

– Света гениальна. Она стерва, склочница, она коварная. Но при этом она гениальная и прекрасная. Не знаю, как это объяснить внятно…

– Ты просто в нее влюблен, Ваня, – знала, как объяснить, Вероника.

– Нет, влюблен я в вас, Вероника, – ответил я.

– В этом состоянии я вас боюсь, Ваня, – покачала головой Вероника.

Мы вышли курить на балкон. Вероника доверчиво призналась, что ей жалко третировать всех этих библиотекарш, идущих теперь под ее начало.

– А вы отнеситесь к каждой из них как к человеку, – присоветовал я, – на каждую смотрите как на человека.

– Нет!.. – отшатнулась недовольно Вероника. – Это слишком страшно.

Второй раз за вечер я ее испугал.

На застолье присутствовал и Сохатый. Он сменил Свету в должности библиотечного психолога.


Сохатый тоже вместе с Кирюхой поджарый. Но Кирюха черный, а Сохатый рыжий и сиплый. Егор Сохатов, или попросту Сохатый, мне объяснил, может быть, после моего признания Веронике или же раньше догадался, что на меня давит самомнение.

Сохатый вошел в элиту. Причем ненависть в нем не ощущалась. Значит, не только ненависть и негодование определяли элитарную причастность. Но в Сохатом было превосходство. И это простоватое и бдительное превосходство приняли все: Кирюха, Маргарита Тимофеевна, даже Вероника в некоторой мере. Но не я. Все, кроме меня. Потому он, наверное, и решил, что на меня давит самомнение и я не вижу своей выгоды под сенью его неброского превосходства.

Пиршество завершилось. Я остался один за столом. От своих признаний в любви я всегда расклеиваюсь. Когда я приоткрыл глаза, я обнаружил рядом Кирюху. Он ушел вместе со всеми, но вернулся. Сидит в сверхмодном свитере и смотрит на меня. Я чуть не зарыдал от благодарности.

– Ничего, – обнадежил и словно бы отчасти пригрозил Кирюха, – еще тысячу раз рассчитаемся.

То есть, я так понял, Кирюха будет тысячу раз сидеть впополаме и одиноком отчаянии за изгвазданным столом, а я тысячу раз в сверхмодном свитере буду участливо присутствовать рядом.


4.8


Когда Света Шебанок уходила из библиотеки, она повторяла:

– Что-то не то я делаю, не то!

Обнялась со всеми.

Мне же говорит мрачно:

– Ну с тобой-то я обниматься не буду.

– Почему же? – изумился я.

– Ну ладно… – возвела свои, словно подведенные насмешкой, карие глаза Света, подняла руки над моими плечами.

Мне потом рассказывали, как она злословила обо мне, утверждала, что я умоляю ее писать за себя и все тексты мои написаны поэтому ею. На самом же деле она удалила с моего компьютера все мои тексты после двух месяцев отчаянной моей работы над ними. Когда Вероника, спросила ее растроганно и оживленно: «Зачем ты это сделала?», Света ответила: «А… чего он тут выделывается!» Смуглые скулы, точная линия носа, искрящиеся черные волосы. Ее красота била в меня, как оскорбление, ее же оскорбления и каверзы меня только умиляли. И она сдалась. Она сочла, что оставаться ей в библиотеке вместе со мной некорректно, так она выражалась. Барыня – как ее насмешливо называли Вероника и Кирюха. Непонятно.

Хотя в самом начале именно Света преградила мне выход к свободе. Может быть, она просто обыграла меня? Она увязла здесь в ненависти и негодовании, а потом вместо себя подставила меня.

Через месяц бредовой работы по описанию жизнедеятельности библиотеки я решил уволиться. Иду к столу Вероники. Иду гордо и обреченно. Иду сдаваться. Хватит шпионить, как сукин сын, выгадывать гипотетические лавры, трогательный триумф. Достаточно. Надо просто выдать себя, а там будь что будет. Ведь это индивидуальная аутичная игра. Так запросто ее, конечно, не закончишь. Детские игры… их так просто не закончишь. Спать пора или обедать, это на самом деле не помогает. И не уйти из лабиринта явок и нелепых встреч. Признание шпиона вовсе не означает конец его карьеры, его начинают делать двойным агентом. Но все равно. Из бреда иногда надо все же вырываться на какой-то простор.

И вот я пошел к ее столу. И не сладилось. Света пролезла к столу вперед меня по пустяковому делу. Но главное, что вперед меня. Своим гениальным чутьем она, что называется, прочухала мои намерения! Помню, как тогда она перехватила мой взгляд! Потом саму Веронику к начальству вызвали.

Увольнение не состоялось. Шанс был упущен. На следующий день и мысли не осталось о саморазоблачении. Я крепко засел в жизнедеятельности библиотеки, встрял в эту жизнедеятельность. А Света через полгода из нее выскользнула. Непонятно.

Они все выскользнули, эти неприкаянные баловни: Сохатый, Кирюха, Света. А я остался. Они все по примеру Светы подставили меня вместо себя. Изображали, что это я словно зашел сюда случайно, будто бы я тут на малых правах рядового посетителя, а они нет, они образуют вечную плеяду. Но потом каждый оставлял вместо себя меня, с легкостью уворачивался в этой эстафете, оставлял мне свой жребий.

И Кирюха не так просто вернулся и сел рядом со мной. Он вернулся передать мне свой библиотечный жребий. Не милосердие было в его взгляде, а торжественность.

Кирюха, сколько работал в Библиотеке Одного Окна, вольно или невольно подстрекая общее веселье, почти каждый день очень озабоченно собирался отправиться в кругосветное путешествие. Я смешил Маргариту Тимофеевну тем, что называл поэтому Кирюху персонажем спектакля, который ежедневно собирается в кругосветное путешествие с азимутами по Таиланду и Доминикане, разглядывает экзотических красавиц в Интернете, приценивается к отелям. Но продолжает опаздывать ежедневно на работу в библиотеке. Особенно резвилась Вероника, подыгрывала Кирюхе, говорила весело: «Как же я без тебя? Ты правда ничего не делаешь… Но все равно не представляю» – «Непонятно», – звучно скрипел баритоном Кирюха.

Но вот он вышел из своего комического круга и оставил в комическом кругу вместо себя меня, отписал наконец мне свое местное шутовство. И действительно отправился в кругосветку. Действительно. Нарушив тем самым столь устоявшийся для всех фатум.

Так, через краткое соприсутствие, нежное объятие, уязвленное рукопожатие, они передавали мне свою отверженность, но и свою гениальность.

Даже Вероника.

Много после она заехала как-то веселая, с вином. Поставила передо мной вино. Я говорю: «Даже не знаю, пить, нет. Я ведь сегодня за рулем». – «А ты оставь здесь машину. Выпей», – призывает Вероника и смотрит пристально, почти ласково. И только я выпил, она отвернулась от меня и ушла: дальнейший праздник ей оказался не надобен. Словно бы она отравила вино, и ей нужен был от меня единственный глоток. На самом деле она в этот день с чем-то рассталась окончательно и не нашла ничего лучшего, как доверить это что-то опять же мне. Ника-Буби-золотые кудри. В моей судьбе буби в козырях.


5.1


Клеопатра-Чарли на нас на всех карты ходит раскладывать к гадалке. Сколько же она мероприятий отменила через карты, сколько партнеров для сотрудничества и кандидатов на вакансии отвергла. В том числе и явных красавиц.

– Хочешь, чтобы я ее для тебя взяла? – спрашивала она, когда я недоумевал.

– Почему сразу для меня?

– А что ж ты думаешь? Я забочусь о тебе, хочу, чтобы ты был счастлив!..

И, заботясь о моем счастье, не брала.


Когда Вероника брала Гату, Таню Гатину, на работу, карты она, разумеется, на нее не ходила раскладывать. Но Гату все равно тестировал колдун и психолог Егор Сохатый. Психологи те же колдуны.

Света Шебанок была тоже, конечно, ведьма. Когда Вероника ее, барыню, приложит и поставит на место, велит еще завтра к восьми выйти вместо одиннадцати, Света вроде как покорно замолкала, выходила, как велено, к восьми. Но спустя какой-то срок сама Вероника начинала ковылять, подволакивать ножку. «Не дойду до столовой!» – жаловалась нам шутливо и очаровательно. В хвори она делалась еще желанней. «Могу донести», – предлагал я. Веронику такая непомерная услужливость задевала, и она со смехом и стоном плелась сама. А Света мне рассказывала, как она возвращает обидчику негатив: «Я возвращаю. Говорю про себя: „На жри сама, свой негатив, жри!“».

Света чуть не трепетала от злобы, проходила по ее стройному телу судорога ярости. А я что? Я продолжал умиляться на нее, даже если она начинала явственно скрежетать зубами. Это было действительно с моей стороны некорректно.

Частое употребление слова «некорректно» в нашем коллективе меня коробило своей некорректностью же. Слово «некорректно» употреблялось тут некорректно. Кирюха говорит свое: «Непонятно», а Света ему: «Как ты не понимаешь, что это некорректно» – и дальше матом. Вероника благосклонно переняла и «непонятно», и «некорректно», и «жизнедеятельность». Но потом я понял, что слова эти употреблялись в несколько сакральном смысле, а точнее, в смысле абстрагированном.

Опять же я наткнулся на абстракцию, когда не был к ней готов. Абстракция застает меня врасплох. Так же как уходы Глеба в свое время. Я жду абстракцию, готовлюсь к ней, читаю Гегеля, Спинозу, Канта, но абстракция все равно застигает меня неожиданно. Точнее, я не сразу понимаю, что передо мной абстракция, а думаю, что передо мной просто обычный нонсенс. Потом оказывается, что это был не нонсенс, а она самая, абстракция. И наоборот. Нонсенс я иногда принимаю за абстракцию. Я на седьмом небе! Я же ее предчувствовал, я ее планомерно предощущал, и теперь-то становится ясной и закономерной та череда случайностей и курьезов, выведшая меня к ней, искомой абстракции. Но после первых же восторгов абстракция оказывается совершенно тривиальным нонсенсом и докучным абсурдом. И я развожу руками, как на комплименте. Опять приходится раскланиваться, как ни зарекался. Цирковой поклон-комплимент и сейчас объединяет нас с Глебом. Мы не виделись несколько лет, но я уверен, что комплимент выполняем и сейчас синхронно. Синхронно разводим руки и горемычно втягиваем голову в плечи.


Топтыга Таня Гатина села перед охочим до своих функций Сохатым за столик тет-а-тет. Сохатый предъявил ей психологические тесты. Она ему: «Сами заполняйте свои тесты. Зачем мне они?» Сохатый, рыжий оборотень от психологии, возмутился, сказал нам, что она психически не вполне, но своевольная, способна и подмять, способна сама начальствовать. Веронике этот психологический эскиз понравился. «Хорошая Танька девчонка!» – задорно сказала она. И взяла. Так что Сохатый тоже был вроде клоуна, и его рекомендации воспринимались на потеху.


5.2


Я белый клоун, вынужденный выступать в амплуа рыжего клоуна. И, как рыжий клоун, искать в мире белого клоуна. Но в действительности я белый клоун и искать мне надо рыжего клоуна.

Сохатый был, наоборот, рыжим клоуном, считающим себя белым.

Приходит он в охристом пиджаке. На плече перышко. Я ему: «Ты в курятнике ночевал?» Он, глупенький, обижается. Сам же ведь заманивал к себе в гости в Лионозово, хотел дружить. А я, глупенький, испугался, как всегда, испугался рыжего клоуна. Белому клоуну противопоказано бояться рыжего, но он все равно боится. Боится хотя бы ради комизма, который для белого клоуна принципиальнее даже, чем для рыжего.

Обнаруживая свою рыжую суть, напивался Сохатый сразу до неистовства, обходя обычные для других стадии оживления, философствования, задумчивости. Мы с Кирюхой Лыкиным делаемся крайне разговорчивыми словоохотливыми, а Сохатый пока нам только сдержанно кивает. Но вот он разбегается и парит над лужами. Парит на охряных фалдах и длинных рыжих патлах, похожих на петушиные перья. В перьях не гребень и не клюв, а небольшой полуобнаженный череп, нацеленный в наш библиотечный шатер, выставленный на Арбате под дождем в День города. Мы с Кирюхой ловим Сохатого с двух сторон на лету. Он же опять метит своей белой в контраст с красным лицом плешью в хлипкий шатер.

Или так же, без предисловия, лез целоваться. Любили его за это женщины! Такой ласковый, такой сумасшедший! Но он не только к женщинам целоваться лез, рыжий клоун. И не только целоваться.

Во время одного корпоративного застолья я попросил его не трогать Гату, потому что она мне нравится. «Мне она тоже нравится», – возмутился Сохатый. Я отвернулся. Самомнение.

Танцы, разговоры. Вдруг возникает около меня рыжий клоун. Причем он рвется ко мне, а публика его удерживает. Завязку я из-за своего самомнения не заметил, а скорее ее и не было, как у Сохатого принято.

Кирюха закрывает Сохатого от меня поджарой грудью и одновременно загораживает меня от него. Переполох, общий испуг. Я же никак не могу сообразить. Когда же сообразил, я, белый клоун, так ему, рыжему, улыбнулся, так, наверное, убийственно это сделал, что он как стоял, так и рухнул на паркет. Его уже никто не держал, все расступились. Он встал, опять целит броситься на меня. Но опять эта мертвящая улыбка белого клоуна, и опять Сохатый валится тут же, где стоит, словно у него ноги сами подгибаются от моей улыбки.


Я подозреваю, что Сохатый хотел стать моим двойником. И чтобы, соответственно, его двойником стал я. В первую минуту знакомства я отметил сходство Сохатого с Глебом Жокиным. Некоторое флегматичное безумие. Но у Глеба были глаза кватроченто, возведенный ангельский взгляд, затуманенный и одновременно прозрачный. За таким взглядом слышится журчание души, ее холодных и чистых струй. И я заслушался. Когда мы поступали в цирковое, я заслушался и, конечно, с радостью отдал Глебу двойничество.

Сохатый пусть был похож: та же ранимость стройной шеи, но взгляд у него был такой же рыжий, как он сам. Клоунский взгляд, и я опять испугался рыжего клоуна, когда он раскрыл передо мной объятия.


И если бы я не испугался, было бы закономерно, что мы, двойники, ухаживаем за одной Гатой. Ведь когда-то мы с Глебом тоже ухаживали за одной почти бесплотной наездницей.

У нее были лошадиные зубы, в остальном она была бесплотна. А ему, Глебу, распиливающему и протыкающему саблями женщин, как раз интересна была бесплотная девушка. Он быстро устал от мнимости плоти. А Лира, так звали наездницу, держалась на взмыленной ошалевшей лошади, как облачко, как солнечный зайчик, который бедной лошади безжалостно пускают в глаза из публики. Глеб вот и ошалел, как эта лошадь. Подрался с Лирой. Она, наездница, била его сильными ногами; он, фокусник, прятал ее себе в рукав. Лира победила, взнуздала Глеба, встала ему на круп. Но все равно солнечным зайчиком в его глазах плыла на свидание со мной.

Другое дело, что на свидание я приходил всегда вдребадан. Я не мог представить себе свидание с бесплотной девушкой, меня охватывала потусторонняя жуть. И я надирался вместе с Глебом, который колдовал передо мной бутылку за бутылкой. Потом он за шкирку тащил меня на свидание с предметом своей же страсти. Ставил меня перед ней и, как кукловод, отпускал нити. Когда он отпускал нити, Лира, конечно, разворачивалась и уходила, исчезала с такой скоростью, словно и здесь ее ждала лошадь. Я же догонял троллейбусы, переходя с четверенек на шпагат. Циркач, одно слово. И так каждый раз. Почему Лира опять и опять являлась на свидание с пьяным клоуном? Чего она ждала? Или это был фокус Жокина?


Теперь Сохатый хотел разыграть со мной похожий сюжет. Я же сразу забраковал его как своего двойника. Он и обозлился.

К Сохатому на психологические консультации ходили почему-то красавицы. Вот сидит Сохатый с красавицей, вкрадчиво лечит от страха перед собственной ее красотой. Я прохожу мимо. Красавица прерывает сиплое внушение, показывает на меня:

– А вот у него можно получить консультацию?

– Он не психолог, – объясняет Сохатый.

– Ну и что? А кто он? – нервничает красавица.

– Он клоун.

– Клоун? Ну и что? У него нельзя получить консультацию, у вашего клоуна?

– Нет, он консультаций не дает, – за меня решает Сохатый.

Мог бы вообще и у самого клоуна спросить. Кто лучше клоуна может помочь справиться со страхом перед собственной красотой? У меня всегда получалось. С чем с чем, а с этим я справлялся. Красавицы у меня начинали свою красоту воспринимать как свой позор. У них появлялось много новых проблем, но проблема страха перед собственной красотой уходила совершенно, тонула в собственном позоре. У девушки, наверное, был действительно сложный случай нарциссизма, если она решила обратиться ко мне, клоуну. И клоун ей помог бы. Но ревнивый, как все рыжие, Сохатый воспрепятствовал.


5.3


Домашние засаленные карты. Любовь к Даме Крести. Мне нравилось, что крести похожи на зимние ветки.

Первой, еще в детском саду, выпала Бубновая, скользнула по паркету. Сама простоватая непосредственность. Зина-Буби. Красное платье, золотые стрелы. Своей простоватой непосредственностью она меня чуть не прикончила. Это ее простоватое сожаление… На поверку пострашнее Пиковой.

Пиковую я сам чуть не прикончил. Я охранял тогда одну из древних башен Москвы. Благословенная работа, прекрасное место для резидента! Она уже пришла сумасшедшей, она была Дамой Пик. Что ее завело в эту обветшалую башню? Конечно, сумасшествие. Но я решил, что невыносимая любовь ко мне. Зашла она случайно, но у безумия не бывает случайностей. И я ее принял. Мы лежали на замусоренном земляном дне башни и смотрели ввысь. Я рассказал ей о недавнем своем сменщике здесь, лихорадочном и одержимом философе. О том, как он залез туда, наверх, и упал сюда, на дно, где мы теперь так счастливо лежим навзничь, сильно повредил лицо. Из башенных сторожей ушел, но зато окончательно озарился философией.

Девушку так поразил мой рассказ, что вскоре я нашел ее здесь же на дне башни. Она спрыгнула, когда я начал от нее исподволь избавляться, суеверно спроваживать Даму Пик.

Заглядываю, она лежит. Она догадалась обо мне.

– Я бросаю тебя, – сказала она, – твой друг прыгнул в философию, я же, наоборот, выпрыгиваю из нее. Ты меня ею замучил. Ты путаешь секс и философию. Это гнусно. Я хотела секса, ты мне его дал, но сказал, что это не секс, а философия. Я думала, что я чудовище. Но чудовищем оказался ты.

– Я клоун, – трепетал я над ней.

– Какой ты клоун! – презрительно ответила она. – Клоуны смешные, веселые. Ты же ужасно скучен, ужасно…

– Я шпион, – признался я униженно, впервые признался тогда и себе.

Шпионом быть на самом деле унизительно, поэтому некоторые из шпионов становятся суперменами.

– Что же ты сразу мне об этом не сказал?.. – укорила она.

Как она не понимала! Разве можно сразу о таком говорить? Какой же это шпион, если он сразу объявляет себя? В чем тогда резон его деятельности? Если он и объявляет, то только для того, чтобы ему никто не поверил, чтобы ему шутливо погрозили пальцем. А ведь с этой безумной красавицей я пытался быть искренним.

Философ, как и пристало, как кулачный боец Платон, упав, вышиб себе зубы, сломал нос. А она, как перышко, спустилась. Потом и в больнице была как перышко. Ее даже хотели фиксировать к койке, чтобы ее не сдуло, как перышко. Ничего почти не повредив, она только разбила свою красоту. Красота, как золотое яичко, скорлупками осталась на дне древней башни. Словно бы сошла позолота, и она черной тенью ушла от меня. Мне много счастья не надо. Чуть-чуть! Я чуточку себе отщипну, потом буду пропитывать этот лоскуток слезами. Я потихоньку шью себе лоскутное трико шута, как вы не понимаете…

Дама Червы была пораньше. В цирковом училище акробатка. Слишком знойная, сладкая, как сахарная вата, до моментального пресыщения. Я преследовал ее по пятам, подстерегал, тянул куда-то шало, вязко – хотелось сахарной ваты. Она была очень гибкая, ее ожидала, конечно, карьера женщины-змеи. Она складывалась и не раскладывалась, у нее были до жути маленькие стопы, но свалить ее с этих стоп оказывалось затруднительно, ее тело плавно сокращалось так, что она не падала, а обвисала на мне, словно прилипала. Я ее мыл, надевал на ее детского размера ноги полосатые носки. А потом выпроводил ее – пресытился в момент. Ее алое сердце поднималось над горизонтом с укором.

– Не поступай так больше ни с кем, – наказывала она мне.

– А что произошло? – интересовался я.

– Ты не заметил? – улыбнулась она.

– Нет, – ответил я, – в том то и дело, в том то и беда.

И вот – Дама Крести.

Я ждал явки с ней с детских засаленных карт, и она нарисовалась, вырисовалась. Смутило только, что у нее обнаружились широкие щиколотки. Карточная дама, как створки крыльев бабочки, дублирована сама собой, она сама себе двойник, она тоже способна порхать в ловких пальцах. А ходит не она, ходят ею. И вот в скрытой фазе обнаружился переизбыток плоти, слишком плотные ноги. Но голая она действительно, как голые ветки. То есть за окном. Словно ты смотришь на нее, когда она голая, как через окно на голые ветки. Она снаружи, открыта, почти обнародована, хотя бы галками и воробьями. Хорошо, что ни к тем ни к другим никто всерьез не прислушивается. Они кричат, чирикают о наготе веток, поднимают тревогу, но никто не обращает внимания. Так и нагота Гаты. Она снаружи, а ты укромно внутри. Так хочется из окна дотянуться до ветки, кажется, что можно, что близко. Или чего доброго перепрыгнуть на нее. Да, вот такой сумасбродный прыжок к наготе.

Если действительно вспоминать, то была еще одна Буби, но о ней я забыл еще крепче, чем о Зине. А сейчас вдруг вспомнилось. Дело в том, что ничего забывать нельзя, то есть что-нибудь забывать опасно, по возможности надо помнить всё. Немотивированный страх заставляет вспоминать, он изводит ночами из года в год, пока ты не вспомнишь какого-нибудь такого выпавшего звена своего прошлого, место которого и занимает звено страха и ощущения собственной неполноценности, бесперспективности. У меня странный письменный стол, я в нем предметы ищу месяцами. Ищу, ищу что-нибудь – и не нахожу. А потом роюсь уже по другому поводу и вдруг нахожу то, что так долго искал, ради чего выгружал ящик письменного стола, перебирал каждый предмет. Также я просыпаюсь часа в четыре утра и начинаю копошиться в своей памяти.

Вторая Дама Бубен вспомнилась на эскалаторе метро. В последнюю встречу мы с ней поднимались на эскалаторе метро, она стояла на две ступени выше меня и запустила мне бледные пальцы в волосы. «Последний раз поерошить ваши волосы, Ваня…» – сказала она ласково и как бы чуть сиротливо. Тогда же я уже обнаружил пропажу в памяти, я попытался поймать в душе то, что я испытывал к этой Буби, но, к изумлению своему, промахнулся. Там ничего не было! Как вырванный зуб привычно ищешь языком и не находишь во рту.

Эта Буби была такая светлая, почти альбинос, только глаза не красные, а темно-серые. Мы работали вместе в издательстве, я попробовал сделать карьеру.

Я целовал Соню поздно вечером в парке, окунал свое лицо в воздух перед ее лицом, как в таз с холодной водой с похмелья, чтобы отошла с физиономии одутловатость. Так же я рассчитывал на быстрый эффект, когда целовал Соню. Под ногами шныряли черные котята, целый выводок. Потустороннее вторгается обыденно. Темный, как чугун, парк, черные котята и возле чугунного ствола, спиной к нему, белая Соня. Зимой ночью достаточно одной звезды, чтобы от снега стало светло. Не знаю, была наверху звезда, но белое пятно стояло передо мной с такой же обыденной потусторонностью, как шмыгали под ногами котята.

Проснулся я в одиночестве и все равно с опухшим лицом. Заблаговременные поцелуи не помогли.

Более-менее все-таки удачно попал я в эту масть единожды, когда дерзко подошел к очному особняку. Потом же она сама меня крыла и била. Соня меня продинамила и подсидела, стала моей прямой руководительницей на издательской должности. Я обиделся, я думал, она только со мной так. Но оказалось, что эту печальную, заунывную динаму она способна крутить вновь и вновь. Гораздо более искушенный наш босс Денис тоже попал в ее оборот. Он широко улыбался Соне, прикладывал к груди растопыренные пальцы и, пренебрегая присутствием других подчиненных, доверчиво признавался: «Я просто развратный мужчина!»

Соня, как Денис ни кичился своей развратностью, и его подсидела, оставила ни с чем. Удивительнее всего, что карьеру она и сама не сделала. Словно бы не в повышении заключалась ее карьера, а в низвержении таких самонадеянных хватов, как я и наш непосредственный босс.

Помню, в торговом центре на «Аэропорте» я шел за ней, объяснялся настойчиво, втолковывал о необходимости, счастливой неизбежности быть вместе. Она вдруг развернулась и сделала распутное движение языком по верхней губе, лицо ее смазалось, как во время сладострастной агонии. Я замер в смятении. Она улыбнулась мстительно и вышла из торгового центра. Я догнал ее на улице и на заснеженном тротуаре встал перед ней на колени. Она ушла, оставила меня стоять на коленях, и прохожие огибали меня рассеянно и безучастно.

Я действительно был уверен, что нам необходимо быть вместе. Я так остро чувствовал эту необходимость, что доходил до исступления и глубокой обиды. Она объясняла: «Просто у меня длинные ноги и светлые волосы». Но мне было в конечном счете наплевать на ее белые ноги и длинные волосы. По сравнению с чувством необходимости нашего союза прелести эти были сущими пустяками.

И вот, когда уже сама Соня обозначила передо мной повинное коленопреклонение и попросила прощения (может быть, она все-таки понимала цену этой необходимости, не знаю), тогда-то и распутный босс наш, седой Денис, тоже, как и я, попался на ту же самую необходимость, попался, как неопытный мальчик. Именно эта мнимая необходимость сбивала с толку, именно она была главным соблазном и основным оружием Сони. Босс, полагаю, знавал всяких женщин, и наверняка среди них куда более роскошных, чем Соня. Но они не навевали столь острое чувство необходимости, неизбежности, абсолютной уверенности. Денис, бедняга, постоянно рассказывал Соне с молящей смазанной улыбкой анекдоты про блондинок. Но ирония нисколько от силы бубновой масти его не избавила. Он так же, как я, столкнувшись с ней, вылетел с работы, и крах его оказался куда более впечатляющим, потому что и падать ему пришлось с большей карьерной высоты.


5.4


Вечер, свет в городе тусклый, словно окно, отраженное глубоко в зеркале. Мы идем мимо арки дома № 38 по Гончарной улице. Той арки, за которой пятьдесят лет живет девочка Яло. Ее двойник Оля давно состарилась, вышла на пенсию, заработала грудную жабу и сидит у пересохшего дворового фонтана в клеенчатом плаще. А Яло бегает по двору в своем детском волнении, замышляет игры. Арка кружит ей голову. Впереди огромная наветренная жизнь, впереди обязательное счастье. Яло бегает по двору вприпрыжку.

Мы с Гатой идем мимо арки и стараемся не смотреть вверх, как не рекомендуется смотреть вниз на горной тропе.

– Раньше ты очень быстро ходила. Когда мы шли вместе до метро, я не мог за тобой поспеть. И вот интересно, ты стала ходить медленнее или я быстрее? Ты замедлилась под меня или я подстроился под тебя? Вообще, мама мне делает до сих пор замечание: «Вот куда ты припустил?» И останавливается разъяренно сама. А меня уже унесло. Я оборачиваюсь. Приходится возвращаться.

– Я как ходила, так и хожу. Наверное, ты просто опять стал ходить быстро и сейчас убежал бы от мамы.

– Может быть. Пока ты не пришла к нам в библиотеку, я приучал себя ходить к метро, наоборот, медленно. Если я шел быстро, то в этом стремлении я схватывал по дороге в магазине пиво, сигареты. Потом меня заносило куда-нибудь в пивную на Полянку или на Пятницкую, и возвращался я домой глубокой ночью. Получалось, значит, что, чем медленнее иду к метро, то есть уже еле плетусь, тем быстрее я попадаю домой.

– Я привыкла быстро ходить в походах. И вообще ходить по Петербургу. Я летаю на питерских крыльях. У меня там крылья появляются, как у грифонов на Банковском мосту.

– Золоченые?

– Да.

– То-то я думаю! Когда ты к нам пришла, я подумал: «Ну тетеха тетехой…»

– Какая «тетеха»! – дала мне тычка в бок Гата.

– Подожди. Но одновременно я сразу заметил этот трепет золоченых крыл. Как у Блока: «За твоими тихими плечами слышу трепет крыл». Но походы…

– Что походы?

– Никогда не понимал, зачем в них люди ходят. Я в лес иду по практической надобности. Скажем, нужны колья для плетня или калитки. Ну что-нибудь такое. Дрова кончились. Я даже грибников не понимаю. Мне кажется их страсть к лесу слишком гастрономической. А туристы… Эта романтика мне чужда с детства. Я был однажды в походе. Я пошел туда в светлом длинном плаще. Натянули палатки. Что-то сдвинулось у всех в сознании, как в секте. Задастая девочка из параллельного класса села ко мне на колени. В школе она ни разу не заметила меня, а тут такое расположение. Я не знал, что предпринять, колени под этой плотной махиной тряслись. Тут еще стали петь под гитару у костра, все воззрились на костер. Я с детства обожал огонь, меня пороли даже за то, что я постоянно что-нибудь поджигал в доме. Но тут мне смотреть на огонь стало невмоготу. Я спрятался в палатке. Осенний холод тянул под плащ. Все, кроме меня, взяли с собой спальные мешки. Та рьяная одноклассница бегала между палатками и кричала: «Ваня! Где Ваня? Хочу Ваню!» Я в ужасе прижимался к тонкому стояку палатки. Она меня и здесь нашла. К счастью, мой одноклассник Копытин, когда она проникла в нашу палатку, поймал ее в свой спальный мешок. Всю ночь, пока я обвивался от холода вокруг стояка, они играли в странную игру. Она ему говорила: «Не надо… Вот этого делать не надо. А этого тем более». Он же отвечал: «Почему не надо, когда надо. Это делать как раз надо, это я хочу делать». И так до рассвета. Утром котел, из которого вчера ели макароны с тушенкой, обросший изнутри осклизлой и холодной жижей, мне поручили помыть в лесной речке. По склону оврага я скользил в своем светлом плаще, как по стенке котла. Стылые макароны совершенно не отходили, словно были внутренней плотью котла, как какого-то чудовища, какого-то туристического монстра, которому ночью все поклонялись как божеству и из нутра которого все потребляли его макаронно-тушеночную требуху.

– Тебе надо было просто лучше подготовиться, – объяснила Гата.

– Нет, никогда я к походу не подготовлюсь. Эти приготовления, как я заметил, перманентны. Туристы постоянно готовятся в поход, внутренне и внешне. Внутри они накапливают особый задор. Совершенно чуждый мне, совершенно отличный от моего, восторг перед огнем. А внешне сам их быт имеет походные черты, эстетически мне тоже чуждые: фанера, брезент, алюминий. Поэтому, как видишь, походы не для меня. Насколько в детстве я мечтал о боевых походах, мастерил для них деревянные ружья, луки, стрелы, точил кухонные ножи, настолько же я чурался этих бесцельных и безоружных походов. Дедушка мой тоже ругался при виде колонн с рюкзаками: «О, пошли в поход! А потом вернутся аборты делать».

– Что ты городишь, какие аборты?

– Не знаю, бесцельность порождает бесплодность, отсюда, наверное, и аборты.

– Я в походы совсем не так хожу. В походе главное дружба. Какие аборты?

– Дружба… У меня есть друг, а может быть, уже был. Я его люблю и ненавижу. И – он. А может быть, я его люблю, а он меня ненавидит. Может быть, мы разделили поровну, по-дружески эти два чувства. Мы с ним совершали нечто вроде походов. Иногда поход заканчивался в соседнем дворе, где я ему, как мамонту, ломал ногой ребро, или он меня нес оттуда, как декорацию, под мышкой. Рабочий сцены, рабочий моей сцены, моего кукольного театра, где я декорация и бог из машины. Так, знаешь, рисуют огромного клоуна на воротах или на рекламном щите. Он обнимает ярмарку. У Диснея такому клоуну, кажется, в рот заезжают вагонетки. Или нет, дети заходят к нему в рот и там превращаются в ослов. Иногда нас с Глебом уводило дальше соседнего двора. Мы, юные, поджарые, сгоревшие на солнце, плыли на лодке по лесной речке и протаскивали лодку между ветвистых корней деревьев. Пока речка не кончилась тупиком. Речка уперлась в стог и стогом закончилась. Может ли речка кончится тупиком? Наверное, мы плыли против течения, или это была оттока от большой реки, а не самостоятельная река. По склонам этой реки росла малина, я ее клевал, а друг мой морщился и брезговал. Водкой он не брезгует, а малиной брезгует. Портвейном разливным, жутким не брезгует, а минтаевой икрой брезгует. Поход кончился фиаско. Но это нормально, дружба всегда кончается фиаско. А ваши походы кончаются фиаско?

– Нет, отнюдь. Совсем наоборот. Мы собираемся в следующий поход.

– Ужас.

– Да в чем ужас?

– В отсутствии фиаско.

– Я не понимаю.

– Вот именно.

– Что?

– Что – не понимаешь. Я вот понимаю, что я, путая любовь с клоунадой, а секс с философией, утратил право на взаимность.

– Заявление клоуна.

– Вот именно. Я о том и говорю.

– Ну конечно, какие клоуну походы… – посочувствовала надменно Гата.

– А странствующий цирк? – обиделся я.

– Я о том и говорю! Поход – это странствующий цирк. Тебе это должно быть близко, – почти умоляла азартно Гата.

– Мне это как раз совершенно не близко. Наверное, ты права, но это мне как раз совершенно чуждо. Я и убежал из цирка поэтому. Поход, цирк, дружба без фатального фиаско – все это вызывает у меня обморок. Меня некоторые считают заторможенным, почти слабоумным. Другие, вот как Сохатый, например, полагают, что на меня давит самомнение. Сижу я, например, с Кантом в руках, никому не мешаю. Но Сохатый доматывается: «Силён!» Поворачивает к себе обложку моей книги, «силён!» – говорит. А в другой раз? Сижу я со Спинозой. Он опять косится на обложку, и всё то же. «Силён, – говорит, – силён, я вот не смог читать в подлиннике» – «На латыни?» – спрашиваю. «Почему на латыни?» – замирает. «Потому что в подлиннике. Спиноза на латыни этот трактат писал». Егор оскорбляется. Гегеля я уже в обложку обернул, чтобы Егор совсем уж не разобиделся. А он нет, как раз разобиделся. Посмотрел на обернутую книгу и на свой счет принял. А какое самомнение? Я просто на грани обморока часто и отвечаю поэтому невпопад.

– Сохатый твой урод.

– Почему же…

– Да потому, что, когда он за мной волочился во время той пьянки, когда вы чуть с ним не подрались, он, знаешь, как волочился-то?

– Как? Подсаживался, помню, к тебе на стул.

– Не только. Он мне говорил: «Все равно тебе ничего не светит. Что ты кочевряжишься?»

– А, вот он каков!

– Таков.

– А он еще хотел моим двойником стать. Нет, меня не проведешь!

– Почему двойником?

– Ну другом в смысле.

– Что ж, друзей может быть только двое?

– Строго говоря, да. Один друг, двойник. А другие так, кандидаты в двойники, только кандидаты. Говорят, в жизни может быть только одна любовь. А по мне в жизни скорее может быть одна дружба. По крайней мере, это сложнее – найти двойника, чем влюбиться.

– А что, если и то и другое? Если одновременно и влюбиться, и обрести в своей возлюбленной двойника? Ты не пробовал?

– Я об этом мечтал, но я этого не пробовал.

– А ты попробуй.

– На что ты намекаешь, моя дорогая?

– Какие уж тут намеки! Ты мне обещал массаж сделать.

– Да-да… Я помню… А сейчас мы случайно не в походе? Что-то наш бросок всё больше мне поход напоминает.

– В походе, конечно!

– Ты меня затащила все-таки в поход?

– Ну да. Я всегда затаскиваю в поход. Если я замыслила поход, от меня не отделаешься, и сам не заметишь, как в нем оказался.

Мы вышли к Яузскому мосту.

– Нет, все-таки это не поход, – сказал я.

– Почему? – спросила Гата.

– Потому что в походе нет цели. Или есть, но условная. Здесь же мы пришли к цели.

– К какой?

– К Яузскому мосту.

– А почему он наша цель?

– О, это очень долго объяснять, конечно, но я шел к нему много лет. Я чувствовал это место. Не поверишь, но я здесь никогда не был. Я приближался сюда с той, другой стороны, по Бульварному кольцу, а вышел теперь через Гончарную и Яузскую улицы.

– Как же ты шел, что пришел только сейчас?

– Кругами, большими кругами.

– А почему это твоя цель?

– Это место моего московского счастья.

– Почему ты решил?

– Я это просто вижу.

– Вот мы примерно так и ходим в походы. Ты вот чураешься, но у тебя то же самое. Ты наши цели называешь условными, но мы выходим к ним, как вот ты сейчас к Яузскому мосту, с тем же ликованием.

– Во-первых, я не стал бы называть это ликованием, – остерег я наставительно, – а во-вторых, цели становятся условными, когда их несколько: сегодня одна, завтра другая. Точнее, когда за одной целью встает сразу другая. А у меня все мои цели тупиковые. Представь себе лабиринт, в котором каждый тупик является блаженной целью.

– То есть ты испытываешь сейчас не ликование, ты испытываешь блаженство?

– Да, именно.

– А какая разница между ликованием и блаженством, душа моя?

«Да она азартна, очень азартна», – подумалось мне.

– В блаженстве есть оттенок отчаяния, а в ликовании – привкус тревоги.

– Не слишком ли тонко?

– Нет. Как, знаешь, в песне поется: «И вновь продолжается бой, и сердцу тревожно в груди, и Ленин такой молодой, и новый Октябрь впереди!» Это пафос туристов, это туристическая песня. Они ходят по лесам и горам в поисках нового Октября. Ходят в тревоге и ликовании. А я блаженно выхожу к Яузскому мосту, и мне не нужен новый Октябрь, мне вполне хватает старого октября: «Октябрь уж наступил – уж роща отряхает последние листы с нагих своих ветвей…» В этих пушкинских строках как раз родственные мне блаженство и отчаяние. Здесь блаженный тупик или один из блаженных тупиков. Я не перешагиваю свои цели, я ухожу от них той же дорогой, как Наполеон из Москвы. Туристы свои цели перешагивают.

– У тебя предубеждение какое-то.

– А у моего дедушки?

– Про дедушку не знаю, может быть, тоже какое-то предубеждение. Может быть, Сохатый в части самомнения все-таки прав?

– Может быть. Тогда, значит, он прав и в части «не светит».

– Не вижу связи.

– А я вижу. Он, конечно, отчасти прав. Но он не учитывает твои золоченые крылья, понимаешь? Поэтому он не прав. В походы ты ходишь, потому что тебе «ничего не светит», но со мной ты сейчас идешь, потому что у тебя золоченые крылья. Так же и с моим самомнением. Он, как психолог, как все психологи, не учитывает основного сакрального атрибута в человеке.

– А у тебя какой сакральный атрибут?

– У меня…

Вместо ответа я ее поцеловал.

– А поняла, какой у тебя атрибут! – отстранила она лицо, восторженно расширила глаза.

– Какой?

– Ты дельфин, от тебя Нептуном пахнет, соленым морем.

– От моего дедушки тоже пахло соленым морем.

– Значит, от тебя пахнет твоим дедушкой, а твой дедушка – Нептун.

– Это верно, – весело и подавленно одновременно признал я.


6.1


Мокрые доски


В моем сосновом детстве я дружил с Юркой Крюковым. Деревенский мальчик, первое воспоминание о нем, как он на велосипеде «Школьник» с одной педалью управляется. Солнце высвечивает и его и тонкий велосипед, а я ползу на своем хоботоколесном «Дружке».

Жил другой парень на нашей улице, его звали Генка. Я с ним не то чтобы дружил, так, общался через Юрку. Помню, что у него странный подпол был в избе. Какие-то лабиринты, мы ползли по лабиринту, это меня, конечно, восхитило.

Мой дядя съездил в ГДР, привез оттуда эротические журналы. Для того, он объяснял, чтобы откупаться от гаишников, если ехал он за рулем пьяный. «Останавливает ГАИ за превышение. А я не могу выйти! – рассказывал дядя надсадно и восторженно. – За рулем сижу, 160 выжал, но выйти не могу, ноги не слушаются. Протягиваю через окно журнал, лейтенант открывает и сразу забывает обо мне. Я, конечно, по газам. Выжимаю 170!»

В маленькой комнате, вмешавшей только словно вросшую в нее кровать, где дядя спал ребенком, а потом спал я, он обклеил стены страницами из таких журналов. И я трудно засыпал в присутствии хищно-прекрасных обнаженных немок. Или, наоборот, германские оголенные феи меня убаюкивали, потому что раньше я засыпал еще труднее – накатывалось колесо немого хорового ужаса, словно хор, повышая степень ужаса, одновременно повышает баллы немоты. Германские феи этот ужас смягчали, гармонизировали блеском кудрей и ложбинками четких скул.

Страницы из журналов я дарил Генке и Юрке, они жадно принимали их, а я не понимал их живого интереса.

Они и раньше вели себя непостижимо. Как-то пришли вдвоем ко мне в гости. Мы поднялись на чердак, обустроенный под комнату в форме каюты. Деревянные жалюзи, встроенные в потолок лампы, сухие камыши в вазе. Затеяли играть в «дочки-матери». Мне отводилась роль сына, Юрка и Генка, соответственно, изображали моих маму и папу. Для чего Юрка приспустил штаны и стал хохотать. Юрка был моим ровесником, но вел он себя таинственно, повторяю, непостижимо для меня. Обычно чужая таинственность вызывала у меня восторг, но теперь, когда Генка с улыбкой тоже приспустил штаны и подступил сзади к хохочущему Юрке, таинственность их поведения мне показалась чрезмерной. «Иди поиграй, – велел мне Генка, – а мы будем…» Он произнес привычное в тех местах слово, но несколько странное в обстоятельствах нашей изначально, как мне представлялось, невинной игры. Я оставил их наверху, сам же спустился вниз.