Дарья Домбровская, Алексей Домбровский
Печать Мары: Стрела

Последняя глава

Окончание «Печать Мары: Кольцо Книга II

15 декабря 7178 года от сотворения мира (25 декабря 1669 года от Рождества Христова) выдалось холодным и ясным. Новая изба Силина в крепости Курмыш пахла смолой и опилками. В ней было уютно и тепло. По-домашнему. От чего Николай, бывший гусарский поручик, уже успел отвыкнуть. Он прошелся по скрипнувшему под ним полу и тяжело опустился на лавку. Рана на ноге хоть и давно зажила, но нет-нет, а давала о себе знать. Олеся, его верная Берегиня, бросила на него обеспокоенный взгляд, чуть качнула головой и подошла к печи. Отодвинула заслонку и вытащила из глубины пода тарелку с дымящимися блинами. Сноровисто переставила её на стол, прямо перед Силиным. Он улыбнулся, хотел обнять девушку, но та легко отстранилась.

– Настя, Настенька…

Олеся позвала громче.

– Я здесь.

Настя, дочь Силина, вышла из сеней.

– Ну ты бы хоть разделась? – Олеся широко улыбнулась.

Настя молча стояла, переминаясь с ноги на ногу.

– Я щас.

Девочка двинулась было к печке, где в пространстве между ней и полатями висел кафтан Силина и шубейка Олеси. Но дойти не успела. С улицы донесся какой-то шум. Шум быстро нарастал. Уже были слышны отдельные слова веселой песни, тонувшие в залихватском свисте, смехе, завывании дудок и звоне колокольчиков.

– Уродилась коляда

Накануне Рождества.

За горою за крутою,

За рекою за быстрою.

За горою за крутою,

За рекою за быстрою.

Песня звучала всё громче и громче. За заледеневшим, покрытым белыми узорами слюдяным окном, вихрем промелькнули тени и уже под самым домом загремело.

– Коляда! Коляда!

Ты подай пирога,

Или хлеба ломтину,

Или денег полтину.

Улыбка озарила лицо Насти, глаза сверкнули веселым огоньком. Не успел Силин что-то сказать, как девочка быстро рванулась в сени. Входная дверь хлопнула, и веселая гурьба хлынула внутрь дома, пролетела по сеням и вывалилась, толкаясь и шумя, на простор горницы. Людской водоворот вытолкнул Настю на самый центр. Она стояла, глядя на ряженых широко раскрытыми удивленным глазами.

Силин поднялся навстречу гостям, и одновременно с его движением из толпы ряженых вывалился окрутник с огромной рогатой головой, весь одетый в бычью шкуру. На тряпке, обматывающей голову, были намалеваны большущие глаза и нос с вдетым в него кольцом. Ряженый в личине Быка двинулся в сторону Насти. Та часто заморгала, сделала неуверенный шаг назад, но Бык неожиданно остановился и протяжно заревел. Мужик, стоящий за ним, дернул за веревку, привязанную к бычьей шее. Бык снова было двинулся к Насте, но мужик опять задержал его. Ряженые достали хворостинки и начали стегать Быка. Тот ревел и, спасаясь от ударов, носился на привязи от одного конца горницы до другого.

Неожиданно мужик, державший веревку, выхватил из-за пояса топор и обухом ударил прямо в лоб Быку. Настя вскрикнула, Силин бросился было к ней, а Олеся только и успела всплеснуть руками. Раздался глухой треск. Бык зашатался и стал оседать на пол. На мгновенье все замерли, но тут из-под тряпки с шумом посыпались разбитые глиняные черепки. Толпа грянула смехом. Настя засмеялась вслед за всеми, и только Силин облегченно выдохнул.

Толпа ряженых закружила по горнице. Один из них подскочил к Олесе и запел нарочито дурным громким голосом:

– Как у кочета головушка краснехонька, Таусень!

У Николки-то жена хорошохонька.

Она по двору идет, ровно пава плывет.

Она в избушку идет, ровно буря валит,

Впереди-то сидит, ровно свечка горит.

В пологу она лежит, ровно зайка дышит.

Под натиском ряженого Олеся прижалась в стене. Она пыталась отодвинуться подальше от деревянной личины, с полных острых зубов улыбающимся ртом. Но окрутник всё напирал на неё. Заметивший это Силин подошел к нему и резко развернул к себе. Песня оборвалась, и разом в горнице повисла тишина. И тут на улице легонько зазвенел колокольчик.

Динь-динь-динь… Динь-динь-дин

Тонкий серебристый голосок позвякивал явно в такт чьих-то шагов. Звук всё приближался, хлопнула входная дверь. Силин, Олеся и незваные гости, как завороженные, смотрели в темный проем, ведущий в сени. На секунду колокольчик умолк. В дверном проеме показался цыган, а за ним высокая фигура с волчьей маской на лице. Цыган дернул за веревку, колокольчик звякнул, и волк медленно вошел в горницу.

Тут ряженые как будто очнулись от сна. Оглушающе и надсадно заревели дудки, забил бубен. Волк дернулся, забренчал колокольчиками, словно хотел сбросить с себя звенящее ярмо. ряженые завертелись в хороводе. Окрутник в зубастой маске тоже было рванулся присоединиться к танцующим, но Силин, сам не понимая почему, удержал его. Ритм всё нарастал, ряженые крутились вокруг быстрее и быстрее. Инструменты начали играть вразнобой, мелодия стала распадаться на звуки, превращаясь в какофонию. Ряженные визжали, ревели, орали.

Олеся закрыла уши руками. Силин оглянулся в поисках Насти. Та продолжала стоять посередине горницы, а к ней, переваливаясь с ноги на ногу, приближался волк. Он был всё ближе. Его массивная фигура нависла над девочкой. Серебристый мех начал вставать на загривке. Словно это была не маска… Силин бросился к зверю, но окрутник в деревянной маске задержал его. Он удивлённо обернулся, дернулся ещё раз, но ряженый держал его неожиданно крепко. Николай зло улыбнулся, качнулся, вначале отклоняясь назад, потом быстро придвинулся к противнику, ослабляя его хватку, и резко ударил по держащим его рукам. Ряженый охнул и отпустил руку. Силин быстро схватил окрутника за края маски и попытался её сдернуть. Движение было резким и быстрым. Противник потерял равновесие и упал. Маска так и осталась на нем. Силину показалось это странным, но он не придал этому значения. Важно было другое. Он не дал ему подняться. Придавил упавшего коленом, обхватил одной рукой за шею, лишая дыхания. Свободной рукой Силин схватил маску за длинный выпирающий подбородок и потянул ее вверх. Ряженый захрипел, закашлялся. Его тело забилось, руки засучили по земляному полу в напрасной надежде зацепить оседлавшего спину противника. Силин продолжал тянуть маску, но она никак не спадала. Он удвоил усилия, хотя в его голове уже зрело понимание происходящего. Невероятное, невозможное, но тем не менее реальное.

Окрутник хрипнул ещё раз и замолк. Силин быстро перевернул его на спину.Немигающие, глубоко утопленные в дереве глаза смотрели в потолок. Кривые губы по-прежнему щерились в нелепой, дикой улыбке, обнажив огромные, грубо вырезанные в древесине зубы. Силин провел по маске рукой и тут же её отдернул. Дерево было теплое на ощупь. Теплое, как кожа человека. Силин поднялся, ища глазами Олесю. Та стояла, прижавшись к бревенчатой стене. В глазах у нее стояли слёзы, а грудь сотряслась от беззвучных рыданий. Силин сделал к ней шаг, как за его спиной надрывно закричала Настя!

Силин обернулся на крик. Настя залезла под стол, а волк, настоящий матёрый зверь с отливающей серебром шкуре, пытался достать её лапой. Ряженые, толкаясь и сбивая друг друга с ног, бросились прочь из дома. Силин быстро огляделся. Никакого оружия не было. Он, не раздумывая, схватил лавку и, что есть силы, обрушил её на спину зверя. Лавка разлетелась в щепы. Волк недовольно заворчал и обернулся к обидчику. Силин стоял неподвижно. Отступать было некуда, а сражаться – нечем. Он вытащил из-за голенища сапога ножик. Волк ощерил пасть, как будто в усмешке. У Силина внутри похолодело. Надежды не было. Перед ним был не простой волк, а оборотень-волколак. Человек под звериной шкурой откровенно смеялся, увидев засапожный ножик в руке врага.

Волколак заворчал. Медленно, легко ступая, обошёл Силина с боку и зычно рыкнул. Было время жить, пришло, значит, время умирать. Силин встал в стойку, чуть выставив вперёд нож. Глянул на широкое хищное лезвине. До сердца не дойдет, точно. В глаз. Если удар вообще пройдет. Волколак снова зарычал. Было видно, как под шкурой напряглись его могучие мышцы. Он весь подобрался, готовясь к прыжку.

Но в тот момент, когда он начал приседать на задние лапы, чтобы бросить тело вперед, из кладовки наперерез ему бросилась белая тень. Олеся бежала к Силину, держа в руке его саблю. Волколак смахнул девушку одним движением лапы. Как тряпичную куклу. Берегиня отлетела в сторону и ударилась о стену. Сабля упала между Силиным и оборотнем. Человек оказался быстрее. Николка бросился вперёд и ухватился за рукоять. Волколак попробовал придавить оружие и наступил на него лапой. Зарычал, широко разведя передние лапы с огромными длинными когтями. Оборотень даже не понял, что только помог своему врагу. Силин рванул саблю, и под ногой у зверя остались только ножны. Не давая ему опомниться, Николай бросился к нему прямо в распростертые смертельные объятия. Оборотень не успел достать его зубами, как Силин вонзил ему клинок прямо в сердце. На всю глубину.

Смерть чудовища была мгновенной. Волколак протяжно и тоскливо заскулил и стал валиться назад, на спину. Его тело само сползло с сабли и с грохотом упало на пол. Уже в человеческом обличие. Но Силин даже не глянул на него. Отшвырнув саблю, он бросился к Олесе. Та лежала у стены, как сломанная фарфоровая кукла. Мертвецкой бледности лицо, подогнутая под неестественным углом нога. Под ней всё шире растекалась лужа крови из зияющей раны в боку.

– Олеся, Олесенька…

Силин рухнул перед ней на колени, поднял голову, прижал её к груди. Услышал, как рядом заплакала Настя, но даже не попытался утешить дочь.

– Николка, не плачь… Вода мертвая и вода живая. Жизнь за жизнь.

Она прошептала это чуть слышно. Он и не заметил, как слезы сами брызнули у него из глаз. Олеся с трудом подняла руку. Провела, чуть касаясь пальцами, по мокрой от слез щеке Силина. Ее прикосновения были легкими и успокаивающими. Только после них на щеках Силина остались кровавые следы. Которые он смывал своими слезами. Олеся улыбнулась. В ярко-голубых глазах тоже стояли слезы. От этого они казались бездонными голубыми озерами.

– Николушка… Не горюй, я не оставлю вас… я же …

Она не смогла закончить. Дыхание её прервалось, в груди захрипело. Озерная гладь в очах Олеси подернулась льдом. Взгляд остановился. Голубые озера навек сковал могильный холод.

– Олеся… Олесенька…

Настя бросилась ей на грудь. Силин бережно опустил голову Олеси на пол и закрыл ей веки. Лег рядом с ней, прижался к её волосам. И снова ощутил её запах. Терпких пряных трав и горькой полыни.

– Я не оставлю вас, я же Берегиня…

Знакомый голос прошептал ему эти слова в голове. Силин лежал молча, закрыв глаза. Из-под его опущенных век текли слезы. А рядом надрывно рыдала Настя.

Пролог

Матушке игуменье не спалось. Второй день что-то беспокоило её, не давая покоя ни днем, ни ночью. Лунный свет, пробивающийся сквозь узкое оконце, наполнял келью мягким серебристым сиянием. Грубо отесанные бревна, из которых была выложена стена, отбрасывали странные причудливые тени. Матушка Евсевия зажгла свечу. Пробовала читать, но сосредоточиться на житие Марины Антиохийской никак не получалось. Она сама не знала почему, но судьба Марины, которая добровольно шагнула в пасть дьявольскому дракону, была ей близка. Раз за разом перечитывала она, как дева, перекрестясь, вышла из утробы пожравшего её змея. «Радуйся, Марина, разумная голубица Христова, что победила злого врага! Радуйся и веселись, дочь горнего Сиона, что пришел день веселия твоего, когда войдешь ты с мудрыми девами в чертог нетленный бессмертного Жениха, Царя Небесного!» Но на этот раз чтение не помогло. Игра теней на стене не давала сосредоточиться. Евсевия бережно закрыла книгу, отложила на полочку, которая стояла возле узкого ложа. Быстро накинула на голову апостольник и вышла из кельи.

Ночь была прохладная. Игуменья повела плечами, согреваясь. Огляделась. Старая деревянная церковь Николая Чудотворца, построенная почти сто лет назад, стояла в перевязи строительных лесов. Матушка Евсевия тяжело вздохнула. Работы шли очень медленно. Трудники работали споро и на совесть, не пили. Не то, что монастырские крестьяне, которых она поначалу привлекла к работам. Но всё равно, делали очень уж чинно и неторопливо. Мужчины, пусть и Божьи работники, уже одним своим видом смущали монахинь.

Игуменья обошла церковь справа и пошла было к Богоявленскому собору. Но тут остановившись. В одном из окошек церкви блеснул отсвет пламени. Матушка Евсевия пригляделась. Да нет, померещилось. Она с облегчением перекрестилась, но тут отсвет появился снова. Ох ты, Господи! Игуменья быстро развернулась и заторопилась обратно. Лето было сухое, и она строго-настрого запретила оставлять свечи без присмотра. А тут! Кому вообще пришло в голову ставить их в ещё не освященном после ремонта храме. А может, какой-то трудник лампу забыл погасить? Ух, я ему!

Матушка остановилась на пороге, взялась за ручку, согнулась, тяжело дыша. Уж не девочка так бегать по ночам. Выдохнула и открыла тяжелую скрипучую дверь. Вошла, быстро перекрестилась и остановилась, осматриваясь. Внутри храм был похож на настоящую чащу. Строительные леса занимали почти всё пространство. Струганные жерди, как голые безлистные стволы, тянулись вверх. Их кроны-площадки терялись в полумраке где-то вверху. Косые лучи холодного лунного света пронзали темноту. Тихо. Никаких зажженных лампад, забытых ламп и оставленных свечей. Все-таки померещилось. Ну и хорошо.Матушка Евсевия с облегчением осенила себя крестным знамением. Пошла к выходу, но снова остановилась. Прислушалась. Звуки. Приглушенные, доносящиеся откуда-то издалека. Точно. Это же в приделе Святого Георгия. Это же его видно было от собора! Игуменья решительно зашагала между лесов. Голос стал звучать сильнее. Негромкий речитатив. Старческий, надтреснутый.

– Грешной Литова, сюдовт Литовэ.

Арасель Лuтовань, ладизэ-чиезе

Проклял Литову батюшка,

Прокляла Литову матушка…

Игуменья завернула в сторону придела. Пригнувшись, решительно шагнула в узкий проем. На коленях среди зажженных свечей стояла монахиня.

– Выдадим тебя Литова,

Просватаем тебя Литова, тебя просватаем,

Продадим Литова, продадим!

Так Литову за чужеземца прочили…

– Замолчи!

Голос оборвался. Стоящая на коленях женщина не решалась обернуться. Только лопатки подрагивали под выцветшей от времени рясой. Игуменья подошла к ней и повернула лицом к себе. Тут же отпрянула.

– Как… Как. Это… Ты. Старица… Да как же?

Евсевия отшатнулась. Старица поднялась с колен. Выпрямилась. Игуменья ожидала, что та бросится к ней в ноги, но старица стояла молча. Отблески пламени от свечей пылали в её глазах. Казалось, что это в них горел желтый огонь. А потом зрачки начали сужаться. Пламенные круги вытянулись в овалы, постепенно вытягиваясь по краям. Пока не стали похожи на две пылающие щелки.

– Изыди!

Игуменья крикнула, срывая голос в фальцет. Сделала шаг назад, боясь повернуться к старице спиной. Та стояла неподвижно. Потом заговорила:

– А она попала к Нишке,

Сына бога-молодцу…

– Ты что! Окстись.

Игуменья попыталсяь перебить старицу, но напрасено. Тогда она, пятясь, вышла из Георгиевского придела. Наскочила спиной на угол от лесов. Ударилась, но даже не почувствовала боли. Следом на ней шла старица. Не приближаясь, но и не отставая. И продолжала читать нараспев, как молитву, слова на незнакомом языке:

– Сыну бога-молодцу,

Богу грома и дождя…

Евсевия сделал ещё один шаг назад и запнулась. Под ногами лежал забытый строителями топор. Она быстро подхватила его и выставила перед собой.

– Не подходи, дьяволица. Не доводи до греха.

В голосе игуменье прозвучал страх. Старица только усмехнулась, и пламя полыхнуло в её глазах. Адское. Игуменья ударила, не раздумывая. Когда-то в молодости она была простой крестьянкой девкой и чем-чем, а топором пользоваться умела. Но то ли годы взяли свое, то ли старица оказалась слишком проворной, стальное лезвие только рассекло воздух. Игуменья еле удержалась на ногах, увлекаемая движением удара. Топор ударил в стену и чуть не выпал из её рук.

Евсевия занесла его для нового удара и замерла. Вместо стены удар топора пришелся на икону Богоматери. Кощунственная трещина легла недалеко от лица. Топор выпал из рук. Из глаз брызнули слезы. Как… Как!!!

– Нечестивица! Это всё из-за тебя. Будь ты проклята! Проклята!!!

Голос игуменьи гремел под сводами храма. Старица улыбнулась. Широко и хищно. Не доходя до алтаря, она встала, раскинула руки и запела:– Как Литова собралась-отправилась,

Как Литова собралась-поехала,

Огнями Грома небо наполнилось,

Жаркими молниями земля осветлилась,

Земля, небо потонули в грохоте,

Небо и земля задрожали…

Где-то вдалеке громыхнуло. Потом ещё раз. Уже ближе. Там, снаружи, стремительно надвигалась гроза. Молния ударила совсем рядом. Грохот грома ворвался под своды храма одновременно с ярким всполохом. Игуменья упала на колени. В голову пришел только недавно читанный тропарь Великомученице Марине Антиохийской:

– Агница Твоя, Иисусе, Марина

Зовет великим гласом:

Тебе, Женише мой, люблю,

И стражду Тебе ради…

Старица по-прежнему стояла на своем месте и пела свое. Голоса обеих женщин сливались вместе и, казалось, звучали в унисон. Только грохот грома перекрывал и заглушал их.

– И умираю за Тя, да и живу с Тобо-ою,

Но яко жертву непорочную приими мя,

с любовию пожершуюся Тебе…

– Бог Грома Литову отпустил

И на землю доставил…

Молния ударила в крышу. Из-под купола брызнул фонтан искр. Высохшее за сто лет дерево полыхнуло, как лучина. Огонь охватил деревянную церковь, словно зловещее пламенное чудовище, пробудившееся от долгого сна. Казалось, что все стены вспыхнули одновременно. Языки пламени, словно жадные звери, цеплялись за старые деревянные балки, перескакивали по переплетенным строительным лесам на стены. Дым заполнил внутреннее пространство. Лунный свет едва пробивался сквозь него, создавая иллюзию, будто церковь погружалась в двойственный мир света и тьмы.

– Яко Милостив, спаси души наша!

Отчаянный крик Евсевии потонул в шуме пламени. Он заглушил все звуки, наполняя пространство грохотом, подобным гневному реву невидимого зверя. А потом зверь вырвался наружу.

Монашки, разбуженные громом, высыпали на улицу. Они робко жались вдоль стены сестринского корпуса, молча наблюдая, как горит Никольская церковь. Огонь взметнулся вверх, выше маковки и креста, озаряя темноту ярким, пульсирующим светом. Окутанная ночным мраком, деревянная церковь пылала. Пламя, словно древний дракон, расправило свои могучие крылья. Как аспид, который обвивает добычу, огонь охватил церковь со всех сторон прежде, чем обрушить на нее всю мощь своего огнедышащего дыхания.

Из глубины пылающего здания раздался треск и грохот рушившихся балок и перекрытий. Огненный дракон зарычал, готовясь к полету. Стройный силуэт храма, тонущий в огне, задрожал, накренился и рухнул. К звездному небу взметнулось огромное облако дыма. Дракон рванулся вместе с ним вверх, пряча в черных клубах охваченные огнем крылья. Видение было такое явственное, что монашки, не сговариваясь, бросились на колени.

После обрушения стен огонь быстро погас. Там, где раньше возвышалась церковь, лежали разрушенные остатки, покрытые слоем пепла. Случайные языки слабого пламени временами вспыхивали среди развалин. Стало оглушительно тихо. Только изредка покой пепелища нарушали потрескивание тлеющих углей и шорох ветра. Неожиданно он усилился. Налетел порывом, поднимая круговерть огненных искр. Вместе с ним ожили люди. Отчаянно и тревожно забил пожарный колокол. Монашки и прибежавшие из недалекого лагеря трудники бросились за водой. А ветер уже гнал искры, как пчел из разворошенного улья, на соседский Богоявленский собор!

#

К утру оба храма лежали в пепелищах. Около придела Святого Георгия одна из монашек, разбиравшая завалы, нашла икону. Богоматерь «Достойно есть». Доска почернела от дыма и пламени, а около лика зияла рубленая рана. Чудом уцелевшую икону с почестями перенесли в Алексеевскую обитель. Там через несколько дней она чудом обновилась и замироточила. Кровью. В этот день, 23 мая 7178 года от сотворения мира, за сотни верст от Арзамаса, отряды Степана Разина взяли Астрахань. Русь с новой силой полыхнула пламенем новой междоусобицы.

#

Несмотря на тревожные вести о разинском бунте Курмыш жил своей обычной размеренной и спокойной жизнью. В палатах воеводы не было. Силин сошел вниз по резному крыльцу двухэтажного дома. Остановился внизу, размышляя, где лучше поискать начальника. Солнце снова выглянуло из-за туч. Идти по жаре через весь крепостной двор не хотелось. Силин усмехнулся. Решение пришло, само собой. Он сделал десяток быстрых шагов по солнцепеку. Потом, уже не торопясь, пошел вдоль крепостной стены, скрываясь от солнца в её тени.

Силин нашёл воеводу на Шестёрке. Эта башня о шести углах стояла над Арзамасскими воротами. Ещё на подходе Силин обратил внимание на незнакомого стрельца, который болтал в теньке с городскими казаками. Николай быстро поднялся по крутым сходам и вышел на верхнюю площадку. Петр Макарыч Елагин, курмышский воевода, сидел на табурете у бойницы и на вид был недоволен и озадачен. Увидев Силина, он, не здороваясь, протянул ему свиток.

– На, Николка прочти.

Силин подошел, взял ведомость и быстро пробежал глазами по красивым, похожим на печатные, буквам. Почерк, конечно, у арзамасского писаря был замечательный. А вот содержимое письма… Силин вернул бумагу воеводе. Тот встал с табурета, подошел к бойнице и задумчиво глянул на широкие луга, тянущиеся на противоположном низком берегу Суры. Постояв так с минуту, обернулся к Силину.

– Опять они ратных людишек хотят от нас. А у нас тут три калеки, да четыре инвалида, да мы с тобой. А вот коли до нас воры эти дойдут, а? Что делать-то будем?.. Вот то-то и оно.

Пока воевода проговаривал в голос свои невеселые думы, Силин молчал.

– Ну что молчишь?

– Да вот отрыли на пепелище пищаль свейскую, наладить бы её…

– Да я не об этом, что с этой арзамасской писулькой делать?

Петр Макарыч раздраженно помахал депешей перед Силиным. Тот замолчал.

– Помощничек с тебя. Так, давай собирайся. Поедешь в Арзамас. К Леонтию Палычу, к Шайсукову. Я отписочку сочиню пока, что мол непокойно тут у нас… Мордва, мол, черемисы замышляють недоброе… Ну а ты на словах и добавишь.

– Уволь меня, Петр Макарыч. Дел здесь и вправду невпроворот… Да и еще, – Силин замялся, – Настю хочу в монастырь свести.

Силин замолчал. Воевода хмыкнул, провел рукой по бороде.

– Ну, оно правильно, а то… люди говорют…

Он не успел договорить и осекся. Силин глянул на начальника так, что слова застряли у того в горле. Потом Петр Макарыч пришел в себя и продолжил. Торопливо, как будто извиняясь:

– Ну ты сам же знаешь, и ведьмой её кличут и отродьем упыриным… А тут монастырь. Всё чинно. И от греха подальше…

– Петр Макарыч, да плевать, что люди болтают… В монастырь к монашке-травнице, на учение.

– Вот и я говорю, хорошо это. На ученье. Ты давай тогда с ней. А я кого-нибудь другого пошлю. Вон Алексашку, пятидесятника стрелецкого… Он языком чешет, как баба помелом… А ты давай…

Силин развернулся, чтобы уйти.

– Погодь, а что ты про пищаль говорил?

– На пепелище Угловой башни нашли, засыпало её, видать. Знатная, свейская. Увка обещал направить её.

– Ещё одна пушка – это хорошо, – протянул довольным голосом воевода. – Ты всё тут организуй, а потом, коль охота, Настю вези свою по делам. Прощевай, Николка.

Силин уже спускался, когда Петр Макарыч крикнул ему вдогонку:

– Алексашке скажи, чтобы сюды шел.

#

Силин возвращался домой. Шёл медленно, волей-неволей мысленно возвращаясь к словам воеводы. Настя…сиротинка при живом отце. Меньше года они прожили вместе с Олесей, а дочь Николки прикипела к ней всем своим исстрадавшимся сердечком. А потом та страшная Масленица. Силин остановился и протер глаза рукавом. То ли солнце так слепило глаза, то ли… То ли… Какое к черту солнце, себя то что обманывать! Силин махнул рукой и крепко ухватился за рукоять сабли. Так, что костяшки побелели на пальцах. Выдохнул. Олесю не вернешь. А вот Настя… Отправить её с Курмыша от греха подальше. Не в монашки, нет конечно. В богодельню при обители. Пусть там травами своими балуется, сколь влезет. И слова там плохого за это не скажут. Вот и хорошо. Вот и решил!

Двор встретил его чистотой. Под навесом аккуратно сложены дрова, у колодца свежо натёртый журавль, на веретене воротец скрипит так тихо, что его почти не было слышно. В избе пахло сушёной мятой, хлебной коркой и зольною теплотой печи. Силин вошёл в сени. Снял кафтан, повесил на деревянный крючок, торчащий из стены, постоял у порога, прислушиваясь к дому, как к живому. Треск в брусе, сопенье огня за заслонкой, бледная полоска света на половице. Хотел позвать дочь, но не стал этого делать. Так и стоял молча при входе, наслаждаясь тишиной, покоем и уютом.

Настя вышла легко, почти неслышно. В руках у неё были узлы из холста. Видать перебирала сушёные травы. Она остановилась, посмотрела на отца – прямо, без робости, как умела одна она.

– Тятенька… вы пришли.

– Пришёл, – ответил он и почувствовал, как голос вдруг огрубел, словно лихоманка продрала ему снутри горло, – Как ты?

– А я тут полки разбирала, травы сложила. Мяту, зверобой, чабрец, – Настя осеклась, и бросила взгляд на отца, – Обедать?

Силин не ответил, только кивнул. Потом прошел в горницу и сел на лавку. На столе лежала шаль. Олесина, которую, почти не снимая, носила теперь Настя. Тонкая, пахнущая полынью; от запаха у него сжалось сердце. Надо было говорить. Сейчас. Пока не спрятался за домашними мелочами, пока не потянул разговор о хлебе, дровах, соседских новостях.

– Настя… – начал он и замолчал. Настя уже накинула платок на голову. Он увидел её тонкую шею, светлую прядь, выбившуюся из-под платка. Замолчал, снова собираясь с мыслями. Скажу – и станет тише. И безопаснее. И мне дышать спокойнее. Она, словно угадав его тягость, села на край лавки, положила ладони на колени.

– Тятенька, – сказала тихо, – позволь мне завтра в поле. Недалече, к перелеску. Там на южной кромке травы цветут уже вовсю. Надо бы взять пока не отцвели. Да и корень кое-где поднять.

Он вскинул взгляд. Внутри отозвалось привычной тревогой. Поле, ветер, пустота меж кустов, внезапная тень. Темная тень за спиной дочери. Его ночной кошмар, повторяющийся раз от разу.

– Одна не поедешь, – сказал он резко, так чтобы в корне пресечь возражения, – Скажи Вельмату, пусть с тобой будет. Без него ни шагу.

Она кивнула, легко, без торга.

– Хорошо, – Настя быстро встала и пошла в свою светелку собираться.

– Засветло, чтобы были тут, – Силин сделал паузу и улыбнулся, видя, как обрадовалась Настя, – Вельмату скажу сам.

Настя обернулась на пороге. На миг остановилась, словно захотела подойти ближе, обнять, но возвращаться не стала. Только улыбнулась. Открытой и радостной улыбкой. Скорее детской, а не девичьей. И быстро ушла к себе. Силин проводил её взглядом. Невысказанные слова легли тяжёлым камнем в груди. Не сегодня. Сегодня он не готов.

Когда дверь за ней мягко притворилась, тишина сделалась осязаемой. В углу теплилась лампада, золотила краешек киота. Силин встал, перекрестился, постоял, глядя на лики. Потом снова сел, и положил ладони на стол. Доска была выскоблена дочиста, тёплая. Только на краю темнела едва заметная царапина, та самая, что осталась от его ножа. Соскочил некстати с руки и глубоко врезался в дерево. Олеся тогда подошла к нему из-за спины, смеясь, накрыла его руку своей. Потом мягко отобрала нож:

– Угомонись уже. Хватит воевать! Стол он тебя всё равно переживёт.

Силин прикрыл глаза.

– Переживёт…

Сам не заметил, как произнес это вслух. Тишина повисла в воздухе. Остались только запахи и ровный тяжёлый стук его сердца. Пряная трава. Тёплая зола. Её волосы. Защемило грудь. Олеся. Она была в каждой вещи. Он вспомнил её голос – тихий, ровный, когда она шептала. Я не оставлю вас, я же Берегиня…

Тихо скрипнула дверь. Настя вернулась на цыпочках, поставила у печи вязанку лучин, посмотрела на отца. Он кивнул ей – коротко, всем видом показывая, что всё хорошо. Чтобы не показать ни слабости, ни лишней нежности. Она ответила такой же краткой улыбкой и исчезла снова. Силин хотел окликнуть её, но передумал. Он остался один. Тишина обняла его, как тёплый, но тяжёлый плащ. Где-то в бревне что-то снова щёлкнуло.От печи чуть заметно потянуло дымком.Силин опять провел рукой по теплому дереву стола. Прошёлся пальцами по выщерблинке и остановил руку. Жизнь шла, как положено, по-людски. Служба идет, дочь растет, конь кормлен, дом убран. И только в одном месте, была пустота. Там, где должна была быть её рука.

Глава 1: Каломун-трава

Лес резко оборвался. Ещё минуту назад дорога петляла среди белых, с черными метками стволов берез. Деревья стояли, плотно прижавшись друг к другу. А потом вмиг закончились. Как отрезало. Сразу поляна, без обычного подлеска и кустов по краю. Широкая и открытая. Почти поле. Двое всадников остановились на самом краю. Юнная девушка и молодой мужчина при сабле и пистолях. Девушка, сидевшая на коне по-мужски, спешилась, а её спутник остался в седле. Она выпустила подол сарафана, заткнутый за пояс. Расправила складки и разгладила руками простую, без узоров материю.

– Ты, Насця Николавно, давай не долго. А то сама знате, ваш батюшка заругает так, что мало никому не покажеця.

Мужчина говорил неторопливо, тщательно выговаривая слова, как будто читал по писаному, особенно выделяя звук «о».

– Я мигом, Вельмат.

– Вот ты опять… Зачем так называш? Я же Вахтиций.

Настя остановилась, обернулась к говорящему:

– Вельмат, ну какой ты Вахтисий?

– Какой-никакой, а как крестили, так и зовусь.

– А что тетка Арина тебя Вельматом кличет? А? И отец тоже, когда злится на тебя? А?

– Ну зовут, что поделать. Токмо то дома, то свои люди.

– А я что, не своя?

– Да как же барышня не своя, своя… Только ты, Насця, поспешай. А то, если затемно вернемся, тятенька, что тебе, что Вахтисию, что Вельмату так заделает! Ух…

Вельмат, крещёный ерзянин из небольшого села над Сурой, служил у Силина чем-то вроде денщика. И в поход собраться, и коня почистить, и саблей помахать. И, если что, за дочерью присмотреть. Для безопасности.

Дело в том, что пару лет назад Настя увлеклась травами. От Олеси, которая погибла, спасая её и Силина, ей достался травник. Называлась книга «Благопрохладный зелейник». Была она писана от руки, невероятно красивым четким почерком, неведомо сколько лет назад. Как только Настя выучилась читать, её было не оторвать от здоровенной книги в деревянной обложке, обтянутой пергаментом. Ну и теперь, как заправская травница, Настя собирала травы, сушила зелья и колдовала над лекарственными сборами. Готовые зелья она потом относила в Троицкую женскую обитель. При монастыре недавно открыли богадельню, где монашки лечили тело и врачевали души. Монастырская зеленщица, матушка Агафья, ценила Настины сборы и по мере сил обучала её врачеванию. В прошлом году в Курмыш приезжали закупщики из Аптекарского приказа. В тот день Настя на продаже трав заработала больше денег, чем отец за полгода государевой службы.

Вот и теперь, оказавшись перед поляной, Настя сразу приметила выбившиеся вверх маленькие белые цветочки каломун-травы. Трава была редкая и сильная. Средство это давало возможность воинам наводить страх на неприятеля, придавало уверенности в борьбе со зверями, помогало при родах, лихорадке, рези и ещё использовалась для победы над телесной похотью. Поэтому совсем неудивительно, что, завидев знакомые цветочки, Настя соскочила с коня и отправилась на сбор.

Она махнула Вельмату рукой и пошла за травой. Вот только белых цветочков было не видать. С высоты коня они были хорошо заметны, а с земли совершенно терялись среди буйства трав. Настя остановилась. Озадаченно повертела головой, выбрала направление, сделала с десяток шагов и снова встала. Не туда. Взяла правее. Снова ничего. С дороги было незаметно, но среди луга оказалась небольшая лощина. Настя хотела её обогнуть, но вовремя подняла голову. За лощинкой, на пригорке, увидела белое пятно. Вот туда. Нужно только перейти небольшой овражек.

Настя оглянулась на скучающего сопровождающего и заспешила вниз. И зря. Трава была мокрая и скользкая. Настя поскользнулась на влажных жёстких стеблях и упала назад, на спину.

#

– Ты что разлеглась? Вставай деточка, застудишься.

Настя приподняла веки. Перед глазами плыли солнечные круги. Приподнялась на локте и тут поняла, что она не одна, а голос ей не мерещится. Она резко подскочила.

– Ну что ты… что ты доченька. Не бойся.

Перед Настей стояла старушка. Невысокого роста, опрятная, с добрым скуластым лицом. Одета она была в длинную белую рубаху с широким поясом на бедрах. На груди на шнурке видел небольшой мешочек с вышитым ярким орнаментом. По поясу Настя сразу догадавшись, что бабушка- эрзянка.

– Шумбрат!

Это было почти всё, что Настя знала по-эрзянски. Старушка улыбнулась. Подошла чуть ближе. Только тут Настя поняла, насколько та маленькая и пожилая. Согнутая старостью спина, сухие, с выпирающими сосудами мозолистые руки, вцепившиеся в почерневшую от времени палку, изрезанное морщинами лицо. Только глаза были живые, не выцветшие.

– Здравствуй, внученька, здравствуй. Не это ищешь?

Настя вздрогнула. Старушка протянула небольшой холщовый мешочек.

– Бери, бери… знаю, ты за каломун-травой пришла.

– Откуда знаете?

Голос Насти дрогнул.

– Знаю, знаю… Я много чего знаю. А чего не знаю, то вижу. Я и высушила травку уже. Бери…

Старушка придвинулась ещё ближе. Настя уловила исходящий от нее странный аромат. Она часто встречала старых людей в монастыре и знала, как они пахнут. Почти всегда одинаково. Старостью. А тут было что-то другое. Нельзя сказать, что запах был очень приятный. Но необычный точно. Терпкий и незнакомый.

– Бери, бери… Не бойся.

Старуха протянула её мешочек. Настя почему-то заколебалась. Она сама не понимала, что с ней происходит, но в какой-то момент ей расхотелось принимать этот подарок. Она медлила, мысленно подбирая слова, чтобы отказаться, но при этом не обидеть старую женщину.

– Бери…

Старуха улыбнулась. Эта улыбка была такая добрая, почти детская, что Настя протянула ей свою руку навстречу. Мешочек был неожиданно тяжелый.

– Тут травы. Сбор очень хороший. И ефимок. Тебе на свадебку. Прими от бабушки.

Это было сказанно с такой добротой и заботой, что Настя улыбнулась и приняла дар. И в этот момент она дотронулась до сухих жёстких пальцев. Замерла, не в силах пошевелиться. Старуха стояла напротив нее. По-прежнему улыбалась, а в её голубых глазах мерцали искорки. Они множились, начинали крутиться, вначале хаотично, потом закружились водоворотом. Всё быстрее и быстрее. Затягивая за собой.

Окружающее пространство растворилась, потеряно формы и очертания. Даже свет. Тело Насти тоже как будто растворилось. Никаких ощущений, никаких звуков. Как когда-то много лет назад, когда кикимора Беляна захватила её тело. Настю накрыла волна страха. Но в этот самый момент она почувствовала на своей голове руку. Кто-то гладил по волосам нежно и успокаивающе. Но рука была жесткая, мозолимая. Она царапала кожу, так что Настя хотелось отбросить её, избежать этих прикосновений. Рука пропала, и девушку тут же швырнуло в новый водоворот.

Настя падала, кружась. Стремительно летела вниз. Потом увлекающий её поток сменил направление, и Настя воспарила. Внизу, прямо под ней, прикрытый серым туманом, проплывал незнакомый чуждый мир. Нереальный и призрачный. Лишенный жизни и света. Ветер начал слабеть. Незаметно Настя опустилась на землю. Или на то, что можно так назвать. Под ногами была не почва, а туманная пелена, в которой ноги утопали, как в глубоком снегу. Небо над головой стало единым серым полотном. Деревья и кусты, лишенные жизни, будто созданные из дыма, их очертания размывались, делая их едва различимыми, почти невидимыми.

Настя сделала шаг, и его эхо гулко отозвалось в пространстве. И тут она услышал эхо других шагов. Не своих. Кто-то, пока не видимый, шел навстречу ей. Настя снова испугалась. Ей хотелось крикнуть, но в горле вмиг пересохло. Язык онемел и отказывался подчиняться. Шаги были всё ближе и ближе. Впереди туман стал сгущаться и обретать форму. Настя отпрянула. Ей хотелось бежать, но ноги сделались ватными и непослушными, как в кошмарном сне. Преодолевая себя, она развернулась и смогла сделать несколько шагов прочь от надвигающегося из тумана неизвестного. И тут прямо перед ней из ничего выросла старуха-эрзянка. В своей чистенькой рубахе, с поясом-пулай на бедрах и мешочком на груди. Только вот лицо и волосы были странные. Словно, как мукой, покрытые легким налетом пыли.

– Шумбрат, Насця.

Настя вздрогнула от неожиданности. Откуда эрзянка знала ее имя?

– Виделись же, бабушка…

Старуха улыбнулась. В её глазах, теперь серых, сверкнули искры. От прежней доброты в старческих выбеленных очах ничего не осталось. Настя хотела выкрикнуть в непонятно чему улыбающееся лицо свои вопросы, выплеснуть страхи, но слова застряли в горле. И тут Настя почувствовала, что они не одни со старухой. Там, за спиной, кто-то или что-то стоит. Огромное и пугающее. Она видела, как ярзянка высматривает это нечто, но обернуться самой было выше её сил. Она знала, чувствовала, что тьма, от которой она хотела недавно убежать, пришла. Она уже здесь. Прямо за её спиной. Сердце Насти забилось чаще, дыхание стало прерывистым. Она стояла неподвижно, чувствуя, как страх окутывает её, словно холодный туман. Её сердце уже бешено колотилось в груди, а в ушах эти удары отбивались бешеными молоточками. Внутри всё сжалось от ожидания неизвестности, которая притаилась сзади.

Внезапно Настя почувствовала за спиной лёгкое дуновение, от которого волосы легонько шевельнулись. Это было похоже на дыхание – тяжелое и неровное, словно воздух вырывался из глубин огромного существа. Дыхание было горячее, но от него холодок пробежал по коже, заставляя каждый волосок на теле вздрогнуть. Настя замерла, пытаясь уловить каждый звук, каждое движение. Ежесекундно страх нарастал, захлестывая разум волнами.

Старуха по-прежнему стояла перед Настей со спокойной, словно приклеенной улыбкой на губах. Похоже, она была заодно с тем, что было за Настиной спиной. А может и нет. Эрзянка уже не смотрела туда. Серые, с блестками глаза, не отрываясь, вглядывались в Настю. А если сзади никого и нет? Девушка попробовала убедить себя, что это всего лишь плод её воображения. Но дыхание за спиной становилось всё отчетливее и громче. От страха мысли Насти окончательно запутались. Она понимала, что не может стоять так вечно. Но повернуться и встретиться лицом к лицу с источником своего ужаса, казалось, превосходило её силы.

Однако потом она ощутила внутри себя неожиданную мощь. Ей захотелось развернуться и посмотреть в глаза своему страху. И будь что будет! Может, это станет последним, что она сделает в этой жизни. Пусть так! Но это лучше, чем стоять, ожидая неизвестно чего. Но старуха то ли заметила её движения, то ли просто прочитала Настины мысли, и сказала:

– Не надо… не сейчас.

А потом произошло то, что заставило Настю забыть о дыхании за своей спиной. Прямо на её глазах морщины на лице старухи начали разглаживаться, как будто время потекло вспять. Серая пыль мигом слетала с седой головы. Сгорбленная годами спина медленно распрямилась, плечи раздвинулись, фигура налилась силой и молодостью. Настя не могла поверить своим глазам, но перед ней уже стояла не старуха, а молоденькая девушка, почти ровесница. Настя пригляделась. Лицо перед ней почему-то казалось ей невероятно знакомым.

Нет, нет… Этого не может быть! Это же она. Это было её собственное лицо. Её глаза… нет, глаза той, другой Насти, смотрели на нее с нежностью, пониманием и грустью. Как будто хотели ей что-то сказать. Их взгляд проникал в самую душу девушки. Та, не мигая, смотрела в карие с зеленоватыми прожилками очи напротив. Язык не слушался Настю, но она всё-таки сделала невозможное и произнесла пару слов:

– Кто ты? Что те-бе на-до-о?

Девочка напротив молчала. Опустила глаза и виновато, чуть заметно улыбнулась.

– Нолдык чумом… Прости.

Она сделала шаг в сторону Насти, потом ещё один. Подошла почти вплотную, раскинула руки и обняла её. От двойника пахло терпкими горькими травами. Запах был такой резкий, что Настя прикрыла глаза.

Так и стояла. Ей не нужно было открывать глаза, чтобы понять, что она осталась одна. Хотя нет. Что-то изменилось. Настя ощутила это. И тут ужас снова охватил её. Знание страшным и тяжёлым грузом упало на сердце. Познание, выстраданное и полученное другим человеком. Такое, о котором она не просила и, будь её воля, не попросила бы никогда! Дела, совершенный не ей самой, стали всплывать в её памяти. Добрые и не очень, серьезные и пустяшные, непростые, подчас трудные и странные, а иногда просто ужасные! Свои и чужие мысли закрутились в Настиной голове бешенной круговертью. Девушку затрясло мелкой дрожью. Это она! Она это сделала! Да нет, она не могла, она же Настя… Это всё старуха! Или уже она сама? Всё окончательно смешалось в Настиной голове!

– Нет, нет, не-е-ет! Ар-а-ась!!! Не-е-ет!

Настя изо всех сил, как могла, отчаянно попыталась оттолкнуть чуждое ей, что лезло настойчиво в голову и сливалось с её душой. Вначале ничего не получалось. Но потом Настя вспомнила Кикимору-Беляну. Как та выдавливала Настину сущность в самые дальние уголки разума, овладевая её чувствами, мыслями и желаниями. Эти воспоминания придали Насте сил. Ей всё же удалось разорвать уже наметившуюся связь с чужим сознанием. Она смогла отодвинуть от себя поток, до краев наполненный другой, не её, жизнью. Но усилия, которые она сделала, чтобы сохранить своя «я» опустошили её. Девушка охнула и, бездыханная, упала на серую землю.

#

Настя открыла глаза. Она лежала на мокрой траве. Пропитавшиеся сыростью шушун и рубаха неприятно холодили спину. Голова немного болела и кружилась. Девушка с трудом поднялась. Мешочек с каломун-травой валялся рядом с ней на земле. А вот никакой старухи рядом не было. Даже трава была примята только там, откуда пришла Настя.

– Насця… Насця-я-я-й!

В голосе Вельмата звучала неподдельная тревога. Настя подхватила непрошенный подарок и пошла вверх по склону. Её тело двигалось по инерции, повинуясь неясному внутреннему импульсу. Она шла механически, не раздумывая. Шаги были медленными и неуверенными. Ее взгляд был прикован к неведомой точке впереди, глаза широко раскрыты. Она видела реальность словно через тонкую вуаль, продираясь сквозь туман своих мыслей.

– Насця… Очнись-ка! Ты видишь меня? Настя!

Вельмат подскочил к ней, схватил ее за плечи, затряс. И тряс до тех пор, пока во взгляде девушки не появилась хоть какая-то осознанность. Настя словно очнулась от сна. Посмотрела на Вельмата. Знакомое, с короткой бородой лицо. Вельмат. Она уже здесь. На земле.

– Насця-я-я-й!!!

Вельмат снова встряхнул девушку.

– Ну слава Богу.

Настя подняла на него глаза. Немного скривилась от боли, так сильно Вельмат сжал её в своих ручищах. Тогда он разжал щипцы своих пальцев и облегченно выдохнул. Он, наконец, увидел в глазах девушки понимание.

– Ты зачем туда пошла?! Зачем!

Настя не ответила. Сама подошла к своей лошади, подоткнула подол сарафана и поставила ногу в стремя. Оглянулась на растерянного и встревоженного эрзянина.

– За травой, Вельмат.

Мужчина посмотрел на неё, потом перевёл взгляд на поросший цветами склон и снова на Настю. Та медлила, не спеша залезать в седло.

– Насця, а травы что ж не собрала?

Настя не ответила на его вопрос, а потом одним духом выпалила:

– А кто такая Сеняше?

Голос Насти прозвучал глухо. Незнакомое ей самой имя непривычно легло на язык.

– Се-ня-ше…

– Сеняше?

Вельмат переспросил и его голос прозвучал напряженно.

– Да, Сеняше… что о трех головах, спустилась на землю. Сыну Грома нужна её помощь.

Воин неожиданно побледнел.

– Ты откуда это взяла?

– Сама не знаю. Не помню.

Не оглядываясь на спутника, Настя, вскочила в седло.

– Так… Поехали, Вельмат!

Она бросила последние слова, как приказ. Ударила коня по бокам. Тот резко взял с места. Настя крепче взяла повод, стараясь удержаться в седле. У её груди, под платьем, в такт движению закачался маленький мешочек, висевший на шее на тонкой бечеве.

Глава 2: Курмыш

На дворе Курмышской крепости перед неровным строем пушкарей рядом с начищенной до блеска пушкой стояли двое. Завоеводчик местного воеводы, бывший гусарский поручик Николка Силин из детей боярских, что из Ёнгы, и свейский немец русской службы Уве. Лёгкий ветерок нагнал наконец тучи. Разомлевшие на солнце пушкари немного подобрались.

– Ви должны все пушка чистить, и они блестеть… как кота яя!

Шутка Уве впечатления на пушкарей не произвела. Да, в общем-то, он и не шутил. Чувство юмора у него отсутствовало начисто. Просто он думал, что московитам так будет понятнее. За десять лет плена и русской службы швед вполне сносно научился говорить по-русски. Но вот понимания с людьми у него не было. Поэтому и в этот раз Силин не сколько толмачил, когда швед не находил нужных слов, сколько своим присутствием показывал обленившимся пушкарям, что дело нужно делать. А не только огороды сажать, да в лавке торговать.

– Все всё поняли!

Силин обвел строй строгим взглядом. Пушкари закивали, всем видом показывая готовность потрудиться на благо Отечества.

– Как прикажете.

– Добро, добро… Да-да…

Швед снова заговорил, напуская на себя важность. Потом похлопал по нагретому на солнце чугунному стволу. Силин дернул Уве за рукав.

– Пойдем, Увка, покажу тебе кое-что. Пойдем.

Они прошлись вдоль рубленой из крепкого дуба крепостной стены. Обошли двор воеводы и вышли прямо к остаткам угловой башни. Она сгорела лет пятьдесят назад, но восстанавливать её не стали. Только теперь, когда непокойные вести о бунте докатились до крутых берегов Суры, начались суетливые и скорые работы. Провал между станами наспех заделали. Полусгнившие обгоревшие бревна, оставшиеся после пожарища, начали разбирать.

Силин уверенно перебрался через неразобранный ещё завал. Призывно махнул спутнику рукой. Тот нехотя двинулся следом, неуклюже перелезая через почерневшие бревна.

– Смотри.

Силин с победным видом ткнул носком ноги один из лежащих на земле обрубков. Швед недоуменно на него посмотрел.

– Да ты нагнись, не стесняйся.

Швед, кряхтя и ругаясь под нос, согнул колени, опустился на землю и тут же ахнул. Пачкая рукава, быстро протер грязный чурбан рукой. Обернулся к Силину. Глаза пушкарного мастера горели от возбуждения.

– Магнифик!

Силин довольно улыбнулся.

– Ну, а ты как хотел! Прочесть сможешь?

Швед утвердительно кивнул. Ещё раз протер металл.

– Бесформенный металл, отлитый в такую громаду, называется по праву «Большим драконом» и предназначен для того… – тут швед сделал паузу, потер рукой, пригляделся и продолжил, – чтобы рыкать за Ригу и разрушать окопы. Отцам и отечеству посвящает патриот».

– Да, далеко сего аспида занесло. Так, Увка. Пищаль мы сегодня вытащим… Я пушкарям скажу, чтобы тебе подсобили. Поставить её надобно у Красной башни. Справа. Чтобы в ополье смотрела. Понял?

Швед, по-прежнему, сидя на корточках около пушечного ствола, снова кивнул.

– Рыга-а-а…

Голос шведа дрогнул. Он в очередной раз провел рукой по грязному металлу.

– Я, герр Силин, из Рыгги-и.

– Это хорошо, Увка. Сродственники вы с ней, значит. Будет тебе теперь ещё с кем поговорить. Хотя не поймете друг дружку.

Швед удивленно поднял на него голову.

– Ну ты год глянь. Вон… девятый. Под ляхами Рига-то твоя была!

Силин усмехнулся. Швед на шутку никак не отреагировал. Быстро отвернулся. Силин заметил, что в глазах у него мелькнули слезы. Да уж… Ну а кому сейчас хорошо. Улыбка сбежала с губ Николки. Вспомнились родная Егна, Шабанова гора, уже подзабытые лица близких и когда-то любимых людей… И тут Силин одернул себя. Самому бы сейчас не рассупониться. Олеся… Сердце защемило от густи и тоски. Хоть волком вой. Не просто так он сам запретил себе даже думать о ней. Одно имя рвало сердце на части…

– Всё, хватит сентименты распускать. Ты проверь, всё ли справно, а я пойду пройдусь маленько.

Силин решительно развернулся и зашагал мимо недавно поставленных деревянных палат воеводы в сторону ворот. Около них стояли два разомлевшие на солнышке стрельца. Заметив сына боярского, они торопливо подтянулись. Но тот прошёл мимо, не обратив на них никакого внимания

#

Кабак, который держал Иван Поликарпыч, был единственным к Курмыше. Силин любил сюда захаживать. Не сколько за свежим пивом, которое варили тут же на пивоварне, сколько за густыми наваристыми щами с солониной. Силин любил эти щи самозабвенно и бесповоротно. Как только он появлялся на пороге в любое время, что утром, что под вечер, кабачник тут же протяжно кричал в кухню:

– Николай Порфирич пришли!

И черед пару минут на столе перед Силиным стояла плошка с густым варевом. Но сегодня аппетита у Николки не было. Он сидел молча и меланхолически гонял деревянной ложкой маслянистые капли жира по поверхности супа. Он ждал Натсю к обеду, но она так и не вернулась. Хорошо, что хоть Вельмат с ней.

– Э-э-эх…

Силин не удержался. Набрал в ложку гущи, так чтобы размягченное, практически распавшееся на волокна мясо, смешалось с капустной мякотью. Осторожно подул, отгоняя пар. Хотел уже отправить ложку в рот, как услышал какой-то шум за окном. Прислушался. Тихо. Снова взялся за ложку, но шум повторился. Силин все-таки отправил ложку в рот и тут же пожалел об этом. Горячая жидкость обожгла небо. Силин чертыхнулся.

– Да что ж это за день такой.

С шумом, раздраженно бросил ложку на стол. В мгновение ока кабачник был уже рядом.

– Иван Поликарпыч, что там у тебя разорались на дворе…

Кабачник сконфузился, наклонился к Силину поближе.

– Да стрельцы тут давеча столовались. Проездом. Бабу в Арзамас везут. Напилися, ну я их и выпроводил отдохнуть на сеновал. Проспались вродя, теперь сбираются.

– А орут-то что?

– Да Бог их знат.

Шум повторился. Женский крик вырвался наружу и резко оборвался.

– Да чтоб тебя!

Силин шумно встал, так что лавка, на которой сидел, грохнулась на пол. Кабачник схватил Силина за рукав.

– Николай Порфирич, ты бы не встревал, мало ль что. Стрельцы-то архирейские, вроде как.

Силин молча отцепил руку старика и вышел во двор. Огляделся. В углу у большого сеновала стрелец в черном походном кафтане спокойно и неторопливо запрягал лошадь в телегу. Тишина. Силин хотел было вернуться в трактир, как баба снова заголосила.

– Карау-у-ул… Наси-и-и-лят!

Крик шел с сеновала из-за спины невозмутимого стрельца. Силин рванулся на голос. Стрелец оставил разбирать сбрую и вырос у Николки на пути.

– Куда прёшь, паря? Иди своей дорогой отсель. А то…

– А то что?

Не успел Силин договорить, как стрелец ударил. Резко, практически без замаха, целясь здоровенным кулаком прямо в лицо. Николай с трудом уклонился, сделал движение в сторону, разрывая дистанцию. И тут же ударил противника по ноге чуть сбоку под колено. Стрелец рухнул как подрубленный, и Силин, не давая ему опомниться, одним ударом засадил ему кулаком прямо в переносицу. Стрелец взвыл, сжимая обеими руками сломанный нос.

– Так-то… паря.

Силин перешагнул повереженного противника и вошел в ригу. Глаза не сразу привыкли к темноте. Один из насильников, который держал жертву за руки, заметил его первым. Он молча рванулся к нему и тут же упал, подруленный подсечкой. Силин ударил его ногой по голове, как спихивают с дороги кочан гнилой капусты. Третий стрелец успел только обернуться и встать с колен. Он даже не успел натянуть порты и стоял перед Николаем жалкий и нелепый, прикрывая мудя руками.

– Что ж ты, сука, творишь?

Силин подошел к нему почти вплотную. Баба на сеновале за спиной стрельца зашуршала сеном, видимо, прибираясь.

– Это она… ведьма… сама нас соблазняла…

Стрелец говорил скоро, торопясь и глотая слова.

– Ага. Сама, конечно, и орала потом…

От стрельца пахло перегаром и чесноком. Силин стоял перед ним, особо не понимая, что ему теперь делать. Хотя стрельцы были одеты с сермяжные носильные кафтаны, кабачник не перепутал. Николка сразу приметил фиолетовый цвет шапки на первом стрельце. Тот, который запрягал лошадь, и остался на дворе. И тут Силин увидел в испуганных глазах стоящего перед ним насильника мелькнувшую искру торжества. Но нет…

Он резко пригнулся и ушел с разворотом. Сабля глухо ударила в деревянную балку. По ходу движения Силин выхватил свою саблю, развернулся и ударил противника в бок под правую руку. Стрелец охнул, выронил из рук оружие и упал на сеновал, схватившись за бок. В последний момент Силин развернул саблю и удар пришелся плашмя. Вместо того, чтобы выпустить негодяю кишки, Силин сломал ему пару ребер. Тут же отошел в сторону на случай, если противник сможет продолжить схватку. Но тот так и не поднялся. Николай небрежно отбросил ногой упавшую саблю. Та, гремя, покатилась по грубо отесанным доскам пола. Снова подошел к побледневшему от страха насильнику. Провел лезвием по рукам.

– Ну что, херой?

Прижал холодный металл сильнее.

– Отрезать бы тебе мудя, да саблю марать грех. Давай, собирай своих дружков и дуй отсель. Чтоб духу твого здесь не было.

– Как… как это? А ведьма? Нам же в Арзамас её нужно…

– Ведьма здесь.

Пока Силин вел разговоры, женщина встала за спиной беспортошного стрельца и что было сил пнула его прямо между ног. Тот взвизгнул, упал на колени, потом сполз на землю, скрючился и заныл…

– Знатно ты его.

Перед Силиным стояла молодая женщина лет двадцати пяти. Высокая, стройная, с распущенными волосами. Волосы! Огненно-рыжая грива, словно пламя, спускалась каскадом волн по плечам. Солнечные лучи, пробивавшиеся через дырявую крышу, играли в волосах множеством оттенков, от медного до ярко-красного. Они создавали вокруг лица женщины светящийся ореол, который подчеркивал её светлую кожу и яркие черты лица. Простой, мешковатый, местами порванный сарафан не мог скрыть стройность и изящество её силуэта. Глаза цвета темного золота смотрели на Силина ясно и открыто.

Девушка не отвечала. Быстро и привычно собрала волосы в пучок, подобрала вываленный в сене платок, отряхнула его и прикрыла голову. Подошла к скулящему у её ног стрельцу. Приноровилась и снова ударила его в прикрытое руками срамное место. Стрелец снова завыл.

– Хватит.

Силин отвернулся и вышел из риги.

– Гришка, Гришка!

Мальчишка, прислуживающий в кабаке, выскочил из дверей кухни. Силин призывно махнул ему рукой. Парнишка заскочил в сарай. Глянул на стоящую девку и лежащих стрельцов.

– Ух ты! Во дела? Чой-то?

– Так, – Силин схватил парня за плечи, – дуй к воротам, пусть казаков городских пришлют. Этих вот прибрать.

– А-а-а… этих. Я щас.

Гришка развернулся, бросил быстрый взгляд на рыжеволосую и рванулся выполнять приказ.

Силин обернулся к пленнице. Та подошла к нему. Вплотную. Они были почти одного роста. В ее золотых зрачках ярко горело солнце. Встала совсем близко, так, что ее грудь почти коснулась его. Силин ощутил ее запах. Живого тела, сена и ещё чего-то знакомого, но, казалось, неуместного и потому ненужного. Они стояли друг против друга. Силину вдруг показалось, даже воздух между ними сделался плотным, а тишина повисла в воздухе как натянутая струна бандуры. Ни слова. Только дыхание, глухое биение сердец. Рыжая была перед ним. С непокрытой головой. Её волосы были, как огонь на солнце. Щёки вспухнули багрянцем. Но не от жара борьбы, а так, если бы внутри ярко горело пламя. Она не двигалась. Только смотрела. Прямо, открыто, без стыда и без вызова. Глаза у неё были цвета мёда, и в этих глазах Силин вдруг увидел себя. Усталого, с потемневшей душой, но всё ещё живого. Он стоял, не зная, куда деть руки. Казалось, стоит только подойти к ней поближе и нарушится что-то, что зарождалось между ним. Или уже было. В груди теснилось дыхание, поднималось к горлу, но слова не находились. Всё, что можно было сказать, уже было в их взгляде.

Ветер шевельнул ворота сарая. Створки со скрипом заходили под порывами. Солнечный свет ворвался внутрь помещения и скользнул по её лицу. Медовые глаза загорелись теплым, мягким светом. Под их взглядом Силин вдруг почувствовал, как боль, саднящая боль утраты, уступает место чему-то иному, тёплому, давно позабытому. Рыжая чуть приподняла подбородок, губы дрогнули. Он сделал шаг. И она не отступила. Теперь их разделяло не больше шага, и её дыхание касалось кожи. От её волос пахло сушёной малиной, дымом и чем-то диким, полевым. Силин поднял руку, хотел коснуться её плеча, но остановился в полпути. Его ладонь повисла в воздухе. Рыжая посмотрела на неё, потом на него, и медленно, почти неслышно, выдохнула. Она словно ждала чего-то. Молчание стало невыносимым. И в этом молчании, в том неосуществлённом прикосновении, будто родилось то, что ни уговорами, ни временем не вытравить. Живая, острая, неукротимая сила. Не вспышка похоти, не желание, но любовь. Как первый день весны. Безрассудная, яростная и безоглядная.

Он, наконец, коснулся её. Легко, как дотрагиваются до воды, боясь спугнуть отражение. Она не отпрянула. Только закрыла глаза. Между ними всё словно замерло. Слова, страх… Осталось лишь дыхание. Общее, горячее, живое. Без которого нельзя уже жить. Какое-то время они ещё стояли друг напротив друга. А потом, она сама поцеловала Николку. В губы. Дерзко, уверенно. От неожиданности Силин было отпрянул, но она удержала его, не давая разомкнуть уста. Прижалась к нему всем телом, так крепко, что он почувствовал, как стучит её сердце. Силин хотел обнять девушку в ответ, но она прервала поцелуй и выскользнула из его рук. Отпрянула и быстро вышла из риги.

– Спасибо, Николушка, не забуду твою доброту…

У Силина перехватило дыхание. Ох как давно его так никто не называл.

– Подожди… откуда ты знаешь… Стой!

Силин бросился следом. Девушка уже садилась на телегу, в которой её привези в Курмыш. Обернулась и улыбнулась широко и открыто. Ударила хлыстом лошадь.

– Ещё свидимся…

Она сказала что-то ещё, но её слова потонули в грохоте копыт. Вызванный Гришкой отряд городских казаков влетел во двор кабака через открытые ворота. Силин отдал распоряжения. Стрельцов скрутили. Вот только один из них, бесподштанный, так и остался лежать на деревянном полу риги со спущенными штанами и перерезанным горлом. Окровавленная сабля, оброненная другим стрельцом, торчала как могильный крест. Кто-то воткнул её в щель пола около трупа. Силин с удивлением глянул на труп. Как, когда? И, главное, кто? Рыжая? Но… Она же была с нии всё время. Или может ему так показалось? Как бы то ни было, всех стрельцов, и живых и мертвого, отвезли в поруб. Одних на роспрос, другого в холодную.

#

В избе воеводы от множества свечей было светло как днем. Ставни на окнах были открыты, чтобы пустить в нагретое за день помещение вечернюю прохладу. Воевода сидел в кресле злой и набычившийся. Его завоеводчик снова подкинул ему проблем. Всем хорош был Силин. И помощник толковый, и воин опытный, и к людям умел подход, вроде, найти. Но Петру Макарыу было с ним неспокойно. То одно, то другое приключится. А теперь вот, подумать только!

– Я всё понимаю, Николка, но для чего ты ведьму-то отпустил.

Силин потупился.

– Не отпускал я её.

– А как тогда? Сама улетела?

– Может, и улетела. Не я её сторожить был назначен.

– А стрелец? Тоже сам? Саблей по горлышку и крест себе поставить успел…

Воевода откинулся в кресле. Взял со стола один из свитков. Стал читать. Силин стоял перед ним. Злой и молчаливый. Хотя не то, чтобы он был не рад, что пресек насилие.

– Вот, смотри… – воевода швырнул свиток на стол, – уже и челобитную накатали. И в Арзамас, будь уверен, дойдёт всё вот это…

Силин стоял, переминаясь с ноги на ногу. Дело было дрянь. Виноватым он себя не чувствовал, убитого стрельца ему было совершенно не жаль. Злился только на себя. Изрядно злился. Уж больно легко рыжеволосая обвела вокруг пальца. Хотя… Стоила Силину прикрыть веки, как перед глазами появлялись темно-золотые зрачки с играющим в них солнцем. И злость его сразу пропадала, словно растворялась в их пламени. Ни дать ни взять, колдовство какое-то!

– Ты слышишь, вообще, меня?

Воевода стоял уже рядом с Силиным.

– Окстись, Николка!

Петр Макарыч сделал пару нервных шагов, остановился, вернулся к столу, порылся в бумагах.

– Вот. Мне тут настоятель из Пурдошек пишет. Там монастырь есть Рождества Богородицы нашей, – тут воевода перекрестился, – так вот.

Воевода поводил по свитку глазами, нашёл нужное место, откашлялся и начал читать:

– Мордвины те чинят нам обиду и насильство великое и крестьянской вере поругаются, на монастырь палками бросают. А как ходим мы около монастыря со кресты по воскресеньям и по владычным праздникам, и на ердань на Крещение, они приезжают на конях и крестьянской вере поругаются, кричат и смеются, и в трубы трубят, и по бубнам бьют, и в смычки, и в домры играют, и с огнем под монастырь приходят и сжечь хотят…

Воевода отложил свиток:

– В монастыре том, ещё государь наш Михаил Федорович таможню учредил. Надобно казну эту в Темников привесть. Ты рейтаров возьми десяток, им здеся всё равно делать нечего. Только жрут и пьют, черти. Так что поезжай с ними. С глаз долой, а божьим людЯм в помощь.

Силин хотел промолчать, но не удержался:

– Так ты давеча в Арзамас хотел меня с письмецом отправить. К воеводе. Так давай! Я туда и обратно… От Насти далече уезжать не хочу.

– Точно не в себе ты, дурья башка. В Арзамас… Туда и обратно, – передразнил воевода. – Ты уже сразу голову свою бестолковую в петлю засунь и поезжай. Туда он захотел. Я тебе битый час про челобитную талдычу! Думаешь, никто ещё не донес, что ты стрельца патриаршего порешил?

– Я не…

Воевода цыкнул на Силина, и тот осекся.

– Всё! Николка! Слушать не хочу. Сбирайся. Не хочу, чтобы тебя из-за гниды какой-то на дыбу определили. Всё, я сказал! Разговор окончен.

– Спасибо, Петр Макарыч. Прощевайте.

Силин развернулся и пошел к выходу.

– Стой.

Силин остановился в дверях.

– Там при монастыре теперь женская обитель есть и при ней богадельня. Ты Настю свою с собой возьми. Так-то лучше будет. Понял?

Силин молча кивнул и вышел из палаты.

Глава 3: Стрелы

Шел пятый день похода Силина из Курмыша. Отряд медленно двигался по почти пустому тракту. Сезонные работы давно закончились, ярмарки и торжища закрылись в ожидании зимнего сезона. Редкие встречные крестьянские или купеческие подводы съезжали на обочину и настороженными взглядами провожали вооруженных всадников. Силин шел в голове отряда. Рейтары и две телеги с доспехами, амуницией и запасами пороха двигались в небольшом отдалении. Настя, обычно сидевшая в одной из телег, села на коня и выезжала на нем поближе к отцу. Какое-то время они шли обок. Настя крутила головой по сторонам, не решаясь начать разговор с отцом.

Старый тракт тянулся через осенние поля, извивался между холмами. То там, то тут стояли небольшие рощицы с оставшимися почти без листьев деревьями. Они выглядели темными скелетами, оголенными и безжизненными. Лишь изредка среди них мелькали редкие островки листвы, которая все еще держалась на ветвях, сверкая золотом и бронзой в лучах солнца. День действительно был очень солнечный. Но несмотря на тепло света, в воздухе чувствовалась прохлада осени. Настя несколько раз зябко ежилась и радовалась про себя, что накинула душегрейку. Небо над дорогой было ясным, глубокого синего цвета, без единого облачка, и солнце щедро заливало землю своими последними теплыми лучами.

– Что надумала?

Голос Силина вырвал Настю из задумчивости. Мерный ритм пути, унылые и однообразные виды по обоим сторонам дороги, ввели девушку в состояние сонной отрешенности. Силин был чуть впереди, против солнца, поэтому Настя прикрыла глаза ладошкой, чтобы увидеть лицо отца.

– Заснула?

Силин усмехнулся. Он сам мог спокойно спать в седле, привычный к долгим переходам.

– Нет, – голос Насти прозвучал немного раздраженно. Хотя ничего постыдного, даже если это было правдой, в этом не было, – Я поговорить с тобой хотела.

– Ну говори тогда.

Настя молчала. То, что произошло с ней неделю назад, когда она приметила в поле эту злосчастную каломун-траву, не выходило у нее из головы. Но как рассказать отцу, то, что она сама-то не могла понять?.. Нужно было с кем-то поговорить, обсудить, что произошло с ней там, в призрачном сером мире, но… Она не знала, ни как начать разговор, ни как его вести. Ей уже самой начинало казаться, что ничего на самом деле и не было. Только видение от того, что неудачно приложилась головой, когда упала. Или все-таки что-то другое случилось с ней там. Она тут же вспомнила пугающее ощущение чужого присутствия внутри себя, прикосновение чужого разума и незнакомых, не надуманных тобой, мыслей. Тень, которая пробежала по лицу Насти, не ускользнула от взгляда Силина.

– Настя, ты скажешь уже, что с тобой? На тебе лица нет который день! Ну, что? Ты из-за монастыря так на меня взъелась?

Настя ухватилась за спасительный посыл и кивнула головой.

– Ну ты даешь! – Силин шумно выдохнул. – Ну а мне что делать прикажешь? И так все на тебя косятся, а тут ты одна там останешься.

– А тебе нельзя было не ехать?

От неожиданного вопроса Силин даже попридержал коня. А действительно? Ну понятно, что донос, рейтары в Темников, подсобить монахам в Рождественской обители… Но все же это можно было решить и без его участия. Да и кто бы сейчас в Арзамасе стал заниматься наветом какого-то пусть и патриаршего стрельца, когда с Астрахани валит со своей ватагой сам Разин!

– Так воевода нака… Наказал ехать…

Силин даже не договорил. Злость на самого себя охватила его. Зачем? Зачем он послушал воеводу! Конечно, Петр Макарыч ничего плохого ему не желал. Просто выпроводив его под благовидным предлогом из Курмыша, снимал с себя всякую ответственность. Если вдруг арзамасское начальство вспомнит об извете. Фу-ты ну-ты. Да еще Настю с собой поволок. Ну, Петр Макарыч… Подсуропил ты мне. Силин начал злиться все сильнее. Но тут уже голос Насти вытянул его из невеселых раздумий.

– Тятенька… Мы, когда с Вельматом по травы ездили… – Настя запнулась, – я старуху там одну встретила… Не пойму…

– Николай Порфирич!!! Николай Порфирич!!!

По дороге навстречу Силину во весь опор несся рейтар из дозора, который двигался в полуверсте впереди отряда. Всадник подскочил, резко осадил коня, так что тот припал на задние ноги и чуть не встал на дыбы.

– Николай Порфирич! Тама струги воровские к монастырю идуть!

Силин резко развернул коня.

– К оружию! Живо!

Строй рейтар смешался. Всадники, толкаясь и мешая друг-другу, заспешили к телегам, где везли оружие и броню.

– А ну стоять! – голос Силина звучал зычно и твердо. – Слушай! Направо, кругом заезжай!

Сумятица быстро прекратилась. Колонна развернулась, и рейтары быстро выровняли строй.

– По одному к оружию!

Сам Силин был уже почти у телег. Возницы уже слезли с облучков и вытаскивали кирасы, шлемы и пороховницы. Рейтары, получившие бронь, быстро и сноровисто одевали ее, прилаживали снаряжение и отъезжали в сторону.

До Насти никому не было дела. Она тронула поводья и выехала на вершину ближайшего холма. Внизу, среди темных убранных полей и покрытых пожухлой травой холмов, извивалась голубая лента реки. Воды ее стариц, похожих на небольшие озерца, серебром блестели в лучах солнца. Черные деревенские домики, распаханные полосы огородов казались нанизанными на тонкие нити дорог. Эти ниточки сходились, переплетались между собой и в конце концов сходились у стен двух монастырей и пристани. Купола церкви, увенчанные крестами, возвышались над монастырскими постройками. Золото крестов ярко блестело на солнце в кайме серебристого оклада озер. Легкие облака плыли по небу, временами затеняя окрестности. Но каждый раз, когда солнце вновь выглядывало, кресты и белокаменные стены начинали сиять с новой силой.

Настя пригляделась. На голубой глади реки двигалось несколько темных точек. Корабли! Мачты на всех, кроме одного, самого дальнего, были сложены. Один из стругов уже подходил к пустой пристани. За спиной Насти послышался глухой рокот. Рейтары на рысях, в полном вооружении, неслись вниз, чтобы встретить незваных гостей.

#

Тревога оказалось ложной. То, что дозорные приняли за разбойничью ватагу, оказалось купеческим караваном. Уже издалека Силин заметил, что к пристани подходили тяжело груженые неповоротливые чердачные струги, а не быстрые ертаульные, которыми обычно пользовались воровские шайки. Зато, благодаря ложной тревоге, в монастырь отряд Силина прибыл в блеске полного вооружения, произведя на монастырских насельников весомое впечатление.

Рождество-Богородицкий монастырь, что стоял на левом берегу Мокшы, переживал не самые лучшие времена. Пятнадцать лет назад царь Алексей Михайлович приписал обитель к Звенигородскому Саввино-Сторожевскому монастырю. Заезжие игумены от звенигородских архимандритов тут не задерживались. Да были они похожи больше на приказчиков, чем на отцов духовных. Несмотря на то, что монахи работали, не разгибая спины, монастырь хирел, кельи рушились, братия старела, пристань простаивала. Только таможня работала исправно. Да и то всё уходило в Саввинский монастырь.

Но самое страшное, не было в монастыре благолепия. Как ни старался старец Иов, замещавший очередного заезжего «гостя» привлечь молодых послушников, ничего у него не получалось. Единственным прибытком было строительство новой Николькой церкви, взамен разрушенной. Не помогли даже переданные из Саввино-Сторожевского иконы и немногочисленные святые реликвии. Монастырская жизнь неуклонно летела в пропасть. Обитель хирела и таяла.

Два храма за покосившимся забором, руины двух игуменских церквей и храма во имя Сергия Радонежского, убогий старый корпус с общими кельями, заброшенные, с прохудившимися крышами сараи у верфи на самом берегу реки. Силин поставил рейтар на постой в Пурдошках, Настю отвёл знакомиться с монашками Рождественской Богадельни Краснослободской десятины Починковской. А сам с Вельматом отправился в монастырь. Найти чашника Антония среди двадцати оставшихся монахов не составило труда. В пределе Святого Рождественского собора Саввы чашник укладывал в увесистые сундуки ценные вещи. Клал безжалостно, всё подряд, как на пожаре.

– Ты бы так не торопился, брате, – Силин усмехнулся в усы, – успеется ещё.

Монах зло зыркнул на него. Ничего не ответил, просто продолжил свою работу не сбавляя темпа. Силин чуть отошел в сторону и стал разглядывать покрытые копотью лики на иконах. Антоний заполнил сундук, прикрыл тяжелую крышку.

– Пособи, – сказал чашник, не обращаясь ни к кому конкретно.

Силин кивнул Вельмату и тот, нехотя, подошел к монаху. Оба взялись за мощные кованные ручки, каждый со своей стороны. Рывком оторвали тяжеленный сундук от пола. Но не успели сделать и шагу, раздался хлопок, больше похожий на выстрел, а за ним страшный грохот. Сундук вырвался из рук и его содержимое, блестя медными и бронзовыми боками, рассыпалось, разлетелось по полу. Вельмат выругался и показал Силину вырванную с корнем ручку.

Чашник злобно топнул о пол ногой. Но сдержался. Принялся было собирать раскиданные подсвечники и чаши. Потом сообразив, что сломанный сундук уже не пригодится, молча вышел из храма.

– Чудной какой, – бросил ему вслед Вельмат и тоже вышел на воздух.

Силин постоял немного в одиночестве. Молча прошелся по храму. Постоял под куполом. Краски фресок выцвели и местами осыпались, оставляя на стенах проплешины. Было тихо, так что было слышно, как перекликаются мужики у реки, сталкивая в воду лодку. Постояв еще немного, Силин пошёл к выходу.

На дороге, выкатившись далеко из придела, лежала дароносица. Силин поднял её. Хотел сразу положить обратно в сундук, но, поддавшись неожиданному порыву, открыл медную крышечку. Внутри лежало несколько простых, чуть проржавевших наконечников для стрел. Пять массивных острия на подложке красного бархата. Силин пригляделся. Они были разные. Четыре- тяжелые бронебойные с тремя гранями. Такие были хороши против кольчуги и доспехов. А один наконечник был гнутым о двух лезвиях, похожим на заточный полумесяц. Срезень. Название само, непонятно откуда, появилось у Силина в голосе. Такие стрелы давно уж были не в ходу. Силин взял его в руку. Наконечник оказался неожиданно тяжелым, как будто был сделан не из железа. Его задок тоже был непривычный. Обычные черешковые крепятся с помощью металлического стержня, который нужно вогнать в середину древка. А здесь задок был втульчатый, с трубкой на конце. Николай пригляделся повнимательнее. Ему показалось, что под слоем ржавчины проступают какие-то выцарапанные то ли буквы, то ли насечки.

Откуда-то из бокового придела появился старый сгорбленный монах. Он маленькими шажками подошёл к Силину. Глянул, на наконечник стрелы, так заинтересовавший Силина, и хмыкнул:

– Это сынок вещь наиценнейшая. Полукибирье это большое, на два острея, вот тут смотри, – старик провел скрюченным пальцем, по широкой части наконечника…-, тута золотом травы наведены, а вот тута, по краям видишь? Титла государя царя и великого князя Ивана Василича всея Русии! Понимаешь… Грозного самого царя!

Силин почтительно рассматривал надписи. И орнамент, который старый монах назвал травой, напомнил ему что-то совсем другое.

– А точно это травы? Вот тут…

– Не знаю… Может и травы, а может рисунок какой. Острия – то это старые… Говорят, что вот этим, – монах ткнул пальцем в торону срезеня, – им вот, убили князя Изяслава Глебовича, брата Андрея Боголюбского. Когда он на Булгар Великий ходил. А то этого…

– Положь…

Увлеченный рассказом, Силин не заметил, как Антоний вернулся. От неожиданности сын боярский невольно дернулся. Старый наконечник оказался неожиданно острым. Кровь брызнула из рассеченного пальца. Порез был небольшой, но глубокий. От него выше по руке пошла боль. Острая и неожиданная. Совершенно не соразмерная ране.

– Неча тут всё хватать! А ну дай!

Чашник грубо вырвал и дароносицу, и наконечник стрелы у Силина из рук. Не договорил, развернулся и быстро зашагал обратно в придел. Загремела медь. Антоний охнул. Видимо, налетел на один из лежачих светильников. Силин услышал это и удовлетворенно усмехнулся. Стоящий рядом с ним старик монах тоже не стал скрывать улыбки. И поделом тебе. Если бы не непроходящая боль, Силин не преминул что-то сказать дерзкому чашнику. Но он только вытер кровящий палец тряпицей, которую всегда держал при себе. До свадьбы должно было зажить. Николка с трудом усмехнулся. Только уже грустно и со вздохом. Ладно, нечего раскисать. Да и Настей нужно заняться.

– Ты извини брат…

– Владимир.

– Ты извини брат Владимир… Пока мне… Дел по горло.

Силин поклонился монаху и, перекрестившись, вышел из собора.

#

Снаружи Силину неожиданно поплохело. Руку словно кололи сотни острых иголок. Он уже не чувствовал пальцев, будто их отрубили одним ударом. Сознание начало мутиться, лоб мгновенно покрылся горячечной испариной. Чтобы не упасть, Николка оперся спиной о стену собора. И не заметил, как сполз по ней прямо на землю.

– Ты зачем меня позвал?

Силин с трудом открыл глаза. Прямо перед ним, обжигая его ледяным взглядом, стояла сама Мара. За её спиной было запорошенное снегом поле и серебрилась скованная льдом Мокша. Николка хотел ответить, но не мог. Теперь иголок стала тьма. И они втыкались одновременно во всё измученное болью тело. Не было сил не то что вымолвить слово, а даже вдохнуть. Мара поняла это и улыбнулась.

– Неожиданно, да, Николка Силин…? Одно неосторожное движение, и ты сам ко мне пришел…

Николка с трудом, продираясь через боль, только и смог выдавить из себя несколько слов:

– Не звал я тебя…не звал!

Мара снова улыбнулась:

– Ты не звал. Кровь твоя позвала. Сам дал мне её. Это мой срезень. И другие жала тоже мои. По моему приказу выкованы, в крови людской закалены и именем моим означены! В вашей церкви спрятать их от людей хотели, но глупые попы сами железцо моё в мир вернули!

Мара засмеялась. Словно льдинки с лёгким звоном били друг о друга. Она стояла перед ним, сотканная из легиона маленьких, едва заметных глазу снежных завихрений. Неожиданно движение снежинок стало замедляться. В самом низу, там, где призрачный сарафан парил над землей, движение снежинок утихло совсем. Они словно повисли в воздухе, а потом стали медленно падать вниз.

– Ты позвал меня очень далеко от моих мест. Здесь я слаба. Тут в меня никто и никогда не верил, и жертв не слагал… Пока… Всё ещё впереди…

Боль Силина стала невыносимой. Он глухо застонал и хотел закрыть глаза. Но не смог. Даже веки уже не подчинялись ему. Мара приблизилась к нему. Её лицо было так близко, что Николке показалось, что его обожгло её ледяное дыхание. Хотя вряд ли Маре нужно было дышать. А ему было надо. Вот только воздух словно замерз в его легких.

– Не бойся, Николка Силин, твой час не пришёл. Я принимаю твою кровь. Живи…

Боль разом прошла. Силин судорожно вдохнул. Ни Мары, ни снега не было. Не по-осеннему яркое солнце, низкие избы Пурдошек, голубые изгибы Мокшы, темные здания Рождественской Богадельни…

– Я слаба здесь… Но я с тобой. Не бойся меня… Бойся пламени…

Холодный шёпот похолодил ухо. Солнечный день вмиг словно погас, утратил свою яркость. Нет, солнце светило по-прежнему, на небе не было ни единого облачка. Но будто серая тень накрыла всё вокруг. Забрала часть тепла. Часть жизни…

#

От монастыря до богадельни путь был короткий, минут десять неторопливой ходьбы. Можно было, конечно, пойти или поехать по дороге, но Силин решил пойти по тропинке, идущий вдоль самого берега Мокшы. Он не спешил. Невеселые мысли не отставали и не давали покоя. Он постоянно смотрел на свой палец, где не было уже никакой раны. Если бы не тонкий, словно застарелый шрам, он был бы уверен, что это всё ему привиделось. И боль, и замёрзшая Мокша и …Мара. Он боялся даже подумать о ней. Нет не боялся. Не хотел, отчаянно не хотел снова впускать её в свою жизнь. Покой. По-ко-й! Вот что ему нужно… Силин остановился. Вельмат, шедший следом, тоже встал. Молча застыл на расстоянии пары шагов. Силин сошёл с натоптанной тропы и пошёл к берегу. Остановился у самой воды. Водная гладь была как зеркало. Ни единого всплеска, ни волны, ни ряби. Течение было совершенно незаметно, как будто река застыла, скованная тончайшим, невидимым глазу, льдом.

Вот он, покой. Силин не мог оторвать взгляда от отливающей серебром водной глади. Мысли, только что бередившие душу, ушли куда-то. Неподвижная, будто застывшая, вода манила, обещая спокойствие и умиротворение. Николай сделал шаг вперед. От носка его сапога по безупречно гладкой поверхности пошла мелкая рябь. Не успела она затихнуть, как в самую середину реки с шумом приводнилась утка. За ней другая, третья. Шум крыльев, плеск и утиный клекот наполнил воздух. От севших на воду уток пошли круги, набегая один на другой. Покачивая вывернутыми наружу корнями, перед глазами Силина медленно и неспешно проплыло корявое дерево, упавшее в реку где-то в верховьях. От бывшей, только что покойной лепоты, не осталось и следа.

Поддавшись неожиданному порыву, Силин поднял лежащий у края воды плоский камень, быстро примерился, пригнулся и запустил в реку. Камень полетел хорошо, почти ровно над водной гладиной. Через десяток саженей ударился о воду, отскочил, подпрыгнул, снова ударился и поскакал дальше. Шесть… Семь… Десять…

– Тринадцать.

Голос Вельмата прозвучал так неожиданно, что Силин вздрогнул. Он не заметил, как молодой воин подошёл к нему сзади. Ему вдруг стало неловко перед ним за свою детскую забаву. Что было позволено молодому эрзянину, для Силина, со стороны, должно было выглядеть смешно и нелепо. Но пока он мялся, Вельмат нагнулся, выбрал на берегу подходящий камень и, широко улыбаясь, запустил его в сторону уток. Вначале казалось, что камень куда-то пропал. Но саженей через двадцать послышался первый всплеск, потом второй и… Утки, надрывно крякая и быстро взмахивая крыльями, взлетели в воздух, а камень летел всё дальше, пока не зарылся в поднятую птицами волну.

– Пятнадцать. Кабы не утки, больше было бы.

Вельмат удовлетворено вытер руки о кафтан. Силин усмехнулся. Молод, но справен. Хотя, какой молод? Сам- то он в его годы… Николка усмехнулся. Да, уж стареть видать стал, раз так рассуждать начал. Быстро нагнулся, поднял камень и почти без замаха, запустил его над водой.

– Шестнадцать… Учись паря!

Удовлетворенно потер руками. На душе стало неожиданно хорошо. Есть ещё порох в пороховницах! Ну а теперь пора. Дела, которые он должен был сделать, никуда не делись. Зато настроение его заметно улучшилось. До тех пор, пока он не пересек порог Рождественской богадельни.

#

За ограду женского монастыря Николку не пустили. Видимо, бесчинное поведение местных крестьян, мордвы, слуг, да и, что греха таить, монахов мужского монастыря, давало о себе знать. Силин прождал у чахлого частокола, огораживающего обитель, с полчаса. Под неодобрительным взором Вельмата сбивал со скуки головки с репьев. Наконец вывели Настю. Её сопровождала сухонькая сгорбленная монашка. Силин поначалу даже не узнал дочь. На ней была длинная, не по размеру, ряса и какой-то несуразный выцветший грязно-серый платок на голове. Нижний край рясы был весь в бахроме и волочился по земле. Настя подтянула пояс, чтобы подол был чуть выше. Нервно и раздраженно, видимо не первый раз. Силин молча обнял дочь и отвел чуть в сторону.

– Вижу, не очень тебе тут.

Настя молчала, потом согласно кивнула. Силин обнял её крепче. Он смотрел куда-то в сторону, поверх монастырских стен. Туда, где над крестами собора кружила пара чаек. Настя положила ему голову на плечо и тоже молчала. Они простояли так минуту. Затем девушка отстранилась от отца и посмотрела ему прямо в глаза.

– Ты хочешь меня здесь оставить?

Силин растерялся. Разговор об его отъезде и что Настя будет ждать в богадельни его возвращения из Темникова должен был начаться не так. Как точно, Николай и сам не знал, но уж очевидно не с этого вопроса!

– С чего ты так решила?

– Это не я решила, а ты…

Оба замолчали. Настя была права. Он уже всё решил и теперь ему нужно было ей это объяснить. Самому Силину не хотелось расставаться с дочерью, но он был убежден, что так будет лучше. На время. На пару недель.

– Мы казну монастырскую везем. Только глухой и слепой о том не ведает. Сама знаешь, какие сейчас времена. Лихих людей больше, чем мурашей в муравьиной куче. Не надо тебе с нами ехать…

Силин сделал паузу. Он ждал возражений, но Настя молчала. Стояла отстранившись, смотря куда-то за спину отца. Поэтому он тут же продолжил. Говорил, как можно мягче, стараясь быть убедительным и излишне не давить на дочь. Она же у него умница, понимать должна.

– Так будет лучше. Покойнее всем. А за тобой Вельмат присмотрит.

Настя повернула к нему голову.

– Его всё равно сюда не пустят.

– Да он тут рядом будет. У него в Малых Пурдошах сестрица живет. Вона дом ейнов.

Силин махнул рукой в сторону крытых дранкой крыш, темневших совсем рядом.

– Вон тот, справа, ближний с палисадничком.

Но Настя не смотрела, куда показывал Силин. Она смотрела на него. Николай замолчал. Хотел обнять дочь, но она отстранилась. На душе стало совсем погано. Не так, не так нужно было поговорить. От досады на себя Силин разозлился. Девке уже скоро замуж, а он всё возится с ней, как с малой. Сказал так, значит так тому и быть! А он… так лучше, сяк лепей… ути-пути… Тьфу! Злые слова уже вертелись на языке, но тут Настя порывисто прильнула к нему. Прижалась так, что он почувствовал, как колотиться ее сердечко. Дочь зашептала быстро, глотая слова, как будто боясь, что Силин ее остановит, перебьет и не даст выговориться до конца.

– Страшно мне, тятенька. Не за себя, за тебя боюсь. Беда вокруг тебя ходит. Я её чую. Не спрашивай как, просто чувствую. Я рядом с тобой должна быть…

Она замолчала. Силин тоже. Потом мягко отстранил Настю от себя. Увидел заплаканное лицо дочери. Осторожно вытер слезы.

– Ну что ты, Настенька. Я уже взрослый мальчик, справлюсь. Невелика справа, дело плевое. Отвезём казну и назад в Курмыш пойдем.

Силин попытался отшутиться. Но даже улыбка у него вышла кривая и вымученная. Вытер с лица Насти еще одну набежавшую слезинку. Выдохнул. И заговорил ровным, спокойным тоном:

– Всё. Хватит плакать. Слезами делу не поможешь. Нужно ехать. Как смогу, сразу за тобой вернусь. Вельмат здесь будет. Если что…

Николай замолчал. Про это «если что» не то, что говорить – думать не хотелось. Ничего. Справимся. Как до этого справлялись. Всё. Пора. Хватит прощеваться. Силин одернул полу кафтана, подтянул простой потертый кожаный пояс, поправил саблю на боку.

– Прощай доченька. Даст Бог, свидимся!

Настя стояла молча, потупив взор. Потом подняла голову, выпрямилась, расправила поникшие было плечи. Посмотрела прямо отцу в глаза.

– Береги себя, тятенька.

Развернулась и зашагала в сторону ворот. Монашка неодобрительно зыркнула на Силина и засеменила следом. Николка проводил их взглядом. Тяжело вздохнул и подошёл к Вельмату, который стоял неподалеку у порубленных Силиным репьев.

Глава 4: Леди Гамильтон

Трактир, стоявший почти на самом берегу Яузы, встретил Василя густым, как крепкое варево, теплом и плотным собранием запахов. С порога в нос ударил тяжёлый дух кислого пива, дыма из печной трубы, жареного мяса, солёной рыбой и старых, пропитанных пролитым пивом и людскими разговорами досок.

Он выбрал место у стены, в тени закопчённой балки, так, чтобы видеть и вход, и окна, сквозь которые угадывались мутные силуэты прохожих. И при этом не бросаться в глаза. Привычка, выработанная годами службы в Разбойном приказе. Стол был шершавым, с выщербленными краями. Василь отставил в сторону тарелку с тушёной капустой и ломтем свинины – порция, по-немецки щедрая, осталась наполовину нетронутой. Не мог он есть в три горла, как здешние обитатели. Для московитов все жители Кукуя были «немцами». Василя, отделявшего немцев от влохов и французов, забавляло, бытовавшая в русском народе байка, что все иноземцы с запада, суть немцы, потому как они «немые». Не владеющие русской речью или говорящие на ней косно, не пойми, как. Ну и пусть. Зато здесь можно было, не таясь, курить трубку и выпить настоящего кофе.

Мальчишка-кельнер поставил перед ним крохотную фарфоровую кружечку. Аромат был густой, терпкий, обволакивающий. Василь медленно отпил обжигающий напиток, поставил кружку на стол, набил и закурил трубку. Аккуратно разложил на столе принесённые трактирщиком подшивки – «Северного Меркурия» (Nordischer Mercurius) и «Европейской субботней газеты» (Europaeische Sambstagige Zeitung). Он любил просматривать европейские новости, но взгляд неизменно цепляли заметки о Московии. Было в этом странное ощущение – читать о событиях, что произошли здесь месяц, а то и полгода назад. Особенно, если сам был их участником, будучи подьячим Разбойного приказа. Но иной раз попадалось и то, о чём в Москве предпочитали не говорить – по крайней мере, вслух.

Немецкий язык он знал неплохо – ещё с времён учёбы на теологическом факультете Ягеллонского университета в Кракове. В той, другой своей жизни. Вспомнив её, Василь тихо вздохнул. Казалось, что студенческие кутежи, лекции на латыни, дом Фауста, дуэль с деканом Вагнером фон Гиршбергом и… явление демона Баэля – всё это было сном. Иногда весёлым, иногда пугающим. Сном, который не отпускает. Василь улыбнулся кончиками губ и перевернул приятно зашуршавший газетный лист.

«В Московии, по слухам, вспыхнул большой мятеж, и хотя царь послал мятежникам грамоту, призывающую их к повиновению, они разорвали её и сожгли, а тех, кто её доставил, повесили… Вследствие этого его царское величество велел выкатить пушки на стены Москвы».

Известия были старые. Василь знал, что три года назад такая грамота была передана Разину в Яике делегацией донских казаков. Собрав круг, тот потребовал второй подтвердительной грамоты царя, стремясь этим выиграть время. К моменту возвращения Разина в Астрахань из похода в Персию воровской атаман получил грамоту от посланца князя Львова, поцеловал её, но, как показали дальнейшие события, сделал это лишь для того, чтобы оттянуть время. Василь отхлебнул еще кофе и взял следующий номер.

«Пришло достоверное известие о том, что известный мятежник Степан Тимофеевич Разин не только с каждым днем присоединяет к себе всё больше народа и войска, но и добился больших успехов под Астраханью. После того как он обратил в бегство посланных против него стрельцов и уничтожил несколько тысяч из них, он стал штурмовать Астрахань, и так как тамошний гарнизон, вопреки воле коменданта, отворил Разину ворота, он взял город, а коменданта и тех князей и бояр, которые остались верны царю, велел повесить. Разграбление церквей было предотвращено тамошним митрополитом.

Указанный мятежник послал письмо архимандриту в Казань с требованием, чтобы тот при его прибытии вышел ему навстречу с надлежащими почестями. Опасаются, что Разин постарается овладеть крепостью Тарки, находящейся на самом рубеже царских владений у Каспийского моря. А поскольку это место находится далеко от Москвы и при теперешних обстоятельствах, как это уже видно, будет трудно послать туда помощь, то возможно, что Тарки тоже окажутся под властью мятежников и торговля с Персией и Россией может быть прервана…»

Василь лишний раз подивился осведомленности немцев. Хотя, что тут удивительного… В Московии, куда ни плюнь, в немца попадешь… То купец, то аптекарь, то мастеровой, то военный или… подьячий. Хотя он «немым», конечно, не был. Но всё равно своим не стал. Так и остался литвином.

«Посланный против мятежников московский генерал Долгоруков требует стотысячную армию, а иначе не решается показаться на глаза врагу. Но двор не в силах собрать такую армию, так как тяглый люд не хочет вносить на это пятину, лаясь на свою несостоятельность…»

Чем дольше Василь листал страницы, тем больше портилось его настроение.

«Число мятежников достигло 150 000 человек, и их возглавляет старый тайный враг Москвы по имени Степан Тимофеевич Разин…»

«Из самой Москвы мы имеем следующее известие об этом от 14 августа: мятежник Степан сперва захватил Царицын и другие места на реке Волге, а затем занял несколько высот под Астраханью и, установив там большие пушки, преградил путь по этой реке. Когда губернатор Астрахани послал ему навстречу 6000 человек во главе с вице-губернатором, мятежник с помощью особой военной хитрости наголову разбил их и после этого решился атаковать саму Астрахань».

Василь отпил кофе и скривился. Тот уже давно остыл и оставлял на лице такую же гримасу, как плохие новости, которые дальше становились ещё хуже. Мало того, что воры хитростью взяли Астрахань. Хуже было, что гарнизон ослабленный поражением и недовольный низким жалованьем, защищался очень слабо. Только губернатор с ближними людьми и несколько иностранных офицеров оказали сопротивление. Но их быстро осилили, и в наказание отрубили им руки и ноги, а затем повесили. Один голландец по имени Боттелер, который на свое несчастье находился там со своим судном, долго оборонялся, но в конце концов и его одолели, и убили вместе с остальными.

Василь велел принести ещё кофе. Обжигая губы, выпил терпкий ароматный напиток. И пробежал глазами по ровным рядам равнодушных букв. Дальше шло о намерении Разина казнить всех важных русских господ и прежде всего воевод. О том, что он захватил в Астрахани много военного снаряжения и особенно пушек, что прервана торговля с Персией и прекращена доставка многих товаров, в том числе соли и рыбы. Василь перелистнул новую страницу.

«Царское величество очень боялось этого мятежника, который был очень обходителен и сумел привязать к себе и держать в своих руках многих лучших московских офицеров и угрожал великому городу – Москве. Однако к неукрепленным местам была спешно двинута армия под водительством князя Юрия Долгорукова, действовавшего с великим усердием. Он нанес упомянутым мятежникам такой удар, что многие из них разбежались.

Дальше Василь читать не стал. В сердцах отложил газеты в сторону и крикнул принести себе шнапса. Редко он пил это немецкое пойло, но сейчас ему захотелось именно его. Пока несли выпивку, Василь глянул в окно. И замер. Женщина в европейском платье, но покрытая русским платком так, что не было видно лица, быстрым шагом шла по улице, постоянно оглядываясь. Проходя мимо, она бросила быстрый взгляд на трактир. В этот момент платок, приоткрылся, показав на миг часть лица. Но даже того немногого, что Василь смог рассмотреть, было ему достаточно понять, что он точно знает эту женщину. Но… этого просто не может быть. Это невозможно… Но тут их взгляды встретились. Она тоже узнала его. В растерянных глазах беглянки блеснул лучик надежды. Не дожидаясь шнапса, литвин отбросил газеты и выскочил наружу.

#

До сумерек было ещё далеко, но в узкие переулки Кукуя, как москвичи называли Немецкую слободу, солнце и днем проникало редко. Поначалу Василь не увидел беглянку. Быстро огляделся по сторонам и уже краем глаза поймал спешно удаляющуюся фигуру. Придерживая саблю, бросился за ней. Потом остановился и решил немного обождать. И не зря. Буквально тут же из-за угла вышли два немца. Судя по одежде, лютеране. Стараясь не выдавать себя, они быстро и явно целенаправленно шли следом за незнакомкой. Проходя, один из них смерил Василя оценивающим взглядом и, не увидев угрозы, равнодушно отвернулся. Василь поднял шапку и поздоровался:

– Grüß Gott…

От неожиданности немцы замедлили шаг и почти остановились. Головы их одновременно повернулись в сторону Василя. В глазах читалось неподдельное изумление, словно эти слова произнес не человек, а ожившая каменная статуя.

– Tach, – ответили немцы почти хором и тут же продолжили свой путь.

С запада Германии. Сам не зная почему, Василь отметил это в голове. Потом дождался, пока они повернут вслед за женщиной, и двинулся в противоположную сторону. Вышел на Нижний рынок, прошёлся мимо ряда лавок и магазинчиков. За скобяной мануфактурой свернул в узкий проход и только там пошёл быстрее. За годы, проведенные в Москве, он прекрасно изучил Немецкую слободу и знал все входы и выходы, короткие пути и укромные уголки. Василь вышел на пустую улицу и снова огляделся. Если он не ошибся, неизвестная дама должна появиться прямо сейчас. Раз-два-три… Василю пришлось досчитать до девяти, прежде чем из-за угла появилась вначале тень, а потом и её обладательница. Придерживая одной рукой платок, она почти бежала, по-прежнему постоянно оглядываясь. Так, что чуть не сбила с ног Василя, который перегородил ей дорогу. Увидев его, она вскрикнула, но литвин тут же зажал ей рот рукой и втащил обратно в проулок, из которого он только что появился. Женщина пробовала сопротивляться, но Василь шепнул ей:

– Тихо, прошу тебя… Они нас услышат.

При звуках русской речи женщина перестала сопротивляться и последовала за Василем. И очень вовремя. По улице загрохотали тяжелые сапоги. Преследователи уже не шли, а бежали по горячему следу. Литвин увлек беглянку в небольшую нишу одного из зданий и прикрыл ее своим телом.

Они так и стояли, прижавшись друг к другу. Василь чувствовал ее частое дыхание, прорывающееся через плотную ткань платка. Постепенно женщина успокаивалась. Грохот сапог давно уже затих, а Василь всё смотрел в большие карие с зелеными точками глаза. Чем дольше он видел их перед собой, тем больше крепло у него ощущение, что он знает их обладательницу. Он осторожно поднял руку, коснулся платка и стал медленно отодвигать его в сторону. Женщина дернулась, хотела отстраниться от Василя, но он не дал ей этой возможности. Преодолевая ее сопротивление, он отодвинул край платка и замер от удивления. Все-таки она. Перед ним стояла никто иная, как «светлейшая княжна Евдокия Григорьевна Гамильтонова», жена всесильного Артамона Сергеевича Матвеева, главы Посольского приказа. А в районе своего живота Василь почувствовал укол остро отточенного стилета.

#

Литвин не двигался. Острие прокололо одежду и теперь упиралось ему в тело, царапая кожу. Тем не менее он не отодвинулся. Продолжал стоять так близко, что чувствовал, как под затянутой в корсет грудью гулко бьется сердце леди Гамильтон. Она ещё раз попробовала отстраниться. Но на стилет больше не налегала.

– Доброй вечер, пани Гамильтон.

Василь отодвинулся в сторону улицы, снял шапку и отвесил даме поклон. Будто бы был на балу во дворце Радзивиллов, а не на темной улице в московской слободе.

– Добрый вечер… пан Кревский, – Евдокия нахмурила лоб, делая вид, что припоминает имя, – Да… Василь.

Дама сдержанно улыбнулась.

– Василь…

Литвин снова поклонился и тут же резко шагнул назад, в узкую нишу. Они прижались друг к другу так, что между кожей остался лишь тонкий слой одежды. По соседней улице, ругаясь по-немецки, прошли нерасторопные преследователи. Василь слышал, как вдали гулко отдавались эхом звуки их шагов. Всё реже, всё дальше, пока не растворились в глухом полумраке переулка. Сердце литвина стучало в висках, будто и оно пыталось уйти вместе с погоней.

Леди Гамильтон, тяжело дыша, стояла совсем близко – так, что он ощущал тепло её тела сквозь плотный, мокрый от тумана, суконный лиф. Немецкое платье – жёсткое, в складках, узкое в талии – пахло свежей шерстью и чем-то сладким, немного пряным: то ли запаренной корицей в разогретом вине, то ли редкой восточной мазью. А поверх – её собственный, тёплый, тревожный запах, от которого в груди стало тесно. Русский платок на её голове сполз, обнажив прядь золотистых волос.

Она взглянула на него. Карие глаза с зелёными прожилками, словно срез драгоценного камня, хранили и благодарность, и страх, и странное нетронутое чувство, для которого он не знал имени. Её дыхание было коротким, неровным, и Василь чувствовал, как в этом тесном, пахнущем сыростью углу дрожит между ними искра – робкая, но готовая разгореться. И он понял: бежать теперь поздно. Не от погони – от неё. Стоит задержаться ещё на миг – и погоня не найдёт их не потому, что они хорошо спрятались, а потому, что им будет всё равно.

#

Василь оторвался от её взгляда, будто вырвался из невидимой сети. Не резко – иначе не смог бы. Лишь чуть оттолкнулся ладонями от влажной холодной стены, освобождая пространство между ними. И сразу стало холоднее. Леди Гамильтон тоже едва заметно отступила. Они двигались медленно, будто боялись разрушить хрупкий, почти осязаемый воздух, что ещё держался между ними.

Дождь подкрался, как настоящий тать или наёмный убийца: сперва тенью, а потом внезапно навалился всей тяжестью. Он хлынул косыми плотными струями. Камни под ногами засияли мокрым блеском, пахнуло речной сыростью и болотной тиной. Они вышли из ниши, вернулись на большую улицу, ведущую к Большому торгу. Не оглядываясь, пересекли площадь, провожаемые любопытными взглядами торговцев, закрывающих лавки. Василь молча вёл леди Гамильтон вперёд. Он не оборачивался, зная, что она рядом, едва касается плечом его рукава. Они в первый раз были так близко друг от друга. И вообще они первый раз были вдвоем наедине. Но тем не менее, всякие слова были лишними. Словно всё уже было сказано много лет назад. И всё, что теперь можно было бы сказать, лучше не говорить никогда. Холодная вода быстро остудила голову литвина, смыла с лица остатки жара, но не убрала того странного, остро-сладкого привкуса в груди. Он прекрасно знал, чья жена идёт рядом, и понимал, что чувства, если им позволить родиться, станут не просто ошибкой. Бедой. Для него. И прежде всего для неё.

Они вышли из Немецкой слободы. Василь остановился, не зная, куда вести её дальше, но женщина едва заметно дернула его за рукав, легким кивком указывая направление. Он кивнул и пошёл. Шли вдоль Яузы по раскисшей улице. Река текла мрачная, мутная, как его мысли в тот момент, когда он шагал к Яузским воротам Белого города. Под сапогами чавкала грязь, вода переливалась из луж в лужу. Леди Гамильтон куталась в платок. Иногда Василю казалось, что её плечи дрожат. Но он не мог сделать ничего, не привлекая лишнего внимания редких прохожих. У неприметной калитки в сером заборе небольшой усадьбы она остановилась. Постучала коротким, явно условленным стуком. Сначала – тишина. Потом за забором раздались шаги: тяжёлые, размеренные, всё ближе.

Неожиданно, прежде чем Василь успел понять, она повернулась к нему. Шагнула вперед. Её руки легли ему на шею, и холод дождя исчез. Губы, тёплые и мягкие, коснулись его губ. В этот поцелуй она вложила всё. Благодарность, отчаяние, вызов и ещё что-то, чему он боялся дать имя. За спиной загремел замок. Она отстранилась так же внезапно, как и подошла. Не сказав ни слова, шагнула в дверной проём и исчезла в полутьме двора.

Василь остался на пустой улице. Дождь стекал по лицу, пропитанный водой кафтан лип к телу, но он этого не чувствовал. Погруженный в свои мысли, он в задумчивости прошёл мимо невзрачного мужичка, что стоял в тени раскидистой ивы. Тот проводил Василя пристальным взглядом, осторожно огляделся по сторонам и не торопясь двинулся следом за ним.

Глава 5: Новодевичий монастырь

Вечер уже клонился к ночи, и в приказной избе Разбойного приказа становилось тише. Писцы и подьячие расходились: кто в кабак, кто по домам. Внутри тянуло дымом от свечей, пахло сырой бумагой, чернилами и тёплым воском.

Василь сидел за тяжёлым столом, заваленным грамотами, челобитными, гончими листами и записями роспросов. Прямо напротив, на лавке, вольготно развалился Иван Круглов – широкоплечий, с проседью в бороде, в поношенном, но чистом кафтане. Он медленно тянул медовуху, поглядывая в сторону двери, словно ждал, что кто-то войдёт. Пить в приказе было запрещено, но дьяк Дашков с утра уехал в разъезды, и можно было немного расслабиться. Квасом, разумеется, – так, по крайней мере, уверял Василя сам Иван, наливая себе очередную чарку.

Василь знал, что Круглов раньше служил в Посольском приказе, и решил навести через него кое-какие справки о своей новой знакомой. Прямого вопроса задавать не стал, но Круглов всё равно всё вывернул по-своему:

– Значится, на чаепитии с ней познакомился, – сказал он тихо, чуть подаваясь вперёд. – Я тоже как-то там был… – тут он немного смешался. – За стол меня тогда не садили, чином не вышел, но Гамильтонову видел. Да… женщина она приметная, спору нет.

Круглов замолчал, чуть прикрыв глаза. Василь едва заметно улыбнулся – крепок, видно, нынче был квас, но для разговора это только в пользу. И точно:

– А ты знаешь, кто она на самом деле?

Василь чуть пожал плечами, но предположение своё озвучил:

– Англичанка?

Круглов хмыкнул, отставляя кружку:

– Так её тут зовут – немка аглицкая. А она-то, по правде, из скотских немцев, Гамильтонова… Род-то ейный королевский. В Англию, знамо, попала, когда у них своя смута была, «кавалеры» супротив «шляп круглых» кровь друг другу пускали. Тогда Артамон Сергеевич Матвеев и привёз её в Москву. Лет десять назад это было… шуму в Посольском приказе наделало.

Он кивнул, усмехнулся, видимо что-то вспоминая, и продолжил:

– Ну, тут понятно крестилась она в нашей вере, стала Евдокией Григорьевной. Сичерь Авдотья. Но вот что дивно… В Посольских бумагах писали её не «боярыней Матвеевой», а прям всюду, на англицкий манер, понимаешь… «светлейшая княжна Евдокия Григорьевна Гамильтонова». А знаешь, почему?

Василь отрицательно покачал головой.

– Авдотья-то наша – королевских кровей. Вот… И титул этот неспроста. От Брюса, который Роберт был, от ихнего скотского, то бишь шотландского, короля род свой ведёт…

– А разве Брюс из Гамильтоновых был?

Остроумов недовольно поморщился от вопроса:

– Ты либо слушай, либо сам обо всём дознавайся…

После этого Василь слушал, не перебивая. В соседней палате, видимо пакуя пыльные свитки, шумно чихнул писец. Василь перекрестился на иконы в красном углу, а затем снова повернулся к Круглову. Тот словно ждал его внимания:

– Говорят и другое, – он понизил голос до шёпота. – Юрка Остроумов, товарищ мой, в Англии с Матвеевым был. Так вот, он говорил, Царство ему Небесное, что в скотском имении, где эта Гамильтонова жила тогда, под самим Динбургом, случилось что-то. Позор ли, беда ли – точно никто не знает. Только Матвеев честь её спас и там же обвенчался. Хотя Юрка говорил – не от жалости, а чтобы делу посольскому помочь. Артамон Сергеевич-то…

Круглов оборвал себя на полуслове и, не закончив фразы, замолчал. Отпил ещё из чарки и уставился в мутное стекло окна. Потом снова перевёл взгляд на Василя и тихо добавил:

– Так что, братец, с такими бабами не шутят. Тень за ними длинная тянется. Хотя… Гамильтонова красавица. Волосы как шелк, так и лились. Э-э-эх… – проронил Круглов, видимо погрузившись в приятные воспоминания. – Только стара небось уже… А, Василь? Стара? Поди, лет тридцать ей уж с гаком…

Василь ничего не ответил. Встал из-за стола и стал прибирать разбросанные свитки, не обращая внимания на пьяную усмешку Круглова.

#

Не успел Василь прийти в себя после событий в Немецкой слободе и разговора с Кругловым, как уже через пару дней, ранним утром, получил записку. Видно было – не только он умел наводить справки. Кто-то забросил её с улицы, завернув камень в кусок бумаги.

На листке, чуть смятом по краям, не было ни печати, ни подписи. Только несколько слов, выведенных аккуратным, нарочито разборчивым почерком: «Лросеплтий лощом. Пошоцешигий ропалкымь. Фашкма. Укмепя».

Василь произнёс слова вслух, словно пробуя их вкус. Очевидная бессмыслица. Ни тайнописи, ни привычного шифра с перестановкой, ни замены на цифры. Слова выглядели так, будто их составили из обрывков разных речей.

Он сел за стол, зажёг пару свечей и принялся вглядываться в строки. Первая мысль – азбучная или числовая замена. Но в каждом слове гласные стояли на своих местах, а согласные явно были чужие. Василь вспомнил, как Круглов рассказывал: несколько лет назад в Посольском приказе перехватили письмо, зашифрованное старой литореей – заменой согласных по «двум столбцам». Буквы с начала алфавита в одном, с конца – в другом. Метод простой, старый, но надёжный. Он достал чернильный рожок, обмакнул перо и быстро вывел на полях два столбца:

Б В Г Д Ж З К Л М Н П Р С Т Ф Х Ц Ч Ш Щ

Щ Ш Ч Ц Х Ф Т С Р П Н М Л К З Ж Д Г В Б

Первое слово сразу поддалось: «Лросеплтий» обернулось в «Смоленский». «Лощом» стало «собор». Дальше всё сложилось само: «Смоленский собор. Новодевичий монастырь. Завтра. Утреня.»

Василь откинулся на спинку лавки. Кто-то звал его в Смоленский собор. Завтра. К утрене. Он догадывался, кто. Леди Гамильтон? Но почему через записку, да еще с шифром? А вообще, она ли это? Он снова взглянул на ровные, выверенные строки. Бумага – тонкая, дорогая, не московской мануфактуры. Он сам много писал в Разбойном приказе, но бумага там была совсем другая. С водяными знаками-филигранями и, главное, с клеймом мануфактуры, где она была сделана. Василь поднес листок к носу. От неё тянуло лёгким запахом ладана и воска. Почерк – настоящий устав, без клякс, каждая буква – как в образцовой приказной книге. Ни ошибки, ни смазанной черты.

Леди Гамильтон. Чужеземка из скотских немцев. Давно в Москве, православная, говорит по-русски без акцента. Но вот так, безупречно вывести кириллицу… Может, действительно так хорошо пишет? Или специально показала, что может? Шифр – стародавняя литорея, какую младшие подьячие использовали ещё при царе Василии. Настолько прост, что любой более-менее грамотный писарь разберёт её за час. Может, она и хотела, чтобы он прочёл. Почему на русском? Может, она думала, что он не знает английского? Или, наоборот, хотела, чтобы письмо выглядело невинно, если попадёт в чужие руки.

Он поднялся, прошёлся по горнице, снова вернулся к столу. Всё казалось нарочито простым, словно игра или проверка: догадается ли он и придёт ли. Василь положил листок на стол, провёл ладонью и тихо сказал:

– Ну что ж, Авдотья Григорьевна… сыграем по вашим правилам.

#

Василь приехал к Новодевичьему монастырю задолго до начала литургии. Привязал коня у монастырских ворот. Дорога была недолгой: от Варварских ворот Китай-города, где он жил неподалёку от тюрьмы Разбойного приказа, до монастыря – всего-то четыре версты.

Приехал слишком рано. До службы оставался ещё час. Литвин проверил узду, убедился, что конь привязан крепко, и решил пройтись. Хотелось размять ноги и заодно обдумать всё, что происходило в последние дни.

Летнее утро было ясным и тихим. Над Москвой-рекой ещё стлался тонкий утренний туман. Вода в прудах перед стенами монастыря отливала мягким серебром. Солнце только поднималось, золотя верхушки лип и тополей. В воздухе смешивались тёплый запах травы и лёгкая прохлада от воды. Смоленский собор высился за монастырской стеной. Белокаменные стены были чистые, словно их только что омыл дождь. Они даже немного сияли в лучах восходящего солнца. Чёрные купола, напротив, резко выделялись на фоне голубого неба. Василь постоял немного, любуясь этим видом.

Тем временем к резному каменному порталу с тонкими колонками и выцветшей фреской над входом стали подходить люди. Василь понимал, что пришёл слишком рано, но сердце то и дело подталкивало его ближе к дверям. Наконец он не выдержал и влился в поток прихожан. Перед входом перекрестился, отвесил поясной поклон и переступил высокий каменный порог.

Внутри царила полутень. Каменные стены ещё хранили ночную прохладу. Но там, где через оконные проёмы пробивались солнечные лучи, золото икон сияло особенно тепло и ярко. Иконостас Смоленского собора – высокий, в несколько ярусов – вздымался к самому своду. Витая резьба, золочёные детали, киноварные фоны икон переливались в свете свечей. В центре – образ Одигитрии, Смоленской Божией Матери, в тёмном окладе, украшенном жемчугом и камнями. Взгляд Богоматери был строг и мягок, словно проникал в самую душу. Василь встал на мужской стороне, чуть в стороне, но так, чтобы видеть входящих. Служба ещё не началась. Прихожане степенно занимали места. Зажигались свечи, воздух наполнялся теплом воска и запахом ладана.

И тут он увидел её. Леди Гамильтон – Авдотья Григорьевна Матвеева – вошла через северный вход. Шла неторопливо, с достоинством. На ней была светлая летняя суконка и повязанный по-русски платок. Когда солнечный луч упал на её лицо, Василь заметил лёгкий румянец на щеках и мягкий блеск глаз. Она приложилась к иконе и осталась стоять неподалёку.

– Избранная от всех родов Небесных и земных Царице,

Пресвятая Богородице Одигитрие,

…благодарственное пение возносим Ти, раби Твои.

Литвин даже не заметил, как началась служба. Невидимый глазу хор запел мягко, протяжно. Слова молитвы текли, как тихий летний ручей, но Василь слышал их лишь вполуха. Его взгляд снова и снова находил её среди женщин в платках, старух с восковыми свечами и монахинь в чёрных одеждах. Иконостас сиял золотом, хор выводил чистые ноты, а в груди у Василя звенело тревожное и одновременно сладкое чувство. Начался Богородичный акафист.

– Радуйся, Бога Отца благоволением Осененная;

Радуйся, Бога Сына Мати Преблаженная;

Радуйся, Бога Духа Святаго Обитель нетленная.

Он видел только леди Гамильтон. Она стояла у иконостаса, держа тонкую свечу. Пламя дрожало, вытягивалось, словно само тянулось к её лицу. И вдруг – золотистая прядь выскользнула из-под платка. Медленно, словно в тягучей воде, она упала на щёку. Авдотья едва заметно коснулась её пальцами…, но прядь снова сползла, как будто не желая покориться.

И тогда она обернулась. Сначала – лёгкий поворот плеча, потом плавный изгиб шеи. Свет свечи зацепился за скулу женщины, скользнул к ресницам и вспыхнул крошечной искрой. Её губы чуть приоткрылись – не для слова, а как у человека, внезапно встретившего взгляд, которого ждал… и боялся.

Василь ощутил, как всё вокруг замерло. Шорох одежд, скрип половиц, запах ладана – всё ушло на дальний план. Осталось только это пространство между ними. В нём не было расстояния – только напряжённая тишина и два взгляда, встретившиеся, как клинки в дуэли.

– Радуйся, Тройческия Тайны Вестнице, миру явленная;

Радуйся, лика ангельскаго Удивление;

Радуйся, рода человеческаго Прославление;

Радуйся, горняя с дольними Примирившая.

И вот – глаза. Тёмные, глубокие, с теплом, от которого в груди что-то опасно дрогнуло. В них – лёгкий вызов, тень тревоги… и та искра, что не принадлежит молитве. Василь не мог отвести взгляда. Он даже не дышал. Казалось, если сделать вдох, то этот неповторимый миг исчезнет навсегда. Она опустила веки, медленно склонила голову и вернулась к молитве. Контакт оборвался, будто кто-то перерезал невидимую нить, коротая их связала. Василь ощутил это почти физически. Резкий холод, пустоту, как после утраченного слова, которое он так и не успел сказать. Литвин отвёл взгляд, но знал – этот миг ещё долго будет стоять у него перед глазами. Её образ. Солнечный луч на её лице, блеск глаз и то короткое мгновение, в котором вместилось всё. И запрет, и желание, и предчувствие.

– О, Царице Пресвятая, Христа Бога нашего Мати, любовию Твоею всех объемлющая, Пречистая Богородице Марие!

Он не сразу понял, что вновь слушает службу. Слова, ритм, дыхание молитвы – всё это, как вода, медленно наполняло его изнутри, смывая остатки тревоги.

– Приими сию молитву нашу, воистину едиными усты и единым сердцем, со умилением и надеждою ныне Тебе приносимую.

Василь глубоко вдохнул. Ладан и восковый дым, тихий звон кадила, тёплое золото икон – всё сплелось в единый мирный узор. Он почувствовал, как выпрямляется спина, как плечи перестают быть напряжёнными. И было облегчение. Он ощутил его, словно невысказанная молитва была услышана Богом. Как будто взгляд рабы Божьей Авдотьи, короткий и полный скрытого, был не запретом, а благословением.

– Во храм же благолепный, от иконы Твоея Смоленским нареченный, идеже древле образ Твой дивно прославися и ныне пребывает, благоговейно входяще, непрестанно будем, осеняемии Твоим благодатным Покровом, хвалити и превозносити святое и великолепое имя Отца и Сына и Святаго Духа, в Троице Единаго, славимаго и покланяемаго Бога, во веки веков. Аминь.

После последнего благословения хор ещё тянул последние аккорды, а прихожане уже осторожно двигались к выходу. В тяжёлых створках дверей загудел тёплый июльский воздух – с запахом солнца, нагретого камня и свежескошенной травы с монастырских лугов.

Василь остался стоять чуть в стороне, пропуская тех, кто торопился. Он видел, как леди Гамильтон, приложившись к иконе, какое-то время стояла перед ней на коленях. Потом медленно отошла, снова перекрестилась и вошла в общий поток. Он надеялся, что она обернётся… и посмотрит на него. Но напрасно. Она уходила вместе со всеми, так и не повернув головы. Её светлый платок легко выделялся среди тёмных головных уборов. Василь следил за ним взглядом, а потом двинулся за ней следом.

#

На монастырском дворе солнце, уже поднявшееся в зенит, било в глаза, золотило купола и играло бликами на воде пруда. Василь и не заметил, как пролетели три часа. Люди расходились: кто-то спешил к воротам, кто-то задерживался, беседуя со знакомыми на соборной площади. Кто-то вёл душеспасительные разговоры с монахинями или священниками. Леди Гамильтон шла неспешно, словно ей некуда было торопиться. Василь хотел обогнать её, попасться на глаза. Но каждый раз между ними оказывался кто-то – то старуха с клюкой, то мальчишка со связкой свечей, то монахиня в чёрном.

Он уже почти настиг её. И тут – будто почувствовав его приближение – она вдруг остановилась. Повернула голову. Их взгляды встретились. Не улыбка – нет. Скорее тень улыбки, лёгкая, как рябь на воде, скользнула по её губам. В глазах – короткая вспышка тепла и что-то ещё, невыразимое словами. Мгновение – и всё. Она отвернулась и двинулась дальше. У самых ворот её встретила статная женщина в дорогом сарафане. Пара коротких фраз, лёгкий кивок головы и дальше женщины уже пошли вместе. Леди Гамильтон, даже не оглянувшись, вышла за пределы монастыря.

Василь остался стоять в недоумении. Всё смешалось: и записка, и долгожданная встреча, и этот странный холод после её ухода. Зачем она позвала его? Чтобы обменяться парой мимолётных взглядов? Или… Он задержался в тени липы, глядя ей вслед. Сердце билось быстрее, а в памяти уже звучали слова Круглова: «С такими бабами – не шутят. Тень за ними длинная тянется…» Тень…

И вдруг, на краю толпы, он заметил лицо. Серое, неприметное – и в то же время знакомое. Человек, что в тот дождливый вечер прятался под ветвями ивы у калитки, теперь стоял всего в нескольких шагах от ворот. Делал вид, будто разглядывает уток в монастырском пруду. Василь сделал шаг к нему – но тот тут же попытался раствориться в людском потоке.

#

Василь осторожно двинулся за незнакомцем. Он старался идти быстро, но так, чтобы не выдать спешки. Человек в сером, с неприметным лицом, пересёк двор у ворот. Потом как бы невзначай оглянулся и двинулся в сторону улицы, ведущей к Девичьему полю. Проходя мимо монастырской ограды, Василь чувствовал, что стало жарко. Каменные стены отдавали тепло, пахло пылью, конским навозом и легком ароматом яблок из монастырских садов. Толпа была не густой, но достаточно плотной, чтобы прикрыть погоню. Человек в сером шёл ровно, больше не оглядываясь. Но в движениях его была странная скованность. Так двигаются те, кто знает, что за ними следят. Около лавки с пирогами он довольно резко перешел на другую сторону улицы. Василь обогнул торговца следом за ним и тут же остановился. Серого человека нигде не было. Проулок. Почти незаметный, узкий и темный. Василь поправил саблю на боку. Если что, там не с ней не развернуться. Досадливо сплюнул и сделал шаг в темноту.

Проулок был не такой узкий, как показался с улицы. Он просто казался таким из-за нависающих крыш и плотно стоящих домов, заборов и сараев. Пахло смолой, кислой капустой и соленьями. Открытые бочки с солёной рыбой стояли прямо на краю мостовой. Работники в замызганных фартуках, встав в цепочку, передавали друг другу ведра воды из водовозной телеги. Василь мог их разогнать одним движением, но непременно поднялся бы шум. Поэтому литвин решил, что лучше будет чуть задержаться. Тем более, что в тот момент совсем недалеко впереди мелькнул серый кафтанишка. Мелькнул и пропал…

Василь рванулся вперед. Чуть не сбил с ног одного из работяг. Тот ругнулся ему в спину, но литвин даже не оглянулся. Грохоча сапогами по деревянной мостовой, выскочил из темного проулка… Пусто. Мужичок в сером кафтане словно сквозь землю провалился. Дома кончились. Только густая зелень огородов, перечеркнутая редкими черточками заборов. Да золотистая даль ещё не убранных полей, уходившая под самые стены Земляного города. И медленно стекавшая к Москва-реке пыльная дорога, и редкие прохожие, занятые своими делами. Василь остановился. Снова обвёл взглядом окрест и обернулся. На миг ему показалось, что у стены одного из домов мелькнул край серого кафтана. Он уже был готов броситься в погоню, но вовремя остановился. Показалось. В груди поднялось тошнотворное чувство – смесь злости и досады. Было ясно, что за ним следили. Хотя вели очень неумело. А может, нарочито небрежно, так, чтобы он знал о слежке. Он выдохнул, провёл рукой по лицу, стирая липкий пот. Теперь оставалось одно – понять, кто этот человек и чего он хочет. Или вернее, что хотели те люди, которые его послали. Василь зло ткнул кончиком сапога пыльную землю. Ладно. Разберемся. Нужно будет подумать об этом вечером, когда он снова останется один.

Но этим вечером Василю не суждено было остаться одному. Когда он вернулся домой, то в ручке входной двери обнаружил новую записку. На бумаге прежним кодом было написано только одно слово. И Василю не потребовалось много времени, чтобы его расшифровать.

Глава 6: Темников

Путь от монастыря до Темникова прошел для Силина незаметно. Если бы не неприятный разговор с Настей, поездка бы могла доставить Николаю удовольствие. На дворе стояло настоящее бабье лето. Извилистая дорога петляла, огибая многочисленные озера. Водная гладь, словно зеркало, отражала ещё яркое осеннее солнце. Под солнечным светом вода переливалась всеми оттенками синего и зеленого. Причем цвет воды в каждом озере был свой собственный. Вокруг дороги буйно зеленела трава, создавая ощущение безграничного пространства.

Телеги, нагруженные монастырским скарбом и припасами, тянулись одна за другой. Под скрип колес они вытянулись в длинную вереницу, которая неспешно двигалась вдоль берегов озер. Рейтары, сопровождавшие караван, ехали расслабленно и вольготно. Если бы не армия мух, атаковавшая лошадей, идиллия была бы полной.

И тем сильнее была разница, когда обоз добрался до цели. Телеги с добром оставили в Санаксарском монастыре, что в трех верстах от Темникова. В сам город Силин вместе с рейтарами въехал уже под вечер. Город, перенесенный волей Ивана Грозного на новое место, едва оправился после бушевавшего здесь недавно пожара. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в мягкие оттенки розового и оранжевого, придавая обгорелым руинам и вновь отстроенным домам особенно печальный, даже зловещий вид. По сути, город лежал в руинах. Большинство деревянных домов было уничтожено огнем, их обгорелые остовы тянулись вдоль дорог, напоминая о недавней трагедии. Люди, встречавшиеся по пути, испуганно жались от солдат в стороны. Зачуханные и грязные, местные жители выглядели изможденными и, главное, лишенными всякой надежды. Силин уже пожалел, что не остался вместе с обозом в монастыре.

Только небольшая часть домов была отстроена заново. Но если к восстановлению стен самого города ещё не приступали, то детинец и двор воеводы ярко выделялись на фоне окружающей безнадеги. Их свежие деревянные стены и крыши яркими пятнами выделялись на фоне общей черноты. Заходящее солнце добавило красноты на золотистые, недавно оструганные стены. Рейтары замерли перед закрытыми воротами. За спиной быстро темнело. Впереди окрасились настоящим кровавым багрянцем башни детинца. Даже не склонному к сантиментам Силину стало немного не по себе. Хорошо, Настя осталась в более спокойном месте.

В воротах открылось небольшое окошко.

– Ясак?

– Дерзай!

Окошко шумно захлопнулось. Было тихо. Только кони нетерпеливо перебирали копытами и трясли гривой под легкое позвякивание сбруи.

– Да что они уснули там!

Десятник-рейтар, уроженец Темникова Тимофей Булаев подъехал к воротам и застучал по ним рукоятью плети с металлическим наконечником. Удары по обшитым кованным железом створкам гулко отбились в вечернем воздухе.

– Остынь, Тимоха.

Как будто услышав слова Силина, ворота дрогнули. Створки со скрипом стали раздвигаться, освобождая дорогу отряду.

– Ну вот и дома, Николай Порфирич! Дома!

– Да дома, Тимоха, дома…

Булаев улыбнулся, сверкнув белыми зубами. Залихватски крутанул лошадь, но тут же поймал суровый взгляд Силина и встал в строй. Десять рейтар, выстроившись в колонну подвое, под стук копыт по деревянной мостовой въехали в детинец. Ворота за их спиной закрылись, щелкнул в пазах здоровенный засов, а потом с грохотом упала металлическая решетка-герса.

Всадники в тишине ехали по пустым улицам. Редкий прохожий бросал на них тревожный взгляд и спешил дальше по своим делам. Рогатки, отделявшие ночью городские сторонки, были отодвинуты в сторону и валялись по обочинам. Ни сторожей, ни земских ярыжек тоже не было ни видно, ни слышно. Ворота в детинце были открыты. Пятеро стрельцов стороживших выезд в сердце крепости даже не встали с бревна, на котором коротали время караула. Только что проводили прибывших ленивым равнодушным взглядом. Около двора воеводы отряд остановился.

– Тимоха, здеся ждите, я к воеводе.

Рейтары, гремя оружием и доспехами, спешились. Силин кинул повод одному из подчиненных, а сам пошел в высокому, рубленному из огромных бревен трехэтажному терему. Быстрым шагом взошёл на высокое крыльцо. Дородный стрелец с бердышом в руках перегородил Силину дорогу.

– Ясак.

– Дерзай.

– Проходь!

Стражник снисходительно ответил и неторопливо отодвинулся в сторону, освобождая путь. Чтобы пройти, Силин попробовал протиснуться боком между дверью и стрельцом. Дверь была довольна широкая, но живот детины занимал большую часть пространства. Николка развернулся на толстяка и так на него глянул, то тот тут же втянул пузо и пробормотал:

– Прощения просим, воевода… Василь Максимыч наверху у себя…

Силин не ответил. Молча прошёл мимо караульного и загрохотал тяжелыми сапогами по лестнице.

#

Силин пригнул голову и зашёл в просторную темную палату. Ставни на окнах были наглухо закрыты. Только огарок свечи на длинном столе и тусклая лампадка у икон в Красном углу.

– Ты кем будешь?

Голос темниковского воеводы Василия Челищев звучал глухо. Силин не сразу заметил говорящего. Только темный силуэт за столом.

– Николка Силин, сын боярский из Ёгны. Десять рейтар со мной. Меня Елагин, Петр Макарыч, курмышский воевода прислал. Обоз с Рождественского монастыря привели.

– Рейтары – это хорошо. А вот обоз – это зря.

Силин недоумённо посмотрел на воеводу.

– Что ты вылупился-то так. Воры тут и там. Под город уже подходят. А у нас стены, ты сам видел… Только тут и сможем отсидеться.

Воевода резко встал. Стул, на котором он сидел, с грохотом упал на пол. Здоровенный, в мохнатой душегрейке, он вывалился из темноты. Пошатываясь, подошёл к Силину. Посмотрел на него пьяными, в красных прожилках глазами. Придвинулся ещё ближе. Обдавая запахом браги, затарахтел:

– Вот что я скажу тебе, Силин, сын боярский, плохо тут совсем. Половина людишек моих разбежалась. Остальные, что под себя не ходят от страха. Воры уже, говорют, в Старом городе. А верховодят ими, ворами этими, колдуны…

Силин стоял молча. Воевода махнул на него рукой, нетвердой походкой добрался до двери и гаркнул:

– Славко-о-о, вина давай сюды!

За дверью дробно застучали чьи-то каблуки. Надо думать, невидимый Славка побежал выполнять приказание начальства. Воевода развернулся к Силину, но его мотануло. Чтобы устоять, он схватился за дверной косяк.

– Колдуны енти, – Челищев замахал в сторону Силина назидательно поднятым пальцем, – девка и хлопец, моло-о-оденький совсем. Атаман ихний, Федька Сидоров. И не скажешь, что чародей. А как людишек резать начнет и сердца их жрать… Вот тогда сразу видать… Колдун знатный!

Челищев снова подошёл к Силину.

– Ну что ты всё зыришь-то меня так! А?

Силин помолчал. От воеводы пахло старым перегаром, чесноком и… страхом. Неподдельным, животным ужасом. Не мудрено, что с таким предводителем полвойска разбежалось. Хорошо ещё, что не всё. Силин хотел съязвить. Но поглядел в бегающие испуганные глаза Челищева и сдержался.

– Пойду, я Василь Максимыч, посмотрю, как мои рейтары разместились

– Пойдешь, пойдешь… ещё успеешь… Ты вот думаешь, допился Васька-то Челищев… Да? Думаешь! – воевода снова погрозил Силину пальцем. – А я… я…

Воевода вернулся к лавке и тяжело опустил на неё свое грузное тело. Посидел молча, опустив голову. Казалось, даже задремал. Потом встрепенулся:

– Ты знаешь, Силин, я смерти не боюсь. Видывал всякое в жизни-то… Но как морок какой на всех нашёл… Боятся людишки, не как вои, а как бабы какие-то… Как зараза какая на всех нашла… Хотя… и мне не по себе. Сам видишь.

Воевода махнул рукой и отвернулся.

– А ты прям сам, Василь Максимыч, видел колдуна этого… или так, слухи.

– Слухи Силин, слухи… не больно-то он щадит нашего брата. Девку видел вчерась как раз. На том берегу Мокшы стояла. Закрытая вся… лица не видать. А рядом с ней всадники… все в красном. Немного… человека три-четыре… всегда, говорют, с ними ездит. Заплечники ее…

Воевода тяжело вздохнул. Говорил складно, как и не пил будто.

– Постояли мальца и ушли. Я сам на башне был. Они-то ушли, а на меня вдруг такая тоска накатила. Аж зубами заскрипел…

В этот момент в горницу ворвался запыхавшийся Славка.

– Что долго так? – воевода напустил на себя грозный вид.

– Да это… изволили всё выпить, Василь Маскимыч… В кабак бегал. Вот только пиво и осталось.

– И…

Славка захлопал глазами.

– Давай суды, не тяни…

Воевода почти вырвал их рук служки глиняный кувшин и начал жадно пить, проливая пиво на грудь. Потом громко рыгнул, присел на лавку, привалился в стене и тут же захрапел.

Силин помолчал, немного постоял и вышел, не попрощавшись.

#

Из Темникова уехать Силину быстро не получилось. Воевода, протрезвев на короткое время, наотрез отказался отпустить его обратно в Курмыш. Николка хотел послать Насте весточку о том, что задерживается, но гонец до монастыря не доехал. У деревни Русское Тувеево наткнулся на воровскую засаду и еле унес оттуда ноги. Силин хотел поехать сам, но воевода грозился засадить его в поруб. Силин бы и наплевал на запрет, но как раз в это время в Темников пришел купеческий обоз из Арзамаса. Один из купчишек, суконщик Ермолай, сделал крюк и заехал на богомолье в Рождественский монастырь. Силин встретил его у въездных ворот. Купец стоял обок телеги, которую досматривали городские стрельцы, стоящие на воротной страже.

– Как добрался добрый человек? Говорят, в Пурдокши заезжал?

Купец глянул на спрашивающего из-под густых бровей:

– Бью челом, государь! Добрался Слава Богу. А в Пурдошки не заезжал я. Не был тама.

Но не успел Силин разозлиться на Булаева за неверную весть, как купец продолжил таким же спокойным невыразительным тоном:

– В монастыре был, в Пурдошках нет, не был…

– Фу ты, черт… – Силин хотел сплюнуть, но спохватился и перекрестился.

– В нашем деле государь точность нужна. Сукно-то нынче дорогое, сам знаешь, один вершок туда, вершок сюда. Кому ерунда, а кому потом отвечай перед совестью и Богом, – купец тоже перекрестился, но в отличие от Силина широко и размеренно, – вот недавно…

– Подожди, подожди… – Николка прервал словоохотливого суконщика, – ты скажи, всё там в монастырях и окрест покойно?

– Да покойно, не боись государь. Всё тихо и благочинно! Монахи меня хорошо встретили. Накормили с дороги, хоть и пост у них. Принесли и кваса, прям холодного, и из полбы кашу согрели, и …

– Мил человек, понял я… А в женской обители как?

– В женской? – Ермолай с искренним удивлением глянул на Силина, – так в женской я-то не был. А чего там делать? Настоятельница злющая, прости Господи!

Купец опять размеренно и неторопливо перекрестился.

– Ясно с тобой, – Силин махнул на купца рукой.

Суконщик сообразил, что начальствующий человек не очень доволен его расказом, тут же засуетился.

– Да ты не пойми меня государь неправильно. Всё спокойно там – и в монастырях, и в Пурдошках. При мне даже из Красной слободы монахи-погорельцы пришли… Вот у них там да… воры разгулялись. А там-то спокойно… И крестьяне оброчные, что при монастыре – тихие, и с мордвой, и с татарами… всё мирно. Ты государь не переживай, спокойно там…

#

Силин, поучив известие от суконщика, немного успокоился. Чтобы как-то скоротать время, принялся помогать, чем мог для укрепления обороны города. А укреплять было что. Город так и не был ещё отстроен после большого пожара, уничтожившего большую часть не только строений, но и крепости. Уже на второй день пребывания в Темникове Силин познакомился с Егоркой Завалишиным, начальником людей пушкарского чина. Был он из торговых людей и верховодил немногочисленными пушкарями, воротниками и кузнецами. Жил Завалишин на окраине города, около Мокшы. Может, из-за этого и не стал погорельцем. Сам держал три лавки. В одной торговали москательем, в другой солью и рыбою, в третьей – ссыпным хлебом, кожей, солью, медом. Человек он был не бедный и даже немного образованный. Лаки, краски, клеи и, главное, аптекарские смеси, которые Егорка продавал в москательной лавке, требовали определенного уровня знаний. После пожара торговля шла вяло, поэтому всю свою энергию Завалишин направил на выполнение служебных обязанностей.

Но если в зельях, мазях и пилюлях Завалишин разбирался неплохо, то в пушкарском деле не был так сведущ. Сказались долгие годы спокойной жизни в непорубежной крепости. Немногочисленные пушки были расставлены на обновленных стенах кое-как. Опасные направления не были прикрыты, ядра были какие угодно, только не чугунные, картечи совсем мало. Силин хоть и был когда-то в гусарах, благодаря службе в Курмыше и тесному общению с Уве, в пушкарском деле разбирался неплохо. Помог правильно расставить орудия, чтобы лучше прикрыть опасные направления, распределить заряды и подготовить новые. Даже кузнецам посоветовал не просто нарубить свинец для картечи, а после ещё обкатать полученную дробь и засыпать её в мешочки, чтобы не портить пушечных стволов. Но главное, пушкари начали стрелять, приноравливаясь ставить прицел на приметные точки. Стреляли, конечно, мало, чтобы понапрасну не тратить и так невеликие запасы пороху. Стрельбы изрядно напугали не только темниковских обывателей, но и самого воеводу. Но нет худа без добра. Благодаря этим учениям, мещане и лавочники, набранные по прибору в пушкарский чин, стали немного похожи на настоящих пушкарей.

На одной из башен, уцелевших при пожаре, находился невесть откуда попавший в Темников старинный тюфяк. Бомбарда эта была без лафета и стояла на здоровенной деревянной колоде. Такие орудия давно уже практически не использовались даже для осады крепостей, а уже тем более для их обороны. Кованная из железных полос махина не имела даже простейшего прицела. Она наводилась на цель с помощью системы клинообразных вкладышей, которые приподнимали ствол на необходимую высоту. Зато в избытке имелись каменные ядра, подходившие только для ее калибра. Переместить чудовище в другое место было просто нереально. Поэтому Силин решил, чтобы исполин не стоял без дела, заранее его пристрелять.

– Так, Егорка, давай ещё один.

Силин перегнулся через верхний венец крепостной стены. Свежий ветер дул с реки, играл в волосах и приятно холодил лицо. Осеннее солнце изрядно припекало. Николка вытер пот со лба суконной шапкой и водрузил ее на место. Завалишин, не чуравшийся простой работы, вбил ещё один клин под колоду. Ствол пушки поднялся на вершок и замер.

– Хорош. Заряжай.

Пушкари притащили засыпанный в мешочки порох. Осторожно опустили в пасть жерла и банником забили его поплотнее. Через отверстие в стволе Завалишин толстой иглой проколол пороховой мешок. Кликнул одного из помощников, чтобы тот принес беренедейку. Из нее насыпали порох в отверстие. Богато, с бугорком. Пока возились с зарядом, другие пушкари с помощью тали подняли покрытое мхом каменное ядро. Медленно опустили его внутрь. Готово. Силин ещё раз всё проверил, распалил посильнее фитиль на длинной палке.

– К выстрелу.

Пушкари отошли подальше и прикрыли уши руками. Силин оглянулся, убеждаясь, что все отошли на безопасную дистанцию.

– Па-ли!

Скомандовал сам себе и поднес красный огонек фитиля к горке пороха на стволе. Порох был влажноват и вспыхнул не сразу. Зашкворчал, задымил и потом уже заискрился желтыми с красным искрами. Тюфяк ухнул. Облако сизого дыма вырвалось из ствола. Могучая деревянная колода под мортирой застонала. Один из клиньев вылетел из пазов и улетел за стену. Силин зло закинул фитиль в кадку с водой. Не дожидаясь, пока дым рассеется, вернулся к стене. На холме, прямо перед башней, среди старых, давно не паханных посадских огородов стояло накренившееся пугало. Почерневший от времени крест с битым горшком на верхушке, увешенный драными тряпками и соломой. Машка, как её называли пушкари. Ещё дымящееся ядро лежало в пяти саженях от нее. Не долетело совсем чуть-чуть. Хотя легло очень близко. Силин повеселел. Не зря, значит, стараемся.

– Тюфяк почистите, клинья заготовьте.

Силин поправил шапку на голове. Подошёл к сходам с башни, но не дойдя до лестницы, остановился.

– Егорка, пусть возьмут подводу и ядра назад притащат. У Машки не пропадут, конечно, но тут, может, ещё сгодятся.

– Так-то к Василь Максимычу надоть. Без его приказа ни телеги, ни людишек не дадуть.

– А сами-то чего? Вон, – Силин махнул рукой в сторону неторопливо чистящих тюфяк пушкарей, – эти что, не сгодятся? Али телеги у тебя нет?

Завалишин часто заморгал белесыми ресницами.

– Ну-то… это… То казенная справа. Тут ведь без этого никак. Если каждый начнет вот так ядришка возить без спросу…

Теперь уже Силин не понимал, к чему клонит начальник пушкарского чина.

– Я могу свезти, Николай Порфирич, но казенные дела они ж это… за казенную копеечку делаютси…

– Вот ты, алчная душа, Егорка. Без выгоды своей сделать ничего не хочешь!

Силин не на шутку разозлился. На ровном месте возникла проблема. Делов-то! Взять телегу, пару тяжеловозов, десяток мужиков, собрать ядра, какие целы, и в крепость привезти. Видимо, эти мысли так явно отразились на лице у Силина, что Завалишин заговорил быстро и торопливо:– Ты не серчай, Николай Порфирич, соберем мы эти ядра. Сделаем… Как не сделать.

– Добро, коли так. Прощевай, Егорка.

Силин ушёл. Как бы не хотел Завалишин выводить пушкарей собирать ядра на его собственной подводе, но слово своё он держал. Можно было, конечно, челобитную написать воеводе, но тут дело было ясное. Если её и прочтет Челышев, всё равно ничего делать не станет. Да ещё и накажет, не дай Бог. Что, мол, ядра казенные раскидал! И пеню наложит. Кормиться-то как-то надо. С него и станется ещё.

– Так, мужички, завтря у меня после заутреней пойдем ядра сбирать.

Мужики тяжело вздохнули. Никому горбатиться особой охоты не было. Но… Надо, так надо.

– Народ, смотри веселей! – Завалишин обвел приунывших подчиненных задорным взглядом. – Как скончим с читкой, жбанчик пива разопьем! Ставлю!

Пушкари весело загудели и вернулись к работе.

Глава 7: Поруб

От пушкарей Силин решил вернуться к своим рейтарам. Через Кривую улицу, идущую вдоль стен, по Красной, и вот уже Детинец. Стремительно смеркалось. Темников опустел и притих. Пришло время вечерней трапезы. Пока Силин шёл до Детинца, то встретил только пару случайных прохожих, да отряд городских казаков, опоздавших на свою смену на стенах. Вот и изба, которую отвели силинскому отряду. Силин оттер сапоги и зашёл внутрь.

В жарко натопленной горнице было весело и шумно. Рейтары сидели за длинным столом и дружно стучали ложками. Без формы и кирас они выглядели простыми крестьянскими парнями, вернувшимися домой с сенокоса. Заметив Силина, они хотели встать, но тот остановил их. Один из рейтар, длинный, похожий на жердь, Матвей Синицын, подвинулся, освобождая место командиру.

– Николай Порфирич, просим!

Силин отрицательно замотал головой. На стене Завалишин попотчевал добрым куском буженины на домашнем хлебе, и есть не хотелось. Окинул взглядом рейтаров. Одного не хватало.

– Булаев!

Ложки перестали стучать. Десятника не было.

– Николай Порфирич, он это…дядьку пошёл проведать, – ответил кто-то с конца стола.

У Силина заходили желваки по скулам. Слинял в город, не спросясь! На теткины пироги захотелось.

– В город?

Синицын встал, облизал ложку и отложил ее на стол.

– Да вы, Николай Порфирич, не серчайте так. Дядька это здеся, в детинце… Он, это… ну…

– Ты побыстрее запрягай, Синица!

Рейтары было засмеялись, но Силин осек их одним взглядом.

– Дядька его тута в темнице сидит… Он нехристь у него, народ смущал… ну вот и Тимошка проведать пошёл, раз такая оказия… вот!

– Где поруб, тут?

Синицым замялся.

– Да тут не острог, поземелье, прямо за воеводскими хоромами. Только там, эта…

– Что? – Силин бросил нетерпеливый взгляд на долговязого рейтара.

– Тамо такие хОды говорют, в тех пещерах, что можно того… заблудиться. Прямо до Красной слободы… Вота!

– Ясно.

Силин не сдержал усмешки. Байки о подземельях, ведших от Темникова незнамо куда, и выкопанных неизвестно кем, он уже слышал от Завалишина. Только от него же Николка знал, что вели они не дальше крутого берега Мокши. Он резко развернулся и пошёл к выходу. Почти в самых дверях остановился.

– Пока Булаева нет, Синица, ты за старшого. Трапезничать кончайте. Потом в бронь и к лошадям. С местными лясы не точить, битки не бить. Спать будете в конюшне. Окромя вас, там никого нет. Одного в караул поставь. Понял?

– Ясно, – Синица вытянулся во весть свой немалый рост, – всё сделаем, Николай Порфирич!

– И да… сказки кончай сказывать!

#

Силин быстрым шагом вышел из казармы, обогнул дом воеводы. На ходу бросил взгляд вверх. Через ставни в окнах горницы Челищева пробивались тонкие полоски света. Силин покачал головой и двинулся дальше, своей дорогой. Поруб был, действительно, сразу за воеводскими хоромами. Низкий бревенчатый сарай, перед которым кимарил стрелец.

– Рейтар тута?

Стрелец посмотрел на Силина осоловевшими, мутными от дремы глазами.

– А тебе зачем?

Хотел что-то добавить, но потом сообразил, что Силин- начальный человек. Поэтому вступать в препирания не стал и молча открыл тяжелую входную дверь. Стрелец, тяжко вздыхая и сопя, зашёл внутрь, в небольшую каморку, прямо у входа. Там запалил факел, сунул его в руки Силину.

– Тута они, туда. Как вниз сойдете, так правее держитесь. Не заблудитесь. Один-то вор заперт здеся. Один-одинешенек.

На последних словах стрелец широко зевнул. Потом, спохватившись, быстро перекрестил рот. Потянулся так, что хрустнули застоявшиеся суставы, и деланно заспешил обратно наружу.

– Каков поп, таков приход…

Силин пробормотал это чуть слышно. Потом поднял факел повыше, осматриваясь. Узкая каменная лестница вела вниз. Свет факела играл на кирпичных станах, окрашивая их в темно-красный свет. Николай чуть замешкался. Поразмыслив, для чего-то перекрестился и пошёл по скользким от сырости ступеням вниз.

Под лестницей каменный коридор расходился в обе стороны. Силин, как сказал стрелец, повернул направо. Двигался медленно, освещая себе путь факелом. С обеих сторон были пустые камеры, с распахнутыми настежь дверями или решетками. Через десяток саженей Николка остановился. Перед ним была стена, а коридор снова расходился.

– Вот с-сука!

Слова Силина отозвались глухим эхом, отразившись от низких сводов и потонув в темноте. Он хотел было вернуться назад, устроить стрельцу хорошую взбучку, но тут ему показалось, что где-то слева мелькнул отсвет пламени.

– Булаев!

Никто не ответил. Силин пригляделся. Отсвет еще раз мелькнул и пропал.

– Ну я тебе устрою!

Силин зло прошептал эти слова и уверенно пошёл по коридору.

– Булаев! Тимоха, сукин ты сын!

#

Силин шёл по темному коридору подземелья. Огонь факела бросал на стены мерцающие блики, создавая причудливые, замысловатые тени. Воздух в коридоре был холодным и влажным. Поначалу каждый шаг Николки отзывался глухим эхом. Но неожиданно звук шагов оборвался. Силин остановился и посветил вниз. Каменный пол закончился. Под ногами была земля. Плотно утрамбованная, но явно давно не хоженая. Стены местами были обшиты деревом. Силин прикоснулся к ним пальцами, и дерево тут же трухой осыпалась к его ногам. Черт. Вот ведь забрался куда.

Он развернулся и пошёл обратно, но через пару шагов остановился. Перед ним была очередная развилка. Как он не заметил её, он не понимал. Вокруг было, конечно, темно, но убегающие в разные стороны коридоры были отчетливо видны. Силин остановился на распутье. Чтобы окончательно не заплутать, он даже приложил руку к стене в той стороны, откуда только что вернулся. Это как в лесу. Стоит потерять направление, и Леший закружит. Заблудит так, что не выберешься. Вот ведь… вспомни нечисть, она и появится. Голос.

Силин прислушался. Точно. Сомнений не было. Чуть слышный тихий голос, исходящий откуда-то из глубины. И не один. Голоса были едва уловимы. Поначалу казалось, будто это лишь игра ветра или же плод воображения. Но постепенно звуки становились всё отчетливее и теперь определенно напоминали шёпот, перекликающийся в тишине подземелья.

Голоса шептали на незнакомом Силину языке. Их слова сливались в непонятный монотонный гул. Николка стоял на месте. Слышимый им разговор то приближался, то отдалялся. Кто-то невидимый говорил во тьме где-то совсем рядом. Силин ощущал, как по спине пробегает холодок. Он выставил факел в одну сторону, потом другую. Мерцающий свет выхватил у темноты толику пространства. Пусто. На секунду голоса умолкли, но тут же зазвучали снова.

Постояв ещё немного, Силин нырнул во тьму левого коридора. Тот же земляной пол, дощатые стены с выпавшими местами трухлявыми бревнами. Запах плесни и сырости в застоявшемся густом воздухе. И бесконечная череда пустых комнат по бокам. Дверей не было. Неровные прямоугольники, вырытые в земле с небольшими нишами в стенах. Николай заглянул в пару из них. Пусто. Никаких следов человека.

Силин шел вперёд. При каждой новой развилке он неизменно поворачивал налево. Постепенно потерял ощущение времени и пространства. Темные извилистые коридоры сливались в единое целое. Факел в его руке едва освещал путь. Каждый его шаг казался одновременно и первым, и бесконечно повторяющимся в этом лабиринте теней.

Чувство времени исчезло, словно его забрали с собой шепчущие голоса. Они сопровождали Силина, не отпуская ни на шаг. Стали его постоянными спутниками. Все звуки казались приглушенными, словно подземелье поглощало их, не оставляя после себя эха. Шёпот на незнакомом языке продолжал преследовать, проникая в сознание, мешая сконцентрироваться и собраться с мыслями. Голоса то приближались, то удалялись, создавая иллюзию движения и жизни в этом мертвом пространстве. Жизни чужой и непонятной. Силин остановился. Он уже чувствовал это. Точно. В этот момент, как будто уловив его настроение, пространство вокруг него начало сжимается. Оно давило на него со всех сторон, создавая ощущение невидимой узкой клетки. Ее стены казались не просто физическими преградами. Они были носителями невыразимого, душащего давления не сколько на тело, но на разум.

Мрак, царивший в подземелье, стал плотным и тяжелым. Каждый вдох приходилось делать с усилием, как будто вместо живительной свежести он вдыхал сырую тяжесть этого места. Воздух не приносил облегчения, а лишь усиливал чувство удушья и замкнутости. Голова начала кружиться. Тошнота подкатила к горлу. Только не стоять. Идти. Силин снова двинулся вперед. Факел начал чадить. Сам не отдавая себе отчет для чего, Николай ускорился. Вперед, быстрее! Сбежать от гонящейся по пятам тьмы. Он чувствовал, как черная теснота коридора не дает ему расправить плечи, давит на него, всё сильнее и сильнее. Низкие своды вынуждали его сутулиться. Как будто подземелье пыталось согнуть его, сломать волю, подчинить его себе.

Голоса уже не шептались где-то вдалеке. Они звучали повсюду, роились у уха, кричали из темноты. Чужие, жесткие, царапавшие слух острыми коготками. Само подземелье говорило с ним, пытаясь запугать и заставить отступить. Или наоборот… предупредить.

Факел догорал. Силин снова остановился и прижался к стене. Голоса притихли. Так, как будто их обладатели начали готовиться к нападению. И тут Николка вспомнил. Что-то очень похожее уже было с ним. В подземелье под древним курганом. За сотни верст отсюда. Там, где Мара вела его к могиле Рюрика. Да. Точно! Силин даже выдохнул облегченно. Это уже лучше. Выжил там, сдюжим и здесь. С лязгом вынул саблю из ножен. Клинок хищно блеснул в отраженном свете. Николай бросил факел перед собой. Воткнул клинок в землю и опустился перед ним на колени. Поправил лезвие так, чтобы стоял ровнее. Закрыл глаза.

– Сим победим врагов наших! Во имя Отца и Сына, и Святаго Духа…

Блеснув напоследок, факел потух. Темнота обволокла Силина со всех сторон. Молчащие до этого голоса вновь оживились.

#

Говорили двое. На этот раз звуки их разговора были хорошо слышны. Говорившие были где-то совсем рядом. Впереди, в темноте. Силин выставил вперед саблю и двинулся вдоль стены, держась за нее рукой. Неожиданно прогнившее дерево под пальцами сменилось холодным кирпичом. Николка замер. Притопнул ногой. Камень. Удар ногой эхом отбился от невидимых стен. Голоса притихли. Силин сделал пару быстрых шагов. Стена под рукой закончилась. Потеряв опору, он провалился вбок. Чуть не упал. Попытался развернуться, и тут ему в глаза брызнул ослепляющий свет. Прикрыв рукой глаза, Силин сделал выпад по невидимому врагу и бросился вперед.

– Николай Порфири-и-ич!

Знакомый голос заставил Силина остановиться. Он медленно, по мере того, как глаза привыкали к свету, отодвинул руку. Около решетчатой двери стоял Тимофей Булаев. Лицо его было бледным и испуганным. Видимо, вид выскочившего из-за угла с саблей наголо Силина произвел на него сильное впечатление.

– Ты, ты… как вообще? Почему?

Николка сам не мог прийти в себя. После плутания по подземелью вопрос, почему десятник ушел без его разрешения, не выглядел таким уже важным.

– Я с тобой опосля разберусь… Давай за мной.

Силин быстро подошел к рейтару и выхватил из его рук факел.

– Давай, живо!

Рейтар потеряно посмотрел на Силина, потом перевёл взгляд на человека за решеткой. Николай тоже бросил взгляд на узника. Заключённый стоял напротив него, и пристально глядел на пришельца. Он вцепился в решетчатые прутья так сильно, что побелели костяшки на пальцах.

– Ты чо, дядя, так смотришь? А?

Арестант поспешно разжал пальцы и отпрянул от решетки внутрь камеры.

– Пойдемте, Николай Порфирич.

– Подожди-ка.

Силин приблизил факел к металлическим прутьям.

– Подойди.

Заключенный послушно приблизился. Лицо его было уже спокойным, а взгляд уверенным.

– Что, дядя, ты так на меня смотрел?

– Да как не смотреть, Николай Порфирич, когда вы с сабелькой- то выскочили…

– Да нет, Тимошка… Не так он смотрел. Другому подивился старый, – Силин подошёл к камере поближе. – Как звать тебя?

– Москаем люди кличут.

– Нехристь значит.

– По-вашему так.

– Ну и что, Москай, там? – Силин повел факелом в сторону тьмы за спиной. – Знаешь, поди?

– Я? – Москай усмехнулся, – не знаю. Откуда мне знать. Я же вон где сижу. А ваши туда не ходють.

– А что тогда смотрел так?

– А как смотреть мне на тебя, – Москай сделал паузу, потом, глядя прямо в глаза Силину, продолжил, – если печать смерти на тебе.

Пока эрзянин молчал, Силин хотел задать ему следующий вопрос, но тут его слова застряли в горле.

– Какая печать? Ты что несешь?

Москай улыбнулся так, что кончики его глаз прорезали лучики морщин:

– На тебе печать… ты в мире мертвых был… и не раз.

Силин хотел что-то спросить, но слова отказывались складываться в связные мысли и предложения. Москай отошёл от решетки и сел на пол камеры. Свет факела подсвечивал только часть его лица, и в тот момент оно было похоже больше на маску окрутника, чем на лицо человека.

– Отворяй!

Силин отдал приказ десятнику, не поворачивая к нему головы.

– Николай Порфирич, дядька-то старый у меня, бормочет что в голову придет… Да и ключей-то нет, они наверху, должно быть.

– Ну так дуй наверх…

Булаев укоризненно глянул на дядю, потом нехотя пошёл по коридору. Остановился, повернулся к Силину, хотел что-то сказать.

– Ключи.

Голос Силина звучал жестко и требовательно. Булаев уже подходил к лестнице, когда где-то наверху бухнул пушечный выстрел. Потом ещё один. Не оборачиваясь на узника, Силин бросился следом за рейтаром.

– Скоро увидимся.

Насмешливые слова прозвучали так, чтобы Силин это непременно услышал, но он даже не обернулся.

#

Пробежав по едва освещенному коридору поруба, Силин выскочил наружу вслед за Булаевым. Стрельца на карауле не оказалось. На крепостной площади было темно. То тут, то там метались в темноте огни факелов. Потом откуда-то сверху по ушам ударил грохот большого колокола. Бом-бом-бом!

– Ты беги к рейтарам. Ждите моего наказа!

Булаев кивал головой и, не отрываясь, смотрел на Силина.

– Понял?

Булаев снова кивнул, но оставался стоять на месте.

– Тимоха! Ты оглох что ля?

Силин заорал ему в ухо, перекрикивая колокольный звон. Рейтар улыбнулся, снова кивнул, развернулся и опрометью бросился бежать в сторону избы, где столовались его товарищи. Силин проводил его взглядом и заспешил в терем к воеводе.

Прямо на крыльце сидел одинокий стрелец. Его бердыш лежал на ступеньках, а в руках у него был большой кусок рыбной кулебяки. Видимо, остатки с воеводского стола.

– Эй, Аника-воин, Василь Максимыч у себя?

Стрелец удивленно покрутил головой, потом сообразил, что Силин обращается к нему. Тут же насупился, отложил остатки пирога на ступеньку, встал, неторопливо отряхнул крошки, взял в руки бердыш.

– Не велено отвечать незнамо кому.

В этот момент дверь сверху крыльца открылась, и оттуда появилась дворовая девка. Она быстро спустилась по ступеням. Чтобы пройти, легко сдвинула стража с дороги, приложившись к нему дородными телом. Стрелец стушевался, на мгновение потеряв весь свой грозный вид.

– И правда, Аника-воин.

Девка хохотнула и широко улыбнулась Силину.

– А Василь Максимыча нету тута. На стену побег. Говорют, Федька Атаман уж под стенами. И эта, – девка понизила голос, – ведьма егоная. Жуть как страшная.

– Да что ты мелишь! – стрелец на крыльце уже пришёл в себя. – Язык как помело! Тьфу.

– А ты не тьфукай мне, понял… Я сама, мож, ее видала!

Они начали перебранку, но Силин ничего этого не слышал. Под пушечный грохот и надрывный колокольный звон он со всех ног бежал в сторону крепостных стен.

Глава 8: Вельмат

Вельмату не спалось. Ему часто не спалось в полнолуние. Парень обогнул сарай, где спал на душистом пахучем сене, и вышел к огородам. Огромная луна висела высоко в небе, освещая своим холодным светом деревню. Сверкающие серебряные лучи пробивались сквозь редкие облака, создавая причудливые тени на земле. Крыши деревенских домов, крытые соломой и дранкой, казались будто окутанными волшебной дымкой. Вельмат перелез через низкий забор из высохших до хрупкости черных от времени слег. Мокша, протекающая внизу под холмом, на котором стояли Малые Пурдоши, блестела как жидкое серебро. Лёгкий ветерок рябил её поверхность, создавая причудливую игру света и тени. Берега реки, поросшие ивами и камышами, казались таинственными и загадочными под мягким лунным светом. В детстве он боялся, что Ведь-Ава, хозяйка воды, утопит его или, что еще хуже, нашлет на него какую-нибудь страшную болезнь. Поэтому он долго не мог научиться плавать. Боялся не то, чтобы заходить в воду, а старался без лишней надобности не задерживаться на озерных и речных берегах.

Вельмат вздохнул. Вроде совсем недавно, а как же давно это было. Отец, узнал от Веденеи, своей старшей дочери, вельматовой сестры, о боязни сына. Сама она увидела что-то в воде или Ведь-Ава ей это нашептала, но отец её послушал. Завез маленького Вельмата на лодке саженей на десять от берега и вытолкнул за борт. Глубины там большой не было, но для десятилетнего мальчика достаточно, чтобы утонуть. Вельмат пытался хвататься на борт лодки, но отец безжалостно разжал его пальцы. Мальчик стал тут же тонуть. Пытался барахтаться, но этого хватило только на то, чтобы пару раз поднять голову над водой. Потом он опустился под воду. Неглубоко. Как в дымке, он видел отца, стоящего в лодке и смотревшего на него. Как будто он мог что-то разглядеть сквозь толщу воды. Воздух в груди начал рвать легкие. Вельмат уже хотел его выпустить, как почувствовал холодное прикосновение. Как будто кто-то коснулся его ледяными, озябшими на морозе пальцами. Руки обняли его. Вельмат замер. Сердце внутри него сжалось в маленький пугливый комочек. Ведь-Ава. Это она схватила его и сейчас утащит на глубину. Он закричал от нахлынувшего на него ужаса. Под водой крик его никто не услышал, только воздух потоком пузырей пошел вверх. А потом холодные руки толкнули его к берегу. Оказывается, мелководье было совсем рядом. Пара гребков, и под ногами оказалось мягкое илистое дно.

Вельмат выплыл, но прикосновение холодных рук владычицы вод не прошло даром. Он простыл и заболел. Старый колдун-ведун, проходящий через их село, сказал матери, что надо делать. Вместе с дочерями и соседками она пошла на озеро. Они зашли по грудь в Инерку и набрали полные рты воды. Потом пошли на кладбище. Молча, не оборачиваясь, стараясь не проронить ни капли. С первого раза не получилось. Вежана, самая младшая, не удержала воды. И тогда они вернулись к озеру и снова начали обряд. И так пять раз. Только на шестой женщины дошли до кладбища. Отец уже принес Вельмата туда. Вечерело, когда появилась процессия женщин. Уставшие, в мокрой, прилипшей к телу одежде, с растрепанными влажными волосами. Одна за другой они подходили к самой старой, почти незаметной среди травы, могиле и выплевывали на неё воду. Последняя была его мать. Она присела у могилы, положила руки на мокрую землю, произнесла тихо, чуть слышно:

– Родители праведные, мы вам пить принесли, вы спасите Вельмата, молитесь за него, оставьте его мне.

Вельмат еще раз посмотрел на тонкую, изгибающуюся серебренную нить Мокшы внизу. Ведь-Ава пощадила его, но воды он всё равно опасался. Зато после этого случая его имя обрело настоящий смысл. Вельмат – воскресший. А вот Веденея – Видящая в воде, своего имени не оправдала. Хотя, кто знает, что замышляют боги.

Небо уже посветлело. Лунный свет начал терять яркость. Скоро рассвет. Вельмат, не торопясь, пошел обратно в сарай. Не успел пройти огород, как из-за угла сарая выбежала Веденея, в доме которой он и остановился в Пурдошах. В одной рубахе, покрытая наскоро пуховым платком, она спешила к нему, тяжело перебирая больными ногами. Не дойдя пары шагов, остановилась, тяжело дыша.

– Вель, там… – голос сорвался, и она замолчала, – там казаки от Разина пришли. Сейчас с нашими мужиками на монастырь пойдут!

#

Настя открыла глаза. Что-то её разбудило. Или кто-то. Как-будто толкнул в бок. Вставай, вставай! Быстрее! Беда будет. Не проспи, вставай! В келье было темно. Только слабый огонек лампадки теплился у законченной иконки. Ещё не до конца понимая, сон это или явь, девушка прислушалась. Точно. Не приснилось. На колокольне мужского монастыря били в набат. В большой колокол. Мерно и тяжело. Бам-бам-бам! Иногда звонарь сбивался, ровный ритм нарушался, следовала пауза. Но потом снова: бам-бам-бам. Настя села на лавку, на которой спала. Протерла глаза и встала, быстро, торопливо стала одеваться. Как обычно, запуталась в не по размеру длинной рясе. Но на этот раз не выдержала. Что есть силы рванула за низ. Ветхая ткань с треском лопнула. По надрыву пошло уже легче. Оторвав довольно широкую полосу материи, Настя облегченно выдохнула. А теперь вперед.

Настя выскочила в узкий коридор между кельями и побежала к выходу. Монашек в монастыре было мало, так что большая часть келий и так были пустые. Только в одной из них кто-то молился. Настя заскочила внутрь. С ходу потянула молящуюся за рукав, но та обернулась, отдернула руку.

– Бог со мной!

Монашка вернулась к молитве, а Настя побежала дальше. Она выскочила на двор. Если бы не надрывный рокот набата, можно было подумать, что ничего не происходит. Обводы огромной луны на небе поблекли, и багряная полоска поднялась выше леса, раскинувшегося за Мокшей. Из неё начал показываться краешек восходящего солнца. Настя подняла голову. Позолоченный крест Богородицкой церкви блестел на солнце, отливая кроваво-красным. У мужского монастыря нестройно грянуло несколько выстрелов. Звонарь снова сбился с ритма. После паузы ударил раз, другой. Колокол умолк. Стало оглушительно тихо.

Настя заспешила в сторону въездных врат. Одна из створок была приоткрыта. Здоровенный засов беззвучно покачивался в хорошо смазанной петле. Настя поначалу по привычке подобрала рясу, пока не вспомнила, что только что оборвала её подол. Шла быстро, оглядываясь по сторонам. Вокруг не было ни единой живой души. Разбежались, что ли, все? Но тут из собора послышался приглушенный голос. Настоятельница, матушка Ирина, читала молитву.

– Демонов сокрушитель, запрети всем врагам, борющимся со мною, и сотвори их яко овцы, и смири их злобные сердца, и сокруши их яко прах перед лицом ветра.

Голос несся откуда-то сверху, видимо, из одного из слуховых окон. Монашка читала не благолепно, торопясь, как будто хотела успеть закончить молитву.

– О, Господень Великий Архангеле Михаиле! Шестикрылый первый Князь и Воевода Небесных сил – Херувимов и Серафимов, буди нам помощник во всех бедах, скорбях, в печалях, в пустыни и на морях тихое пристанище.

Подчиняясь ритму молитвы, Настя ускорилась и перешла с быстрого шага на бег. По мере того, как она приближалась к воротам, глас молитвы становился все тише. Но Настя и так знала слова.

– Ускори нам на помощь и побори всех, противящихся нам, силою Честнаго и Животворящего Креста Господня, молитвами Пресвятой Богородицы, молитвами святых Апостолов, Святителя Чудотворца Николая, Андрея, Христа ради…

Настя была уже у самых ворот. Потянула на себя створку и замерла. Над мужским монастырем, клубились густые черные облака дыма, вздымающиеся высоко в небо. Пожар уже полыхал с неукротимой силой, пожирая деревянные постройки монастыря, разбросанные внутри монастырских стен. Лучи восходящего солнца и пламя бросали кроваво-красные отблески на недавно выбеленные стены Никольской церкви. Порыв ветра принес жар, резкий запах гари и паленого дерева. Вдалеке можно было услышать глухие крики и шум суеты, доносящиеся из монастыря, где монахи и служки отчаянно пытались бороться с неукротимой стихией. Но все было напрасно. Одна из крыш не рухнула, выбросив в небо море искр. Они вырвались из черного дыма и устремились вверх, сливаясь окрашенным в красное небом.

Настя стояла как завороженная, не в силах отвести глаз. Она пришла в себя только когда увидела, как из-за поворота, в саженях ста от неё, появилась неспешно идущая толпа вооруженных людей. Судя по одежде, это были, в основном, крестьяне окрестных деревень, с дубинами, косами и топорами в руках. Впереди шел здоровенный мужик в драном стрелецком кафтане. Мокрые от пота и жара волосы прилипли ко лбу. Но они не могли скрыть трех выжженных на нём букв. ВОР. Здоровяк шёл легкой пружинящей походкой, щеря в улыбке беззубый рот.

– О, Господень Великий архангеле Михаиле! Помоги нам грешным и избави нас от труса, потопа, огня, меча и напрасной смерти, от великого зла…

От этой улыбки у Насти внутри всё похолодело. От неё ей стало страшно, даже больше, чем от окровавленной сабли в руках разбойника. Она начала закрывать ворота. Толкнула перед собой, что было сил, тяжелое, окованное железом полотно. Створка медленно, вершок за вершком двигалась назад. Заметив это, вожак разбойников перешёл на бег, остальные последовали его примеру. Из-за поворота выскочило несколько конных татар. Они легко обогнали пеших и были уже совсем рядом, когда створки ворот захлопнулись с глухим ударом. Настя схватила засов, подняла его, уже почти заложила в петлю.

– От врага льстивого, от бури поносимой, от лукавого избави нас навсегда, ныне и присно и во веки веков. Аминь!

Тяжелый удар снаружи вырвал язык засова из её рук. Створка, которую она с таким трудом только что закрыла, распахнулась. Один из всадников ворвался внутрь ограды.

#

От неожиданности Настя не удержалась на ногах и упала. Всадник быстро соскочил с коня и бросился к ней. Настя не успевала подняться. Она судорожно шарила в траве в поисках хоть чего-то, что можно было использовать как оружие.

– Насця, Насця!

Она не сразу сообразила, что к ней склонился Вельмат. Он протянул ей руку, рывком поднял её с земли.

– Давай, за мной!

Вельмат легко вскочил в седло. Настя села за ним, крепко ухватившись за мужчину руками. Конь рванулся вперед. Эрзянин развернул его почти на месте. В этот момент один их татар на низенькой мохнатой лошади въехал в открытые монастырские ворота.

– Ца-рё-ё-ёв!

Вельмат выкрикнул привычный боевой ясак и бросил коня вперед, прямо на татарина. Тот, не ожидая увидеть такого маневра, чуть придержал свою лошадь. Мощный боевой конь Вельмата ударил её всем корпусом. Лошадь татарина не удержалась на ногах и завалилась набок вместе со всадником. Дорога была свободна. Вельмат вместе с Настей выскочили из монастыря. Пешие во главе с веселым здоровяком были ещё далеко. Трое конных, увидев всадника, выезжающего из ворот, не сразу сообразили, свой это или чужой. И только когда Вельмат поскакал от них вдоль монастырский ограды, они приметили за его спиной Настю в монашеской рясе. Но всё произошло так быстро, что они не успели даже вытащить луки из сагайдаков. Только один из всадников хотел броситься в погоню за убегающими. Он уже развернул коня, потом крутанул головой, увидел толпу, спешащую к распахнутым монастырским воротам, и передумал. Плюнул в сторону беглецов, подобрал уздечку и слился в бегущим в монастырь людским потоком. Дожидаясь гуся, важно не упустить утку! Зачем гнаться за неизвестным, когда добыча и так идет в твои руки!

#

Проскочив конных татар, Вельмат свернул с торной дороги и, направил коня по чуть заметной в пожухлой траве тропинке. Двигались вдоль берега Мокши, обходя деревни краем огородов. Вельмат с тоской поглядывал на поросший лесом противоположный берег реки. Спрятаться там не составило бы труда. Но брода поблизости не было, а Мокша в окрестности Пурдошек была широка и глубока. К тому же, осень не лучшее время для переправ вплавь. Ну что ж. Вельмат вздохнул. Чуть повернув голову бросил Насте:

– Пойдем к Пургасовому городищу.

Голос воина прозвучал глухо и напряженно. Больше он не произнес ни слова. Настя крепче прижалась к нему руками. Сердце забилось в непонятной, неосознанной тревоге. Пургасово городище… Название было знакомо и незнакомо одновременно.

– Пургас…

Вельмат обернулся. Настя и не заметила, как вслух произнесла имя человека, давшего название городищу. Она словно попробовала на язык непривычное звучание. Эрзянин хотел что-то сказать, но не успел. Настя заметила, как откуда-то сбоку, из-за вершины небольшого холма, появилась небольшая группа всадников. Человек пять-шесть. Вельмат тоже их увидел. Он пришпорил коня, надеясь укрыться в лесу, который уже маячил неподалеку. Всадники пока не видели беглецов. Темными тенями они замерли среди пожухлой примятой травы. Один стоял чуть впереди, четверо на небольшом отдалении. Настя пригляделась. Четверка, судя по вооружению и одежде, была из воровских казаков. А вот их предводитель больше походил на богатого татарского мурзу. Настя вздрогнула. Вожак разбойников словно почувствовал её взгляд. Он медленно повернул голову в сторону девушки. В какой-то момент их взгляды должны были встретиться. И тут Насте прямо в глаза брызнул ослепительный солнечный блик. Нестерпимо яркий. Девушка вскрикнула и зажмурила глаза. Пятерка всадников сорвалась с места и бросилась в погоню.

#

Погоня быстро настигала. Напрасно Вельмат охаживал бока коня плеткой. Спасительный лес приближался слишком медленно. Глухо грянула пара выстрелов. Самый ближний казак поднял руку с пистолем. Из ствола вырвалось облако дыма, которое рассек тонкий язык пламени. Только потом до ушей долетел звук выстрела. Пуля беззвучно пролетела где-то вдалеке. Мимо. Зато стрела прошелестела совсем рядом. По-змеиному вкрадчиво и тихо. Одна. Потом другая. Неожиданно конь под Вельматом и Настей коротко заржал и дернулся. В задней ляжке торчало оперенное древко. Два почти черных с серыми прожилками пера дергались в такт движению лошади. По мокрой от пота коже коня побежала тонкая струйка крови.

Вельмат выругался, несколько раз быстро оглянулся на преследователей. Потом вытащил из кабуры пистоль. Вытянул руку, пару раз пробовал выстрелить, но сидевшая за его спиной Настя мешала как следует прицелиться.

– На…

Сказав это, Вельмат передал ей свой пистоль. Он знал, что Настя умеет стрелять. Сам учил её. Силин не одобрял подобных занятий, но делал вид, что не замечает их упражений. Настя одной рукой, продолжая держаться за мужчину, другой рукой приняла оружие. Ствол тут же нырнул вниз, и тяжеленный пистоль чуть не вырвался из рук. Девушка с трудом совладала с ним, крепко прижала холодный металл к груди. От волнения сердце колотилось, как пойманная в силки птица. Одно дело стрелять по горшкам, а другое дело по живому человеку. Один из преследователей, оторвавшийся дальше всех вперед, стремительно приближался. Настя попробовала успокоиться, но у неё ничего не получалось. Она попыталась просто хотя бы вытянуть руку, но даже этого не смогла. Совсем некстати слезы брызнули из её глаз. Она хотела их вытереть, не особо понимая, что делает, отпустила руку, которой держалась за торс Вельмата, и чуть не слетела с коня. На удивление, страх, огненной волной пробежавший по её жилам, вернул спокойствие. Настя сделала вдох, обернулась, вытянула руку с взведенным пистолем. Преследователь был уже рядом. Его конь надсадно храпел, пена летела во все стороны. Всадник безжалостно хлестал его плетью то по одному боку, то по-другому. Казак был так близко, что Настя видела его глаза. Карие, в черноту, зрачки и желтые с кровавыми прожилками белки. Внутри у девушки всё похолодело от его безжалостного взгляда. Так смотрит охотник, который уже догнал обреченную дичь. Он отвел в сторону руку с саблей, готовясь к решающему удару. Увидев наведенный на него пистоль в руках девчонки, казак скривил губы в усмешке. В глазах вспыхнула презрительная издевка.Блеснула и тут же погасла, когда Настя спустила курок.

Казак даже не успел удивиться. Пуля вошла ему прямо в лоб, между хищных глаз. Его лицо вмиг почернело от частичек пороха, вырвавшихся при выстреле. Кровь брызнула из раны, попав стрелку на лицо и руку. Настя вскрикнула. Отдача была такой сильной, что она не смогла удержать пистоль в руках. Он упал в желтую спутанную траву, куда через мгновение рухнул со своей лошади мертвый казак.

Кровь убитого обожгла кожу. Она прижигала её, как расплавленный свинец. Проникала внутрь, смешивалась с настиной. Огненный поток несся по венам. Насте захотелось побыстрее убрать кровь, смыть холодной чистой водой, но она не смогла вытереть лицо. И тут прямо за собой она снова увидела глаза казака. Размытая призрачная фигура ещё продолжала погоню на невидимом человеческому глазу коне. Только выражение его глаз было уже совсем другое. Удивленное и испуганное. Зрачки, кровавые прожилки на белках, потускнели, стали серыми и бледными. Его взгляд зацепился за Настю и стал умоляюще-просящим. Как будто она чем-то могла ему помочь.

Казак, его тень или душа, все-таки догнал беглянку. Настя почувствована ледяное прикосновение. Горячая кровь, всё ещё пылавшая на коже и внутри Насти, вмиг остыла. Обжигающий огонь сменился холодом. Словно ледяной вихрь пронесся сквозь ее тело. Мир вокруг замер, кровь в жилах застыла. Дыхание перехватило, и девушка не могла сделать ни вдоха, ни выдоха. Душа убитого, казалось, прошла через Настю. Ее сердце перестало биться. Его как будто зажали в обжигающе-холодной руке и стиснули ледяными сильными пальцами. В глазах помутилось, мир перед глазами посерел и начал размываться. Насте стало страшно. Она не понимала, что с ней происходит и что ей делать. И в этот самый момент она почувствовала, что она не одна. Как тогда в сером мире, после встречи со своим двойником, в которого обратилась старуха-эрзянка. И сейчас этот кто-то был по-прежнему в ней. В ее голове, в ее мыслях и даже в сердце. Тот, кто все эти долгие месяцы ждал своего часа, только изредка напоминая о себе всплывавшими из ниоткуда незнакомыми образами или знанием неизвестных Насте слов. Но главное – предчувствием. Как сегодня в монастыре. Или когда она прощалась с отцом у монастырских ворот. И теперь этот час пришёл. Некто затаился в разуме Насти, предлагая ей помощь. Но делал это не просто так. А потому, что и сам нуждался в ней. В живой. Но не так, как Беляна. Совсем по-другому.

Голова кружилась ещё сильнее. Ледяная рука не оставляла хватки на сердце. Душа убитого казака явно не хотела одна покидать этот бренный мир. Но это было не её желание. Настя со всей очевидностью поняла, что кто-то управлял ею, заставляя вырвать из Насти собственную душу. Глаза казака окончательно стали серыми, зрачок становился всё больше и больше, заполняя белки, засасывая сознание девушки в пепельно-пыльную бездну. Она ещё раз попыталась сделать вдох. Но тело уже не слушалось её. Пальцы заскользили по грубой ткани кафтана Вельмата. Душа начала покидать тело.

Настя балансировала на тонкой грани жизни и смерти. Воля её ослабла и тут тот, кто был внутри ней, не стал уже больше ждать. Он ворвался в Настин разум, как вихрь, неся в бешенном водовороте все то, что так испугало её пару месяцев назад. Но на этот раз у Насти уже не было сил сопротивляться. Мысли, знания и чувства переплелись с чужими. Она ещё не до конца смогла осознать это, но уже знала, что делать.

– Вере-Инешкипаз, свет кормилец! Кланяюсь тебе, обращаюсь к тебе, кланяюсь тебе с чистым сердцем, обращаюсь к тебе с добрым сердцем…

Губы Насти шептали слова молитвы на эрзянском языке. Она по-прежнему не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть. Просто шевелила губами. Поначалу она вообще не понимала, что сама же и говорит. Но по мере того, как она произносила молитву, это раздвоение начало пропадать. И тут Настя, сама не осознавая, добавила в знакомую с детства молитву, слова на чужом языке.

– Отче наш! Тонть леметь валдомозо, Тонть Инязорокс чить сазо, Да будет воля Твоя яко на небеси и на земли…

На какое-то мгновение холод сковал её сильнее. Но затем постепенно начал отступать, сменяясь теплом, которое медленно разливалось по телу, растапливая застывший там лед. Холодная хватка на сердце ослабла. Глаза, затягивающие душу Насти в серое небытие, стали размытыми и нечеткими. Тук. Сердце ударило один раз, потом другой. Тук-тук… Кровь пошла по жилам. Вначале медленно, потом быстрее и быстрее. Первый вдох болью чуть не разорвал грудь. Сердце забилось сильнее, продолжая разгонять кровь. Внутри стало спокойно. Сердце билось ровно, и его пульсирующее тепло наполняло её силой и уверенностью. Пугающие глаза исчезли, и Насте показалось, что она прочитала в них удивление и растерянность.

– Светой Паз, светой виев, светой акулыця минек ванымизь. Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас….

Настя охватила Вельмата обеими руками. Так крепко, что крепкий молодой воин вздрогнул от силы её объятия.

#

Борьба, которая казалась Насте вечностью, наяву заняла не больше пары минут. Придя в себя, она оглянулась назад. Сзади маячил только один всадник. Конь убитого Настей казака, потеряв седока, резко свернул в сторону и во всего хода налетел на другого преследователя. Тот не успел увернуться, и, почуявшая свободу лошадь, просто снесла его со своего пути. Последний преследователь сбавил ход. Потом остановился. Видимо решил, что в одиночку гнаться за вооружеными беглецами было слишком опастно. Постоял немного и направил коня в сторону упавшего товарища.

Настя облегченно вдохнула. Но в этот самый момент конь под ней и Вельматом начал сдавать. Ход его резко замедлился, по телу пробежала волна дрожи. Всадник натянул поводья.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.