Кира Брайан
Идиллия да оладьи

Пролог

В кромешной ночи, под светом полной луны, она пробиралась по грязным улочкам и оврагам. Нельзя было зажечь даже фонарь, чтобы не позволить людям из домов увидеть ее и то, что она несла. Ей бы сбросить неудобные туфли. Так она могла бы идти намного быстрее и не натирать еще сильнее молодые ноги. Но разве она могла, как дикарка, ступать босиком по грязной земле? Это было непозволительно даже сейчас, когда она рисковала переломать свои ножки, убегая на окраину города через корни и вырытые ямы. В темноте она чуть не споткнулась и не свалилась в болото, но вовремя сохранила равновесие. Ей нельзя было падать, только не с ее ношей на тоненьких руках. Она прижала к себе это посильнее и приоткрыла старое одеяло, чтобы удостовериться, что с ее ношей все в порядке. Груз никак не пострадал, и она прикрыла глаза от усталости. В этой темноте она совершенно не знала, как далеко и куда им идти, но надеялась, что до рассвета она успеет найти нужный перекресток и старый сухой дуб, за которым находился нужный ей дом. Ее бледные, нежные руки, не таскающие ничего тяжелее сумки, уже затекли от веса больше десяти килограмм. Так сильно хотелось сбросить это в болото или оставить где-нибудь на дороге, а самой развернуться прочь из проклятого места, но внутри все горело и жгло от одних только мыслей о побеге. Она не могла предать на полпути. Ей нельзя было так рисковать. Она уже проделала огромную работу, чтобы сейчас не сдаться, а то, что она несла в руках, было ценнее ее собственной жизни.

Порыв ветра распахнул уголок одеяла, и она присела на корточки, закрывая собой от ветра крупный сверток. Ничто не должно повредить это. Она сама должна была посинеть от холода, изодрать свою кожу о терновые ветки, но сохранить свою ношу в целости и сохранности. Сейчас, чтобы найти в себе силы двигаться дальше, она вспоминала все, что уже сделала для того, чтобы оказаться в этой точке. Она отдала все, что у нее было, лишь бы взять на руки свой груз на следующие десять лет. Она отказалась от всего, чтобы сбежать в это проклятое место и удобрять здесь этот маленький саженец. Она повиновалась чужой воле, чтобы ее ноша стала больше, чем просто груз. Ей говорили, что она должна стать для этого самым лучшим удобрением, и никто иной не сможет сотворить из этого то, что нужно. Сейчас она в этом сильно сомневалась, потому что не чувствовала ничего, кроме усталости и ужаса от срока в десять лет, который ждал ее впереди. Чья-то чужая руки продолжала вести ее вперед и заставляла не сдаваться и не отступать назад. Если бы не долг и сделка, она бы уже давно повиновалась своему страху, и никогда бы в жизни не пошла добровольно на ту роль, которую ей заготовили.

Она поднялась и снова прижала ношу сильнее к груди. Как бы сильно ни затекали руки под тяжестью груза, она все сильнее прижимала это к себе, чтобы не навредить и не отпустить. Она уже не чувствовала собственное тело и двигалась просто по памяти туда, где была так давно. В детстве ей всегда говорили, что у нее отменная память, но сейчас она готова была доказать им всем обратное и заблудиться в проклятом месте. Сил не оставалось, а в туфлях она уже чувствовала хлюпанье и чавканье собственной крови от мозолей. Она перебросила ношу на одну руку, а второй протерла лицо, надеясь, что это поможет ориентироваться в темноте. Похоже, призраки этого места догадались, что у их марионетки больше не осталось сил, чтобы нести им их же сокровище, и смиловались, показывая ей старый сухой дуб. Она бросилась бежать с новой силой. Всего несколько метров, и вот она уже окажется у старого дома, к которому не прикасалась рука человека вот уже почти шесть лет.

Под светом луны дом казался еще хуже, чем днем. Она посмотрела на него издалека, как на свою будущую сцену для выступления на ближайшие десять лет. Остроконечные фронтоны будто бы прикасались к низкому небу, а кирпичная кладка скрывалась под старым сухим плющом, который так и пытался задушить этот дом. Только теперь, когда ее сцена уже протягивала к ней руки и норовила стать тюрьмой, она увидела, как много ей предстоит работы, чтобы выжить здесь, рядом со своей ношей. Черепица сильно съехала, обнажая голую обрешетку, а трубы скособочены, будто бы переломанные кости. Дом настороженно смотрел на нее пустыми глазницами окон, а массивная дубовая дверь с остатками памяти о бывших хозяевах молчала, заперевшись на ржавый замок.

Она мысленно извинилась перед владельцами своей ноши и положила ее на крыльцо, чтобы достать из-под крыльца огромные кусачки и переломить им ржавый замок. Она снова прижала к себе груз, сжала в ладони кулон на шее, который стал почти горячим, и переступила скрипучий порог. В нос мигом ударил запах сладковатого гнилого дерева, смешанного с сырой плесенью. Разбитые окна позволяли лунному свету заглянуть в дом и потанцевать мириадам пылинок в этом серебристом свету. Она прошла дальше, под туфлями хрустело стекло, и сейчас она радовалась, что не сняла их еще в дороге. Опаснее всего было разглядывать прихожую и все остальные комнаты, ведь завтра утром именно ей придется прибираться в них и строить здесь свой быт. От комнат осталось одно название, и каждый уголок этого дома был изувечен, как и его владельцы, кроме одного-единственного. Она переступила порог и вздохнула. Не обманули – ее здесь и правда ждали. Ради своей реликвии призраки этого места сохранили уголок в этом доме, и она опустила сверток на деревянную кровать. Даже в этом маленьком уголке ей предстояло немало работы, но эту ночь они смогут пережить, заперев все двери.

Она села рядом со свертком и приоткрыла уголок грязного одеяла, чтобы убедиться, что все в порядке с ее ношей. Из свертка на нее смотрели два голубых детских глаза и почти не моргали, а словно ждали на это разрешения. Ребенок не спал всю дорогу, он знал, что нужно было молчать и не двигаться. Она еще не понимала, откуда, но ребенок как будто уже все понимал и знал наперед. Сейчас, когда холодный ветер стих и лишь свист проносился по старому дому, ребенок словно ожил и вздохнул полной грудью, усаживаясь на кровать. Ребенок молчал, говорить должна была она. Это создание целиком и полностью принадлежало ей, и как жаль, что она сама больше не принадлежала себе.

– Мы с тобой дома. Теперь будем жить здесь. Не бойся. Все закончилось, – тихо сказала она, приглаживая светлые волосы, хотя вернее было сказать: «Все только начинается».

1. Фрида и город

Первое, что помнила Фрида, это то, как она смотрела на струящуюся вверх дорогу, сидя на груженой повозке. Тогда она еще совсем не понимала, куда и почему они уезжают, но представляла, что свой родной дом больше не увидит. Ей никто не объяснил, что родным придется называть совершенно новое место, но она пришла к этому сама. Фрида болтала босыми ногами, собирая всю пыль с дороги, и смотрела на небольшие домики по обеим сторонам улицы. Ей только предстояло увидеть новый дом, когда все остальные члены уже успели побывать там. Филипп и Йозеф – старшие братья Фриды – вместе с отцом уже около месяца ездили в новый дом, чтобы привести его в порядок для всей семьи. Благо ездить нужно было не так далеко, а всего лишь в соседний городок.

Когда отец с братьями уезжали, Фрида первое время сидела на крыльце и ждала их возвращения. Ей было спокойнее засыпать, зная, что вся семья дома. Фрида быстрее засыпала, когда Филипп приносил ей деревянную куколку, которую сам выстругал для нее. Она ее постоянно оставляла во дворе, а мама запрещала выходить на улицу по темноте, и поэтому Фрида всегда просила об этом брата. Когда они уехали в первый раз на несколько дней в новый дом, Фриде никто ничего не рассказал. Она тогда сидела на крыльце, перебирая пальцами траву под ногами, и ждала, пока услышит долгожданный топот копыт. Но никого не было, и она уже начала волноваться, как бы что-то не случилось. А потом на крыльцо вышла Ида, которой, как старшей сестре и главной помощнице, было всегда положено укладывать младших детей спать. Она посмотрела на Фриду и вздохнула, словно она одна сидела у нее на плечах. Фрида сказала ей, что не пойдет спать, пока отец с братьями не вернутся, а Ида сказала, словно между делом, что они готовят их новый дом к переезду и не вернутся еще пару дней. Вот так Фрида и узнала о том, что они собираются переезжать.

Сейчас в повозке их было трое: Йозеф, Фрида и маленький Пауль. Все остальные уехали еще с утра, чтобы успеть закончить в доме грязную работу к приезду детей. Фрида обернулась на братьев: Пауль сидел в углу повозки рядом с ящиками, в которые они сложили вещи, и игрался с камешками, а Йозеф вел повозку к новому дому. Она заранее позаботилась о том, чтобы Пауль не плакал всю дорогу, не вис на Фриде, и поэтому насобирала ему камешков со двора. Когда они доедут до дома, Фрида планировала забрать их обратно, как память о родном доме. Может, даже повесит на шею, чтобы ни за что не потерять. Ей вдруг снова захотелось спросить у Йозефа, когда же они наконец-то приедут к новому дому, но Фрида тут же вспомнила, что после последнего ее вопроса он попросил ее просто молча смотреть на дорогу. Молчать Фрида умела. Это давалось легко в доме, полном детей и обязанностей. Какой толк говорить, когда никто этого не услышит?

На секунду Фрида даже подумала о том, что было бы здорово запомнить дорогу от старого дома к новому. Вдруг ей понадобится вернуться, а она не сможет вспомнить, куда и как? Она зажмуривалась, когда видела какие-то отличительные знаки, которые смогут помочь ей найти дорогу домой, чтобы посильнее отпечатать их в памяти. Так Фрида жмурилась после церкви, после белой коровы, которая спала у дороги, после группы шумных людей и после болота у перекрестка.

Повозка остановилась у большого двухэтажного дома. Фрида спрыгнула на землю и остановилась у забора, высоко задрав голову и разинув рот. Дом был больше их предыдущего, но сейчас казался таким холодным и отстраненным, словно Фрида войдет и он тут же выплюнет ее, не принимая в свои объятия. Он оставит Фриду ночевать на крыльце, потому что ей – маленькой девочке, тянущейся ручками ко всему подряд, было не место в этом безразличном и упрямом месте. Хотя ее семью дом наверняка принял бы с удовольствием. Фрида сделала еще шаг навстречу дому, но тут услышала сзади, как кричат ее имя. Она, как наученная горьким опытом мышка, тут же бросилась в сторону и присела на корточки, чтобы никому не мешать. Отец и старшие братья носили ящики из повозки, могли просто не увидеть Фриду и придавить ящиком. А Фрида еще не успела многого сделать, чтобы вот так оказаться раздавленной в пять лет. Когда отец и братья скрылись в доме, Фрида бросилась оббегать дом, чтобы разглядеть его со всех сторон. Ей казалось, что если она проявит уважение, поздоровается с новым местом, а не сразу бесцеремонно ворвется в него, то дом пустит ее и примет.

Фрида так хотела рассмотреть дом со всех сторон, но, как только оказалась по ту сторону участка, замерла. Сад был совсем пуст: голая земля и ни единого растения. Ее тут же охватил страх, что всю зиму им будет нечего есть. Фрида помнила, как мать всегда говорила, что если Фрида не будет помогать с огородом, то все погибнет, и из-за Фриды вся семья будет питаться одной водой всю зиму. Но сейчас Фрида не приложила руку к тому, чтобы в саду ничего не осталось. Вины Фриды не было в том, что им нечем будет питаться. Во всем был виноват этот новый дом. Она побежала скорее в дом, чтобы как можно быстрее сообщить матери о своей ужасной находке. Может, она успела бы что-нибудь придумать до зимы. Может, если Фрида поторопится, то у них успеет прорости хоть что-нибудь.

– Мама! Мама! – Фрида вцепилась в юбку матери и почти повисла на ней. – Здесь сад совсем пуст. Что же у нас будет на зиму?

– Фрида! Напугала. – Мама схватилась за сердце и отцепила Фриду от себя. – Последи за Паулем, пока мы разбираем вещи. Ида! Иди ко мне.

Ида подхватила Фриду на руки и тяжело вздохнула. Она отнесла девочку в одну из комнат, где на полу сидел Пауль и продолжал играть в камешки Фриды. Ида строго посмотрела на Фриду, цокнула языком и ушла помогать матери. Фрида проводила ее взглядом и поняла, что совершенно не запомнила, где находится ни кухня, ни выход из этого дома. Теперь, если про нее забудут, то она будет вынуждена до самой смерти сидеть и смотреть, как Пауль играет с ее камешками. Фрида села напротив него и разложила восемь камней по кругу. Она долго рассматривала этот круг, а Пауль в это время переключился на маленькую деревянную лошадку. Вот и славно. Значит, все камешки Фрида снова заберет себе.

Эти камешки Фрида будет хранить еще долго и потом даже не вспомнит, как постоянно раскладывала их по кругу. Фрида сочтет это судьбой, что перед приездом в этот холодный и злой дом, она тщательно собирала голубо-фиолетовые камни, лишь для развлечения Паулю на несколько часов. Она даже посмеется потом, что этим самым нашла развлечение себе на следующие тридцать лет. Ну а пока что она просто смотрела на них и надеялась, что новый дом примет ее со старыми камешками, которые так красиво переливались на солнце.

Пустой сад оказался не проблемой, и родители были готовы даже к этому. Они забрали с собой все, что они успели вырастить в родном доме, чтобы пережить эту зиму в новом месте, где еще не было сада и огорода. Фрида услышала об этом утром, когда они все собирались на службу в кирху. Ей показалось слишком удачным совпадением, что приехали они прямиком перед воскресеньем, только вот мама была не особо этому рада, приготавливая чистую и глаженую одежду для всей семьи всю ночь.

Спальня Фриды и Пауля оказалась совсем рядом с гостиной, где и провела эту ночь мама. Она вздыхала и разговаривала шепотом сама с собой, когда пересчитывала рубашки. Фрида даже хотела выйти ей, чтобы помочь, но вероятнее всего, мама бы вздохнула еще громче и просто молча отнесла Фриду обратно в кровать. А может, позвала бы для этого Иду, а та бы снова цокнула языком Фриде прямо в лицо. Этого точно не хотелось, поэтому Фрида слушала, как мама ходила по соседней комнате и засыпала под ее шаги, как под колыбельную, ведь сегодня было некому почитать им с Паулем на ночь, хоть и вся семья была в доме.

Проснулась Фрида от шума во всем доме. Она совсем забыла, что вчера они переехали, и этот привычный воскресный шум и суета стали связующим звеном для Фриды. Она прикрыла глаза и представила, что сейчас над ней не было тяжелого серого потолка и давящих стен в холодном и злом доме. Фрида снова представила себе небольшую комнату, в которой жили она, Пауль и Ида в прошлом доме. И совсем было неважно, что жить в этой комнате Фриде было тесно, а Ида вечно молила ее и Пауля о тишине, хоть и источником шума оказывался только Пауль. Фрида бы ни за что не променяла жить в этой тесной комнатушке на этот новый дом. И пусть Ида больше не жила с ними, а с Паулем Фриде было намного проще найти общий язык.

За завтраком Фрида пыталась уловить любые другие изменения в их семье помимо переезда. Ей никто не поведал, что дом попросту достался отцу в наследство и вообще-то у них в этом городке жила двоюродная бабушка. Фрида никогда не видела ни ее, ни этого дома, а для бабушки последней внучкой до самой смерти все еще оставалась Ида. Дом этот был намного больше предыдущего, и было удачным вариантом переехать сюда, а старый дом выставить на продажу. Если бы Фрида знала на самом деле материальное положение семьи, то не стала бы до изнеможения работать на огороде, потому что голод им явно не грозил, а мама попросту нашла удобный рычаг давления на маленькую девочку, принимающую все слишком близко к сердцу. За завтраком мама как обычно прочитала молитву и поблагодарила Бога за пищу и новый день. Ничего не выдавало каких-то изменений, и только после этого Фрида могла спокойно приступить за овсяную кашу. Но она все равно украдкой смотрела, как мама кормит с ложечки Пауля, надеясь все-таки уличить ее во лжи или в чем-то еще. Она не сможет успокоиться еще несколько месяцев, пока от старого дома не останется даже воспоминаний и все, что будет у Фриды это восемь камешков в кармане.

Сборы в кирху Фрида никогда не любила, но отчаянно делала вид, что ей это тоже нравится, как и всем женщинам в их семье. Мама с Идой приходили в восторг от одних только мыслей о службе. Они всегда говорили Фриде, что стоит ей подрасти, и она тоже почувствует это легкое и свободное чувство, которое проходит от кончиков пальцев до самой макушки и вытягивает всю боль и тяжесть. А Фриде пока еще не было больно и тяжело, чтобы это вытягивать. А еще Фрида не понимала, зачем избавляться от этого на службах, если можно все сделать своими руками. Вот поранит она коленку, так лучше промоет рану и наложит себе повязку. На службах ей никто рану не обработает. Там только все говорят и молятся. И разве это было лучше повязки?

Пока мама заплетала косы Фриде, та все стояла перед зеркалом и вертелась, разглядывая себя со всех сторон. Ей не терпелось дорасти до возраста Иды, чтобы мама начала слушать ее и больше разговаривать с ней. Вот когда Фрида вырастет, то Ида больше не сможет цокать языком и закатывать глаза. Когда Фрида вырастет, то сама начнет вздыхать от любого сказанного Идой слова. Но до этого еще нужно дожить. Подождать бы еще десять лет и тогда Фрида будет такой же, как и сестра. Еще в зеркало Фрида рассматривала братьев. Они смеялись и улыбались друг с другом, они вели себя, как будто их не специально поселили в одной комнате, а как будто они сами выбрали это. У Фриды никогда такого не будет с Идой, но все еще была надежда на маленького Пауля. Она посмотрела на него и тяжело вздохнула. Ждать придется, похоже, больше, чем десять лет.

Все они шли до кирхи, словно стайка уточек, а мама шла впереди и держала в руках испеченный штоллен в подарок семье Пастора. Родители тихо переговаривались о чем-то своем, пока за младшими детьми приглядывали Ида и Йозеф. Фрида ужасно сильно хотела подслушать разговоры родителей или Иды с братом, но все равно ничего не разбирала. Она надеялась, что так смогла бы хотя бы узнать причину переезда. Но, похоже, все, кроме Фриды, уже обо всем знали и даже не собирались обсуждать это между собой. Тогда она тяжело вздохнула, взяла за руку Йозефа, смиряясь со своим поражением, и спокойно пошла рядом. Кирха была намного крупнее, чем прошлая, и Фрида восторженно задрала голову, разглядывая ассиметричные башни. Они, как и новый дом, были холодными, колючими и слишком зубастыми, чтобы Фрида почувствовала себя здесь хорошо и спокойно. Все, что сейчас ей предлагал этот город, не было о спокойствии и тишине. Здесь Фрида чувствовала себя крольчонком, которого заманили в логово волков. Прихожане встретили новую семью сдержанными кивками, и Фрида нахмурилась только сильнее. Они все как будто почувствовали, что ее семья – легкая добыча. Они все, как будто точили клыки на всех ее братьев и сестер. И Фрида, как единственная, кто поняла этот план, сейчас должна держать уши востро, чтобы не быть съеденной.

Пастор был слишком громкий, орган слишком гулкий, а хор слишком трагичный. Фрида сидела на лавочке, прижавшись к Филиппу (потому что с другой стороны сидела Ида, а к ней прижиматься не очень хотелось) и продолжала оглядываться по сторонам. Ей здесь не нравилось, ей было здесь слишком плохо, но и сбежать она не могла. «Нельзя пропускать службы», – так всегда говорила мама, и Фрида верила ей, когда они были в старом городе. Фрида верила, когда окружающие люди не разглядывали их, как свежий кусок мяса, и не шептались за спинами. Здесь все было иначе. Здесь Фрида впервые почувствовала, как стук сердца отражается в ушах, а перед глазами все темнеет. Она уже не слушала ни орган, ни Пастора, ни хор. Фриде показалось, что чем сильнее она вслушивается в эту музыку, тем хуже ей становится. Были бы сейчас у нее в руке ее камешки, так Фрида бы сжала их посильнее, и ей бы стало хорошо.

После службы они, как праведная и счастливая семья, подошли к Пастору, который стоял рядом со своей семьей. Он не сразу обратил внимание, но как только заметил главу семейства, тут же добродушно улыбнулся. Рядом с Пастором стояла невысокая женщина и двое сыновей возраста Йозефа и Фриды. Они сначала переглянулись между собой, а потом посмотрели на своего отца, чтобы повторить его реакцию на новую семью в городе.

– Добро пожаловать, брат во Христе, надеюсь, ваш переезд не был слишком тяжким? – Пастор Иоганн Опфер пожал руку отцу.

– Благодарим вас за гостеприимство и службу, все прошло гладко. – Мама склонила голову и передала Пастору домашнюю выпечку.

– У вас чудные дети. Надеюсь, им будет легко освоиться в новом городе. – Жена Пастора улыбнулась Фриде, и той пришлось тоже улыбнуться в ответ. – Знакомьтесь, наши сыновья – Ганс и Томас. – Тут она посмотрела на Иду и улыбнулась еще шире. – Прекрасное платье, милая, ты сама его шила?

Дальше Фрида не слушала, о чем они говорили. Она смотрела на спину Пастора и рассматривала орган. Для этого ей приходилось слишком высоко задирать голову и даже подниматься на носочки. Если бы она еще хоть чуть-чуть посмотрела выше, то непременно бы упала на спину, привлекая к себе всеобщее внимание. А сейчас внимания Фриде не хотелось, сейчас она должна была оставаться только наблюдателем, чтобы быть готовой к любой опасности. Из разговоров Фрида запомнила, что Иду пригласили на репетицию хора и в рукодельный кружок для девушек при церкви, а Филиппу устроиться работать к подмастерью. После всех любезностей отец с Пастором обсудили места для работы, какую-то Госпожу Бергер, по которой Пастор сильно скорбел, и школу, в которую Фрида и Пауль еще не ходили. Фрида улавливала кусочки этих разговоров и продолжала смотреть по сторонам. Все эти широкие улыбки и доброжелательные кивки не были ей интересны. Ей намного больше нравилось замечать, как краснеет Ида или как Йозеф бросает взгляд на Филиппа каждый раз, когда отец что-то говорит Пастору. Фрида еще не научилась расшифровывать эти знаки, но замечать она уже умела.

Ушли из церкви они тогда, когда Пауль начал хныкать на руках у Иды. Они еще раз обменялись на прощание любезностями, а потом направились в место, которое теперь придется научиться называть домом. Теперь, при свете дня, он не казался Фриде таким уж зубастым и пугающим. По крайней мере, намного меньше, чем кирха. Фрида наклонила голову набок и прищурилась. Если весь город и особенно церковь были ей и ее семье врагами, то новый дом просто обязан стать пристанищем и самым защищенным местом. Теперь у него не было выбора, и Фрида просто обязана заключить с ним эту сделку.

Она забежала домой, достала из-под подушки самый маленький камешек и выбежала на улицу. Фрида пропустила мимо ушей просьбы Иды присмотреть за Паулем – за пару минут с ним ничего не случится, а вот решить вопрос с домом было необходимо сию секунду. Фрида села на корточки у фундамента и зажала камешек в руках. Отчего-то в ее маленькой голове родилась безупречная идея, что все получится и что только так она и ее семья смогут прожить в этом городе счастливую жизнь. Фрида думала, что этим жестом добьется благополучия всем своим близким, но добилась она другого, о чем узнает еще не скоро. Фрида даже не вспомнит, что случилось это все после первой службы в этом городе. Она решит, что это случайность и банальное совпадение. Но у Фриды слишком хорошо получалось закладывать фундамент своей будущей жизни. Она согрела камешек в ладошках и начала приговаривать:

– Я знаю, что мы для тебя чужие, как и ты для нас. Но теперь мы должны работать вместе. Прими нас в свои объятия и защити от любых бед и невзгод. Взамен на это я до самой смерти и после нее буду верна тебе. Обещаю делать все для того, чтобы ты всегда чувствовал себя нужным и убранным. Обещаю тебе свою душу и сердце, а ты стань мне и моей семье крепостью и опорой. Аминь. – Фрида разрыла голыми руками небольшую ямку и закопала туда камешек.

Она отошла и посмотрела со стороны, видно ли ее клад. Фрида еще раз посмотрела на дом, а потом поклонилась ему и вернулась к Паулю, чтобы снова поиграть с ним в деревянных лошадок и подслушать разговоры мамы и Иды. И пусть в них не будет ничего важного, Фрида обязана запоминать все, зажмуриваться каждый раз, когда они будут произносить что-то шепотом, чтобы перед сном прокручивать эти фразы и строить новые предположения, что же они значат. Если в этом городе они были всего лишь кроликами перед стаей волков, Фрида готова была взвалить на себя чужую волчью шкуру и отрастить клыки, чтобы не стать просто ужином. И пусть ей было всего лишь пять, когда они переехали в этот холодный и зубастый дом.

2. Марта и дом

Марта шла на рынок, чтобы купить молока и свежего хлеба. Она совсем не позаботилась об этом заранее, и теперь приходилось успевать купить нужные продукты до того, как проснется Клаус. У Марты совсем не получалось играть роль образцовой матери для этого ребенка, особенно когда все остальные должны верить в то, что Клаус – всего лишь брат. Ее бы прокляли в этом городе, если бы узнали, что она – одинокая женщина с пятилетним ребенком на руках. А так, за несколько месяцев Марте удавалось поддерживать легенду о том, что их родители погибли в пожаре, и теперь бедная старшая сестра должна растить младшего брата в доме, который остался им по наследству. Благо, дом оказался на окраине, и много общаться с соседями не приходилось. Марта мастерски научилась избегать лишних разговоров и косых взглядов в свою сторону, хоть ее и предупреждали, что у людей могут возникнуть вопросы. Пока что это не было проблемой. Проблема была в другом.

Марта совершенно не справлялась. Ей казалось, что все это время она не спала нормально ни одной ночи. Сейчас она была больше похожа на бездомную нищенку, чем на мать для этого Клауса. За короткий срок ее кожа стала серой и бесцветной, она сильно похудела, а волосы сыпались клоками с ее головы. Марта возненавидела себя и судьбу за то, что на нее взвалили такую ношу, а иногда даже подумывала, чтобы все закончить. Ей бы не сбежать, ей бы просто забиться в уголок старого дома и там уснуть лет на сто. Марта ненавидела каждое утро, которым просыпалась, но должна была радоваться и улыбаться, потому что жила не одна. И причина ее усталости была далеко не в Клаусе. Он был славным ребенком, не проблемным и совершенно спокойным. Клаус даже помогал Марте в том, что было ему по силам. Он кое-как подметал полы, не баловался и сидел на крыльце, пока Марта управлялась с участком. Как жаль, что им обоим было не по силам и не по средствам отремонтировать крышу и пол в их старом доме, поэтому ютиться приходилось в маленькой, далекой комнате вдвоем. Марта ложилась на эту деревянную, жесткую кровать и прижимала Клауса к себе, чтобы он согревался. Страшнее всего было представить, что скоро лето закончится, и зимой им уже не прожить в этом старом, избитом жизнью доме.

Деньги, скопленные Мартой, уже заканчивались, и вся надежда была на то, что ее труд на участке принесет свои плоды и осенью она сможет продать побольше брюквы, чтобы заработать им на хлеб и, желательно, на второе одеяло. Марта ужасно сильно злилась, что о них никто не позаботился и просто впустил в этот мир, будто выжить в нем было так легко и просто, будто это было по силам молодой девушке и маленькому ребенку. Но злиться она могла лишь сейчас, пока шла на рынок. Потом Марта вернется домой, будет с новой силой поливать огород и параллельно учить Клауса считать, потому что школа ему не светит, а какие-то знания должны присутствовать в его маленькой и светлой голове.

Ранним утром на рынке стояла одна лишь Госпожа Петерс, с которой Марта познакомилась почти сразу же, как заселилась в этот дом. Следуя рекомендациям, Марта не стала перед ней афишировать место своего проживания, а просто пожала плечами и сказала, что живет на окраине. Госпожа Петерс всегда ждала Марту с утра за свежим молоком и хлебом, потому что знала о непростой жизни и истории новой жительницы. Марта даже подумывала, что если бы Госпожа Петерс узнала правду, которая была еще сложнее, то окрестила бы ее сумасшедшей или больной. Поэтому Марта просто продолжала играть роль заботливой и несчастной старшей сестры. Она издалека улыбнулась торговке и помахала свободной от корзинки рукой, а когда подходила ближе, то ее чуть не сбил с ног какой-то парень. Он подхватил с прилавка Госпожи Петерс буханку ржаного хлеба и побежал между рядов дальше, воспользовавшись появлением Марты как отвлекающим маневром.

– Проклятый бродяга! – разругалась Госпожа Петерс и бросила вслед парню камень, подобранный с земли. – Хоть трави этот хлеб на прилавке, а торгуй из-под полки, чтобы этой грязи меньше стало. – Она вздохнула. – Здравствуй, моя милая. Тебе как обычно?

– Да, пожалуйста. – Марта посмотрела в сторону, куда убежал парень. – А кто это?

– Кто же его знает. Бродяжек много совсем стало. Может, родители мрут от туберкулеза, и они все на улицу идут побираться. Может, совсем тяжко в семье с деньгами. Бог их знает, но это уже не мои проблемы. У меня в кармане не прибавится от того, что какой-то нищенка себе брюхо набьет. – Она протянула Марте хлеб и бутылку молока. – Бутылку вернешь потом. И аккуратнее ступай, а то они совсем наглеют. Еще и напасть могут, чтобы обобрать.

– Спасибо вам.

Марта скорее поспешила домой, чтобы не оставлять Клауса надолго одного и не нарваться на бродяжек. Не сказать, что она сильно испугалась того паренька, но рисковать особо не хотелось, тем более, когда Марта и сама могла вскоре стать одной из бродяжек. Если бы об этом Марте сказали лет пять назад, то она бы ни за что в это не поверила и попросту рассмеялась бы. Но пути Господни неисповедимы, и теперь Марта убедилась в этом на собственной шкуре.

Клаус проснулся как раз ко времени, когда Марта приготовила завтрак и накрыла на стол. Даже в крайней бедности она считала своим долгом соблюдать незримые правила и хранить хотя бы минимальный уют места, которое все еще не было похоже на дом. Марта смела со стола пыль и крошки, постелила салфетки и поставила на них тарелки, нарезала свежий хлеб аккуратными кусками и принесла цветов с улицы в старую вазу от прошлых жильцов. Все должно сохранять иллюзию, что они с Клаусом все еще держатся на плаву. Все должно быть правильно. Да, сейчас Марта не справлялась со своей ношей и ответственностью, но это не должно было превратить ее в дикарку. И Клауса она тоже воспитает достойным Господином, а не еще одной бродяжкой. Он уже научился тому, что они с Мартой молились перед едой и, хоть и не знал молитвы, но чинно склонял голову над столом, хватаясь маленькой ручкой за руку Марты. Еще, благодаря Марте, в свои пять лет Клаус уже мог помыть за собой тарелку в тазу и протереть ее от разводов. Им бы в другие условия, и Марта стала бы Клаусу еще лучшей нянькой, чем была сейчас.

После завтрака Марта занялась уборкой дома, а Клауса вывела на улицу, чтобы тот не дышал пылью. Ей казалось, что этот дом надсмехается над ней, и пыль в нем разрастается с каждым днем, чтобы Марта с Клаусом попросту утонули в ней. Но Марта никогда не боялась работы и грязи. Она каждый день вычищала уголки этого дома, перемывала то, что осталось от полов, на несколько раз, чтобы там было приятнее находиться. Даже разбитые окна Марта намывала с особой любовью, надеясь, что так дом сжалится и примет их к себе. За кипящей работой Марта не заметила, как Клаус вернулся с улицы. Он всегда был тихим мальчиком, и часто Марта даже забывала о его существовании, пока его не нужно было кормить или укладывать спать.

Клаус сел рядом с Мартой на старую лавку и стал молча наблюдать за тем, как она работает. Он напоминал ей маленького и светлого котенка, который просто испачкался в пыли, а она все никак не могла его отмыть. Марта улыбнулась Клаусу, вытерла грязную руку о тряпку и потрепала его по волосам. Клаус прищурился и улыбнулся ей, ластясь под руку и прижимаясь к ноге Марты так, что его уже было не отлепить. К своим пяти годам Клаус разговаривал не так много, как должны были разговаривать дети в его возрасте и у Марты были лишь смутные догадки, почему именно все так. Для своей роли она делала все, чтобы Клаус жил и развивался настолько полноценно, насколько это было возможно. И чаще всего слова в этом доме произносила именно Марта, чтобы хотя бы через ее речь Клаус что-то запоминал и учил. Она отложила в сторону тряпку, взяла Клауса на руки, хоть сейчас это становилось все тяжелее, и сама села на лавку, усаживая ребенка к себе на колени.

– Не играется тебе одному совсем? – Марта стерла сажу с его бледных щек. – Еще и измазался где-то. Я бы с тобой поиграла, маленький, да вот только дела по дому никто за меня не сделает. От этого нам с тобой никуда не деться. – Она вздохнула и уперлась подбородком в плечо к Клаусу, прижимая его к себе. – На кого ж она нас оставила… двоих дурачков, которые совсем не знают, что делать и как жить. Тебе-то хорошо, ты на меня полагаешься. А я вот за двоих нас теперь отвечаю. Ну, ничего, мы с тобой справимся. А какие у нас варианты? Конечно, справимся. Приспособимся и так жить. До этого же пять лет мы с тобой как-то жили, пусть и в других условиях, пусть и не одни. Нормально жили и дальше тоже нормально все будет. Ты главное не сомневайся, а то я и сама сомневаюсь. Вот давай ты сделаешь вид, что я хорошо справляюсь, а я буду хорошо справляться, договорились? – Клаус кивнул Марте, а она улыбнулась. – И до чего же ты все-таки сейчас славный. Можешь же, когда хочешь. Интересно у нас с тобой, конечно, все обернулось… кто бы мог подумать, что через столько лет я буду держать тебя на руках и мы останемся вдвоем в этом доме? Если бы ты сейчас все понимал, то разделил бы мое недоумение. А пока что ты все еще славный и очаровательный мальчик. Сейчас умою тебя, и точно будешь как новенький.

Марта встала с лавки, поцеловала Клауса в макушку и сама испачкалась в саже. Глядя на измазанный рот Марты, Клаус рассмеялся, а она все не могла отвести от него взгляда. И все же это было странно. Марте было всего двадцать, а она уже занималась воспитанием пятилетнего ребенка в одиночестве, в пустом доме, с полным непониманием, как все делать правильно. Ей оставалось только довериться самой себе, только закрыть глаза и делать шаг, ведясь на указания голоса в голове. Пока этот голос оставался, Марта будет цепляться за Клауса, как за свой шанс на спасение. А со всем остальным они обязательно справятся.

3. Фрида и бузина

Фриду никто не готовил к тому, что первый год в школе она должна будет научиться быстро принимать важные решения и запоминать любую информацию, потому что она однажды может спасти кому-то жизнь. А еще Фриду никто не готовил к тому, что в школе она столкнется с несправедливостью. Матушка вечно твердила о том, что школа важна и нужна, чтобы получить необходимые знания и стать достойной дамой в обществе. Фрида с самого детства видела, как Иде легко и просто давалась учеба, Филипп с удовольствием изучал книги и новые материалы, а Йозеф не считал школу чем-то важным. Фрида все думала, как же ей будет в школе? Будет ли она с рвением браться за учебники или же станет выжимать из себя все силы, чтобы запомнить хоть что-то. Перед тем, как отправиться на свой первый урок, Фрида выловила Филиппа, чтобы спросить у него обо всем, чему он учился. Из всех родственников, именно он сильнее всех тянулся к учебе и сейчас оканчивал гимназию, чтобы после этого поступить в университет. Фрида всегда смотрела на него с белой завистью, глотая мечты стать однажды такой же умной. Она бы тоже хотела упиваться чтением книг на латыни, но пока что могла лишь разглядывать в них картинки, хоть Филипп и попытался научить ее парочке слов на будущее.

Был поздний вечер, когда Фрида пришла к Филиппу. С рассветом он должен будет снова надолго уехать в город крупнее, где находилась его гимназия. И до следующего приезда Фрида бы попросту не дожила. Ей было мало даже тех небольших фраз от брата и того, как он трепал ее по волосам, чтобы насытиться его присутствием и оттянуть момент, когда она снова начнет невыносимо скучать. И вот в последний вечер каникул Филиппа дома Фрида тихо постучалась в его комнату. Она, само собой, была крупнее, чем их комната с маленьким Паулем. Филипп стоял над столом и собирал свои вещи в сумку. Когда он заметил Фриду, то тепло улыбнулся и подозвал ее к себе. Она села на кровать и молча наблюдала за всем, что делал ее брат. Фриде ужасно сильно хотелось расплакаться, как маленькой девочке, попросить его не уезжать или забрать ее с собой, но она прекрасно понимала, что это все к лучшему. Будь у Фриды возможность уехать и учиться языкам и математике, она бы непременно схватилась за эту возможность. Она знала, что плакать и рассказывать о том, как сильно она будет скучать, нельзя. Фриде уже семь лет, и она уже должна уметь держать себя в руках и говорить только по делу, если хотела, чтобы ее воспринимали всерьез.

– Учиться тяжело? Как думаешь, у меня получится так же хорошо, как и у тебя? – Спустя почти десять минут спросила Фрида.

– Получится. И даже лучше. Ты славная девочка и быстро все схватываешь. Никогда не сомневайся в себе, и добьешься всего, о чем мечтаешь.

– Когда вернешься, научишь меня еще чему-нибудь? Мне понравилось, как ты объясняешь.

– Обязательно, мышка. – Филипп снова потрепал ее по волосам. – Главное, веди себя хорошо, пока меня нет. И присматривай за Паулем. Кому, как не тебе, я могу доверить такую задачу?

– Так точно. Вернешься, и все будет как надо.

Фриде стоило спрашивать у Филиппа не о том, получится ли у нее учиться. Ей стоило поинтересоваться, как к этому отнесутся одноклассники и позволят ли ей учиться. На первой же линейке весь ее пыл куда-то испарился. Их выстроили, как будто они вовсе не дети, а маленькие бусинки на тонкой ниточке, которая ни в коем случае не должна порваться. Фрида почувствовала себя чудной зверушкой, когда учитель подходил к каждому ребенку и проверял чистоту рук, ушей и обуви. О таком ее не предупреждали, а классическое утреннее напоминание матери выглядеть достойно Фрида не восприняла как обязательную инструкцию. Весь этот ритуал казался ей унизительным и позорным, хоть Фрида никогда и не отличалась неопрятностью. Ей уже семь. Она уже поняла, что для выживания среди хищников ей нужно было не выделяться и следовать правилам. Даже будучи среди таких же детей, Фрида все равно держала ухо востро и готова присматривалась к каждому, словно ей кто-то уже дал повод усомниться в себе.

Фрида не строила надежд, что ее сразу пустят к каким-то потайным знаниям и раскроют ей все секреты окружающего мира. Но чтение Библии все равно не казалось ей чем-то важным, чтобы тратить на это столько времени. Поначалу Фрида все закатывала глаза и злилась, что они все тратят время на это. Но все-таки переборола себя и заставила себя стараться даже здесь. Филипп не раз говорил ей, что все делается не сразу и нужно прикладывать усилия даже там, что не нравится. Поэтому Фрида, стиснув зубы, корпела вечерами над Библией и заучивала все, что может пригодиться на уроках. Даже в этом можно было найти что-то, что пойдет на пользу Фриде. И она отчаянно пыталась брать от этих уроков все. Пока Фрида так стремительно изучала Библию, мама и Ида не могли нарадоваться. Отчего-то они решили, что теперь Фрида станет охотнее ходить с ними на службу, и Фрида, по указаниям Филиппа, вела себя хорошо и потакала их желаниям, поскольку делать по воскресеньям ей все равно было нечего.

На службах Фрида нашла себе занятие по душе. Ей и до этого нравилось смотреть на людей из города, подмечать какие-то их особенности и привычки. Но теперь она нашла человека, за которым следила пристальнее остальных, хотя и он не стал обделять Фриду вниманием. Своей жертвой для наблюдения Фрида выбрала Томаса Опфера – младшего сына Пастора, который учился в одном классе с ней. И если поначалу Фрида решила, что он маленький и послушный праведник своего отца, то сейчас поняла, что он главный крысенок среди ее окружения. Разумеется, это все ограничивалось всего лишь школой, в которой маленький Томас оказался намного громче и напористее, чем при своей семье. Чудесным образом он всегда был в гуще событий, но всегда выходил сухим из воды. Его никогда ни за что не ругали, ведь это сын Пастора, и он попросту не может быть виновником всех бед. Это же младший сын Пастора, он наверняка такой же славный, как и старший. Поэтому Томас всегда оставался самым правильным и послушным, и лишь Фрида замечала, что все беды происходили только по его прихоти и инициативе. Ей стало даже забавно наблюдать за этими переменами, которые так тщательно изображал семилетний ребенок. Возможно, если бы Фрида и сама росла в религиозной семье, то научилась бы тоже так часто сменять маски. Первое время она просто подмечала резкие перемены в поведении, и как хищный оскал превращался в щенячьи глазки, стоило кому-то из членов семьи оказаться рядом, но потом и сам Томас обратил внимание на Фриду. А точнее на то, что она замечала эти его перемены. И, вероятно, именно в тот момент крысенок решил позабавиться над маленькой мышкой.

Это началось в школе, когда учитель спросил, кто спас Ноя от потопа. Фрида, как прилежная ученица, которая готовилась к каждому занятию, как в последний раз, ответила мигом, что Ноя спас ковчег. Учитель уже был готов принять этот ответ в качестве подтверждения, что Фрида читала заданное на дом, как Томас выкрикнул без поднятой руки, что Фрида – дура, и Ноя спас Господь. Когда учитель согласился с Томасом, Фрида почувствовала впервые в жизни, как ядовитые колючки изнутри окутывают горло, а сердце стало биться чаще. Она обернулась на Томаса, а тот лишь самодовольно ей улыбнулся. И откуда-то Фрида поняла, что это было сделано специально, чтобы унизить ее, чтобы ударить по рукам, когда она так сильно начала тянуться к знаниям. Девочкам этого не положено. Они должны прилежно вышивать и заучивать молитвы. Для девочек вовсе не дело тянуть руку на уроке и корпеть над учебниками. Они должны быть прилежными и послушными. И сколько бы Фрида ни пыталась играть в правильную, по меркам учителей, девочку, ей все равно не получалось уломать себя не рваться к большему. Только вот единственный человек, который видел в ней способную ученицу, а не достойную прилежную леди, сейчас учился в другом городе и обещал вернуться только через полгода.

Фрида сжала зубы и отвернулась от Томаса. Она не станет вступать с ним в войну. Не тогда, когда они все еще новенькие в этом городе, а маленький Томас Опфер – всеобщий любимец. Фрида не сделает ничего необдуманного, что могло бы навредить ее семье. Фрида будет играть в долгую. Она улыбнулась кончиками губ, чувствуя, как внутри разгорается пламя предвкушения. Наверное, стоило задуматься еще тогда, в школе, что все это неправильно. Не должна она радоваться от того, что кто-то хотел пойти против нее, а в итоге просто раззадорил. Не положено прилежной леди думать о том, как она опозорит этого щенка в ответ. Фрида помнила, что не раз слышала в школе и в семье, что женская природа – не бороться, а преклоняться. Фрида готова была преклониться перед правилами, чтобы ей позволили достичь того, что она хочет. Но точно не перед этим лицемерным крысенком. И даже забавно, что она уже и не вспомнит, из-за чего началась эта глупая войнушка с Томасом Опфером, который однажды решил унизить ее на уроке. Даже смешно, во что в итоге превратится их глупая игра «кто кого добьет».

Фрида не стала отвечать Томасу тогда, и на следующий день тоже не стала. Она оставила это до лучших времен, потому что сейчас изо всех сил пыталась заработать себе репутацию прилежной ученицы, а Томаса решила оставить на потом. Он никуда от Фриды не денется, а момент с учебой нельзя было запускать. Фрида даже тогда была уверена, что Томас еще слишком долго будет за ее спиной. Главное, чтобы Фрида чувствовала это присутствие и могла вовремя обернуться.

Зимой она снова вспомнила об обещании, которое дала Филиппу перед тем, как он уехал. Филипп доверил Фриде присматривать за Паулем, а Фрида обещала не подвести его. В то время Пауль уже стал смышленее и больше разговаривал. Фрида, конечно, все еще не могла найти с ним общий язык, чтобы стать неразлучными друзьями, как Филипп и Йозеф, но все равно ужасно его любила. И когда зимой Пауль сильно заболел, Фрида решила, что не справилась. Она решила, что подвела Филиппа и теперь из-за нее Пауль пострадает. Фриде стоило лучше приглядывать за ним, чтобы он не сидел на холодном полу, тогда бы сейчас он не лежал в маленькой деревянной кроватке и не дрожал от лихорадки. Местный врач уже приходил к ним, но его лекарства совершенно не помогали, а мама с Идой лишь читали молитвы. За окном уже стемнело, и погода сильно испортилась, но Фрида все равно ускользнула из дома, ведь кому, как не ей, Филипп доверил присматривать за младшим братом.

Она бросилась бежать до аптеки, предварительно стащив монету из копилки. Фрида совершенно не была уверена, что это спасет Пауля, но выбора у нее не было. Фрида не простила бы себе, если бы просто сидела на одном месте и ждала, когда Господь поможет Паулю поправиться. Фрида, как и всегда, должна была взять все в свои руки. Ей неслыханно повезло, что аптека все еще работала, и аптекарь был на месте. Это был взрослый хмурый мужчина, которого прежде Фрида всегда побаивалась. Было в нем что-то странное, что удалось подметить ей на службах, но раньше Фрида не задумывалась об этом. Она просто сочла его чудаком, но сейчас все ее спасение было в одном этом чудаке.

– Здравствуйте, Господин. Мне… – Фрида стукнула монетой по прилавку, но все слова, которые она так усердно повторяла по дороге, вылетели из головы. – Са… Самбукус… – Она нахмурилась и разозлилась на саму себя, что в очередной раз подводит Пауля и не может выполнить такую простую задачу, но почему-то от злости по щекам покатились слезы. – Мне для брата. У него лихорадка. Он сильно болеет.

– Sambucus nigra¹? – Аптекарь удивленно вскинул брови. – Такая маленькая, а уже латынь знаешь. Сейчас принесу, не плачь. Поможем твоему брату.

Аптекарь дал Фриде платок и стакан воды, а сам ушел за сиропом бузины. Он вернулся через минуту, отдал Фриде сироп и монету, которую она оставила на прилавке. Фрида распахнула глаза и посмотрела на аптекаря. Неужели мало? Если нужно, она сбегает домой и стащит еще. Все, что угодно стащит, лишь бы брату помочь. Пусть только дождется и не закрывается, пока Фрида не вернется с нужной суммой. Фрида уже приготовилась распинаться, как снова почувствовала ком в горле и отсутствие способности говорить. И снова она разозлилась на себя. Ей уже семь лет, а она все еще как маленький ребенок сидит на табуретке и слезы льет. Фрида зажмурилась, чтобы взять себя в руки и закончить начатое, как аптекарь сам взял платок и вытер ее покрасневшие щеки.

– Ну и почему ты снова плачешь? Бери сироп, монету и беги брата спасай. Лихорадка пройдет, а если не пройдет, приходи и будем думать, что еще подобрать.

– А как же я вам заплачу, если вы мне монету отдаете? – Фрида не понимала, но больше не плакала.

– Ты уже заплатила. Знаешь ли, знания тоже имеют свою цену. И разве можно оставить без внимания, что ты такая маленькая, а уже знаешь слова на латыни? – Аптекарь улыбнулся. – Я не обеднею, а ты заслужила.

В тот день Фрида даже забыла поблагодарить аптекаря, а просто бросилась бежать домой, обескураженная невиданной щедростью. Но больше всего Фриду радовала не щедрость и не бесплатный сироп для Пауля. Фриду впервые кто-то оценил по достоинству и похвалил ее старания. Она почувствовала, словно за спиной выросли крылья от того, что в этом городе появился еще один человек, который видел в ней что-то большее, чем просто маленькую девочку. На этом чувстве Фрида добежала до дома, а потом еще не один день перекручивала его в голове. «Знания тоже имеют свою цену», и вот Фрида впервые ощутила вес того, чему ее успел научить Филипп. Был бы он рядом, так Фрида бы теперь не отлипала от него, надеясь научиться еще чему-то важному. Но Филиппа не было. И Фриде оставалось только бесконечное количество раз повторять то, что она уже знала, лишь бы ничего не забыть.

Когда Паулю дали сироп, Фрида еще несколько часов просидела у его кровати. Она постоянно прикладывала ладонь к влажному лбу и все надеялась, что он перестанет быть таким горячим. Фрида протирала лицо брата влажной тряпкой и приговаривала, что скоро он поправится. Пауль был для нее главной ответственностью. Кому, если не Фриде, заботиться о нем. Так она и уснула в ногах кровати брата. Фриде снился аптекарь, снилась школа и семья полным составом, которого ей так сильно не хватало. Проснулась Фрида через несколько часов и тут же бросилась снова проверять лоб Пауля. Лихорадка спала, и теперь брат чувствовал себя лучше и даже спал спокойнее, чем до этого. Фрида прикрыла глаза, улыбнулась и взяла Пауля за руку.

– Молодец, что поправляешься. Не болей больше, ладно? Я за тебя отвечаю. Если ты будешь болеть, то я буду тебя спасать. Каждый раз я буду тебя спасать. Ты только обязательно поправляйся. – Фрида положила голову на грудь Паулю и прикрыла глаза, ведь так засыпать ей было намного спокойнее. – Скоро уже наступит весна, а там и Филипп вернется. Еще чуть-чуть, и ты тоже пойдешь в школу. Будем с тобой там вместе против всех. Ты не думай, меня защищать не надо. Я сама за себя постою. И за тебя, если потребуется. Я ведь за тебя отвечаю. У Филиппа есть Йозеф. У Йозефа есть Ида. А у меня только ты. Вот и оставайся со мной. Ты главное поправляйся.

Фрида еще раз вздохнула и снова уснула рядом с Паулем. Пальцы все еще подрагивали от волнения, но на сердце разливалось жаром чувство гордости за саму себя, за то, что она спасла Пауля и за то, что ее оценили. Фрида еще долго думала про аптекаря, которому стоило сказать ей несколько добрых слов, а она уже готова была виться у его аптеки сутками напролет. Проживи Фрида еще сотню одинаковых жизней, она бы ни за что не изменила день, когда решила спасти Пауля и прибежать в ту аптеку. Фрида ни на что бы не променяла ту встречу.

4. Марта и бродяжка

Всю ночь Марте снились кошмары. Она снова бежала по пустынной дороге, боялась обернуться и оказаться снова в ловушке. Марта снова видела, как совершила свою самую главную ошибку в жизни и оказалась там, где находилась сейчас. Она редко вспоминала тот день, редко возвращала себя туда мысленно, потому что непременно снова начала бы жалеть себя. Только вот все равно во снах она видела, как вынуждена была бежать, лишь бы защитить себя и единственного родного ей человека. Такие сны Марте снились не часто, но каждый раз она просыпалась в слезах и с ощущением, что весь этот кошмар ей придется проживать заново: заново жить с чужими людьми, заново прятаться и заново делать вещи, которыми она не гордилась. Сколько бы Марта ни жаловалась самой себе на тяжелую жизнь, но все же сейчас все было намного лучше, чем пару лет назад, когда Клаус был совсем маленький. Когда Марта просыпалась, она инстинктивно проверяла, рядом ли с ней Клаус, притягивала его ближе, будто дракон свои драгоценности. Клаус был слишком ценен и дорог, чтобы однажды Марта его упустила из виду и потеряла. Клаус был важнее ее собственной жизни. И Марта уже с этим смирилась.

И снова день начинался с однообразной рутины. Вся рутина и все самое насыщенное было сконцентрировано в Клаусе. Ничто больше не имело значения. Марта просыпалась, готовила завтрак, приглядывала, чтобы Клаус сам тщательно умылся, а потом они ели. С Клаусом было спокойно. Марте иногда казалось, что живет она не с ребенком, от которого должно было быть много проблем, а со щенком, который большими и наивными глазами смотрел на Марту, хватая на лету любое ее слово. Когда Марта рассказывала ему что-то, Клаус разевал рот и не сводил с нее глаз. Марта так рассказывала ему названия овощей, учила простым словам латинского языка. Клаус ничего не понимал и плохо обучался, но старался. Да и что Марте требовать с пятилетнего ребенка, который боялся оставаться один в темноте и часто плакал по ночам из-за страшных снов. Им обоим снились кошмары о прошлом. И в отличие от Марты Клаус никак не мог рассказать о своих снах и объяснить их Марте. Он просто плакал и прижимался к ней ближе, успокаиваясь от родного тепла.

– Там кто-то, – Клаус потянул Марту за подол юбки, пока она стояла на кухне и приготавливала все к завтраку.

– Что? – Она плохо разбирала его речь и вообще сильно удивлялась, когда Клаус говорил, а не молчал как всегда, ведь если он говорил, значит, это было что-то важное.

– Там кто-то, – он указал пальцем в окно на улицу.

Марта схватила Клауса за плечи и прижала к себе. Ей говорили. Ее предупреждали, что может объявиться человек по их душу, по душу этого дома, который они заняли без разрешения. Но Марте никто не сказал, что делать в таком случае и куда им бежать, чтобы выжить. Единственное, что ей сказали – защитить Клауса любой ценой. Поэтому Марта вооружилась веником и вышла на крыльцо, чтобы посмотреть в глаза незнакомцу. Но на покосившемся заборе всего лишь сидел мальчик, тот подросток, который украл хлеб у Госпожи Петерс. Он даже не обернулся на Марту, а так и продолжил жевать старый хлеб, глядя на город. Сначала Марта хотела спросить, как он ее нашел, но быстро догадалась, что просто проследил за ней в тот день, когда они пересеклись на рынке. Потом, из-за страха, она хотела узнать, что ему нужно, раз он все-таки решил не просто выследить ее жилье, но еще и остаться здесь. Но в итоге Марта опустила плечи и веник. Какой бы суровый вид ни был у этого бродяжки, он все еще оставался ребенком. На вид ему было от силы тринадцать. Всего на семь лет младше Марты. А уже вынужден воровать.

– У меня каша дома осталась. Будешь? – крикнула Марта.

Он слегка повернулся в ее сторону, но не обернулся целиком, словно вовсе не был заинтересован в еде. Мальчик продолжил болтать ногами и сидеть на заборе, доедая свой хлеб, словно Марта была не бесправной хозяйкой этого дома, а просто назойливой мухой, которая привязалась к нему за приемом пищи.

– Приручить меня вздумала или задобрить? Не выйдет.

– Мне это не нужно. Жалко, что еда пропадет. А ведь я ее только сварила. Горячая еще.

Он снова повел плечами и наконец спрыгнул с забора. Около минуты они с Мартой рассматривали друг друга издалека, изучали и решали, а стоит ли доверять. Марта бы не пустила его в дом. Не из-за того, что опасалась за Клауса, она знала, что этот мальчик не причинит вреда ее ребенку. Марта бы не пережила, если бы кто-то решил поесть, не соблюдая всех правил приема пищи. А бродяжка бы просто назло не помыл руки и развалился на стуле, как звереныш. Да он и сам бы не стал заходить в дом. Мало ли, Марта вызовет службу и отправит его в приют. На улице у него были все шансы сбежать, куда угодно. А потом, конечно же, поджечь этот дом вместе с Мартой и ребенком. Да и откуда бродяжке было знать, что Марта сама скрывает себя и Клауса от подобных служб. Они были похожи, только вот Марта была старше и с крышей над головой.

– Неси сюда свою кашу. – Он махнул рукой и снова запрыгнул на забор, только теперь лицом к дому.

– Молока?

– Ладно.

Марта вынесла ему тарелку с кашей, стакан молока и кусок хлеба, несмотря на то, что бродяжка припрятал остатки украденного в карман. Только подойдя ближе, ей удалось рассмотреть его: лицо было грязным, обветренным и в каких-то царапинах или порезах, глаза темные и почти черные, как у щенка. Он все еще опасливо смотрел на Марту, пока та протягивала ему тарелку, но все опасения растворились, когда он почувствовал запах каши. Живот мигом скрутило от голода, и он набросился на еду, как голодное животное. Пока он ел, Марта сидела рядом, дожидалась посуды и возможности поговорить, когда рот бродяжки не будет забит кашей. Она не сомневалась, что управится он быстро. Не прошло и минуты, как он протянул чистую тарелку обратно Марте, и она в очередной раз порадовалась, что не пригласила его за стол, иначе он съел бы кашу еще до того, как она закончила молитву.

– Как тебя зовут? – Марта наклонила голову набок и тихо спросила, стараясь не спугнуть бродяжку своей настойчивостью.

– Шершень. – Он вытер рот и спрыгнул с забора, приготовившись бежать.

– Это имя такое? – Марта нахмурилась, потому что сперва ей показалось, что она не расслышала.

– Ты спросила, как меня зовут, а не мое имя, – фыркнул Шершень, будто Марта говорила ему полнейшие глупости, а не пыталась познакомиться. – Да и кому какое дело до имени, когда это просто способ, чтобы обозначить человека.

– И правда. – Она пожала плечами, соглашаясь с его рассуждениями. – А почему шершень, если не секрет?

– Лицо шершавое, – бросил он напоследок, а после все-таки убежал.

Марта, как девушка, соблюдающая манеры и правила поведения, могла бы оскорбиться на то, что он даже не сказал ей спасибо, но не стала. Почему-то злиться на него совсем не получалось, и Марта только сочувствовала. Она обернулась и заметила Клауса, который все это время стоял у окна, словно прилипший. Он, наверное, даже не помнил, как они с Мартой жили до этого дома и до побега. Он, наверное, даже и не знает других людей помимо Марты. Ей стало до ужаса больно, потому что сама Марта все свое детство лишь мечтала об одиночестве и тишине в большой семье, а Клаус даже не знает, каково это. Марта улыбнулась Клаусу и помахала ему рукой, показывая, что все хорошо и бродяжка приходил с добрыми намерениями, если, конечно, съесть тарелку каши и убежать было добрым намерением. Но Марта все равно улыбалась. Ей даже стало легче на душе, когда она помогла тому, кто так нуждался в этой помощи. Марта даже перестала злиться на обстоятельства и на себя за то, что не справляется. Если вот такая маленькая помощь маленькому человеку, которого она больше никогда не увидит, облегчала ее ношу, то это было правильно.

Но зарекаться было рано. На следующий день Марта снова увидела Шершня за окном. В этот раз он не сидел на ее заборе, а чинил его. Шершень колотил молотком, который, наверняка, у кого-то стащил, по доскам и поправлял их, чтобы они больше не косились и не падали. Доски были старые, крошились и гнили, но даже их Шершню удалось поправить и привести в более-менее приличный вид. Марта наблюдала за ним несколько минут, удивляясь, как у него ловко и легко получается править такой старый и кривой забор, который не знал человеческих рук уже много лет. Ее восхищало, как ребенок тринадцати лет тоже имел свои правила, которым следовал. И пусть Марта нисколько не поддерживала систему, где за добро нужно расплачиваться, и накормить Шершня безвозмездно ей было не сложно. Но все-таки, если Марта требовала от окружающих принятия ее собственных правил, то можно было и согласиться на чужие. Марта снова вынесла ему еды. Сегодня это был костяной бульон с куском хлеба и слабый травяной чай. Она ничего не сказала Шершню, а просто протянула тарелку, как и он ничего ей не ответил и просто принял еду. Раз уж диалог у них никак не клеился, и ему было проще общаться поступками, Марта приняла и эти его правила. В конце концов, похоже, именно так выживают на улицах. Шершень ел молча, совершенно не стесняясь своих манер, которые поражали Марту, а как закончил, вручил ей тарелку и снова убежал. И такое положение вещей устроило их обоих.

5. Фрида и секрет

Фрида оставила попытки прорваться сквозь завесу несправедливости в школе, но так и не смогла подавить желание читать что-то большее, чем просто Библию. Она уже хорошо понимала, что ей попросту отобьют руки, если она потянется дальше. Поэтому, перед тем, как Филипп уехал в университет, Фрида выпросила себе парочку книг и несколько полезных уроков от него по самостоятельному изучению. Филипп посмеялся и потрепал Фриду по волосам. Он не отнесся серьезно к ее просьбе, посчитал это просто детским развлечением, но все равно помог. Ему было несложно рассказать о каких-то вещах Фриде, а для Фриды это стоило слишком многого. Она еще много лет будет благодарна брату, что он уделил ей тогда пару часов, потому что для него это было мелочью, а для Фриды чуть ли не самым важным шагом для будущего.

И, казалось бы, Фрида в то время выжала максимум внимания брата, чтобы этого хватило до его следующего приезда, но стоило ему покинуть дом, так внутри снова заклокотала тоска и грусть. Она все равно принимала, словно Филипп не уехал получать образование, а бросил Фриду, как ненужную зверушку. И вот ей снова оставалось ходить в школу, читать Библию, посещать воскресные службы и помогать матери и Иде по дому. Лишь по ночам, когда Пауль уже спал, Фрида позволяла себе поджечь свечу и пробежаться по незнакомым страницам книги. Только в те моменты она чувствовала пламя под кожей, только тогда она по-настоящему жила.

С Паулем Фриде поручали сидеть все реже. Полгода назад родители наняли служанку Грету, которая теперь помогала матери по дому и занималась с Паулем, чтобы он готов был идти в школу. С одной стороны, Фрида радовалась, что в доме появилась эта чудная женщина, а с другой стороны, невыносимо сильно злилась, что она не появилась раньше и не обучала Фриду. Ей тоже хотелось, чтобы с ней занимались перед школой, а не пускали это дело на самотек. Грета понравилась Фриде, хоть и была не особо многословна. Она в всегда улыбалась и гладила Фриду по голове, как это всегда делал Филипп, и поэтому Фрида неосознанно приняла Грету в ближайший круг общения. И волосы она заплетала не так больно, как это делала мама. Но даже несмотря на это, Фрида все равно просила маму заплетать ее, потому что в этом сохранялась единственная близость между ними, а ради этого Фрида готова была потерпеть. Признаться честно, она и на службы все еще ходила лишь ради того, чтобы мама заплела ей косы и брала за руку по дороге до кирхи. А так Фрида еще давно поняла, что можно притвориться заболевшей и остаться одной в комнате, пока вся семья уходила из дома. Но она все еще жертвовала своим благополучием ради ощущения причастности к семье. Если бы этого не было, Фрида давно бы перестала ощущать себя одной из Бергеров.

Ей не хватало чувства, что она похожа на кого-то. Филипп был внешне копией отца: черные волосы, низкий лоб, глубоко посаженные глаза и орлиный нос. Они оба были крепкими, ровными и высокими, как под копирку. И Фриде казалось, что через пару лет Пауль станет таким же. Йозеф и Ида были ужасно похожими на мать: среднего роста, румяные, с мягкими чертами лица и темно-русыми волосами, которые иногда на солнце отливали рыжим. А Фрида была чем-то средним или даже не похожим на их всех. Если Филипп и отец были похожи на гордых и благородных лошадей, а мать и Ида с Йозефом на своенравных кошек, то Фрида была нелепой и несуразной вороной, которая еще толком не оперилась. Ее темные волосы вечно путались, кожа была такой тонкой, что виделся каждый сосуд, а ноги стали такими длинными с годами, что Фрида почти доросла Иде до плеч. Фрида не была крепкой, как Филипп, или мягкой и округлой, как Ида. Фрида была острой, костлявой, с глазами, которые чуть ли не выпадали из глазниц. Поэтому ей было необходимо хотя бы на службах чувствовать себя частью семьи.

В это воскресенье мама уже заплела Фриде косы, и она крутилась перед зеркалом в чистом выглаженном платье и крепко держала в руках деревянную куклу, которая осталась в память от Филиппа. Она всюду таскала за собой эту страшненькую и исцарапанную куклу, представляя, что Филипп так оставил ей кусочек себя, чтобы Фрида не скучала. Тогда-то она и заметила, что что-то не так в семье. Фрида с самого детства считала своей обязанностью подмечать любые изменения и делать в голове заметки на этот счет, чтобы вдруг не случилось никаких неожиданностей. Но сегодня она не могла разобрать, что именно ее смущает, потому что на первый взгляд было все именно так, как и обычно. Платье вот только стало хуже сидеть из-за того, что Фрида выросла. Но с этим можно было смириться. Не такая большая потеря, если она на службах будет не идеальной дочкой. Для этой роли обычно выряжалась Ида. Да, сегодня проблема была определенно в Иде. Отчего-то она дольше обычного стояла перед зеркалом, без конца поправляла идеальную прическу и краснела, словно чем-то заболела. Фрида нахмурилась. Ида точно не больна. Такое она бы точно заметила. Да и зачем идти на службу, если правда чем-то болеешь? Фрида еще раз посмотрела на сестру и решила, что той тоже не нравится, как на ней сидит платье из-за того, что она выросла. И если Фриду такое не сильно волновало, то для Иды это, похоже, имело какое-то значение.

– Ты хорошо выглядишь. Сегодня особенно хорошо, – тихо сказала Фрида из-за спины, а Ида вздрогнула от неожиданности.

– Много ты понимаешь… – Ида вздохнула, а потом обернулась и улыбнулась Фриде. – Спасибо. Я надеюсь, что выгляжу хорошо.

Фрида еще раз окинула Иду взглядом. Неужели любовь к Богу у нее была настолько сильна, что она решила, будто он посмотрит на нее в эту воскресную службу? Фрида понадеялась, что Ида не настолько глупа, ведь по всему миру в это воскресенье проводились миллионы служб, и вероятность, что тот, кому они были посвящены, посмотрит на Иду, была невероятно мала. Но Фрида ничего не сказала на этот счет. Ее долг в том, чтобы сделать что-то приятное для сестры, был исполнен, а значит, лишние слова здесь больше были ни к чему. Только вот перестать наблюдать на службе за Идой Фрида не могла. Это было ее занятие на время этого скучного мероприятия.

За Томасом Опфером Фриде стало неинтересно смотреть, поскольку теперь Фрида его рассекретила. Она уже поняла, что это только при родителях Томас весь из себя милый и очаровательный ягненок, но стоило папеньке отвернуться, так это отродье уже скалило зубы на всех вокруг. Фрида это поняла, а значит, теперь этот человек теперь стал ей неинтересен. Сегодня у нее будет новая жертва для наблюдения, которая еще и по совместительству была родной сестрой.

Они никогда не были близки с Идой, и Фриде иногда становилось от этого даже обидно. Ида относилась к Фриде, как к маленькой надоедливой девочке, от которой были вечные проблемы, хоть и Фрида уже давно не доставляла Иде неприятностей и старалась быть тихой и послушной. Фриде хотелось, чтобы Ида относилась к ней с пониманием и любовью, ведь они – сестры и должны быть близки. И пусть у них разница в возрасте десять лет, Фриде отчаянно не хватало женского внимания в семье. Мама слишком сильно любила Иду, чтобы делить эту любовь еще на кого-то, а Ида слишком сильно недолюбливала Фриду, чтобы хотя бы улыбнуться ей. Но даже так, Фрида все равно считала своим долгом маленькой девочки присматривать за Идой, ведь они семья, а семья должна заботиться друг о друге.

Ида сама по себе была холодной и отстраненной. Она редко проявляла хоть какую-то любовь к любому из членов семьи, поэтому Фрида и не надеялась стать особенной. Ида была полностью сосредоточена на том, чтобы стать достойной леди, быть идеальной дочкой, а сестрой можно было быть и паршивой. И это все равно не мешало Фриде смотреть на Иду с завистью и восхищаться. Казалось, игла никогда не колола ей пальцев, волосы всегда лежали удачно, а руки никогда не знали ссадин и царапин. Ида была идеальна по всем параметрам, и Фрида все мечтала приблизиться к этому идеалу хотя бы на чуть-чуть. И, возможно, смогла бы, если бы ей то и дело не били по рукам.

Теперь семья Бергеров уже не считалась новичками в городе. От этого клейма их избавили около года назад, когда отец стал активным участником собраний, Ида ходила в несколько церковных кружков, а мать с удовольствием устраивала званые ужины для соседских семей. Их приняли, и Фрида уже подумала, что все ее опасения по поводу волчьего логова оказались ложными. По правде говоря, она надеялась, что они будут ложными, ведь вместе с этим она сама снимет с себя обязанности смотрителя и защитника. Благодаря удачному положению в обществе, теперь их семья могла сидеть ближе к Пастору, а не у самого выхода из кирхи. Перед службой мама обменивалась любезностями с другими женщинами, отец пожимал руку добрым знакомым, Ида здоровалась с друзьями, как и Йозеф, и лишь Фрида с Паулем стояли неприкаянными и непринятыми в этот городской круговорот. Фрида сильнее сжимала куклу в руке и все замечала, как краснеют щеки Иды и как она застенчиво прикусывает губы, и все никак не могла понять, что послужило причиной такому поведению. Может, она и правда больна?

– Что это такое? – За спиной оказался Томас и выхватил из рук Фриды куклу.

– Отдай, – Фрида нахмурилась и посмотрела на него исподлобья.

– Зачем ты мусор принесла на службу? Остались бы вдвоем за порогом, – он поморщился, рассматривая куклу со всех сторон. – Уродство.

– Каждый видит то, чем сам полон, – бросила Фрида одну из фраз, которую где-то вычитала.

Томас сощурился, а потом бросил куклу к выходу. Фрида уже хотела броситься следом за ней, но тут Томас вцепился в рукав ее платья и сильно сжал руку. Ее словно обожгло этим прикосновением. Будто бы Томасу Опферу стоило лишь прикоснуться к Фриде, чтобы опозорить ее и унизить. Она не чувствовала себя так отвратительно, когда он обозвал ее дурой при всем классе. Сейчас, когда он вцепился в ее руку и ни один прихожанин кирхи не обращал на них внимания, Фрида чувствовала себя в разы хуже. Вот сейчас она была не готова терпеть и вынашивать долгий план мести. Сейчас она хотела наказать Томаса, чтобы он раз и навсегда запомнил, что Фрида – не легкая добыча. Она даже сама не поняла, в какой момент напрыгнула на Томаса и вцепилась в его волосы. Они оба были еще совсем маленькими детьми, так что никто из взрослых не заметил сразу, как два ребенка валяются у лавок и стискивают зубы до скрипа, чтобы не заорать. Молчаливая игра – кто закричит первым, тот и проиграет, у того не хватит мужества терпеть. Фриде неслыханно повезло, что ее волосы были заплетены в косы, и хватка Томаса не ощущалась так больно, если бы он схватил ее распущенные волосы. Он, похоже, и сам понял, что проигрывает, поэтому попытался дотянуться до шеи Фриды, но ему так и не получалось этого сделать. Томас лежал под ней и злобно шипел, что она проклятая тварь и когда-нибудь он непременно убьет Фриду. А сама Фрида улыбалась и радовалась, что побеждала. Было не так много вещей, помимо учебы, которые заставляли Фриду улыбаться, что жалкий Томас Опфер определенно теперь входил в этот список.

Их растащили через пару минут, и досталось за все Фриде. Она готова была к этому. Фрида сама набросилась на него, Фрида причинила ему больше вреда, а еще и сидела сверху, так что возмущения матери были оправданы. Это все стоило того, чтобы порадоваться. А у семьи и без этого хорошее положение в городе, так что выходка Фриды не станет фатальной для них. Это ее маленькая оплошность, чтобы доставить себе удовольствие – поставить на месте Томаса Опфера. Пастор долго пытался разобраться в происходящем, он допрашивал и Фриду, и Томаса. Но вот если Фрида просто пожимала плечами, как и подобает благородной воительнице, то Томас не молчал.

– Она принесла идола в кирху. Ты говорил, что идолам не место в церкви. Это проклятый ведьмовской предмет. Я сказал ей избавиться от идола, а она на меня набросилась. Не знаю, может, она и правда… – Томас сочувственно свел брови над переносицей, а Фрида воинственно сощурилась.

Пастор ничего не ответил, а просто непонимающе посмотрел на главу семьи Бергеров, будто бы это он дрался с Томасом. Фрида уже понимала, что дома будет наказана за свою выходку. Отец непременно выпорет ее, мать будет долго возмущаться, а Ида смотреть так, словно Фрида ей не сестра, а какое-то животное, которое испортило вещи. Фрида посмотрела на Иду. Она хмуро смотрела на Фриду издалека, в компании своих подруг и некоторых друзей по церковным кружкам. Фрида улыбнулась ей, как ни в чем не бывало, а потом увидела, как Ида едва заметно соприкоснулась пальцами с одним из друзей. Фрида тут же перестала улыбаться. Это было хуже, чем если бы Ида заболела. Теперь все стало намного хуже, чем если бы Ида решила, что ей нужна лишь Божья любовь. Фрида инстинктивно обернулась на Томаса и поняла, что он тоже это видел. Томас Опфер тоже стал случайным свидетелем, как его старший брат и Ида соприкоснулись пальцами в углу церкви и робко улыбнулись друг другу.

Ни Томасу, ни Фриде в итоге не хотелось оказаться родственниками. Но и делать что-то против было опасно, потому что Иду могли заклеймить как бесчестную девку, а старшего сына Пастора – как развратника и похотливого мальчишку. Это была дорожка по минному полю, где оба рисковали подорваться и утянуть за собой семью. Но ведь пока что их вражда не зашла так далеко. Пока что Томас и Фрида просто перебрасывались непристойными словами в школе, подкладывали друг другу иглы и иногда дрались на переменах, чтобы этого никто не увидел. Потому что, в конце концов, Фрида была девочкой, которой нельзя проигрывать, а Томас – сыном Пастора, которому нельзя побеждать.

В один из дней Фрида отчего-то не хотела возвращаться домой и поэтому долго бродила по окрестностям. Она знала, что до вечера ей не будет покоя, и ее будут преследовать дела по дому, и только ночью Фрида сможет почитать. На тот момент ее все еще гложил секрет Иды, о котором она не рассказала даже ей. Как бы сильно Фриде ни хотелось попросить Иду быть осторожнее, ведя дела с семьей Пастора, она боялась столкнуться с отвращением и непониманием от сестры. О, Ида бы непременно отмахнулась от Фриды и сказала, что та просто себе навыдумывала всякого. Но Фрида знала, что это не так. Она слишком хорошо научилась наблюдать и подмечать любые изменения. Пока Томас Опфер ничего не говорил Фриде по поводу Ганса и Иды, Фрида решила, что тоже не станет ничего предпринимать. Пусть это останется молчаливым козырем, который мог сыграть против самой Фриды. Она шла по узким улочкам города, волоча за собой тяжелую тряпичную сумку, и сама не заметила, как подошла к аптеке. Фрида посмотрела на вывеску и вспомнила, как бежала сюда почти месяц назад. Почему-то ей захотелось снова зайти.

Аптекарь встретил ее с улыбкой, словно в прошлый раз Фрида не убежала с бесплатным сиропом и даже не поблагодарила его за такую щедрость. Аптекарь снова заметил, что незнакомая девочка пришла к нему расстроенной и, будто понимая, вытащил из-под прилавка табуретку и поставил ее перед Фридой. Он первое время спрашивал, болит ли что-то у Фриды или, может, ей нужны лекарства. Фрида сначала отмахивалась, а потом показала разодранную ладонь, которую повредила, когда падала с крыльца после драки с Томасом. Аптекарь вздохнул и ушел за мазью. Фрида все сидела и думала, что сейчас он появится, и она отблагодарит его и за мазь, и за сироп бузины. Но когда аптекарь пришел и сел перед Фридой на корточки, чтобы намазать ей ладошку, она только подняла на него глаза и спросила:

– Господин Ягер, как мне победить в войне, когда я не могу бить в полную силу?

Аптекарь удивленно посмотрел на нее, закончил мазать, а потом улыбнулся. Фриде было сложно увидеть его улыбку под густой бородой, но она знала, что он улыбается.

– Не перестаешь меня поражать. Пришла в первый раз – похвасталась знаниями латыни. Пришла во второй раз – уже ведешь с кем-то бои. – Он поставил баночку на прилавок. – Как тебя зовут хоть?

– Фрида.

– Совсем тебе не подходит. Фрида значит спокойная и миролюбивая. А ты совсем не такая. Еще ребенок, а в глазах огонек горит. – Господин Ягер прищурился. – Расскажи, почему не можешь бить в полную силу?

– Тогда я проиграю. Знаю, что он все обернет все в свою пользу. А меня выставит как сумасшедшую.

– Решила променять знания на силу?

– Неправда! Я не как эти глупые мальчишки, которым лишь бы кулаками помахать. У меня это вынужденная мера. А учиться я продолжаю. Хотите покажу, чему научилась?

– Показывай.

Фрида попросила у Господина Ягера лимонный сок и достала из сумки ржавую монету. Она положила ее на блюдечко и полила сверху лимонным соком. Господин Ягер наблюдал за ней, щурился и почему-то радовался, с каким рвением и интересом маленькая девочка занимается подобными вещами. Когда Фрида закончила, она восторженно посмотрела на Господина Ягера.

– Знаете, что потом будет?

– Знаю. А ты откуда узнала?

– Сама догадалась. На кухне уксус съедает накипь. – Фрида опустила подбородок на прилавок и вздохнула. – Только таким мне в школе не похвастаться. Они все Библию читают, им такое неинтересно. – Она напуганно посмотрела. – Вы не подумайте! Я люблю Бога, просто…

– Я все понимаю. – Он кивнул Фриде. – Хвастайся мне. Мне будет интересно. Знаешь, а ведь ты можешь совместить свою войнушку с теми знаниями, к которым стремишься. Только придется много стараться и быть осторожной.

– Буду! Буду стараться! Буду осторожной!

– Тогда с тебя десять новых слов на латыни, а с меня урок, как разыграть твоего обидчика и не проиграть.

Фрида ушла домой через пару часов, когда лимонный сок уже разъел ржавчину на монете. Она шла домой, и ей снова хотелось улыбаться и радоваться не из-за того, что Томас Опфер корчился от боли, которую ему причиняет Фрида. Может, ей и правда стоило оставить эту игру в войнушку, а сильнее сосредоточиться на фокусах и чудесах, которые она могла сотворить из подручных средств? Она обязательно так и сделает, как только еще раз проучит его и доставит ему небольшие неприятности. Фрида обязательно научится у аптекаря чему-то такому, что навеки забудет о надоедливом сыне Пастора. А еще когда-нибудь Фрида не забудет отблагодарить Господина Ягера за его доброту и милосердие к девочке, которая не могла найти его нигде, кроме небольшой городской аптеки.

6. Марта и Шершень

Визиты Шершня стали регулярными. Всю неделю Марта выносила еду Шершню, а он откуда-то раздобыл несколько досок, перестелил самые старые ступеньки на крыльце, а потом почистил стены дома от плюща. За все это время они не произносили друг другу ни слова, а просто принимали такую взаимопомощь. Марта даже привыкла готовить больше обычного, а Клаус теперь выглядывал в окно и кричал Марте, когда Шершень снова приходил. Это стало забавным и своеобразным ритуалом, и Марте казалось, что это вовсе не бродяжка, а щенок, который увязался за ней и охранял взамен на пищу. Иногда Клаус даже выходил на улицу к Шершню и подавал ему гвоздики, пока Марта этого не видела. Да она и не была бы против, если Клаус пообщается с кем-то кроме нее. В конце концов, Марта так сильно привыкла к Шершню и его появлению, что всерьез забеспокоилась, когда он не появлялся несколько дней. Клаус почти все это время проторчал у окна, а Шершня все не было. И лучше бы он нашел себе другую столовую, чем с ним что-то случилось. За это время Марта начала винить себя, что ни разу не предлагала ему остаться. Но слова бродяжки все продолжали звучать в голове: «Приручить меня вздумала? Не выйдет».

Появился Шершень через пять дней. Клаус тогда завопил так громко, что Марта подумала, будто их грабят. Она и сама мигом выбежала на крыльцо, как будто вернулся не безымянный бродяжка, а какой-то близкий родственник. Шершень сидел на крыльце, обхватив себя руками и, как и в первый день, смотрел на город. Марта немного постояла за его спиной, а потом села рядом.

– Обед еще не готов. Подождешь? – спросила Марта, но он ей ничего не ответил. Тогда Марта повернулась на него и только сейчас заметила, что его одежда стала выглядеть еще хуже, а на местах, где она порвана, на коже были глубокие порезы и царапины, которые едва только покрылись корочкой. – Что случилось? – она протянула руку, но Шершень отдернулся.

– Неприятности. – Он отодвинулся от Марты, и та запомнила: не приближаться.

– Какие?

Шершень посмотрел на Марту своими темными глазами и усмехнулся. В зубах он держал сухой колосок, и тот покачивался из-за слабого ветра. Марта все думала, как он ей мог показаться таким страшным и опасным в первую их встречу на рынке. Сейчас перед ней сидел самый настоящий ребенок, который после неприятностей прибежал в единственное место, где его кто-то мог ждать. Шершень еще раз вздохнул, а потом заговорил:

– Поймали на воровстве и отлупили. Хоть не сдали никуда. И на том спасибо. – Он поморщился от того, как жалостливо звучали эти слова, и попытался исправить ситуацию, демонстрируя, что он вовсе не жалок. – Ты не думай, я не за едой сейчас пришел. Не заслужил еще.

– Тебе обработать раны? – Марта больше не пыталась приблизиться, но не могла запретить себе рассматривать рваные следы на руках и ногах. – А то заражение будет.

– Не приручишь. – Он нахмурился, разглядывая Марту, словно она пыталась не помочь ему, а запереть в клетку.

– И не собираюсь. – Марта вздохнула. – Я тебе не мать, да и мне второй ребенок под опекой не нужен. Но ты всегда можешь остаться просто так, приходить в дом, когда это будет нужно. Если останешься – я буду рада. Если уйдешь – останавливать не стану.

– Сын твой? – Шершень указал на окно, из-за которого выглядывал Клаус. – Славный малый.

– Брат. – Марта задрала подбородок, чтобы выглядеть увереннее и никоим образом не показать Шершню то, что она хотя бы капельку обманывает.

– Врешь, – он засмеялся. – Да не ссы. Кто я такой, чтобы судить? Мне и плевать, в общем-то. – Шершень тяжело вздохнул, а потом завалился на крыльцо. – Выродкам и уродам место только с проклятыми. Судьба.

– О чем ты?

– Историю дома знаешь? Я вот знаю, что ты тут на птичьих правах. Знаю, что этот дом все стороной обходят. Знаю, что все говорят, как жильцы все сами себя спалили адским пламенем. Тут люди годами бесов изгоняли, а тут появляешься ты и заселяешься в него, как родная. Вот мне и стало интересно: кто из вас выродок, а кто проклят.

– Боишься оставаться, потому что страшилок наслушался? – Марта улыбнулась и легла на крыльцо рядом с ним. – Дом, как дом. А люди всегда брешут. Уж тебе ли не знать.

– Брешут или не брешут – не мне отвечать. – Шершень посмотрел на Марту и прищурился. – Строить меня будешь? Я противный. Такова моя природа.

– Буду. Такова моя природа. Но держать не стану. И прогонять тоже.

– Удобно устроилась. – Он улыбнулся. – Теперь придется что ли тебе еще и внутри дом подлатать? Окна не обещаю, стекла стащить оказалось проблемно.

Марта удивленно распахнула глаза и поднялась с крыльца. Она еще раз окинула взглядом Шершня и только спустя несколько секунд смогла произнести.

– Подожди. Тебя поймали, пока ты стекла для нас воровал?

– Ты мне вроде обед обещала и раны обработать?

Шершень уже поднялся на ноги и направился к дому. Он немного хромал из-за порезов и не мог нормально держать в руке ложку, но не жаловался. Марта порадовалась, что Шершень согласился помыться, чтобы не занести что-то в раны, а значит, и за обедом у него будут чистыми руки. С чистым лицом его глаза казались еще темнее и больше, а шрамы на лице ярче и рельефнее. Он долго ходил по дому и причитал, сколько же ему здесь досталось работы, но Марта все равно видела, как сильно он был доволен. Марта выделила ему спальню на втором этаже, которую еще предстояло привести в порядок. Она пообещала, что это всегда будет местом для Шершня, даже если он решит не задерживаться и уходить. Он обошел каждую комнату, вслух комментируя, что и где нужно будет сделать, и единственное место, куда не попал – подвал. Дверь была заперта на замок, а Марта сказала, что не знает, где находится ключ. Шершень на это лишь пожал плечами и сказал, что тем лучше, ведь тогда ему достается меньше работы. Пока они с Мартой обходили весь дом, Клаус таскался за ними, держался за юбку Марты и разглядывал Шершня. Это был второй человек, которого видел Клаус впервые за долгое время.

Когда Марта ушла продолжать приготовления обеда, Шершень с Клаусом остались в гостиной одни. Сначала Клаус думал убежать следом за Мартой, но интерес к новому человеку оказался сильнее, и поэтому Клаус опасливо разглядывал Шершня вблизи. Шершень сел на корточках перед Клаусом и улыбнулся ему. Несмотря на то, что они уже успели познакомиться, пока чинили забор, у них так и не состоялось правильного разговора в той ситуации, в которую они попали. Клаус непонимающе смотрел на Шершня. Наверное, Марта ему уже успела сообщить, что теперь Шершень периодически будет жить с ними. Но все равно Шершню хотелось самому поговорить с Клаусом и объяснить все, чтобы он не пугался.

– Ну что, дружок? Ты будешь против, если я тут с вами поживу немного? – Он наклонил голову набок.

– Оставайся, – Клаус пожал плечами и посмотрел себе в ноги. – Марта хочет, чтобы ты остался.

– А ты? Ты что хочешь?

– Тоже хочу. Ты хороший.

– Я вам не помешаю, честно. Иногда завтракать с вами буду и ночевать. – Шершень подмигнул ему.

– Лучше помешай. Оставайся совсем. Так лучше. Веселее.

– Почему? – Шершень нахмурился.

– Марта рада.

Шершень поджал губы. Видимо, молодой матери пятилетнего мальчика было слишком тяжело справиться со всем этим в старом неухоженном доме в одиночку. Наверное, появление Шершня и его небольшая помощь и правда имели слишком большое значение для Марты, а Клаус мог радоваться тому, что его маме проще. Ощущение того, что Шершень нужен был им, а не ему они, делало все намного проще, и теперь уже остаться не казалось такой и плохой затеей. В конце концов, так он из жалкого бродяжки превращался в помощника и нужного члена общества, в котором сейчас нуждались два беззащитных человека. Шершень улыбнулся Клаусу и потрепал его по светлым кудряшкам.

– Очень постараюсь, но тогда мне нужна будет твоя помощь, – Шершень протянул руку Клаусу. – Сможешь мне помогать вам тут древности чинить?

– Да! Давай! Хочу! – Клаус довольно улыбнулся.

Шершень подхватил Клауса и усадил к себе на шею. Мальчик был совсем худенький, звонко смеялся и хватался за отросшие волосы Шершня, чтобы не упасть. Больно не было, но смех Клауса раззадоривал поднимать его еще выше и сильнее щекотать. В этом темном и громоздком доме Клаус казался лучиком света, который отразился от Марты и теперь превратился в солнечного зайчика. Несмотря на то, что Марта и Клаус жили в этом жутком доме не в лучших условиях, Клаус выглядел как маленький наследник знати. Может, все дело было во влиянии Марты и в ее воспитании, но Клаус казался ребенком, о котором явно есть кому позаботиться. Шершень бросил взгляд в проем и заметил, как Марта наблюдает за ними и улыбается. Только сейчас он обратил внимание, что они были совсем не похожи, только ямочки на щеках казались одинаковыми. Марта в свои двадцать выглядела как девушка, пережившая слишком много. Она была уставшей, исхудавшей, но изо всех сил скрывала это. Шершень бросил еще один взгляд на Марту и решил, что она, пожалуй, все-таки была еще похожа с Клаусом, помимо ямочек, этим шлейфом манер и этикета. Одежда Марты выглядела чисто и ухожено, осанка была ровной, а волосы всегда аккуратно собраны. Он еще ни разу не встречал в их городе кого-то, кто так выглядел и следил за мелочами. Местным жителям, если и хотелось показать свой достаток, они увешивались бесполезными побрякушками и тряпками, а Марта, наоборот, облачалась в обноски, но даже с ними выглядела достойной приличного общества.

Шершень, конечно, всем видом демонстрировал, что дурачился он только ради Клауса, а так он серьезный тринадцатилетний подросток, но на самом деле ему это нравилось. Он редко мог позволить себе вот так попрыгать и поиграться с другим ребенком, а не переживать о том, что ему есть ближайшие несколько дней. Шершень, конечно, сейчас за свое благополучие и не собирался взваливать ответственность на Марту, но сегодня ему уже пообещали обед, а значит, немного можно было расслабиться. Но только для того, чтобы развлечь Клауса. Самому Шершеню, само собой, это все было не нужно. Марта махнула рукой, и они все втроем отправились за стол.

Стол Марта накрыла снова по всем правилам: с цветами и салфетками. Она взяла за руку Клауса и протянула руку Шершню, но тот прыснул со смеху, когда понял, чем они занимаются. Руку он Марте не подал, а просто положил рядом на салфетку, и Марта поступила так же. Она прочитала молитву даже под смешки Шершня, которые подхватывал и Клаус, потому что ему корчили смешные рожицы. Раньше Клаус за столом всегда вел себя тихо и слушался во всем Марту, а тут стоило появиться кому-то третьему за столом, так Клаус тут же вырвался из ее правил. Ей не хотелось его отчитывать, потому что это всего лишь маленький ребенок, который был слишком добрым и чистым, чтобы сейчас читать ему нотации за сорванную молитву.

Поэтому Марта тепло им улыбнулась, когда все приступили к еде, хотя внутри все жгло и горело. Кулон на шее под одеждой потеплел и стал невыносимо сильно печь, что Марта захотела сорвать его и выбросить, хоть и знала, что нельзя. Этот кулон уже несколько лет стал продолжением Марты, неотъемлемым предметом, новой частью тела, ампутировать которую невозможно. Она не подавала виду остальным и просто улыбалась, но уже представляла, как ночью в подвале ей станет еще хуже за то, что она отступилась от плана. И совершенно неважно, что план был отвратительным, а Марта – исполнителем чужой воли. Считалось, что Марта обязана быть ей верной и преданной просто по факту своего существования. За такую самовольность Марте еще достанется, и уже сейчас она должна придумывать, как вывернуть все в свою пользу. Одному только Богу известно, как теперь Марте выдумывать оправдания, чтобы вся ее жизнь одним мигом не стала еще хуже, чем сейчас. Чтобы выжить и сохранить все то, что она сейчас имеет, Марте придется придумать, как использовать Шершня в своих планах. Марта должна будет презентовать Шершня как удачное вложение, чтобы она разрешила Марте заботиться о нем.

7. Фрида и жук

Фрида стала наведываться к аптекарю так часто, как только могла. Теперь это небольшое помещение стало для нее комфортным местом для обучения. Больше не нужно было прятаться в комнате со свечей, чтобы прочитать пару лишних страниц. Фрида приходила после школы сюда и читала, пока Господин Ягер был занят. Она даже пару раз пропустила воскресную службу, чтобы послушать, как аптекарь рассказывает ей о влиянии разных трав. Господин Ягер часто говорил Фриде, что он не станет ей учителем и будет лишь направлять, но если она хочет, то должна сама научиться тому, что ей необходимо. Фриде подходило это. Ей не нужен был поводырь, ей нужен был человек, который уделит внимание и оценит все ее заслуги. Как и договорились, Господин Ягер помог Фриде немного напакостить Томасу Опферу и поставить его на место так, чтобы ее никто в этом не обвинил. После того, как он на уроке выстриг Фриде клок волос, она на перемене вылила ему на тетрадь смесь, приготовленную в аптеке. Господин Ягер научил ее, как можно смешать куркуму и соду, чтобы она разъела пергамент. Такую смесь он назвал желтой чумой, и это название определенно понравилось Фриде. Но еще сильнее ей понравилось видеть обескураженное лицо Томаса, когда он вернулся к своей тетради. Непонимание сменялось на обиду, а обида на злость. Ему не сложно было догадаться, кто виновен в испорченной тетради, только вот доказать он это никак не мог. «Химии не существовало. Это все Бог разгневался на Томаса за отвратительное поведение»: именно так прошептала ему Фрида над ухом, а потом победно ушла прочь, давя в себе желание еще раз посмотреть ему в глаза.

В один из дней Фрида перед уроками гуляла в саду. Погода была хорошей, и ей хотелось подольше провести в одиночестве, а не пересекаться с одноклассниками. В этом саду она нашла большого золотисто-зеленого жука. Он сидел на веточке дерева, и Фрида долго его рассматривала. Ей даже показалось, что это жук-листоед, которого она видела в одной из книг Господина Ягера. Фрида протянула ему ладошку, и жук сел прямо Фриде на руку. Его тоненькие лапки щекотали кожу, и он медленно ползал между пальцами. Фрида так долго любовалась жуком, что не услышала, как кто-то подошел к ней со спины. Она обернулась только на голос, когда Томас сказал, что это жук Люцифера и его нужно убить. Фрида отдернулась и спрятала жука в руках, чтобы Томас не трогал насекомое. Она ужасно разозлилась, потому что никогда прежде Томас не гулял в саду. Он предпочитал вместе со своими друзьями играть на площадке, но никак не ходить между деревьев и кустов. Фрида не понимала и злилась, зачем сегодня ему понадобилось сюда приходить, когда она вдруг решила прогуляться. Томасу явно не понравилось, что Фрида прятала от него жука, и поэтому он толкнул ее в сторону. Чтобы не удариться, Фрида разжала руки, и жук выпал из них на землю. Пока она поднималась с земли, Томас уже наступил на жука и раздавил его. В этот момент у Фриды екнуло сердце, ей показалось, что этот хруст был слишком громким, таким, словно Томас не раздавил жука, а переломал ей все пальцы и раздавил именно Фриду. Она подскочила на ноги и схватила Томаса за руку. Сколько бы он ни препирался и ни говорил, что он просто избавился от нечисти, Фрида слышала только этот проклятый хруст. Она прошипела Томасу прямо в лицо, что когда-нибудь он окажется на месте этого жука, а затем ушла прочь.

Все время на уроках и по дороге до аптеки Фрида слышала проклятый хруст и шипение злости в ушах. Ей хотелось тут же вцепиться в горло Томасу и разодрать ему лицо просто за существование, но Господин Ягер неоднократно говорил, что такой путь не для Фриды. Фрида выше этого, Фрида должна действовать разумно и не отвечать Томасу тем, чего он от нее ждет. Первое время Фрида злилась и не соглашалась, ей хотелось всего и сразу, но в итоге Господину Ягеру удалось убедить Фриду в том, что он прав и она должна подождать. Фрида готова была ждать, пока Томас находился далеко. Фрида готова была терпеть, пока не видела этих надменных, холодных глаз. Но когда он оказывался рядом, начинал говорить с Фридой, внутри поднимался ураган и желание сжечь его сиюминутно, чтобы навсегда забыть об этом. Фрида влетела в аптеку с криками возмущения и недовольства. Сходу она бросила сумку на прилавок и зашипела от злости.

– Научите меня делать яд! Я хочу, чтобы он умер. Я хочу, чтобы он умер от моих рук. Я хочу отравить его. Умоляю, научите меня делать яд! – Фрида наконец-то обернулась к прилавку и заметила за ним совершенно незнакомого человека, который изумленно смотрел на Фриду. – Ты кто? Где Господин Ягер?

Фрида нахмурилась и посмотрела на человека исподлобья. Он был ненамного старше Фриды, может, на пару лет. Даже, скорее всего, учился с ней в одной школе, и Фрида могла бы заметить его там, если бы не была так увлечена войной с Томасом. Если это какой-то ученик, зашедший в аптеку за лекарством, то что он делал за прилавком? Решил ограбить аптеку, пока Господина Ягера не было на месте? Хоть этот парень и не был похож на хулигана и вора, Фрида решила на всякий случай быть более бдительной к нему. Она прищурилась и сделала шаг вперед, чтобы он понял – Фрида его не боится. Парень улыбнулся и опустил голову, чтобы не смеяться слишком явно, потому что это явно не понравилось бы Фриде.

– Я тоже Ягер. Не Господин, конечно, но когда-то буду. А тебя как зовут?

– Где Господин Ягер? – Фрида все еще смотрела на него в упор, опасаясь.

Тут из кладовки вышел Господин Ягер с ящиком бутыльков и склянок, которые жутко звенели. Он вздохнул, поставил их на прилавок и только потом заметил Фриду. Обычно они договаривались о дне, когда она приходила в аптеку, но Господин Ягер уже запомнил, что Фрида могла запросто заявиться к нему, когда ей вздумается. А точнее, когда что-то пойдет не так и ей нужно будет на кого-то пожаловаться. И сейчас, когда волосы Фриды торчали в разные стороны, лицо покраснело, а глаза метались, будто лезвия, Господин Ягер понял, что она снова злится и снова жаждет войны. Фрида посмотрела на Господина Ягера, как на единственное спасение от этого мира, и взгляд ее сразу же смягчился. Только вот она не перестала подозрительно коситься на парня за прилавком.

– Здравствуй, Фрида. – Он улыбнулся, словно не заметил ее воинственного настроя. – Уже познакомились? Это Конрад – мой сын. Он, как и ты, любит иногда у меня в аптеке сидеть. Уж не знаю, медом вам здесь, что ли намазано.

– Можно просто Курт. – Сын Господина Ягера улыбнулся Фриде.

Фрида пропустила мимо ушей всю информацию о Курте и пошла следом за Господином Ягером, словно на поводке. Ей совершенно не было дела до какого-то там парня, когда все внимание было приковано к одному-единственному, которого сегодня Фриде потребовалось отравить. Она схватилась ему за рубаху и только так смогла добиться внимания к себе.

– Умоляю, научите меня делать яд. – Фрида готова была упасть на колени, чтобы добиться своего. – Я вам заплачу. Я возьму деньги и заплачу, только научите.

– Нет, мы не будем делать яд. – Господин Ягер вздохнул и опустился перед Фридой на корточки. – Мы это уже обсуждали. Ты выше этого. Фрида, ты способная и талантливая ученица, которая может добиться успехов в химии и медицине, если пожелает. Я не хочу, чтобы ты растрачивала свой талант на какого-то мальчика из школы. Ты можешь совершить невозможное, и я бы очень хотел помочь тебе в этом. Но я не стану помогать в какой-то глупости, уж прости.

Фрида хотела уйти. Вскинуть голову и сбежать, потому что даже здесь не было места ей и ее желаниям. Но разменивать минутную слабость на уроки с Господином Ягером Фрида тоже была не готова. «Придет гордость, придет и посрамление; но со смиренными – мудрость» – Фрида читала это в Библии. Только гордость за уязвленное достоинство на уроках и на службе кричала внутри и жаждала возмездия. Ни о каком смирении не могла идти и речь, пока Фрида видела Томаса. О смирении Фриде только мечтать, не говоря уже о мудрости. Возможно, ей стоило тоже иногда придерживаться тех правил и сейчас обратить внимание на то, что ей было интересно и важно, а не на пылающее желание отомстить. Фрида не была уверена, что убить Томаса – ее истинное желание. Внезапный внутренний порыв? Да. Но вряд ли Фрида была готова посвятить этому всю свою жизнь, чего нельзя было сказать об обучении у Господина Ягера.

– Простите, вы правы. – Фрида склонила голову, принимая поражение. Она готова была играть по чужим правилам, если это даст ей нужные знания. Фрида очень постарается сделать это. – Я хочу учиться у вас. Я хочу достигать большего.

– Хорошо. Сегодня, к сожалению, у меня нет времени, чтобы позаниматься с тобой, но я буду признателен, если ты мне поможешь. – Фрида кивнула, и Господин Ягер продолжил: – Помоги, пожалуйста, Конраду расставить сиропы и настойки по названиям. Ты ведь уже знаешь латынь? Вот и помоги ему с тем, что уже знаешь.

Сначала Фрида загордилась, что она, в свои неполные девять, уже знает латынь, а Курт, который был старше ее, – нет. Но, наблюдая за его работой, Фрида поняла, что Курт знает даже больше слов, чем она. Неудивительно, ведь он был сыном Господина Ягера, а не просто прохожей девочкой с желанием обучаться. Фрида смотрела и сопоставляла слова и бутыльки, чтобы впредь это помогло ей выучить как можно больше. Теперь для нее стало необходимо выучить больше и хотя бы сколько же, сколько и Курт. Спустя несколько минут Фрида начала рассматривать не только бутыльки, но и Курта. И как она сразу не признала в нем сына аптекаря, когда они были так похожи? Чертов Томас всю внимательность из нее высосал, а ведь раньше Фрида замечала любые мелочи. Сейчас же Фрида отметила, что Курт даже чем-то напоминал ей Филиппа, только намного младше, худее и с более острыми чертами лица. А если мысленно дорисовать ему бороду и морщинки, то сошел бы за точную копию Господина Ягера. Повезло же ему быть таким похожим на своего отца. Фрида в очередной раз вспомнила, что со своими у нее почти не было никаких сходств. Тот же Господин Ягер сильнее сошел бы ей за родственника, чем Ида или Йозеф.

Расставляли они все молча, наверное, потому что Фрида была с ним слишком груба и так и не представилась. Извиняться за это она не собиралась, но взяла себе на заметку, что в следующий раз нужно быть с ним помягче. Они своего рода коллеги и соседи по удачному месту для свободного времени. И, в отличие от Фриды, Курт был здесь не на птичьих правах.

Учиться у Господина Ягера на пару с Куртом стало даже интереснее. Для Фриды это стало новым толчком, чтобы превзойти кого-то в знаниях и показать свои старания во всей красе. Она даже забыла на время о Томасе, потому что появился новый соперник и конкурент. Только вот Курта совершенно не волновало соперничество с Фридой. Он сам помогал ей, когда это было необходимо, и просил помощи, когда она требовалась ему. В конце концов, Фрида оставила попытки обойти его в знаниях латыни и просто получала удовольствие от уроков с Господином Ягером. Он рассказывал детям, какие травы и от чего помогают, что мед часто используют как связующее средство ингредиентов. Господин Ягер все говорил, что стоит подрасти, и он покажет им химические реакции, но все это будет не скоро, а сейчас они должны много слушать и запоминать. После таких рассказов Курт и Фрида отмывали разные банки и склянки и обсуждали какие-то мелочи. Курт рассказывал Фриде о том, что изучают в школе старшие дети, а Фрида жаловалась на Томаса. Они стали неплохо ладить, и Фрида приходила в аптеку даже тогда, когда Господин Ягер был слишком занят, чтобы просто поболтать с Куртом. В один из дней Курт показал Фриде фокус с содой и уксусом, которому его научил отец. Фрида тогда несколько минут сидела, раскрыв рот, а потом попросила Курта сделать так еще раз. Он, конечно, посмеялся, но повторил столько, чтобы этого Фриде хватило.

Фриде ужасно сильно хотелось рассказать Курту, Господину Ягеру или хоть кому-то тот секрет, который она хранила уже очень давно. Ей хотелось посоветоваться с кем-то о том, что ее сестра встречается со старшим сыном Пастора, да только любое сказанное слово могло навредить семье. Поэтому Фрида молчала. И молчала она так долго, что это начинало разъедать изнутри. Каждый раз, когда Фрида думала об этом, ей становилось непонятно и страшно. Каждый раз, когда Фрида вспоминала их взгляды и прикосновения в церкви, мурашки бежали по коже. Отчего-то Фриде хотелось схватить сестру, укрыть ее и запереть как можно дальше от семьи Пастора, от любого человека, который может навредить ей. Она даже пару раз настраивала себя, чтобы поговорить с Идой и успокоить саму себя, что она в итоге не выйдет замуж за Ганса, а Фриде не придется породниться с Томасом. Это был самый страшный кошмар и самое отвратительное развитие событий для Фриды, и она готова была своими руками убить Ганса, лишь бы никогда не видеть Томаса рядом с собой.

Ночью Фрида услышала, как кто-то бродит по дому. Ей не стоило даже думать, чтобы догадаться, кто бы это мог быть. Родители уже давно спали, Пауль сопел в соседней кроватке, а у Йозефа не было причин, чтобы сбегать из дома. Сначала Фрида думала сделать вид, словно ничего не слышит и не нарываться на правду, в которую не хотелось верить, но потом она поняла, что другого шанса может и не быть. Сама судьба выбрала идеальный момент, чтобы Фрида смогла облегчить свою душу и выговориться. Поэтому она не теряла ни минуты и выбежала из комнаты в коридор. Возле большого зеркала в полной темноте стояла Ида и поправляла волосы. Она была в красивом нарядном платье, которое не надевала даже на службы, и Фрида тоже видела его впервые. Более того, Фрида впервые видела Иду такой счастливой. Ида не сразу ее заметила. Еще несколько секунд она поправляла прическу, а потом обернулась на Фриду и устало вздохнула. Еще секунда, и она бы начала причитать о том, почему же Фрида не спит и как сильно она устала укладывать ее спать. Хотя Фрида уже давно была достаточно взрослая, чтобы ложиться спать сама. Фрида не дала ей ни секунды на нападение и выпалила сразу в лоб:

– К Гансу собралась? Не поздно? – прошипела Фрида и прищурилась, надеясь увидеть на лице Иды страх и удивление.

Ида открыла рот, чтобы что-то ответить, но не нашла нужных слов. Она обернулась, убеждаясь, что никто больше их не слышит, нахмурилась и подошла ближе к Фриде.

– Какое тебе дело? Поздно уже. Спать иди.

– Тебе нельзя с ним встречаться. Не связывайся с ними. Если кто-то в семье или в городе узнает, тебе придется несладко.

– Нельзя? Уж не из-за твоих ссор с его братом? Ганс рассказал мне, а ему Томас о том, что вы деретесь на переменах. Разве такие должны быть манеры у юной леди? Скажи спасибо мне, что о ваших стычках больше никто не знает. Я умоляла Ганса молчать. Если кто-то узнает, тебе придется несладко. Хочешь опозориться?

– Если кто-то и узнает, то опозорится Томас. Я же побеждаю. А он вообще сын Пастора. Ой, как некрасиво девочек бить.

Ида скрестила руки на груди и прищурилась. Как бы сильно ей ни хотелось надавить на Фриду, чтобы та почувствовала себя в уязвимом положении и перестала шантажировать, у нее не получалось. Фрида была права, и этот секрет про Ганса Иде было чрезвычайно важно сохранить. Тут уже не махнуть рукой и не уйти, оставляя Фриду со знанием того, куда на самом деле шла Ида.

– И что ты хочешь? Будешь шантажировать меня?

– Нет. Я просто хочу, чтобы ты не связывалась с ними. Вы неженаты. Тебе нельзя сбегать ночью к нему на свидания. Тем более он сын Пастора.

– Мне очень лестно, что ты обо мне переживаешь, но ничем не могу помочь. А касаемо женитьбы, все будет, маленькая чертовка, – Ида вздохнула. – Мы с ним поженимся, и тебе придется потерпеть. Ничего ужасного не случилось и не случится, не преувеличивай.

– Нельзя тебе за него замуж выходить! Ты чем слушаешь!

– Фрида, я люблю его. Разве твое недопонимание с Томасом важнее этого? Тебя никто не заставляет дружить с ним или семью строить, – Ида свела брови над переносицей. – Прекрати вести себя как маленький капризный ребенок. Через полгода мы с Гансом поженимся, а потом уедем. Так какая тебе разница?

– Ида, пожалуйста, не надо. – Фриде показалось, что она сейчас расплачется и упадет в ноги Иде, лишь бы она осталась дома.

– Хватит. Я не понимаю, чего ты добиваешься. Думаешь, я перестану встречаться с человеком, которого люблю, по одной твоей прихоти? Этому не бывать. Если не хочешь, чтобы я окончательно в тебе разочаровалась, то ты не будешь мне мешать, – Ида вздохнула, чтобы ненароком не повысить голос. – Фрида, я пытаюсь устроить свою жизнь. Второй университет семья не потянет, и Филиппу ужасно повезло. Нам не светит ничего благоприятного, и поэтому я просто хочу позаботиться о своем будущем. Я хочу выйти замуж за хорошего человека и прожить достойную жизнь. Разве это плохо?

Фрида ничего не смогла ей ответить. Она и без этого чувствовала себя эгоисткой, которой внезапно в голову взбрело то, что Иде нельзя встречаться с Гансом. Ида была права, и это абсолютно не касалось Фриды, тем более когда Ганс обещал ей сыграть свадьбу. Но все равно внутри клокотало волнительное чувство. И Фрида смогла бы его успокоить только тогда, когда Ида и правда вышла бы замуж за Ганса, а потом уехала прочь. Тогда бы Фрида смогла себя убедить, что сестре больше ничего не угрожает и она счастлива. Только этому было не суждено произойти. Ганс умер через два месяца после того ночного разговора.

8. Марта и шнекен

С Шершнем им зажилось намного проще и интереснее. Он не оставался в доме насовсем, сперва приходил иногда переночевать и выполнить обязанности, которые сам же на себя и взвалил. А утром, съедая еду на ходу, убегал из дома, оставляя Клауса с Мартой снова одних. Удивляться было нечему. Марта и не рассчитывала, что бродяжка вдруг станет им близким членом семьи, когда до этого он, Бог знает сколько, прожил на улице. И все равно ей становилось хорошо и спокойно, когда Шершень подольше оставался дома в плохую погоду или же просто от желания. В такие дни Клаус радовался так сильно, как никогда не был счастлив с Мартой. Шершень и, правда, очень много времени проводил с Клаусом, словно был ему родным человеком. Может, таким образом, он считал, что помогает Марте не отвлекаться на ребенка, пока она занята своими делами, а, может, ему и самому нравилось возиться с детьми, и в бродяжке погибал талант воспитателя. Помимо таланта воспитателя у Шершня оказалось еще и много других талантов. Он был очень полезен, смышлен и трудолюбив. Если он видел, что Марте нужна в чем-то его помощь, то не стоило даже просить, как Шершень тут же брался помочь. Все так же молча и без лишних манерностей вроде слов благодарности. Он предпочитал сухие и конкретные действия, все так, как было на языке улиц. И все же у Марты никак не пропадало желание разговорить Шершня и стать ему ближе, чем просто соседкой по дому.

Для нее это стало своеобразной головоломкой, чтобы отвлечь себя от удручающих мыслей. Марте было интересно и любопытно заглянуть глубже и проверить саму себя, сможет ли она расположить к себе этого ребенка. Все-таки у нее был уже опыт столкнуться с подобным взаимоотношением, только вот будучи на обратной стороне. Нужно было не переходить грани и не лезть слишком открыто и явно, но при этом и не упускать своего шанса, разгадать этого мальчика со шрамами на лице. Марта не была глупой и уже видела, как люди мастерски вытягивают друг из друга информацию так, что оба еще и остаются довольны. Поэтому с Шершнем разговоры она заводила аккуратно, когда он не собирался сбегать и они все втроем были заняты одним делом.

Одним дождливым вечером все втроем решили заняться выпечкой. Марта замесила тесто, достала сахар и разложила на столе все приспособления. Клаус с Шершнем встали рядом с ней и изумленно уставились на то, как умело Марта орудовала скалкой. Им еще толком не объяснили, в чем будет заключаться их помощь, поэтому они просто наблюдали за Мартой и запоминали ее действия на всякий случай. Она раскатала тесто, посыпала его сахаром и разрезала на полоски. На собственном примере она показала, как нужно сворачивать шнекен², чтобы в итоге получились красивые булочки, и Шершень с Клаусом принялись повторять за ней. У Шершня даже здесь получалось справляться довольно ловко, хоть его руки и были приучены только к грубой и тяжелой работе, благодаря которой выживают, а не к домашним заботам вроде приготовления булочек. Но было видно, что он старался, рассматривал свои труды со всех сторон, а потом довольно показывал Марте. Она кивала и хвалила их обоих. А вот Клаус оставался недоволен, потому что сравнивал свои шнекены и шнекены Шершня и видел, как у него они получаются кривыми и мятыми. Через еще две попытки он сложил руки на груди и решил вообще больше не сворачивать тесто. Шершень заметил, как Клаус обиженно смотрит на красивые шнекены Шершня и на свои кривые.

– Ты чего перестал крутить? – Шершень щелкнул Клауса по носу и тот мигом измазался в муке.

– Некрасивые, – проворчал Клаус и сильно надул губы.

– А вот и врешь! – Шершень прищурился и улыбнулся Клаусу. – Давай-ка сравним.

Клаус взял свой самый красивый шнекен и выставил перед собой на ладошке. В это время Шершень взял один из своих и специально примял его по бокам, чтобы он тоже выглядел кривым и страшненьким. Клаус удивленно посмотрел на шнекен Шершня, а потом и на него самого.

– Вот видишь, они у нас похожие, – Шершень вздохнул и похлопал Клауса по плечу, еще сильнее марая его мукой. – Тебе не нравится, как получилось? Как по мне, они у нас красавцы. – Клаус замотал головой, и тогда Шершень приобнял его за плечи. – Что ж поделать, дружок. Видимо, в готовке мы с тобой не сильны. Вот прекратится дождь, пойдем с тобой стулья чинить, договорились? Тогда-то у нас они самые крутые получатся. Там мы с тобой покажем, какие мы мастера.

– Хорошо! – Клаус стукнул своим кулачком по кулаку Шершня, подтверждая договор.

– Тогда беги, умывайся и поищи мой молоток. А я сейчас закончу с нашими уродцами и соберу все табуретки по дому.

Клаус, довольный, побежал к тазу с водой, громко шлепая ногами по полу, а Марта никак не смогла сдержать улыбки. Шершень дождался, пока Клаус убежит, посмотрел на Марту и тоже скупо улыбнулся. Прежде он пытался не показывать своего теплого отношения к Клаусу, оставлять все это вне поля зрения Марты, но со временем и это стало его все меньше смущать. Он развалился на табуретке перед Мартой, пока та укладывала булочки на противень, и внимательно ее разглядывал. Тогда она решила, что время пришло.

– У тебя хорошо получается ладить с детьми. Прямо талант.

– Это не сложно. Дети не любят, когда с ними общаются, как с тупыми, и любят чувствовать, что они нужны и важны. Я это еще в приюте понял.

– Ты был в приюте?

– Где я только ни был, – Шершень пожал плечами. – А ты прям вся из себя молодая леди, я смотрю. И как же тебя сюда занесло?

– Ошибаешься. Никакая не леди. Может, я тоже приютская?

– Я своих издалека чую. Да и вообще у меня способность людей чувствовать. А с тобой не получается. Не знаю, что с тобой не так, – он прищурился и наклонил голову набок.

– Дай-ка угадаю. Своей способностью чувствовать людей ты чувствовал лишь тех, кто хочет тебе навредить? – Марта не дождалась ответа Шершня, но и его молчания было вполне достаточно, чтобы она продолжила, – Тогда все понятно, почему это со мной не работает. Я не хочу тебе вреда, я хочу позаботиться о тебе.

– Не приручишь. Мне это не нужно, – повторил он излюбленную фразу и поднялся с табуретки.

– А я и не сказала ни слова о приручении, – Марта пожала плечами.

Этого разговора для одного дня было достаточно. Марта осталась довольна теми крупицами, которыми Шершень с ней поделился и которыми она сама успела поделиться с ним. Самое главное, что это все еще не конец. Сейчас она сделала еще один шаг навстречу и убедилась, что этот ребенок и сам готов шагать к ней, только намного медленнее и опасливее. Марта дождется. Сейчас, когда Шершень все сильнее становится частью их семьи, а Клаус только счастливее благодаря ему, Марта все сильнее убеждалась, что поступает правильно. Это стоило того, чтобы ждать.

Она выглянула в окно и увидела, как Клаус с Шершнем вдвоем сидят на крыльце над табуреткой и орудуют молотком с гвоздями, чтобы та перестала разваливаться. Клаус сперва просто внимательно наблюдал за работой Шершня, а потом выпросил, чтобы и ему доверили молоток. Шершень сильно опасался, как бы он не попал себе по пальцам, но молоток доверил. Он вбил гвоздь в половину, чтобы Клаусу не пришлось придерживать его второй рукой, а потом дал Клаусу четкую инструкцию, как именно нужно забивать гвоздь. Попасть с первого раза у него не получилось, потом он ударял так, что гвоздь гнулся, и Шершню приходилось все исправлять, но вот с пятой попытки гвоздь вошел ровно в дерево, и Клаус подпрыгнул от радости. Шершень тут же выхватил у него молоток, чтобы Клаус его случайно не уронил, а потом подхватил Клауса на руки и начал радоваться вместе с ним. За окном радовалась и Марта. Шершень мог бы уже давно управиться с этими табуретками, приняться за новые дела, которые он себе наметил в этом доме, но все равно выбирал возиться с Клаусом, чтобы тот в будущем умел забивать хотя бы гвозди, если уж с булочками не получалось. Благодаря Шершню, который так разбавил их суровые, однотипные будни, Марте даже показалось, что есть шанс все вернуть, построить нормальную семью из того, что имеется и сделать вид, что прошлого не существовало.

Марте ужасно сильно не хотелось мириться с имеющимися обстоятельствами и принимать их, как есть. Только вот иного выхода у нее не было. Нужно было либо соглашаться с новыми условиями и искать даже в них что-то знакомое и приятное, либо передумать еще раньше. Сейчас у Марты оставался только первый вариант. Она прикрыла глаза и вздохнула. Времени у нее навалом, чтобы смириться и сделать вид, будто все хорошо и постараться не вспоминать о времени, когда все было иначе. Марта снова посмотрела в окно на детей, которые уже принимались за вторую табуретку. А затем взгляд невольно скользнул выше по дороге на приближающуюся к дому фигуру. Сперва Марта подумала, что теперь-то это наверняка горожане, решившие выселить и прогнать ее прочь, потому что дом этот проклят. Вот только эту походку она узнала бы из тысячи, а насмешливый голос, казалось, слышался уже сейчас. По коже пробежали мурашки, и Марта попыталась прогнать наваждение, но силуэт продолжал приближаться к дому. Она вздохнула, расправила плечи и приготовилась к этой тяжелой встрече, которая не должна была состояться ни сейчас, ни через несколько лет. Но видимо, прошлое Марту не отпустит никогда.

9. Фрида и черви

Ганс Опфер умер неожиданно и случайно. Как говорили люди в городе, его лошадь испугалась шума паровоза, подскочила на дыбы, скидывая Ганса с себя. Ганс Опфер упал со своей лошади, и после именно она размозжила ему череп.

Это стало сильным ударом для города и особенно для семьи Пастора. Ганс Опфер должен был пойти по стопам отца и стать верным служителем Богу, но, видимо, у него на Ганса оказались совершенно другие планы. После трагедии со старшим ребенком Пастор был настолько в отчаянии, что начал проповеди против безбожных железных дорог, поскольку нужно было винить в смерти Ганса хоть кого-то, хоть что-то. Поэтому он решил винить во всем технический прогресс и призывать своих прихожан отказываться от этих дьявольских устройств, которые сгубили его кровь.

Фрида плохо помнила дни после той трагедии. Она даже не помнила, как обо всем узнала и как отреагировала. Первое, что вспомнила Фрида из того периода жизни, – то, как она стояла на похоронах и не видела там Томаса. Было сложно найти маленького светлого мальчика в таком количестве людей, особенно когда сама Фрида была тоже маленькой и несуразной девочкой. Она даже не знала, зачем его искала. Наверное, ей было очень жаль, и она хотела посочувствовать. Наверное. Фрида помнила, что в тот день было очень много слез и рыданий от людей, которые даже не знали Ганса, от людей, которые теперь тоже боялись безбожных железных дорог, от людей, которые представили, что такая трагедия случилась с их ребенком.

Очень хорошо Фрида помнила Иду в тот день. Ей нельзя было горевать сильнее остальных. Ей нельзя было показывать, что они с Гансом были ближе, чем просто друзья. Иде нельзя было слишком много, и даже свою скорбь она должна была сдерживать за сжатыми дрожащими губами и прикрытыми глазами. Иде нельзя было не прийти на похороны, потому что это сочли бы за неуважение. И Фриде хотелось самой запереть ее дома, чтобы не видеть эти покрасневшие глаза и дрожащие руки, в которых она несла цветы жене Пастора. В день похорон все сочувствовали только отцу и матери Ганса, но не той, кого он любил и обещал жениться. Ида не имела права на слезы и скорбь. Ида не имела права причислять себя к близким. Ида была никем и пустым местом на похоронах своего возлюбленного.

Дома она продолжила заниматься рядовыми делами, которые никто другой не мог бы сделать. Она прибиралась на кухне под причитания матери о том, как же ей жаль семью Ганса, ведь он такой молодой парень. Фрида смотрела за этим, и впервые ей захотелось заорать и сказать матери заткнуться. Но она просто смотрела, как Ида зажимает себе рот, как до крови кусает губы и цепляется пальцами за поверхность стола, чтобы не упасть. Фрида не представляла, какую боль испытывала сестра. Наверное, это было так же, как и проткнуть руку ножом. Наверное. И даже так, ей все равно хотелось спрятать Иду в ладошки ото всех, унести подальше от людей и позволить рыдать так громко, как она захочет. Через несколько минут Фрида все-таки не смогла терпеть эти страдания, сказала маме, что Ида выглядит нездоровой, и предложила самой закончить с уборкой. Она мигом убежала наверх, в свою комнату, а Фрида осталась на кухне выслушивать новые причитания и помогать Грете с уборкой.

И все-таки было ужасно любопытно, что стало с Томасом после того, как он узнал о гибели брата. Может, теперь он остепенится и отстанет от Фриды, так как на него повесят все обязательства Ганса? Может, он будет разбит и расстроен? Может, он поймет, что вел себя неправильно, и решит исправиться? Но даже при любом из этих раскладов Фрида не стала бы первой искать с ним встречи. Ей был омерзителен этот человек, несмотря на то, что сейчас она должна была ему сочувствовать. Она в любом случае не смогла бы никак поддержать его в такой ситуации, поэтому было незачем даже думать о Томасе Опфере, когда в этом не было никакой необходимости. Фрида даже разозлилась на себя, что снова возвращается мысленно к чертовому Томасу, когда должна сконцентрироваться на других вещах. У ее сестры трагедия, Курт обещал сводить Фриду в какое-то необычное место, а Паулю нужна была помощь с уроками. В жизни Фриды не было места Томасу, и пора было уже приучить себя больше не думать о нем.

Когда вся семья стихла и разошлась по своим делам, Фрида поднялась к комнате Иды с чашкой чая. Она видела, что так Грета обычно успокаивала людей, и сочла это самым удачным методом. Фрида не постучалась, потому что знала, что ее прогонят прочь. Она увидела Иду, лежавшую на кровати лицом в подушку. Ее колотила мелкая дрожь, и казалось, что она даже не слышала, как кто-то вошел. Фрида села рядом с ней на кровать и поставила кружку с чаем на тумбочку. Только тогда Ида слегка шелохнулась, но так и не нашла в себе сил посмотреть на Фриду.

– Мне жаль, – Фрида опустила руку на плечо Иде. – Мне жаль, что никто не может узнать, как сильно ты скорбишь и как сильно вы любили друг друга. Мне жаль, что ты вынуждена прятать свои слезы. Мне жаль, что он умер.

Ида поднялась с кровати, посмотрела на Фриду красными глазами, а потом прижала к себе. Поначалу Фрида дернулась от неожиданности, но ведь в горе люди творят необдуманные вещи. И пусть лучше Ида обнимает Фриду, чем прыгает с обрыва. Фрида погладила сестру по спине и уперлась подбородком ей в плечо. Теперь она сильнее ощущала, как Ида содрогалась от рыданий, и ее рукав мигом промок от слез сестры.

– Спасибо, что никому не рассказала и все понимаешь. Ты ведь единственная, кто знает о том, что я любила Ганса, а он любил меня. Ты единственная, при ком я могу не скрывать своей печали. Только ты можешь слышать мою боль, и я благодарна тебе за это.

– Хочешь рассказать мне о нем?

И Ида рассказала. Она рассказывала Фриде, как они столкнулись с Гансом в церкви, как он подарил ей полевые цветы. Они много разговаривали, и Ганс оказался замечательным человеком, который со временем боготворил Иду. Она говорила, что это любовь с первого взгляда. Они были вместе почти два года, но так и не смогли уйти дальше тайных отношений. Ида рассказывала, как они писали друг другу письма в самом начале и оставляли их в оконной раме, чтобы второй мог их забрать и прочитать. За письмами следовали ночные встречи и долгие прогулки почти до утра, пока не проснется первый житель города. Ида рассказывала Фриде все, что помнила, и запивала эти воспоминания слезами горя. А Фрида сидела за спиной Иды и расчесывала ее волосы, как обычно всегда поступала Ида. Только Фрида старалась делать это не больно, а с той любовью, которую она могла дать Иде.

Фрида еще долго думала о том, что произошло с ее сестрой и как это их сблизило. После того разговора Ида перестала относиться к Фриде предвзято и стала чаще улыбаться ей или даже обнимать. Но это было не так важно. Фриде было важно, чтобы в итоге Ида оправилась от этой трагедии и снова смогла стать самой собой, даже если бы это значило, что Ида снова будет вздыхать и закатывать глаза на любое действие или слово Фриды. Хорошие взаимоотношения, как у нормальных сестер, не стоили того, чтобы Ида страдала и жила в вечном кошмаре. Фрида думала об этом и улыбалась, потому что она смогла сделать маленькое доброе дело для Иды, сохранить ее секрет и взять себе кусочек ее ноши в нужный момент. Фрида споткнулась, мигом перестала думать об Иде и оглянулась. Вокруг зеленел луг, и всюду жужжали пчелы и мухи. Где-то впереди шел Курт и лишь изредка оборачивался на Фриду, чтобы убедиться, что она все еще идет, а не провалилась в нору. В конце концов, он подошел к Фриде, вздохнул и сказал, что у нее слишком короткие ноги, чтобы поспевать за ним. Фрида надула губы на это заявление, потому что уже была выше всех девочек в классе, но Курт пропустил это мимо ушей.

Он уже несколько дней на уроках у Господина Ягера говорил Фриде, что нашел классное место, куда обязан ее сводить. Фрида обычно пожимала плечами, потому что Филипп когда-то тоже обещал свозить Фриду в город, в котором сейчас живет, а в итоге не писал ей даже письма уже почти год. Она привыкла кивать и пожимать плечами, чтобы потом не расстраиваться несбывшейся мечте, но Курт исполнил свое обещание и повел Фриду куда-то за город, где она еще ни разу не была. Дорога, по которой они шли, клубилась от пыли, и Фрида чихнула уже несколько раз, а Курт снова пошутил о том, что она слишком маленькая, близко находится к земле и поэтому вдыхает всю пыль. Она только пихнула его локтем в бок, потому что сам он был не сильно выше и старше Фриды. Совсем скоро они свернули на узенькую, едва заметную тропинку, пробитую в высокой траве у края ржаного поля. Фрида обрадовалась, что больше не будет пыли, но тут ей на подол платья прицепился репейник, и Курт снова рассмеялся.

Тропинка вела вниз, под сень молодых берез и орешника. Стало прохладнее, запах пыли сменился ароматом влажной земли, прелых листьев и чего-то сладковатого. Через несколько минут деревья расступились, открывая небольшой, залитый солнцем луг, прижатый к изгибу неширокой речки. Воздух здесь был густым от запаха разнотравья и звенел громче. Фрида замерла, даже не пытаясь оторвать взгляд от вида. Луг был похож на лоскутное одеяло из цветов: ярко-желтые лютики и купальницы, нежные ромашки, лиловые колокольчики, розовая смолка, синие незабудки у самой воды. Бабочки – белянки и павлиньи глазки – порхали над этим буйством и сильно разукрашивали вид.

– Боже, тут так красиво. – Она посмотрела на Курта, раскрыв рот от восхищения. – Как ты нашел это место?

– Отец как-то посылал меня за корой дуба для настойки, а я пошел дальше обычного и оказался здесь. – Он широко улыбнулся и раскинул руки в стороны. – Тут тихо и почти не бывает людей. Идеальное место, чтобы собраться с мыслями и прогуляться. Давай наберем растений, про которые уже читали? Засушим и устроим свои припасы полезного.

– Давай. – Фрида отбежала на пару шагов. – Нашла зверобой и шалфей. Ты себе что-нибудь другое собирай. На мое не заглядывайся.

Курт нашел душицу и еще решил собрать колокольчиков, мало ли, у него получится сохранить им форму в сухом виде. Сначала Фрида то и дело путалась у него под ногами, но потом осмелела и подошла к речке. Вода была прозрачная, с легким зеленовато-золотистым оттенком от солнца и отражающихся водорослей. Было видно галистое дно, местами покрытое скользкими темно-зелеными лентами водорослей, колышущихся в такт течению. Вода мягко облизывала камни на берегу и будто бы шептала о том, как речка рада встрече с Фридой. Захотелось зайти в воду, лечь в нее прямо в платье и закрыть глаза. Казалось, вода могла унести прочь любые мысли и переживания. Надо бы сюда Иду привести. Ей как никому другому нужно было смыть все переживания и печали, утопить их в речной воде и начать новую и счастливую жизнь. Курт пошел следом за Фридой и сел на траву, наблюдая за тем, как Фрида мочит в воде кончики пальцев: все-таки в мокром платье домой ее не пустят, еще и нагрузят вопросами.

– У тебя было такое чувство, когда внутри словно копошатся черви? С каждой секундой они начинают шевелиться все быстрее. Как будто они повсюду: в горле, в груди и в животе. Они шевелятся, двигаются, а мне кажется, что совсем скоро они разорвут меня. Мне кажется, что они обязательно разорвут меня, и тогда произойдет что-то ужасное.

Курт слушал Фриду и внимательно наблюдал за ней. Она говорила это так буднично и спокойно, словно эти черви стали для нее рутиной, и это вовсе не что-то новое или необычное. Как будто Фрида каждый день просыпалась с ощущением движения под кожей и сейчас просто искала кого-то похожего на себя. Курт нахмурился, разглядывая Фриду уже не как просто маленькую девочку, которая была его соученицей, а скорее как нечто большее. Во Фриде всегда было больше, чем казалось на первый взгляд, словно это что-то огромное и могущественное было заперто в теле ребенка и теперь рвалось наружу подобными разговорами и червями. Или Фрида просто сама по себе всегда была такой несуразной, странной и интересной.

– Тебя что-то беспокоит? – Курт подошел к ней и сел рядом на корточки.

– Иногда слишком много.

– Как часто?

– Каждую минуту.

– И как ты еще успеваешь учиться и со мной гулять? Нужно же очень много сил, чтобы беспокоиться обо всем. Откуда ты их находишь? – Курт посмотрел на Фриду.

– Не знаю. Может, уже и не так много осталось.

– Попробуй выделять своим червям время, когда они могут копошиться. Как, например, ты приходишь к моему отцу и ровно два часа читаешь там книгу. Так вот пусть и твои черви копошатся под кожей только один час в день, после завтрака. А в остальное время нельзя. В остальное время у тебя другие дела.

– Думаешь, я им приказываю, а не они мне? – Она засмеялась.

– Думаю, червей под кожей ты уж точно в силах подчинить. Мой отец всегда говорит, что ты можешь больше, чем думаешь, и я ему верю. Так вот, докажи, что это так.

Фрида повернулась к Курту и улыбнулась. Она прикрыла глаза и глубоко вдохнула, а вместе с медленным выдохом замедляла всех опарышей и личинок, которые дергались, двигались и извивались внутри. Внезапно стало так тихо и спокойно, что Фрида чуть не упала назад, на мягкую траву. Солнце начало припекать сильнее, а корзинка наполнилась душистыми стеблями. На обратном пути по тропинке Фрида несла ее особенно бережно, как сокровище. Курт шел рядом, довольный, что смог показать ей что-то свое, настоящее и прекрасное, и хотя бы капельку помочь против проклятых червей. Этот луг был теперь их маленькой тайной, а засушенные цветы в комнате Фриды и на полке Курта – немым напоминанием солнечного утра и приятной прогулки в компании друг друга.

Фрида сильно постаралась делать так, как посоветовал Курт. Он был прав: что собой представляет Фрида, если не может подчинить собственных червей? Если она стремилась к силе и знаниям, то должна была контролировать не только все вокруг, но и собственную голову. И это даже помогало. Фрида стала спокойнее засыпать и быть более сосредоточенной на уроках, а червям уделяла время только лишь по дороге до школы. Ни минутой больше, ведь они этого были недостойны. Так и продолжалось до момента, пока ночью Фрида не услышала голоса. Это был скорее поздний вечер, и вот уже мама должна была прийти к ним с Паулем и затушить лампу, но на кухне завязалась ссора чуть ли не до утра, и про Фриду и Пауля все забыли. Фрида сама уложила Пауля, а потом села у двери и стала вслушиваться в чужие голоса. Она разобрала, что на кухне ругались родители с Идой. Сразу стало невыносимо страшно: мало ли, Фрида где-то прокололась и из-за нее родители узнали об отношениях Иды и Ганса. Она изо всех сил старалась вслушиваться в каждое слово, но так ничего и не слышала. Фрида больше не могла контролировать своих червей, и они закопошились с новой силой, надрывая тонкую кожу. Она так и уснула, свернувшись комочком у двери.

На утро Фрида подскочила как ужаленная. Она сразу же выбежала на кухню, но там были только мать, Йозеф и Грета. Отец уже был на работе, а Пауль еще спал в комнате. Все было не так. На кухне не было Иды. Обычно она всегда была подле матери и самая первая помогала ей с завтраком, даже если этим занималась Грета. Фрида попыталась восстановить по кусочкам вчерашний разговор, но ничего не получалось. В ее маленькой, лохматой голове металось слишком много вариантов произошедшего, но ни один из них не отвечал на вопрос, что же на самом деле произошло. Фрида заглянула в лицо Йозефу, но не увидела там ни крупицы знания о вчерашней ссоре. Грета тоже вела себя так, как обычно. И лишь мама, которая была не просто свидетельницей, но и участницей произошедшего, с непониманием смотрела на мечущийся взгляд Фриды. Мама вздохнула, протерла сонные глаза и подозвала Фриду к себе. Она пригладила выбившиеся пряди волос и сказала, что Иду отвез отец к тете в Берлин. Она стала сильно болеть, и ей нужна помощь по дому, а Ида прекрасно с этим справится. Мама сказала, что Иде не помешало бы сменить обстановку и, вероятно, подыскать себе хорошего мужа в новом городе. А еще мама приобняла Фриду и сказала, что скоро у нее появится еще один младший брат или сестра.

Фрида слушала эти объяснения, и ей казалось, что все черви прорвались наружу. Они ждали именно этого. Они копошились внутри, потому что уже предвидели подобные изменения и пытались всего лишь предупредить Фриду. А Фрида не слушала, она заглушала их всем остальным. А нужно было слушать. Нужно было ожидать подвоха ото всех и всегда. Фрида не понимала, что произошло вчерашней ночью, если сегодня утром Иды нет дома, а мама решила объявить о пополнении. Хотя Фрида могла бы и сама заметить увеличивающийся живот, если бы была достаточно внимательна. Она поступила так, как сделала на поле рядом с Куртом. Фрида глубоко вздохнула, а потом очень медленно выдохнула. Все к лучшему. Иде пойдет на пользу уехать из этого города. Может, именно об этом она вчера ругалась с родителями? Может, она просила, чтобы ее пустили на волю и разрешили попытаться найти себя? Может, там, в Берлине, Ида найдет кого-то, кто поможет ей забыть Ганса? Фрида не верила в Бога, но будет молиться об этом. Она будет надеяться, что Ида найдет свое счастье спустя столько пережитых событий. Фрида вздохнула еще раз и улыбнулась маме. Хорошо, что у них появится еще один маленький брат или сестра. Теперь-то с ним будет возиться Пауль, а значит, все справедливо. Ей все-таки хотелось, чтобы это была сестра. Тогда Фрида смогла бы стать лучшей старшей сестрой, чем была Ида. Но даже ее, такую грубую и непутевую, Фрида ужасно сильно любила. Фрида присела на стул и закрыла глаза. Это все к лучшему. Ее предчувствие ошибалось. Ида освободится и будет счастлива. А новый член семьи принесет свет в эти мрачные дни.

10. Марта и встреча

Марта вышла на крыльцо и тихо попросила Шершня и Клауса зайти в дом и не выходить, пока она не вернется. Шершень непонимающе посмотрел на нее, но голова Марты была забита другим, чтобы сейчас разъяснять ему все мелочи и нюансы. Она не вынесла бы, если бы сейчас пришлось еще и объяснять Шершню, что лучше послушаться и просто переждать эту бурю, которая надвигалась на их дом. Но Шершень беспрекословно выполнил поручения Марты, схватил Клауса на руки и занес его в дом. Он прекрасно понимал и представлял, что сейчас будет приоритетом защитить ребенка, который был дорог Марте, а не выяснять отношения, особенно когда Марта была так воинственно настроена. Но оставлять без внимания такой поворот событий Шершень тоже не собирался. Пока Марта еще не успела скрыться за оградой, Шершень вбил наполовину несколько гвоздей в табуретки, а сам прильнул к окну, чтобы рассмотреть человека, который так сильно повлиял на настроение Марты.

Она запахнула шаль и бодрым шагом направилась навстречу человеку, надеясь не дать подобраться еще ближе к дому. Сейчас Марта самой себе напоминала птичку, которая сама кидалась в пасть хищнику лишь бы отвести его подальше от родного гнезда. Только бы хищник не приблизился к ее детям и не раскрыл клыкастую пасть ради веселья и реакции напуганной птички. Пусть лучше ей все перышки вырвет, но Клаус и Шершень останутся за закрытыми дверьми. Марта остановилась на перекрестке и посмотрела на женщину в чистом и деловом пальто, которая стояла перед ней так непринужденно, словно вышла на прогулку, а не специально подбиралась к Марте.

Она была немного старше Марты, но выглядела моложе благодаря сытой жизни и уходу за собой. Женщина слегка улыбнулась при виде Марты. Она была правильной, почти холодной красоты, с высокими скулами и тонкими бровями. На матовой, белой коже без следов загара или труда на ветру показался легкий румянец. Ее волосы цвета темного меда были убраны в элегантную, но неброскую прическу где-то на затылке, подчеркивая строгий овал лица. Ни одна прядь не шелохнулась под порывами ветра – лишь аккуратные завитки на висках колыхались, будто она сошла с картины, а не ехала сюда несколько часов.

– Здравствуй, Марта, давно не виделись. – Женщина склонила голову набок и протянула руку в кожаной перчатке до запястья цвета хаки Марте, а та замешкалась: стоит ли прикасаться снова к этому человеку?

– Катарина, – Марта сдержанно ей кивнула. – Зачем ты здесь?

Она окинула взглядом Катарину. Ей всегда удавалось хорошо выглядеть, и Марте стоило бы в свое время поучиться у нее этому. На Катарине было однобортное пальто из тонкой, но плотной верблюжьей шерсти благородного темно-сержевого, почти графитового цвета. В отличие от поношенного шерстяного пальто Марты, которое ужасно нелепо висело на ней, пальто Катарины идеально сидело по фигуре, подчеркивая талию. Из-под полы ее пальто виднелось темно-синее платье из качественного сукна, с высоким воротником, отделанным тонким кружевом. Словно одним своим видом Катарина приехала, чтобы посмеяться над Мартой.

– Как же? – Катарина искренне удивилась. – Я скучала, голубушка. По тебе и по Клаусу. Ты ведь даже не попрощалась, когда уходила. Надеялась, что не найду?

Ее фигура, одежда и осанка кричали о мире порядка, финансовой стабильности и строгих социальных норм. Ветер, который трепал платок Марты и заставлял ее ежиться, Катарину лишь слегка освежал и добавлял в глаза огня. От нее пахло дорогим мылом, ландышевыми духами и свежестью – разительный контраст с запахом дыма, дегтярного мыла и влажной земли, который окружал Марту. Она сама выбрала все это, точнее, была вынуждена все это выбрать, и Катарина об этом позаботилась. Катарина сделала все, чтобы Марта сама усложнила себе жизнь, а в итоге не справилась.

– Надеялась больше никогда тебя не видеть.

– Мечты не сбываются. – Катарина прищурилась. – Пригласишь? А то ветер такой холодный.

– Не приглашу. Уходи. – Марта нахмурилась. – Зачем ты пришла? Ты-то теперь свободна. Можешь идти на все четыре стороны и забыть.

– Не могу, голубушка. Как бы это прискорбно ни звучало, но я должна убедиться, что ты хорошо справляешься. Но, глядя на тебя, я все сильнее убеждаюсь, что ты совершенно не справляешься.

Марта инстинктивно куталась в свое поношенное шерстяное пальто, пытаясь защититься от ветра. Ее платок трепетал, и она прижимала его концы рукой. Башмаки были в осенней грязи, а руки без перчаток, красные от холода. Она казалась еще более худой, бледной и хрупкой на фоне этой уверенной в себе, ледяной женщины.

– У меня все нормально. – Марта окинула взглядом Катарину. – Не тешь себя иллюзиями. Твой контроль больше не нужен. Ты сделала все, что от тебя требовалось. Больше ты не нужна. К чему сама выдумываешь себе обязанности, когда в итоге ты оказалась не нужна? Смирись уже. И оставь меня и ребенка в покое.

Катарина поморщилась. Казалось, еще одно слово Марты, и эта дрессированная хищница кинется на птичку, потому что хозяина уже давно не было рядом. Но, похоже, самообладанию Катарина все же научилась. Она прикрыла глаза, а затем снова мягко и легко улыбнулась Марте, будто они добрые подруги, а не те, кто когда-то надеялись, что второй больше не будет существовать. Катарина протянула руку, чтобы поправить волосы Марте, и та дернулась по привычке. Это сильно развеселило Катарину, но она все же заправила прядь волос Марте за ухо.

– Голубушка, ни к чему меня бояться. Я всего лишь хочу позаботиться о тебе и о Клаусе. Но тебе я тоже дам добрый совет по старой дружбе, – Катарина наклонилась к Марте и прошептала ей на ухо. – Не забывай, что это принадлежит не тебе, и ты просто исполнитель чужой воли. Не забывай, что в итоге у тебя все отберут. Не забывай, что ты должна очень сильно постараться, чтобы выполнить договор. Я за этим прослежу.

– Самонадеянно говорить все это мне, – Марта отдернулась от Катарины. – Особенно, когда с тебя давно сняли ошейник и выбросили, как второсортную шавку.

– До встречи, Марта. Меня так просто не выбросить, ты уж об этом знаешь, – Катарина опустила руку в небольшую кожаную сумочку-ридикюль с металлической застежкой и достала оттуда несколько конвертов. – Не благодари. Все для тебя, голубушка.

Катарина развернулась и пошла прочь, а Марта жадно вцепилась в конверты и долго провожала Катарину взглядом. Ужасно сильно хотелось поскорее вернуться домой и запереть все двери, чтобы уберечься от этого урагана, который все-таки выцепил Марту и теперь уже точно не отстанет. Но Марта знала, что ни в коем случае нельзя было отворачиваться, пока Катарина совсем не скроется из виду. Пусть ее отдаляющийся образ запечатлится в памяти и вытеснит собой ее лицо и улыбку. Одной встречи с ней хватило, чтобы Марта снова вспомнила время, когда Катарина была рядом каждый день. Думая о тех днях, Марта понимала, что лучше проживет в заброшенном доме и бедности до конца своих дней, чем еще раз встретится с Катариной. Ни в коем случае она не была самым страшным кошмаром, с которым пришлось столкнуться Марте в прошлом, но именно Катарина стала толчком к побегу в нищету. Именно Катарина скалилась и кидалась на Марту, когда в итоге они обе остались без попечительства хозяйки, которая так добродушно стравила их между собой, а потом растворилась. И если от хозяйки Марта еще могла скрываться до определенных моментов, то от Катарины ей было не скрыться, потому что вторая все еще была жива.

Марта посмотрела на конверты и прижала их к груди. Даже добрым и милосердным поступком Катарина умудрилась причинить боль Марте, принося ей письма, на которые Марте нельзя отвечать. Она вспомнила, как ночами порывалась написать ответ, за что получала по рукам и слушала долгие угрозы, благодаря которым выработалась привычка даже без тяжелого взгляда за спиной. Марте до ужаса сильно хотелось поскорее распечатать конверты и предаться иллюзиям, что все хорошо, да только в таком случае она снова выпадет из жизни на несколько часов и будет без устали рыдать над потертой бумагой. Дома ее ждали дети. А с детьми она должна быть сильной и не показывать, как ей может быть тяжело.

Шершень встретил Марту настороженным взглядом, а Клаус бросился показывать, как он умело забивал гвозди в ее отсутствии. Может, Клаус тоже замечал, как от одной встречи Марта стала выглядеть намного хуже, словно ее успели пережевать на улице и переломить все косточки, но все равно не показывал этого, а пытался развеселить своими успехами. Она обессиленно рухнула на старый диван, убрала письма за пазуху и протерла лицо руками. Сегодня ей удалось отвадить хищницу от их гнезда, но стоило Катарине почувствовать запах крови, как она больше не отстанет и только чаще начнет наведываться, надеясь окончательно извести Марту и забрать лакомую косточку от хозяйки себе.

Она поблагодарила Шершня за то, что тот присмотрел за Клаусом, пока ее не было, а потом снова потерла уже теплые конверты за пазухой. Одновременно ужасно хотелось их распаковать и так же сильно не хотелось их видеть, чтобы потом снова себя не изводить бессмысленными страданиями. Шершень что-то шепнул Клаусу, и тот убежал на второй этаж, а сам Шершень подошел к Марте и сел на спинку дивана.

– Кто это был? – как бы невзначай спросил Шершень.

– Человек из прошлого, – шепотом ответила Марта.

– Дерьмовое у тебя прошлое.

– Что поделать. – Марта так и не подняла на него взгляд, а все пыталась убедить себя, что Катарина ей попросту привиделась.

– Ты боишься? – Шершень нахмурился. – Она может навредить тебе и Клаусу?

– Поверь, Клаусу она не навредит. А меня за все это время у нее пока что так и не получилось извести. Дай бог, еще протяну.

– Протянешь. – Шершень вздохнул. – Ты сильная. И больше не одна. Я вас не кину. – Он обернулся на Клауса, который уже спускался с лестницы. – Я с ним еще повожусь. А ты отдохни, приведи себя в порядок и настраивайся на то, что все будет хорошо.

– Спасибо, – Марта обернулась на Шершня, но тот уже ушел к Клаусу, который все это время искал новые гвоздики в комнате Шершня.

11. Фрида и друг

Без Иды и без Филиппа дома стало так тихо и пусто. Фрида иногда даже переставала ощущать это место домом, потому что от прежней семьи почти ничего не осталось. Вечерами она бродила по коридорам в полном одиночестве и не понимала, что чувствует. Ей всегда нравилось, когда дом был полон людьми, когда каждый был занят своим делом, и совершенно не было тишины. В такие моменты старшие братья и Ида громко смеялись в гостиной, мама с Гретой готовили ужин, отец читал газету в кресле, а Фрида с Паулем сидели на ковре у камина и играли в деревянные игрушки. Теперь ничего этого не осталось. Филипп уже второй год не появлялся дома, Ида уехала, и не было от нее никакой весточки, а Йозеф перестал смеяться в одиночку. Родители тоже стали более суровыми, еще чаще молчали. Лишь бедная Грета пыталась подбадривать Фриду и Пауля, но у нее плохо получалось. Одна замечательная служанка не могла заменить столько незамечательных людей. Фрида хоть и изредка писала письма Филиппу, но тот отвечал на них не скоро, и ответы его были сухими и короткими, а адрес Иды Фриде вовсе не дали. Поэтому она по вечерам закрывала глаза и представляла, что мысленно переговаривается с Идой и рассказывает ей о том, что учится у Господина Ягера. Вот так, мысленно, Ида не осудила бы ее и не сказала бы ничего против. Вот так, мысленно, Ида улыбалась и внимательно слушала Фриду. Только так она понимала, и только так Фрида могла рассказать хоть кому-то, что она вместе с Куртом уже дистиллировала воду и пробовала сжигать магний. Получалось пока что не очень хорошо, но это был первый небольшой шаг к большому достижению цели.

Как-то раз Фрида представляла, что похвасталась обо всем родителям. Только вот они ее не поддержали и назвали ее увлечения глупостью. Они сказали, что порядочная девушка не должна заниматься подобными вещами и должна быть сдержанной в своих увлечениях. Даже Филипп, который помогал Фриде учить первые слова на латыни, в одном из писем написал, что гордится смиренною и остепененною Фридой. В том письме он сказал, что помнит, какой неугомонной и неуемной Фрида была раньше, и теперь он рад, что она больше не рвется прочитать как можно больше книг и наконец-то успокоилась. Фрида долго вчитывалась в это письмо и хотела разорвать его и сжечь. А лучше написать в ответ, что она совсем не рада тому, в кого превратился ее брат, который раньше укладывал ее спать, помогал учиться, а сейчас не может хотя бы на день приехать домой. Но она не стала этого делать. После этого Фрида больше не писала ему писем. Если Филипп рад тому, что Фрида успокоилась, то он, наверняка, будет разочарован, когда это все окажется неправдой. Дом опустел, и Фрида вместе с этим чувствовала себя пустой и брошенной.

Отдушиной и местом, где Фрида была счастлива, оставалась аптека Господина Ягера. Там Фрида была любима и нужна даже в самый плохой день. Господин Ягер был рад видеть Фриду когда угодно, а Курт с удовольствием проводил с ней любое свободное время. Эти два человека стали Фриде второй семьей. Как бы сильно Фрида ни любила своих родителей, как бы сильно она ни готова была жертвовать ради них всем, чем угодно, но именно Господин Ягер помогал Фриде с домашним заданием, именно он иногда кормил Фриду после школы, когда она долго не хотела уходить домой. Они обедали в небольшой комнатке за аптекарским складом простой, но сытной едой. В такие моменты Господин Ягер иногда рассказывал какие-то увлекательные истории и городские легенды. Фрида слушала его и сразу же забывала о еде, хоть и понимала, что все это просто сказки. Господин Ягер рассказывал, что где-то в Баварском лесу растет шестисотлетний дуб с огромным черным дуплом. Люди говорили, что если оставить в этом дупле в полнолуние нож и попросить у духа дерева силу волчью, то он наделит просящего способностью превращаться в волка, но взамен заберет первенца. Когда Господин Ягер уходил из кладовки, Курт с Фридой придумывали, кто из жителей города мог бы оказаться оборотнем. Они смеялись и хихикали, когда вспоминали какого-нибудь бездетного торговца с особенно густой бородой. Курт продолжал эту историю тем, чтобы Фрида представила, как этот торговец бегает по ночам на четвереньках и заглядывает в окна тем, кто покупал у него товар, а Фрида только громче смеялась. Когда возвращался Господин Ягер, они тут же замолкали, потому что тот не любил шуток на эту тему и ко всему относился серьезно, но с долей скептицизма.

Вечерами все эти сказки и легенды Фрида рассказывала Паулю. Она добавляла им чуть больше веселого и убирала все страшное, потому что ей ужасно нравилось, как он улыбается и смеется. Пауль слушал ее с удовольствием, а потом удивлялся, откуда она такого набралась, но Фрида лишь пожимала плечами и все обещала, что такие легенды им будут рассказывать в школе, когда Пауль будет постарше. Может, благодаря таким легендам, у Пауля будет еще больше мотивации учиться. Но младший брат и так радовал Фриду своими успехами в школе. Ему, конечно, все еще нужна была помощь в каких-то вещах, но он довольно быстро все схватывал, и Фрида была этому очень рада. Особенно ей было приятно, что Пауль обращался за помощью именно к ней, а не к Йозефу, который был старше и, как казалось, умнее. Но в свои шестнадцать Йозеф был полнейшим дураком и разгильдяем. Конечно, по-доброму, ведь Фрида не могла думать иначе о своей семье.

Учиться дальше Йозеф не пошел. И даже если бы у родителей были средства, чтобы дать ему образование, оно бы просто не пригодилось. Но он не был плохим. Йозеф устроился учеником к какому-то мастеру-ремесленнику и приносил небольшие деньги в дом, пополняя семейный бюджет. И, несмотря на то, что ученик из него всегда был неважный, целый год он там как-то продержался. Иногда Фрида смотрела на него и все никак не могла понять. Он был для нее мальчиком-загадкой, которого ей никогда не прочитать. Он не был слишком близок с другими членами семьи и лишь в детстве любил дурачиться с Филиппом, пока тот не уехал. Казалось, что с Идой у Йозефа было намного больше общего, чем просто черты лица, но Фрида не могла знать этого наверняка. И Фрида все равно любила его так, словно у нее не было никого ближе. Йозеф никогда не был с ней груб или зол. Он вообще никогда не был с Фридой. А со стороны сложно разобрать, что собой представляет человек. Фрида об этом не переживала. У нее был Пауль, который души во Фриде не чаял и с удовольствием глотал каждое ее слово. Он был еще одной ее маленькой семьей.

Теплым днем Фрида взяла Пауля под руку и пошла гулять вместе с ним. Несмотря на их небольшую разницу в возрасте и то, что теперь Пауль уже не был молчаливым малышом, а вполне себе разумным ребенком, Фрида все равно чувствовала себя скорее его наставницей и няней, чем сестрой. Она бы с удовольствием сидела на крыльце и болтала с Паулем обо всем неважном, только вот в первую очередь Фрида должна была позаботиться о том, чтобы он был сыт, не замерз и не испачкался. Когда Пауль рассказывал Фриде о своих одноклассниках и о том, как он с друзьями нашел лягушку на болоте, она только смотрела, как бы он не наступил в грязь и не споткнулся о камни на дороге. Фрида даже не задумывалась, что можно иначе относиться к нему, а не как к человеку, за которого она несла ответственность. Она даже не представляла, что можно с ним вместе бегать за лягушками и прыгать в лужи, а не оттирать его ботиночки от пыли. Фрида посмотрела на Пауля и улыбнулась. И все-таки он был самым замечательным родственником, которого она любила сильнее всех.

Они остановились у прилавка на рынке, и Фрида протянула монеты торговке, чтобы купить Паулю леденец. Пока Фрида стояла в очереди, Пауль крутился рядом и пинал небольшой круглый камешек носком чистого ботинка. Из-за этого клубилась пыль, и вот ее брат уже снова был весь грязный. Фрида вздохнула. Она бы никогда не стала прилюдно его отчитывать за неаккуратность, она отведет его в сторону, а потом с укором попросит быть аккуратнее. Фрида забрала большой сахарный леденец и протянула его Паулю, чтобы тот наконец-то перестал возиться в пыли. Это отвлечет его и даст Фриде несколько спокойных минут, где она не будет волноваться о том, что Пауль сделает что-то не то. Фрида обернулась и издалека заметила Томаса. Она не сразу узнала его, потому что он выглядел мрачнее обычного и, казалось, на нем не осталось и следа той беззаботности и озорства, которые всегда были ему присущи. Фриде стало невыносимо его жаль. Ей даже показалось, что она может понять его боль, потому что сама чувствовала, что потеряла своих старших брата и сестру. Впервые за все время, что она сталкивалась с Томасом, Фриде захотелось сделать что-то хорошее, поэтому она сама подошла к нему.

– Томас! – Фрида махнула ему рукой, и он остановился. – Мне жаль. Это несправедливо, что такая трагедия произошла с твоей семьей. Мне жаль, что твой брат умер.

Томас стоял напротив Фриды и молча смотрел на нее. За какие-то несколько месяцев его лицо стало худым и угловатым, а глаза и вовсе потеряли цвет. Почти минуту он просто смотрел на Фриду, будто бы пытался понять, о чем вообще она говорит. А потом стал совершенно не похож на себя. Томас поморщился от отвращения, бросил взгляд на Пауля, который стоял возле Фриды, сделал шаг вперед и прошипел прямо ей в лицо:

– Не делай вид, словно твоя семья непричастна к смерти моего брата. Его наказал Господь за связь с твоей падшей сестрой. И не надо мне сожалеть, потому что я не стану делать того же, когда возмездие придет в твой дом.

Мгновенно Фриду прошиб холодный пот, и она побледнела. Она не боялась. Фрида никогда и никого не боялась. Но ей снова захотелось вцепиться в светлые волосы Томаса и вырвать их с корнем за такие обвинения. В одном он был прав: Фриде не стоило сожалеть ему и проявлять хоть какое-то милосердие. Это же милосердие погубит ее, и нужно было понять это уже давно. На войне не место состраданию, именно оно делает слабее, а потом и вовсе убивает. Томас не посмеет навредить ее семье. А если бы и посмел, то Фриде стоило убить его прямо в этом небольшом переулке и рынка и больше не думать об этом.

– Что ты несешь? Думаешь, Господь настолько презирает своих детей, что разбрасывается ими в разные стороны за любые грехи? Может, в таком случае твой Господь, как и ты, полнейший идиот? – Фрида заметила, как Томас злился все сильнее. – Моя семья не имеет никакого отношения к смерти твоего брата. Если бы ты был хоть капельку умнее, то понял бы, что такое случается, и люди иногда умирают по несчастному стечению обстоятельств. Но глупцам всегда проще винить кого-то другого, правда ведь? Безбожные железные дороги или несчастную девушку, которая потеряла возлюбленного.

За несколько реплик Фрида назвала глупцами Томаса, его отца и Господа Бога, в которого они так яростно верили. Она смотрела, как он покраснел от гнева, но не мог найти слов, чтобы опровергнуть хоть что-то. Фрида чувствовала, как Томас буквально прожигал ее взглядом, и ей стало так хорошо от этого взгляда. Она не смирилась и не успокоилась. Фрида не создана для милосердия и уже давно пошла наперекор значению своего имени. Гнев Томаса разжигал в ней желание жить и невыносимую радость. Только эти мелкие стычки и победа Фриды пробуждали в ней азарт и окрыление. Томас бросил взгляд на Пауля, потом снова на Фриду и ушел прочь, бросил ей напоследок:

– Я предупредил. Позаботься о себе и о тех, кому нужно твое сочувствие. Я это просто так не оставлю.

Фрида посмотрела ему вслед, но ничего не стала говорить. Это выглядело бы до ужаса глупо – раскидываться проклятьями на всю улицу и не видеть лица своего оппонента. Фриде это не подходило. Она выбирала благородные пути ненависти, где она сразу же могла видеть плоды своих слов и ликовать над покрасневшими от злости глазами. В конце концов, слова Томаса – это всего лишь пустые угрозы, когда Фрида била в то, что ему дорого и важно. Она самодовольно улыбнулась, взяла Пауля под руку, и они пошли дальше. Фрида чувствовала себя победителем хотя бы потому, что Томас ушел от нее злой и раздраженный, а она осталась в превосходном настроении.

– Кто это был? – Пауль посмотрел на Фриду.

– Один друг.

– Я заметил, как в ваших разговорах много дружеского. Когда вы ножами друг друга пырнете, это будет великим проявлением дружбы?

– Отчитывать меня вздумал? – Фрида удивленно посмотрела на Пауля и улыбнулась. – Не переживай об этом. Это просто очередной дурак. Таких нам еще много на пути встретится.

Фрида взяла Пауля под руку, и они пошли дальше. Он не облизывал леденец, как нормальные дети, а грыз его, будто волчонок, и Фрида смеялась над ним за это. Пауль больше их всех был похож на какого-то хищного зверька. Раньше Фрида думала, что это она не вписывается в их семью, потому что слишком высокая, худая и угловатая, но теперь она находила Пауля таким же неподходящим. Он постоянно был чумазым, даже если его отмыть, он был растрепанным, даже если его причесать. Фриде нравилось, как сильно он выбивался из общей картины. И пусть между собой они тоже были не слишком похожи, но то, что они оба отличались от всех остальных, делало их ближе.

– Гуляете? – из-за угла появился Курт и широко улыбнулся Фриде и Паулю.

– Как видишь, – Фрида пожала плечами и посмотрела на Пауля. – Это мой младший брат Пауль. А это Курт – мой друг.

– Нормальный или такой же, как и предыдущий? – Пауль изогнул бровь и оценивающе посмотрел на Курта.

– Пауль! – Фрида шикнула ему и дернула за рукав.

– Не знаю, кто там был предыдущим, но я вроде нормальный, – Курт опустился на корточки перед Паулем, потому что был сильно выше. – Выгуливаешь ее, да? А то совсем бледная стала. Я тоже иногда пытаюсь ее выгуливать, но она никак не румянится.

Пауль довольно улыбнулся Курту. Курт определенно был лучше, чем Томас. Да и, похоже, настоящим другом Фриды, а не простой отговоркой, чтобы больше не спрашивать. Пауль кивнул Курту и посмотрел на Фриду, которая сильно хмурилась и закатывала глаза. Определенно они дружили, ведь если бы нет, то Фрида уже нашла десяток слов, как бы уколоть в чем-нибудь Курта. А тут просто недовольно вздыхала.

– А ты куда идешь? – Фрида попыталась сменить тему.

– Не поверишь, надеялся тебя выловить. К нам же бродячий цирк приехал. Думал, может, вместе сходим, – Курт снова подмигнул Паулю. – А тут мне крупно повезло, и ты навстречу идешь, да еще и в такой приятной компании. Сама судьба велит сходить.

– Фрида, пожалуйста! – Пауль вцепился ей в руку и посмотрел на нее щенячьими глазками.

– Мы не брали с собой денег. Видимо, все-таки не судьба.

– Не думай об этом. У меня есть с собой, чтобы купить нам троим билеты. С вас одно присутствие.

Фрида очень хотела отказаться, потому что жутко не любила, когда внезапно менялись планы. Она уже представила, что сейчас они с Паулем пройдутся по знакомым, потом вернутся домой и немного поиграют во дворе, но тут внезапно появился Курт со своим цирком, и теперь Пауль смотрел на нее так жалостно, что просто нельзя было ему отказать. Фрида никогда не смогла бы ему отказать и поэтому согласилась и сейчас на цирк.

На большом лугу за городской ратушей, где обычно паслись гуси, уже стояли три потрепанных, но ярко раскрашенных фургона с высокими колесами. Над одним из них уже возвышалась громадная круглая парусиновая палатка. Воздух пах лошадиным потом, дымком от костра и свежескошенной травой. У входа в палатку царило невообразимое оживление. Толпа горожан – от нарядных бюргеров в сюртуках до простых ремесленников с детьми на плечах – гудела, как растревоженный улей. Рядом на треноге стоял барабан, и юный помощник артиста выбивал дробь, приглашая зрителей. Воздух вибрировал от смеха, возбужденных криков и громких зазываний антрепренера – полного мужчины в треуголке и бархатном камзоле, который расхваливал «неслыханные диковинки из всех уголков света».

Фрида прикрыла глаза и вздохнула полной грудью приятный запах: сладковатый дымок от жаровни с жареными каштанами и миндалем, резкий запах дешевого табака, терпкий аромат дегтя от растяжек палатки. Пауль, разинув рот, смотрел на огромного бородатого силача, который прямо у входа гнул подковы, а его напарник с обезьянкой на плече собирал в шляпу монеты. Курт с важным видом протянул деньги кассиру и получил три бумажных билета. Они протиснулись через брезентовый входной рукав, и все вокруг заиграло новыми красками. Внутри было полутемно, прохладно и таинственно. Солнечные лучи пробивались сквозь дыры и щели в брезенте, создавая в воздухе волшебные световые столбы, в которых кружилась пыль. Деревянные скамьи, расположенные кругами, постепенно заполнялись народом, громко скрипя под тяжестью тел. Курт увел Фриду и Пауля на самых дешевых местах – на дальней скамье, но зато с хорошим обзором.

В центре арены лежали толстые маты, посыпанные опилками. Откуда-то доносился запах конского навоза и спиртного из-за кулис. Оркестр – скрипка, труба и аккордеон – заиграл торжественный, немного фальшивый марш. Сердце Фриды заколотилось чаще из-за предвкушения. Под гром музыки на арену выехали все артисты. Впереди, на белом коне, – сам директор в роли «полковника». За ним – акробаты в трико, танцовщица в пестром платье с перьями, клоуны с набеленными лицами и красными носами и, наконец, дрессировщик с двумя унылыми шакалами на цепях. Пауль вцепился в руку Фриды, его глаза были величиной с блюдце, а рот все никак не закрывался. Двое гибких, как змеи, артистов взлетали под самый купол на трапециях, строили пирамиды на катящихся бочках, а один из них жонглировал зажженными факелами, стоя на шаре. Два клоуна в мешковатых костюмах разыграли смешную сценку про вора и городового. Они обливали друг друга водой из крынки, били по головам надутыми свиными пузырями и падали с грохотом. Пауль хохотал до слез, а Фрида и Курт смеялись вместе с ним, забыв обо всех своих «взрослых» заботах из аптеки и дома. Музыка сменилась на вальс, и на арену выскочила прекрасная наездница в блестящем трико и короткой юбке-пачке. Она стояла на спине галопирующей лошади, делала шпагат, прыгала через ленты и в конце рассыпала над головами зрителей бумажные цветы. Один из них упал на колени Фриде. Она подняла его – розу из гофрированной бумаги на проволочном стебле.

Когда все закончилось, они еще несколько минут сидели на своих местах, дожидаясь, пока толпа разойдется и освободит проход. Пауль заглядывал в глаза то Фриде, то Курту и, не переставая, рассказывал о том, что ему больше всего понравилось, а Фрида все никак не могла оторвать взгляда от того, как же сильно у него в это мгновение горели глаза. Хоть каждый день его в цирк води, чтобы он вот так вот радовался и говорил. На улице уже начинало темнеть, и они медленно пошли в сторону дома, полные восторга от такого представления. Этот восторг постепенно начинал сменяться приятной усталостью, и Фрида вздохнула, прикрыв глаза. Курт проводил их до перекрестка, от которого уже было видно дом, но и там они простояли несколько минут, потому что Пауль очень уж разговорился с Куртом и, похоже, прибрал к рукам друга Фриды.

– Спасибо тебе за такой вечер, – решила завершить их разговор Фрида, потому что уже сильно хотела домой.

– Вам спасибо, что составили компанию. А ты, – он обратился к Паулю, – почаще ее развлекай, хорошо? Она у тебя крутая, а меня иногда не хватает, чтобы она улыбалась.

– Договорились. – Пауль посмотрел на Фриду, а потом снова на Курта. – Ты и правда оказался нормальным другом. Я-то уже подумал, что она с какими-то идиотами только возится.

12. Марта и Крыс

Все повернулось не туда. Марта даже не заметила, когда это произошло, но наверняка началось с ее жалости к Шершню и с его порыва помочь Марте справиться со старым домом. Ей не стоило брать этого грязного и колючего птенчика под свое крыло, потому что остановиться она уже не сможет. Так и произошло. Сначала все было именно так, как в начале: Шершень приходил тогда, когда ему вздумается. Точнее, возвращался домой, когда приносил в него что-то полезное. Однажды он стащил откуда-то свиную ногу, и Марта даже не хотела знать, откуда. Ей было по душе закрывать глаза на его выходки, потому что убеждать себя в том, что теперь такое поведение стало приемлемо и для Марты, она не хотела. Шершень за пару месяцев привел дом в более-менее приличный вид. Он даже залатал крышу и забил досками окна, которые были слишком сильно разбиты. В общем, пользы от него оказалось куда больше, чем от Марты и Клауса вместе взятых. Все, что могла предложить Шершню Марта – крыша над головой, которая была чужой даже для Марты, и тарелка горячего супа из продуктов, которые стащил сам же Шершень. Но его, похоже, все устраивало, потому что вскоре он вообще перестал уходить. И это стало как нельзя кстати. Марта, из-за своего прошлого и секретов, которые нельзя было раскрывать другим людям, не могла устроиться на нормальную работу и показываться слишком часто в городе. Но деньги все равно были нужны, и поэтому Госпожа Петерс предложила ей присматривать за соседскими детьми, пока их родители были на работе. Марта сидела с ними днем, брала с собой Клауса и устраивала небольшой местный детский сад, где читала детям сказки и обучала их основам этикета, которые еще успели сохраниться в голове. Платили ей не так много, но этого хватало на базовые потребности, чтобы прокормить семью из трех человек и, может, иногда побаловать их одеждой, купленной с рук. Марта не знала, чем занимался Шершень, пока их с Клаусом не было дома, да и не хотела знать. Она была уверена, что в его занятиях было много противозаконного, но он делал все на благо их маленькой семьи.

А потом он притащил еще одного ребенка: бледного и худого, как смерть, мальчик с огромными глазами, которые, казалось, были на половину его лица. Шершень попросил накормить мальчика и позволить ему переночевать, а Марта в итоге не смогла выгнать его на улицу и оставила. Мальчик казался слишком хрупким и болезненным, чтобы его прогонять на улицу. Ей уже позволили оставить Шершня. Единственное, что она сказала: это не должно мешать. А Шершень не мешал. Он только помогал. Благодаря Шершню, определенно, все стало намного лучше. Поэтому Марта позволила себе в качестве очередной вольности оставить еще одного ребенка. Пока они не мешают, а просто живут под одной крышей, в этом нет ничего, что могло бы ее потревожить.

Мальчик оказался всего на год старше Клауса, и это сильно разжалобило Марту позаботиться о нем. Первое время он только молчал, а на Марту вообще никак не реагировал, но спустя пару недель начал говорить так много, что теперь его уже было не заткнуть. Марта даже забывала, о чем изначально шла речь, когда он открывал рот. Помощи по дому от него все еще было мало, но Шершень подбивал его хотя бы мыть полы вместо Марты, чтобы он как-то отрабатывал свое проживание. Это была полностью его инициатива, и Марта ни в коем случае не требовала никакой платы. Почему-то именно Шершень стал для новичка авторитетом и человеком, которого копировать тот готов был во всем. Мальчика звали Эрнест, но когда он узнал, что Шершня правда все зовут Шершнем, то тоже захотел называть себя животным именем, а на Эрнеста даже обижался. Шершень в шутку назвал его Крысом и, как крещение от самого крутого жильца, он принял это имя как родное и теперь ужасно гордился им.

Если всего полгода назад Марта чувствовала себя в этом городе, в этом доме и в этом месте неуместной и одинокой даже с Клаусом под боком, то теперь дом оживился, а у Марты появилось больше свободного времени на свои дела. С самого утра делегация детей бродила по дому паровозиком, а Марта могла спокойно заниматься приготовлением пищи и не отвлекаться на Клауса, чтобы тот никуда не залез. Теперь Клаус всюду таскался за Крысом, а Крыс за Шершнем. И как же Марта была благодарна, что Шершень был толковым парнем и находил полезные, но безопасные развлечения для детей. Он, словно всю жизнь общался с малолетними мальчиками, придумывал им игры, в которых они перекапывали участок или вырывали сорняки. Только вот у Крыса и Клауса энергии было хоть отбавляй, а к полудню Шершень уже молил Марту забрать детей на себя, чтобы сбежать в город по делам. Дела у него всегда были одни и те же: что-то разузнать, стащить или продать. Шершень стал глазами и ушами Марты в городе, который был ей неприятен. И их обоих это устраивало.

Вечерами, когда Крыс и Клаус уже спали, Шершень рассказывал Марте обо всем, что узнал за день. Раньше Марту волновало только то, заинтересовался ли кто-то тем, что они поселились в этом доме. Но городу было плевать. Она обманула Марту, когда сказала, что их будут держать на мушке. И тогда Марта начала вникать во все сплетни, которые приносил ей Шершень. Он рассказывал про соседей по улице, рассказывал о тех, кого Марта никогда в лицо не видела. Начиналось все с рассказов о влиятельных людях, которые что-то покупали, продавали, открывали или подворовывали, а заканчивалось тем, что Шершень вываливал все грязное белье соседей и все их грехи. Раньше Марта отмахивалась от таких новостей, мол, они ей не интересны, но это стало единственным развлечением, и сейчас Марта готова была слушать обо всем, лишь бы отвлечься от собственной жалкой жизни. Они могли сидеть так около часа за чаем, как подружки, обсуждая тех, кого Марта даже не знала, и тогда ей становилось по-настоящему хорошо.

За какие-то полгода Шершень стал для Марты не просто бродяжкой соседом, а больше братом, чем Клаус. Они удивительным образом оказались слишком похожи, намного больше, чем она думала изначально. И то, что Шершень все еще хихикал над молитвами за обедом и не подавал руки Марте, нисколько не мешало их схожестям. Сейчас он хотя бы умывался и не сидел на стуле вместе с ногами (по крайней мере, за едой). А еще как-то раз Шершень позволил Марте расчесать его волосы и даже немного подстричь его. За полгода он превратился из звереныша в человека, и именно благодаря этому Марта могла сильнее отмечать их схожесть. Внешне это не проявлялось, потому что даже отмытый Шершень был слишком дворовым. Даже вычесанные и подстриженные волосы слишком сильно путались между собой, глаза были такими черными, что иногда пугали, а конечности такими длинными, что Марта удивлялась, как он не путается в собственных ногах. За полгода Марта научилась смотреть за его шершавое от шрамов лицо и видеть то, каким он был по своей натуре. И именно здесь она чувствовала родство. Они вдвоем облагораживали чужой дом и растили чужих детей, словно родных. Они вдвоем не показывали детям того, что все плохо и завтра они могут остаться без еды. Они вдвоем возложили на свои плечи то, что не положено таким молодым людям. И совершенно неважно, что Шершня Марта тоже считала больше ребенком, чем равным себе. Он оказался единственным, на кого она могла положиться и доверить Клауса. Если бы она узнала об этом, то убила бы Марту.

Почти каждый вечер Шершень и Марта обещали друг другу, что с летом все станет проще. Там им не придется топить печь и питаться лишь краденным и купленным. Летом у них подоспеет то, что они успели вырастить за весну, и приемы пищи станут насыщеннее обычного. Они сходились на том, что летом и весной им нужно будет усерднее трудиться, чтобы пережить зиму. И в такие моменты все не казалось таким безнадежным. Марте становилось хорошо и радостно, когда она смотрела из дома, как Шершень, Клаус и Крыс запускают самодельного воздушного змея. Крыс тогда, чтобы сильнее посмешить Клауса, специально падал и валялся по траве, а Шершень потом отряхивал его и ворчал, как настоящий старший брат.

Когда Крыс только появился, Клаус просто смотрел на него, как на неведомую зверушку. Клаус, поскольку был домашним и ласковым ребенком, пытался все накормить Крыса лакомствами, которые когда-то ему давала Марта. Он принес их Крысу, попытался дотронуться, но Крыс, подобно дикому зверьку, зарычал и забился в угол. Это напугало Клауса, но он все равно остался и сидел перед Крысом, пока тот не выполз и не поел. Так проходили первые дни появления Крыса, а потом он уже освоился и вовсю дурачился с Клаусом. С самого утра Крыс хватал Клауса за руку и, если Шершню было некогда с ними возиться, тащил его в огород, чтобы во что-то поиграть. Домой они приходили грязными, замерзшими и насквозь мокрыми, будто все это время вымачивались в луже, зато до ужаса счастливыми. По вечерам Шершень и Марта отмывали детей и шипели на них, чтобы те не брызгались водой, а после уже Марта отмывала Шершня, как бы сильно он не возмущался, что это ему не нужно. После таких водных процедур сил ни на что не хватало, но и сама Марта становилась ужасно счастливой и радостной, что теперь ей не нужно создавать видимость счастья и нормальности этой жизни, а оно все и на самом деле превратилось во что-то нормальное. Все и было хорошо, пока Крыс сильно не заболел. Тогда Марта по-настоящему напугалась, что все скоро может закончиться плачевно.

13. Фрида и возвращение

В одну из ночей в доме снова стало неспокойно. Фрида слышала из-за двери суету и могла лишь дорисовывать в своем воображении картинки. Пауль уже давно спал, и она бы не стала его будить. Пауль в таком случае не стал бы подслушивать из-за двери вместе с Фридой, он бы пошел напролом и нашел бы причину такой суеты. Фриде это не подходило. Она умела замечать и запоминать любые мелочи, но никак не сталкиваться с их последствиями и разбираться с ними. Подобные занятия Фриде только предстояли, а пока что она все так же, как и в пять лет, стояла у двери и прикрывала глаза, чтобы сопоставить звук шагов с направлением и с человеком, который идет. Если бы только в семье или школе знали, какую работу Фрида проделывает в своей голове, чтобы убедиться, что все в порядке и никому не угрожает опасность, то явно сочли бы ее за сумасшедшую. О таком Фрида рассказывала только Курту, а он не осуждал и помогал Фриде хоть иногда отвлекаться. Она прекрасно понимала, почему он водит ее на речку, на ярмарку, в лес или поле. Фрида заметила, что Курт посчитал своей обязанностью отвлекать Фриду от вечного контроля за собственной семьей, но ничего не собиралась с этим делать. Ей даже нравилось бродить с ним по этим местам, обсуждать какие-то мелочи и рассказывать о своей семье то, что можно было рассказать. В последнее время Пауль ходил вместе с ними. Фриде так нравилось дальше больше, потому что он забирал роль того, кто ведет диалог с Куртом, а Фрида расслаблялась, пока младший брат был доволен. Ей, конечно, не особо нравилось, когда Курт и Пауль переставали обсуждать насущные вопросы и переходили к обсуждению Фриды прямо при ней. Пауль жаловался, что Фрида относится к нему, как к маленькому ребенку, и не хочет принимать то, что он уже подрос и может быть с ней наравне. Курт кивал ему и тоже говорил, что Фрида слишком серьезная и с ней бывает тяжело. Они говорили все это нарочито важно, чтобы Фрида обратила на них внимание и хотя бы улыбнулась. Они делали все, чтобы Фрида хотя бы иногда радовалась, и она старалась, только вот получалось плохо, пока дом пустовал без Иды и Филиппа, а в воздухе витало что-то густое и липкое.

В ту ночь Фрида слышала шаги нескольких человек, снова громкий шепот, которого не разобрать, и приглушенные крики. К утру все утихло, и сама Фрида снова уснула на полу у двери. Пауль уже даже не удивлялся, когда находил Фриду спящей на полу. Он думал, что она ходит во сне и даже забавлялся, что сил у ее лунатизма хватает только чтобы доползти до двери. А Фрида не стремилась развеять его предположения и тоже улыбалась, когда Пауль заботливо будил ее под утро, укрывал пледом и предлагал перебраться на кровать, чтобы поспать еще хотя бы пару часиков. Но спать было нельзя, когда дома ночью что-то происходило. Фрида мигом выбежала из комнаты и наткнулась на Грету, которая готовила завтрак. Фрида замерла, сопоставляя все, что слышала прошлой ночью, и то, что видела сейчас. Никого больше не было. Одна лишь Грета готовила завтрак в полном одиночестве. Фрида подошла к ней, предложила свою помощь, а после отказа выдвинула то, о чем догадалась, когда совместила все в одну картинку:

– Грета, мама ночью родила?

– Да, моя милая. У вас родились замечательные братик и сестренка. Они и ваша мама сейчас отдыхают, но, думаю, к вечеру вы сможете на них посмотреть.

Фрида переглянулась с Паулем, задавая друг другу немой вопрос: «Двойня?!». Пауль усмехнулся и завалился за стол, ожидая еды, а Фрида нахмурилась. Родились братик и сестренка. Как будто кто-то хотел компенсировать тот факт, что совсем недавно из этого дома уехали старшие брат и сестра. Словно дом решил сохранить этот баланс и играть против правил, чтобы поддерживать иллюзию нормальности. Фрида окинула взглядом дом и вспомнила о том, каким он страшным и пугающим казался в первый день. Фрида была уверена, что он выплюнет их, а сейчас чувствовала, как намертво вросла в него корнями. Она чувствовала, что это место не просто приняло Фриду, а прислушивалось к ее опасениям и старалось защищать, как могло. Фрида улыбнулась и слегка поклонилась дому, благодаря его за то, что вернул ей брата и сестру. Хотя бы так, как сумел. Фрида ценила даже это.

Но что-то все-таки не сходилось. Фрида была уверена, что что-то не так и кое-что она упустила. Только это призрачное ощущение ей так и не удалось расшифровать и разобрать. Фрида могла только снова чувствовать проклятых червей и надеяться, что однажды они все сдохнут и перестанут ее душить.

– Грета, а больше ничего не случилось ночью?

– Ничего. – Грета посмотрела на Фриду и улыбнулась. – Фрида, солнышко, пройдетесь с Паулем до рынка? Купить бы свежего хлеба с молоком.

Фрида кивнула, отпуская червей из своей хватки. Им тоже свойственно ошибаться. Они не всегда правы и могут нагонять лишнего на Фриду, чтобы она не расслаблялась. А вот Фриде не всегда стоило их слушать, иначе так можно и с ума сойти. Так ей Курт постоянно говорил, и сейчас Фрида все сильнее убеждалась, что он был прав. Он часто говорил, что эти черви всего лишь в голове Фриды, всего лишь ее собственные мысли, которые все никак не могут успокоиться и угомониться. Поэтому ей не стоит уделять этим червям особое внимание. Фрида сама их выдумала и сама дала им слишком много власти над совсем маленькой Фридой. И хоть сама она не была согласна с «маленькой», но во всем остальном Курт был прав.

Фрида взяла Пауля под руку, и они молча отправились на рынок по булыжной мостовой. Ну, молчала в основном Фрида, потому что все пыталась разобраться со странным предчувствием, а Пауль что-то все-таки говорил. Она держала в одной руке ручку Пауля, а во второй – плетеную корзинку, но через минуту Пауль забрал себе эту корзинку и облегчил Фриде ношу. Воздух был уже прохладным, но день все равно обещал быть жарким, несмотря на обещания колючей и ветреной осени. Оказавшись на рыночной площади, они услышали густой гул звуков, состоящий из голосов, блеяния овец и криков торговцев.

Фрида с Паулем подошли к знакомой молочнице, у которой каждый раз покупали молоко. К ее фургону, запряженному крепкой лошадкой, уже выстроилась небольшая очередь из таких же, как они, горожан. Госпожа Вебер была дородной женщиной с красными от ветра щеками и улыбкой до ушей – уже вовсю торговала. Она улыбнулась Фриде и Паулю, как всегда, спросила о том, как поживает их матушка. Услышав, что в семье Бергеров появилось пополнение, Госпожа Вебер охнула и поздравила Фриду и Пауля с пополнением. Она подчерпнула из большой фляги пенистое молоко и налила его в глиняную крынку, а потом сказала, что возьмет меньше обычного в честь рождения двойняшек. Пауль широко улыбнулся и даже поклонился Госпоже Вебер за такую щедрость. Фрида только закатила глаза на такую манерность и потащила его дальше к прилавку пекаря. Но тут же замерла, заметив там Томаса. Подходить туда сразу же перехотелось, чтобы лишний раз не пересекаться, не контактировать и не разговаривать. Фрида даже удивилась этому желанию, потому что никогда прежде не отказывала себе в удовольствии уколоть и задеть в чем-то Томаса. Но неужели Фрида и правда чувствовала вину за то, что Ганс умер? Неужели его глупые слова о том, что это все произошло из-за Иды, понесли свой вес и теперь Фрида действительно несла эту ношу? Пауль заметил взгляд Фриды, прикованный к Томасу, и вздохнул.

– Опять твой дружок? Хочешь, сам пойду, хлеба куплю, чтобы вы тут не начали поножовщину? – спросил Пауль, но Фрида даже не услышала, что он говорил. – Эй, сестренка, как думаешь, он доставит неприятности?

– Он просто балабол, не думай об этом.

– Если что, я запомнил его.

– И что будешь делать с этим? – Фрида улыбнулась.

– Не знаю. Но если скажешь, что он вдруг станет не просто балаболом, мы это так не оставим.

– Перестань нести чушь. Это просто младший сын Пастора, который обижен на весь мир за смерть брата. Не воспринимай эти глупости всерьез. Ты-то уж точно не должен об этом беспокоиться.

Пауль вздохнул и нахмурился. Даже если бы он сейчас сказал, что его беспокоит все, что беспокоит Фриду, она бы, как всегда, ответила ему, что он слишком маленький, чтобы заботиться о ней. Поэтому Пауль сказал это мысленно самому себе и еще раз посмотрел на Томаса, чтобы убедиться в его безобидности. На счастье, Томас не стал слишком долго стоять у лавки пекаря и совсем скоро скрылся из виду. Фрида с Паулем быстро купили половину большого ржаного каравая, который был еще теплый, когда они опускали его в корзинку рядом с крынкой молока, а потом направились в сторону дома. Перед тем, как они покинули рыночную площадь, одна из торговок окликнула их. До нее уже дошли слухи о рождении новых Бергеров, и поэтому она решила сделать небольшой подарок Фриде и Паулю, поскольку теперь они не самые младшие дети в семье. Женщина протянула Фриде и Паулю два больших зеленых яблока и пожелала здоровья новорожденным деткам. Пауль хотел сразу же съесть яблоко, не дожидаясь даже прихода домой, но Фрида забрала его и сказала, что сначала они помоют его дома. Пауль надул губы и недовольно фыркнул, но Фрида уже потащила его домой. Ей не терпелось еще раз убедиться, что все в порядке.

Как только они переступили порог дома, Фрида тут же замерла, и благо, плетеная корзинка была в руках у Пауля, потому что иначе Фрида выронила бы ее и разбила крынку молока. На кухне, спиной к двери, сидела знакомая фигура, лишь изрядно побледневшая и осунувшаяся. Фрида тут же бросилась ей на шею, словно они не виделись целую вечность, а не какие-то полгода. Ида вздрогнула, но тоже обняла Фриду дрожащей рукой и пригладила ее выбившиеся из косы пряди. Пауль просто улыбнулся, махнул Иде рукой, поставил корзинку на стол и ушел в комнату расправляться с яблоком. А Фрида все никак не могла отпустить сестру, будто бы они не стали близки только на несколько недель перед ее отъездом. В голове Фриды они были связаны и дороги друг другу от рождения и до самой смерти.

– Когда ты вернулась и почему? Я очень рада, что ты вернулась, но почему так внезапно. Мне не дали твоего адреса. Мне не сказали, где ты. Мне не сказали, что ты вернулась. Ида, я так скучала.

– Я только приехала, – Ида прикрыла глаза от усталости. – Вернулась, потому что Грета сообщила, что скоро родятся дети и маме нужна будет моя помощь.

– Мне казалось, что последние дни я слышу, как ты ходишь по дому. Наверное, чувствовала, что скоро ты вернешься. Ида, ты больше не уедешь? Ты останешься?

– Останусь. – Она склонила голову вниз и тяжело вздохнула, но потом оживилась и улыбнулась Фриде. – Хочешь взглянуть на братика и сестричку?

Ида отвела Фриду в комнату на втором этаже, где на кровати Иды лежали два свертка. Ида села рядом с ними и взяла одного ребенка на руки. Фрида боялась подходить ближе, ей казалось, что буря эмоций, которая распирала ее еще от встречи с сестрой, снесет ударной волной этих детей и разрушит мнимое благополучие. Но Ида сама позвала Фриду, когда приоткрыла личико одному из детей. Она сказала, что это девочка и назвали ее Маргарет, а рядом с ней лежал маленький Карл. Фрида смотрела на детей издалека, замечала, как ласково с ними обходилась Ида, и понимала, что ей самой так никогда не удастся. Фрида могла быть ласковой и доброй с Паулем, но такая привилегия была для него одного. На секунду Фрида задумалась о том, что, возможно, ни одного ребенка не полюбит сильнее, чем младшего брата. И даже если вдруг у нее появится свой ребенок, он никогда не будет так же горячо любим, как Пауль.

Карл казался хрупче и слабее Маргарет, поэтому Ида обходилась с ним особенно осторожно и даже не решалась долго держать его в руках. Пока дети спали, она даже предложила Фриде подержать одного из них, но Фрида отказалась, боясь навредить им. Они были слишком маленькими и уязвимыми, чтобы Фриде было позволено прикасаться к ним и держать их на руках. Рядом с этими детьми Фрида чувствовала себя такой огромной и неуклюжей, что было страшно даже дышать и сделать неверный шаг. Она с восхищением смотрела на Иду, которая с ловкостью и легкостью укачивала малышей, пеленала их и разговаривала с ними, словно они уже все понимали. Фрида поражалась и думала о том, что кто-то просто создан для такой роли. У кого-то это в крови. А у Фриды в крови лишь черви.

– Где мама? Почему она не с ними? – Фрида нахмурилась.

– Ей нехорошо. Ночь прошла тяжело, и ей требуется больше времени на отдых. Хорошо, что я приехала, а то Грета бы не справилась одна с этими детками, – Ида улыбнулась, погладив по ручке Маргарет.

Фрида сразу же направилась в свое излюбленное место – в аптеку к Господину Ягеру, чтобы отыскать там что-то, что может помочь маме. Она чувствовала себя ужасно обессиленной и подавленной, но, вероятно, так сказывалась бессонная ночь, и теперь Фриде нужно было всего лишь немного отдохнуть. Господин Ягер дал Фриде мешочек высушенной спорыньи и пучки манжетки, он объяснил, что применять их нужно в строго определенных дозах, иначе можно не спасти человека, а убить. Он сказал, что Фрида должна заняться этим сама и не доверять эту траву никому другому. Господин Ягер радовался, глядя в горящие глаза Фриды, и рассказывал, что спорынья – «дитя темного зерна», связана с Сатурном и означает смерть и трансформацию. Ее целебная сила – в контроле над жизненной силой и кровью, как символом души. Манжетка, собирающая «небесную росу», – символ чистоты и лунного влияния. Фрида не впервые слышала от него подобные объяснения, но сегодня они особенно сильно заинтересовали ее. И Господин Ягер ответил, что обязательно ей все расскажет, но позже.

Мама быстро поправилась, а Фрида уже забыла о том странном рассказе Господина Ягера. Она вместе с Идой погрузилась с головой в заботу о детях и новую карусель обязанностей, которых ей было не избежать. Как бы сильно Фрида ни боялась навредить Карлу и Маргарет, она все равно должна была заботиться о них, будто третья мать. Осенью пришлось даже сократить прогулки с Крутом и Паулем, потому что Фрида все никак не успевала даже нормально поспать. Вот сейчас поможет с домашним заданием Паулю, вот сейчас накормит малышей, вот сейчас приберет по дому – и тогда сможет поспать и отдохнуть. Она даже успевала иногда забегать к Господину Ягеру, но уже не для учебы, а просто чтобы помочь ему с работой, ведь так было правильно. Только ей никогда так и не удавалось найти время на нормальный сон. Пауль хоть и пытался ей помогать, но с приходом холодов у него появились свои обязанности в виде помощи отцу и Йозефу по дому. Теперь они вдвоем с Фридой валились с ног сразу же, как только переступали порог комнаты.

И даже посвящая всю себя заботе о Карле и Маргарет, Фрида ужасно переживала, что Пауль снова заболеет. У него было слишком слабое здоровье, и болел он каждую зиму, как бы они ни пытались этого избежать. Сколько бы Фрида ни ругалась и ни заставляла его одеваться теплее, Пауль все равно под Рождество страдал от лихорадки и ангины, а Фрида, как и всегда, мчала в аптеку за помощью. Он все смеялся, что в один год когда-нибудь перестанет страдать каждую зиму и сляжет навсегда, а Фрида только сильнее злилась. Если он и хотел таким образом поднять настроение Фриды, то получалось у него ровно наоборот.

В одну из ночей, когда Пауль уже заболел, а Фриде выдалось поспать дольше обычного, ей приснился кошмар. Она тогда вернулась домой, только вот дом выглядел иначе. Остроконечные фронтоны будто бы прикасались к низкому небу, а кирпичная кладка скрывалась под старым сухим плющом, который так и пытался задушить родной дом. Черепица сильно съехала, обнажая голую обрешетку, а трубы скособочены, будто бы переломанные кости. Дом настороженно смотрел на нее пустыми глазницами окон, будто бы извиняясь за то, что не выполнил свое обещание и не защитил их семью. Фрида вошла внутрь. Откуда-то она знала, что вся ее семья мертва, только не могла разобрать, как же она это допустила. На подкорках сознания оставалось стойкое ощущение вины, что Фрида, как и дом, не смогли защитить их всех и теперь остались лишь вдвоем. Фрида упала на колени, и разбитое стекло прохрустело под ней. Тогда она вспомнила, что единственная угроза, которую ей не одолеть, – хворь и болезнь. С остальным ей управиться, и она была в этом уверена с самого детства. Фриде казалось, что она провела в этом сне целую вечность, прожила вторую жизнь, а с утра бросилась бежать к Господину Ягеру.

Если несколько лет назад у Фриды было лишь обобщенное желание учиться у него всему новому и получать любые знания, чтобы побольше проводить времени в аптеке, то теперь она наконец-то поняла, чего хотела на самом деле. Фрида распахнула дверь и с порога заявила, что хочет защитить свою семью любой ценой. Она напомнила о тех словах, связи трав с планетами и значениях силы, и сказала, что хочет знать об этом больше. Если вдруг есть какой-то способ уберечь ее семью от смерти, Фрида должна его знать, а если нет, то найти сама. Тогда Господин Ягер положил перед ней книжку, написанную от руки, и сказал, что способ есть. Только не будет никаких гарантий и обещаний. В том, чем они займутся, вообще никогда не было и не будет никаких гарантий. Но если Фрида хочет попробовать, Господин Ягер поможет ей разобраться в алхимии и найти способ, чтобы спасти родных от того, что может ожидать их в будущем. Фрида посмотрела на Господина Ягера, прищурилась, а потом, не думая ни секунды, кивнула и согласилась на эту сомнительную авантюру.

14. Марта и Она

Крыс всегда казался ей самым уязвимым из их семейства, но теперь своей болезнью подтвердил эти опасения. И без того худой и бледный Крыс стал еще бледнее и худее, так что Марта боялась, как бы он не умер. Она стала проводить с ним каждый час, не подпускала к нему Клауса, а Шершень все дольше пропадал в городе, чтобы раздобыть лекарства. Но Крысу лишь немного становилось лучше. Денег на врача у них не было, а Шершень мог стащить только бестолковые лекарства. Они помогали лишь тем, что Крыс изредка мог нормального говорить без кашля, улыбался и немного ел, словно маленькая птичка, а не растущий организм. Шершень изо всех сил старался подбадривать маленького Крыса, но толку от этого не было никакого, и Марта волновалась за ребенка все сильнее.

Крыс ужасно сильно кашлял, чуть ли не задыхаясь. Он держался тонкими крючковатыми пальцами за Марту и утыкался лицом ей в подол платья, а она могла лишь молиться и гладить его по жидким светлым волосам, надеясь, что сегодня он поспит. В ночь, когда Крыс спал неспокойнее обычного и не мог из-за кашля даже говорить, Марта отчаялась. Его писклявый голосок и несвязные речи, которыми он сопровождал каждый день, теперь превратились в сиплый кашель. Крыс смотрел на Марту покрасневшими глазами и крепко держался за руку, как будто она могла куда-то от него деться или бросить его. Марта бы ни за что его не бросила. Но уйти ей все-таки пришлось. Она попросила Шершня посидеть с Крысом, а сама пошла на отчаянный шаг, который мог бы помочь Крысу, но мог бы и убить Марту. Выбирать не пришлось. А, если бы и пришлось, то Марта выбрала бы жизнь этого светлого и доброго мальчика, а не жизнь той, кто решил обмануть всех.

Марта прислушалась, чтобы все дети сидели по своим комнатам, а затем потянулась за ключом в подвал. Стараясь сохранить тишину и не привлечь лишнего внимания, Марта отворила скрипучую дверь и скользнула в темноту. Даже спустя год жизни в этом доме, подвал все еще вонял пылью и гнилью, а у Марты никак не хватало смелости, чтобы здесь прибраться. Хоть она и взяла с собой лампу, поджигать ее она все еще не решалась, потому что смотреть на подвал изнутри ей никак не хотелось. Марта наощупь добралась до середины подвала и упала на колени. Она достала из-под платья кулон, который каждый день должен был висеть на ее шее, и крепко сжала его в руке. Сейчас Марта уже была не уверена, из-за чего так сильно бьется ее сердце, а дыхание перехватывает. Ей хотелось бы убедить себя в том, что это все из-за волнения за Крыса, а не из-за того, что ей снова придется переживать эту адскую пытку. Марта закрыла глаза и представила, что сейчас все пройдет хорошо.

Но, как обычно, стоило кулону нагреться в руке, как голову пронзила невыносимая боль, словно кто-то раскроил ей череп и раскрошил весь мозг в кровавое месиво. Глазницы зажгло так сильно, будто кто-то медленно протыкал их иглами раз за разом, пока темнота подвала не стала родной. Марта согнулась пополам, закусывая подол своего платья, чтобы не кричать и не беспокоить детей, но все равно не выпускала кулон из руки. От самой макушки до кончиков пальцев все сводило и жгло, а во рту Марта мигом ощутила металлический вкус из-за того, что все-таки прокусила губы. Она все еще не открывала глаз, но чувствовала, как комната плывет кругами и старого пола под коленями она больше не чувствовала. Весь подвал превратился в мутную и вязкую пелену с едким запахом, от которого Марту затошнило. Когда боль немного стихла и Марта нашла в себе силы разжать зубы и сделать вдох, все стало еще хуже – теперь ей было сложно даже дышать.

– Госпожа, прошу, помогите. – Марта сильнее зажала в руках кулон и склонила голову. – Мальчик сильно болеет. Ему ничего не помогает. Только вы можете спасти его. Пожалуйста, помогите. Я молилась за него, но все тщетно. Я так много молилась за него.

– Дура. Малолетняя дура. – Раздался голос, как будто бы отовсюду и из ниоткуда одновременно. – Зачем набрала детей? Зачем привела чужаков, если не можешь позаботиться о них? Теперь пожинай плоды. Расхлебывай свое легкомыслие.

– Госпожа, я умоляю вас. – Марта зашептала громче. – Они благоприятно влияют на Клауса. Ему хорошо с ними.

– Плевать. На него благоприятно должна влиять ты, а не жалкие отбросы. Ты должна заботиться о нем, а не строить из себя многодетную мамашу. У тебя один-единственный ребенок, а остальные не стоят даже его пальца.

– Прошу вас, помогите. Подскажите, как спасти мальчика. Я все, что угодно сделаю. Все, чего пожелаете. Только дайте мне спасти его. Только он выздоровеет, так я преклоню перед вами голову. Мое тело и моя воля – все будет отдано вам. Клаус, он ведь тоже может заболеть. Не от мальчика, так по своей неосторожности подхватит. Научите меня. Расскажите, как их спасать. Я всего лишь хочу благополучия своим детям.

– Не забывайся. Своего у тебя ничего не осталось. Каждый твой шаг – и так моя прихоть, и моя воля. Детей спасешь. А если хочешь, чтобы счастье твое продлилось дольше положенного, будешь делать то, что я скажу. Работа не быстрая и только следующей осенью ощутишь плоды своих трудов. Только помни, что оплошности не прощаются. Как попытаешься спасти их, так запросто можешь и погубить.

– Благодарю вас. Я для вас все, что захотите, сделаю. Все, что пожелаете, исполню.

– Замолчи. Знаю, что сделаешь. – Голос стал спокойнее, и Марта выдохнула от облегчения. – Теперь зажигай лампу и делай все, что я прикажу, чтобы спасти свою зверушку.

Марта, исполняя все указания, осветила свечой подвал, нашла на одной из полок желто-оранжевую окаменелую смолу, внутри которой находились даже какие-то насекомые. Марта поморщилась, но должна была действовать дальше, чтобы спасти Крыса. Она называла это окаменелым солнцем и кровью древних деревьев и говорила, что в этом концентрируется вся земная энергия. Марта должна была перетереть в каменной ступке смолу в порошок, смешать с медом и дать Крысу. Только так он сможет поправиться. Марта все выполняла по инструкции, так как боялась ошибиться. Она сказала, что если Марта ошибется, то может не спасти, а убить ребенка. А у Марты не было причин, чтобы сомневаться в ее словах и мастерстве.

Крысу стало лучше. Кашель прекратился через несколько дней, а к тощему лицу вернулся цвет. И вот Крыс уже лежал в постели, снова рассказывал Марте всякие небылицы, а не закашливался до слез. Она смотрела на него и не могла сдержать улыбки. Только вот ядовитый страх никуда не исчезал и продолжал травить Марту изнутри. Ей не справиться без ее помощи, если их снова охватит болезнь. Марта могла защитить их от голода, когда готовила похлебку на «пустом» бульоне, Марта могла спасти их от холода, когда они вдвоем с Шершнем разобрали одну из старых и ненужных кроватей на дрова. Но Марта была бессильна перед хворью. И только она могла помочь ей защитить детей, а Марта, как и обещала, должна была просто выполнять указания. А с этим она справлялась куда лучше, чем с воспитанием чужих детей.

– Обошлось. – Шершень сел рядом с Мартой на крыльцо и вскинул голову на ясное небо. – Я думал, не выкарабкается, а он уже снова жилец. Сейчас уже снова по лестнице носится, лишь бы шею не сломал, а то зря лечили.

– Разбираешься в травах? – Внезапно спросила Марта, обернувшись на Шершня, но тот лишь удивленно пожал плечами.

– Нет. Точнее, очень плохо. Я больше в существенных вещах мастер.

– Нам нужно достать корень мандрагоры, ягоды белладонны и семена дурмана. – Марта вздохнула и прикрыла глаза, чтобы почувствовать себя лучше. – Я больше не допущу, чтобы болезнь подступилась к нам. Надо обезопаситься. Надо защитить их от болезней.

– И откуда такой список? – Шершень недоверчиво посмотрел на Марту.

– Вспомнила, что друг семьи в детстве поил меня настойкой из этого, чтобы не болела. Не знаю, работала ли она, но лишним точно не будет.

– Ты не рассказывала о своей семье. Живешь так, будто никогда у тебя ее и не было. – Шершень пристально посмотрел на Марту. – Знаешь, иногда думаю, что ты сбежала от чего-то страшного и вместе с этим позабыла свою семью.

– А я все еще не знаю твоего имени. – Марта поднялась с крыльца и направилась в дом, но обернулась, чтобы Шершень вдруг не подумал, что Марта его в чем-то упрекает. – Когда-нибудь обязательно расскажу. И о том, что от чего-то страшного я никогда не бежала, к сожалению. Но сегодня у меня голова раскалывается. Будто молотом бьют.

Марта вымученно улыбнулась Шершню, а потом ушла в дом, чтобы уложить Клауса спать и проверить Крыса. Она знала, что не получится просто молча заявиться в этот дом и врать всем о происхождении ее и Клауса. Но и всей правды она не могла рассказать. Нельзя было рассказывать и выложить все, как на духу. Марте не привыкать. Она уже научилась изворачиваться и обманывать. За столько лет она уже поняла, что правда ей выжить не поможет и врать нужно тоже правильно. Только она еще совсем не поняла, как именно будет правильно соврать Шершню, ведь сейчас он стал самым близким ей человеком. А как ее учила матушка, близким врать не положено, хоть жизнь и научила обратному. Горький опыт показал, что близким нужно врать в первую очередь, чтобы они вовремя нож в спину не воткнули.

15. Фрида и обучение

С рождением детей все снова встало на свои места. Фрида будто бы даже вернулась к тому, с чего начинала. Она снова почувствовала себя семилетней Фридой, которая заботилась о Пауле с особой нежностью, а в свободное время сбегала в аптеку, чтобы научиться ботанике и немного химии. Только теперь Пауль уже сам вырос и помогал Фриде заботиться о детях, а в аптеке теперь она уже изучала не ботанику, а алхимию, о которой Господин Ягер рассказывал с особым трепетом. Курт не разделял этих интересов и все-таки предпочитал традиционные методы, хотя и неприязни не испытывал к новому увлечению Фриды. Зато Фрида явно видела, как Господин Ягер увлечен процессом, и он словно заново ожил, когда Фрида изъявила желание научиться чему-то подобному. Казалось, у него было связано с этим что-то личное, что-то сокровенное, что Фрида неосознанно распахнула и разорвала своим стремлением защитить семью.

Первым делом Господин Ягер учил Фриду саму чувствовать и понимать, чем именно они занимаются. Он относился к этим знаниям, как к чему-то чрезвычайно важному, что невозможно было просто взять и рассказать. Господин Ягер считал, что все эти таинства можно только почувствовать и понять самому. Сначала он просил Фриду отыскать в саду цветы и растения, которые подходили бы под определенные характеристики, а потом объяснить, почему именно их она выбрала. Фрида, конечно, не понимала этого, и ей хотелось сразу приступить к самому важному, сразу войти в пламя и заняться тем, что было ей нужно. Но Господин Ягер просил не торопиться и помнить, что процесс обучения не бывает быстрым, если они и правда хотят чего-то добиться. Фрида верила ему, и поэтому делала все, о чем он ее просил. Она раз за разом описывала растения с практической точки зрения, но Господин Ягер все равно не унимался. И тогда она вдруг однажды рассказала ему не о практической ценности, а просто о том, что взбрело ей в голову. Самой Фриде казалось, что она несла какой-то бред, но именно тогда Господин Ягер оказался доволен. Он объяснил, что все это было нужно, чтобы Фрида научилась не просто смотреть, а искать и видеть тайные свойства. Господин Ягер назвал это Signatura Rerum – знаковость вещей, через которую человек может понять их внутреннюю сущность.

Дальше стало все интереснее. Господин Ягер не говорил о сере, ртути и соли, как о химических элементах. Он объяснял их как философские принципы и универсальные законы, которые проявляются во всем. Сера была душой, сущностью, ароматом и цветом. Господин Ягер называл серу тем, что заставляет растение пахнуть, а масло – гореть. Ртуть была духом, летучестью и изменением, тем, что позволяет воде испаряться, а спирту – улетучиваться с рук, оставляя после себя только холод. Соль – тело, твердость и основа, которая остается после огня. После этих объяснений Господин Ягер дал Фриде первое серьезное задание: «Возьми пучок шалфея. Дистиллируй из него эфирное масло. Это его Дух, Mercurius³. Сожги оставшуюся траву и извлеки из золы щелочную Соль. А его Душу, Sulphur⁴ ты почувствуешь в его аромате и горьком вкусе». Таким образом, Господин Ягер объяснял Фриде, что любая субстанция содержит три начала, задача алхимика: разделить их, очистить и заново соединить, но уже в более совершенной форме.

С новым этапом обучения у аптекаря Фрида будто бы глотнула свежего воздуха. Она готова была с утра до ночи вместо школы и дома проводить с Господином Ягером и узнавать как можно больше, чтобы скорее добиться результата. Из-за этого она стала все меньше уделять времени Паулю, детям и Курту, который обижался, что Фрида была так близко, но в то же время так далеко. Теперь ему было не поговорить с ней даже в аптеке, потому что когда Фрида думала или работала, то полностью отключалась от реальности, и добиться от нее хотя бы слова было невозможно. Поэтому, пока Фрида дистиллировала воду или спирт, Курт просто сидел рядом, иногда читал книгу и недовольно смотрел на нее, злясь, что собственный отец отнял у него подругу. Но ему хватало мозгов, чтобы понимать, что в градации приоритетов, он явно будет на последних позициях, в отличие от обучения и Пауля, которым навеки принадлежало сердце Фриды. Хотя Пауль тоже стал страдать от недостатка внимания сестры и даже иногда приходил к аптеке, чтобы узнать, когда же Фрида вернется домой. Но встречался Пауль только с Куртом, который выходил на улицу проветриться и оповещал Пауля, что Фрида, похоже, вообще не собирается возвращаться. Они вдвоем сидели на крыльце и обсуждали какие-то бытовые вопросы, слухи о предстоящей войне и прочие новости, компенсируя хотя бы так потерю Фриды из жизни. Они бы могли спокойно пойти гулять вдвоем, но это все было не тем без Фриды, потому что именно она была связующим звеном и тем, что было им так необходимо. Или, как сказал бы Господин Ягер, Фрида была квинтэссенцией – тончайшим духовным принципом, объединяющим все элементы, гармонизируя их.

Возможно, Курту бы и хотелось компенсировать сполна недостаток общения с Фридой Паулем, но они были слишком разными, хотя, казалось, оба слишком не вписывались в свою семью. Если от Фриды веяло подавленной энергией и тихой яростью, которая, как Курт был уверен, еще успеет проявиться (и, возможно, именно поэтому сейчас он хотел сохранить с ней хорошие отношения), Фрида была затишьем перед бурей, неразгаданной загадкой и началом чего-то грандиозного. Она и выбрала занятие под стать себе, и теперь Курт все явнее понимал, что алхимия и Фрида были созданы друг для друга и сейчас просто наконец-то сплелись воедино, чтобы раскрыть друг друга еще сильнее. Пауль был совсем другим. Он был простым, забавным, он не подавлял в себе ничего и если испытывал какие-то эмоции, то сполна и во всей красе. Пауль мог запросто прийти к аптеке и полчаса жаловаться Курту на то, что случайно выпил с утра прокисшее молоко и до сих пор ощущал его вкус во рту. С Паулем тоже было хорошо, но нельзя было сравнивать его и Фриду, которая тянула к себе ежедневно чем-то потусторонним и необъяснимым. Она вся по себе была такой, и Курту было не разобрать, что именно в ней так нравилось, как было не разобрать, как вообще он раньше существовал без Фриды рядом с собой. Как будто она бурей ворвалась в его жизнь в тот день, когда ворвалась в аптеку, и только с этой бурей в легких появился воздух. Этот воздух пах дымом, был пропитан пеплом и чем-то аммиачным, но даже так был слаще чистого лесного воздуха.

Пауль мог вот так с Куртом дожидаться Фриду хоть до самой ночи, потому что иначе она могла и вовсе потеряться во времени. Благодаря Паулю теперь Курт узнавал, как дела обстоят дома у Бергеров, ведь и сама Фрида сейчас не особо владела этой информацией. Пауль часто жаловался на Йозефа, их частые ссоры с отцом и то, что тот ведет себя слишком несерьезно, хотя, что знать глупому мальчишке о серьезности, Курт не знал. Наверное, только в этом они с Фридой и были похожи. Пауль рассказывал обо всем подряд, не заботясь о золотом правиле «не стирать грязное белье прямо перед дверью»⁵, которое Фрида соблюдала с особой тщательностью. Курту, конечно же, было все равно на чужие секреты, когда из всей семьи ему были важны и дороги всего два человека. Особенно часто Пауль жаловался на новых членов семьи. Ему-то было неизвестно, что с ним когда-то возились точно так же, и поэтому сейчас Карл и Маргарет стали для него просто потрясением. Пауль, как замена сиделки-Фриды, был в ужасе от того, как с каждым годом дети становились все громче, быстрее и заполняли собой все свободное время. Курт смеялся над его словами, потому что Пауль жаловался на то, что было абсолютно нормально. Удивительно, что он вообще проводил так много времени в самой семье, а не на традиционных мужских работах, куда их отец все пытался затащить Йозефа, хоть он и тоже изворачивался. Объяснялось это все слабым здоровьем Пауля и его склонностью слишком часто и сильно болеть, поэтому его так отчаянно берегли. А вот Йозефа беречь никто не собирался, и поэтому он берег себя сам.

Когда Пауль и Фрида возвращались домой, она сразу же падала в кровать и засыпала, а Пауль продолжал ходить по комнате кругами и разговаривать с ней, хоть она уже ничего и не слышала. В один из дней они вернулись раньше обычного, потому что Господин Ягер рано закрыл аптеку и уехал куда-то по делам. В это время никто в доме еще не спал, а возле дома на старом покрывале сидели Карл и Маргарет. Пауль попытался поскорее проскочить в дом, чтобы дети снова не вцепились в него, как в заменитель матери, но Фриде вдруг захотелось посидеть с ними, пока Ида была занята стиркой недалеко от крыльца и все равно присматривала за детьми. Фрида села на покрывало и начала расчесывать золотистые волосы Маргарет, а Паулю пришлось сесть рядом с ней, потому что, как и повелось с самого детства, ему было положено и предназначено крутиться вокруг Фриды, словно ручной собачке. За это время Карл уже успел заехать Паулю в лоб деревянной лошадкой, поэтому пришлось ее отобрать и вручить ему самодельного медвежонка, которого Ида сшила для Маргарет.

– Они так быстро выросли, – Фрида посмотрела на детей и вздохнула. – Неужели я так мало времени с ними провожу, что совсем не заметила, как они росли?

– Моя дорогая, ты света белого не видишь, какие дети? – Пауль нахмурился и посмотрел на брата и сестру. – По-моему, вообще не изменились. Такие же слюнявые и шумные.

– Сам таким же был. Честно говоря, ты до сих пор слюнявый и шумный в моих глазах.

– Вот это спасибо. Нарвался на комплимент.

– Ты обращал внимание, насколько они разные? – Фрида провела рукой по волосам Маргарет. – Я думала, они вырастут одинаковыми, как две капельки воды. А они совершенно разные. Карл, кажется, совсем еще малыш, а Маргарет намного крупнее.

– Я обращал внимание только на то, что они оба очень сильно кусаются. В этом они одинаково преуспели. – Пауль снова шумно выдохнул. – Ты бы поменьше в своей коморке сидела. А то смотри, через пару лет вообще решишь, что эти двое неродные брат и сестра, а я с Идой близнецы. Вообще забудешь, как я выгляжу скоро.

– Не ворчи. – Фрида улыбнулась Паулю. – Про тебя я никогда не забуду. Ты же всегда под боком крутишься. Нет, чтобы с этими двумя помогать, ты все с Куртом трешься возле аптеки.

– Это, моя милая сестренка, называется забота о тебе же. А еще желание поговорить с кем-то, кто не плюется и кусается. Мы вообще-то скучаем по нашим совместным прогулкам.

– Разве я могу вот так все бросить и снова прохлаждаться? За эти два года я научилась лишь крупице из всего, что могла бы знать.

– Ты стала еще бледнее и сильнее похудела. Книжки от тебя никуда не убегут, а отдыхать тоже иногда надо. Давай на речку все вместе сходим, как в том году? Или на ярмарку? Фрида, ну пожалуйста. Я снова хочу гулять с вами, а не просто вертеться, как брошенная собака под дверью аптеки. И Курт тоже хочет!

– Если хочет, пусть сам об этом скажет, нечего через тебя подступаться.

– Так ты же не слушаешь его совсем. Перестала что-то рассказывать и только здороваешься и прощаешься.

– Так значит, вы меня обсуждаете? – Фрида прищурилась. – Сплетницы.

– Все, решили. На следующих выходных идем на речку. Там какую-нибудь рыбешку поизучаешь или дубовый листик тебе найду, чтобы не грустила.

– Не то сейчас время, Пауль. – Фрида улыбнулась и положила голову на плечо Паулю, а он погладил ее по волосам и вздохнул. – Как будто сейчас надо посильнее постараться, чтобы приготовиться.

– Приготовиться к чему? – Он посмотрел на Фриду, но она ничего не ответила.

У нее часто случались такие странности, когда она строила из себя бабку-провидицу, что ежеминутно предвещает какую-то опасность. И даже если эта опасность не наступала, Фриде все равно не становилось лучше. Она только сильнее хмурилась и злилась сама на себя, ведь было что-то не так. Пауль знал, что она называет это чувство «черви», и пока эти черви не уймутся, было невозможно нормально проводить с ней время. Но ему так хотелось отвлечь Фриду хотя бы на один день, чтобы она улыбнулась и забыла про своих червей. Поэтому он не оставил попыток вытащить ее на речку, повторяя раз за разом одно и то же. И Фрида в итоге сдалась. После этого Пауль, конечно, не чувствовал себя победителем, но теперь у него хотя б появился шанс одолеть этих червей.

Курт сказал, что встретит уже на речке, потому что его задержал отец по каким-то срочным делам. Фрида хотела тут же сорваться к Господину Ягеру, чтобы самой помочь ему, в чем бы там ни была нужна помощь, но Пауль чуть ли не силой удержал ее от этого. По дороге через весь город в сторону речки он повторял, что сегодня у Фриды выходной, и она должна отдохнуть. Только вот голова Фриды все равно была забита червями, которые забивали уши и не позволяли словам Пауля долететь до Фриды. А вот слова горожан, которые в выходной день столпились у старого трактира и обсуждали все на повышенных тонах запросто доходили до Фриды. И тут все было о скорой вероятной войне с Францией. Фрида уже не раз слышала от пожилой булочницы причитания о «проклятых французах» и что-то еще со времен Наполеона. Только вот еще пару недель назад ей не было никакого дела до проблем, не касающихся ее семьи. А сейчас словно все так и хотело ткнуть Фриду носом в то, над чем она была не властна.

На речке было спокойно и мало людей, несмотря на самую середину лета. Обычно Фрида не очень любила приходить сюда из-за количества других детей, но сегодня будто бы сам Господь Бог велел прийти и правда отдохнуть. Только вот Паулю это было нужно куда больше, чем Фриде, и он тут же сбросил с себя одежду и бегом забежал в реку. Пауль знал, что без него Фрида точно никуда не денется, а пока он в воде, она не сможет до него докричаться и передумать. Фрида осталась сидеть на берегу, прикрыв глаза и снова о чем-то думала. Паулю захотелось затащить ее в воду силой или обрызгать прямо из речки, чтобы сестра наконец-то повеселилась с ним, а не становилась похожей на траурную статую. Тут из-за спины Фриды внезапно появился Курт и протянул ей розу. Она тут же замерла, удивленно глядя на него, а потом улыбнулась и приняла подарок. Пауль порадовался, что хоть что-то заставило ее улыбнуться. Когда пришел Курт, Фрида даже спустилась к речке, чтобы походить по воде, и вот это, по-настоящему, стало победой.

Ближе к вечеру, когда Пауль наконец-то выбрался из воды с синими губами и стучащими зубами, он сел рядом с Куртом и укрылся полотенцем. Фрида отошла к лесополосе, чтобы набрать там коры, оставляя Курта с Паулем вдвоем дожидаться ее. Курт хмуро смотрел на воду, задумавшись о чем-то, а Пауль все ждал, когда же перестанет дрожать от холода, чтобы заговорить. Он прерывисто вздохнул, а потом наконец-то сказал:

– Роза – слишком пошло и вульгарно. Для того чтобы Фрида снова с тобой гуляла и дружила, было достаточно какого-нибудь мха ей подарить. – Пауль смахнул с волос остатки воды и забрызгал Курта. – Ну, это если, конечно, ты не собираешься на ней жениться и семью заводить.

– Нет, конечно, – Курт улыбнулся. – Я и не думал о значении. Просто увидел красивый цветок и решил подарить. В этом нет лишнего подтекста.

– Я не против породниться с тобой лет через десять. Но не уверен, что тебе оно надо.

– Не преувеличивай. Не собираюсь я на твоей сестре жениться. Обещаю.

– Ну и хорошо. Я запомнил.

На секунду Пауль и сам ощутил что-то наподобие червей Фриды, словно заразился от нее этим проклятым вирусом, в который не особенно-то и верил все это время. Это ощущалось странным углом в самое сердце и необъяснимым копошением мыслей по голове в самые разные уголки черепа, словно кто-то выпустил этих опарышей из коробочки. Пауль даже не смог распознать, с чем это связано и кто виновен, что он вдруг перенял эту заразу от Фриды. Зато теперь он мог ей точно и уверенно сказать, что понимает ее. Отчего-то захотелось подорваться с места, отыскать ее среди деревьев, схватиться в руку и убежать вдвоем домой, потому что там точно им ничего не будет страшно. Но Пауль замер и не мог пошевелиться, чувствуя только омерзительных червей и понимая, что присутствие Курта хоть немного, но замедляет их и останавливает. Может, именно поэтому Фриде с ним так хорошо? Она нашла свое противоядие от склизких и проворных животных, а Пауль сейчас просто на чуть-чуть его позаимствовал.

И все же, стоило Фриде вернуться и улыбнуться Паулю, как все сразу же стало хорошо. Еще пару минут она дала ему обсохнуть, а потом они все вместе направились в сторону города и домой. Курт рассказывал по дороге забавные истории из школы, Фрида и Пауль улыбались вместе с ним, и больше не было места беспочвенным переживаниям и страху в завтрашнем дне. Да и розу Фрида все-таки несла с собой домой, что очень радовало и Пауля, и Курта. Паулю-то всегда казалось, что Фрида настолько странная и чудаковатая, что оценила бы скорее плесень на куске хлеба, чем самый обычный цветок. Но если и в ней осталось что-то нормальное и присущее всем людям, значит, «черви» не были такой уж проблемой. Фрида даже поставила розу в стакан с водой в их комнате с Паулем, и этот ароматный запах выветрил всю гниль и затхлость, которая обычно оставалась в голове после копошения опарышей.

Только Паулю стоило бы уже запомнить, что черви у Фриды никогда не двигались в голове просто так и сами по себе. Ему пора было взять на вооружение, что предчувствие ее никогда не подводило, и это было каким-то даром или же проклятьем. И им стоило сильнее цепляться за спокойные и счастливые летние дни, потому что девятнадцатого июля началась война, которую город встретил ликованием и особым патриотизмом. Паулю и Фриде этого было не понять, и они опасливо переглядывались между собой, потому что уже знали, какое «письмо счастья» прилетит в их дом. Вся семья Бергеров прекрасно понимала, что только один из них будет призван на войну, и этим одним-единственным был Йозеф, который оказался явно не в восторге от этой новости.

16. Марта и чердак

Со временем Марта все чаще позволяла себе оставлять Клауса вдвоем с Крысом, пока они с Шершнем уходили на рынок. Несмотря на то, что эти двое несли дому только полнейший хаос и разрушение, так было намного спокойнее, чем тащить их с собой. Тогда бы Клаус вместе с Крысом уже на полпути извозились в грязи, поранились и разбежались бы во все стороны. Да, Клаус был славным ребенком, но стоило появиться Крысу на горизонте, как все его послушание улетучивалось, и он, наконец-то, вел себя как нормальный ребенок. Временами это радовало Марту, потому что она очень часто переживала, что из Клауса не получится нормальный человек, с учетом всего, через что они прошли. Но все же тишина и послушание были для нее намного спокойнее, чем опасность, что Клаус свернет себе шею, пока носится по участку. В этом сильно помогал Шершень, и словно только у него была власть контролировать Крыса. Получалась забавная иерархия: что тот, кто привел другого в этот дом всегда стоял выше. Над Крысом стоял Шершень, над Шершнем – Марта, а над Мартой – Клаус, ведь именно ради него они оказались на окраине и в этом доме.

Взяв с детей обещание, что они останутся живы и не разнесут дом, Шершень с Мартой отправились на рынок. До рынка идти было недалеко, но иногда Клаусу и Крысу хватало даже двух минут, чтобы что-то сломать и ушибиться. Обычно это случалось тогда, когда им было особенно скучно, и от этой скуки они творили всякую чушь. Поэтому сегодня, перед тем, как уйти, Марта рассказала им сказку про королевство, драконов и рыцарей, зная, что уже через несколько минут они будут играть в этих рыцарей и займут себя хотя бы этим. Шершень для этого нашел им два веника в качестве меча и надел ведра на головы, но пригрозил, чтобы они снимали ведра с голов, если будут бегать. Уже был прецедент, когда Крыс с ведром на голове предложил Клаусу посоревноваться, кто дальше пробежит. Тогда до Клауса очередь не дошла, а Крыс очень быстро врезался в стену, погнув ведро. Его после такого Шершень долго отчитывал, пока выравнивал ведро, но Крыс все равно не жалел о своем поступке и считал, что это стоило того.

Шершень убедил Марту, что в этот раз имущество дома и дети останутся в целости и сохранности, и тогда они ушли. Крыс с Клаусом не стали дожидаться, пока дверь закроется, и тут же схватили свое импровизированное снаряжение. Весь дом стал для них королевством, полным тайн и опасностей. Сама атмосфера располагала к тому, чтобы дети превратились в маленьких героев, готовых победить чудовищ, что таились в стенах этого дома. Солнечные лучи, пробиваясь через запыленные окна с подтеками, рисовали на половицах движущиеся золотые квадраты, а в воздухе танцевали мириады пылинок. Скрипучие ступени лестницы превратились в опасное ущелье, а длинный темный коридор – логово оборотня. Они скакали по комнатам, их тени – огромные и уродливые – плясали на стенах. Щитами им служили крышки от кастрюль, подобранные Шершнем на свалке.

– Сэр Клаусен, мы отбили от чудовищ весь первый этаж, – Крыс вскочил на диван и поднял веник над головой, окидывая взглядом перевернутые с ног на голову владения. – Считаю, это победа. Но теперь мы должны подняться по ущелью к небу, чтобы одолеть дракона, – он снял с головы ведро. – Жаль, в подвал не пробраться. Там по-любому что-нибудь интересное есть.

– Слушаюсь и повинуюсь, сэр Крысер, – Клаус поклонился ему. – В подвал не пробраться, а вот на чердак можно. Там хоть и замок, но все старое и можно просто так открыть.

– Сэр Клаусен, да вы проныра, – Крыс спрыгнул с дивана. – Леди Марта и сэр Шершенэр нас потом этими вениками отходят. Но это будет потом. А что там на чердаке?

– Не знаю, – Клаус пожал плечами. – Пыльно и всякие старые вещи. Марта туда все уносила, когда убиралась. Наверное, просто хлам.

– Тогда отправляемся рыться в хламе.

Как и говорил Клаус, даже несмотря на замок, им удалось попасть через старую дверцу наверх. Никогда прежде они там не бывали, и чердак оставался сокрыт от глаз детей, как и подвал, от которого Марта, как им сказала, никак не могла найти ключа. И если от подвала веяло тьмой, сыростью и чем-то опасным, то чердак напоминал легкую тоску по ушедшей памяти. Наверное, если бы здесь хранились воспоминания не прошлых жильцов, то Клаус с Крысом смогли бы сполна ощутить эту легкую печаль, но для них это были всего лишь чужие вещи. Они медленно зашли в просторную комнату под самой крышей, где время уснуло, укрытое слоями пыли, как снегом. Воздух здесь казался слишком густым, неподвижным и насыщенным одним запахом – сладковатым ароматом тления древесины, сухой плесени и старой бумаги, с едва уловимыми нотами лаванды и камфоры, застрявшими здесь с тех пор, как кто-то давно перестал заботиться о сохранности здешних сокровищ.

Света на чердаке почти не было, он проникал скупо через единственное замутненное стекло слухового окна, заросшее паутиной, словно морозными узорами. Лучи, пробиваясь сквозь него, выхватывали из полумрака бессвязные фрагменты прошлого. Они ложились на груды ящиков, похожих на гробы, на сломанные спинки стульев, торчащие, как ребра доисторического зверя, на груду пожелтевших газет, связанных бечевкой.

Повсюду царил хаос, но хаос осевший, принявший свою окончательную форму. В него уже достаточное время вмешивались и пытались изменить, но теперь чердак выглядел настоящим экспонатом, к которому нельзя было прикасаться, и было дозволено самим домом только смотреть. На полу стояла корзина для младенца, из которой торчала ножка куклы с фарфоровым лицом, покрытым трещинами. Рядом – жестяная реклама какао «Зейдель», с веселым клоуном, чьи краски поблекли от времени. В углу, накрытый простыней, будто саваном, стояло странное приспособление, напоминающее небольшую печку. Возле печки стояло несколько ящиков с пустыми бутыльками, книгами и какими-то записями, слов которых Клаус так и не смог разобрать.

Доски пола почернели от времени и сырости и были покрыты серым, бархатистым слоем пыли. На нем, как на карте, отпечатались следы былой активности: застывшие капли старой краски, жирное пятно от керосиновой лампы, оставленное, возможно, десятилетия назад. Центральное место занимал простой, дубовый, с коваными уголками, почерневшими от ржавчины сундук. Крыс с Клаусом нисколько не медлили и откинули крышку. Внутри царил полнейший беспорядок: сваленные в кучу старые платья с затертой вышивкой, несколько пар стоптанных башмаков, кипа конторских книг с колонками убытков и доходов, и пара потрепанных романов в бумажных обложках.

Клаус медленно шагал за Крысом и рассматривал каждую вещичку чердака, словно здесь хранились не воспоминания незнакомых ему людей, а его собственные. Крыс сел на пол рядом с сундуком и указал пальцем на картонную коробку, которая уже начала рассыпаться от времени. В коробке лежал старый фотоальбом в бархатном переплете, когда-то темно-зеленом, а теперь выцветшем до цвета болотной тины, а рядом – стопка фотографий на толстом картоне. Фотографии были другой эпохой. Строгие, выцветшие до сепии, они запечатлели двух молодых людей и, похоже, день их свадьбы. Молодой жених стоял в строгом, отутюженном до бритвенной кромки сюртуке, с идеальным пробором на волосах. Он мягко и словно по-отечески улыбался с фотографии, положив руки на талию своей избранницы. Невеста была в длинном платье с высоким воротником, с кружевной накидкой на волосах. Она выглядела серьезно, уверено и из-за своего холодного выражения лица казалась даже хмурой, хоть и тоже слегка улыбалась кончиками губ.

Клаус внимательно смотрел на эту фотографию и не замечал всех остальных, которые перебирал Крыс. Что-то волновало его на этой фотографии и пугало одновременно. Это чувство мешалось с мыслями, что сейчас эти люди уже, возможно, мертвы, а ведь тогда были молоды и счастливы, празднуя значимое событие. Клаус провел пальцем по лицам людей, стирая с них пыль, и сам невольно улыбнулся, повторяя за молодоженами. Крыс пытался что-то шутить, говорить Клаусу, а он не разбирал его слов и все думал об этих людях, которые казались ему очень добрыми и притягательными, несмотря на суровое выражение лица девушки. Они не нашли ни имен, ни знакомых лиц, а только безвозвратно ушедший мир, запечатленный на хрупком картоне. Эти люди улыбались, волновались, праздновали где-то далеко и давно. Их счастье, их торжественный день превратился в никому не нужный хлам на пыльном чердаке, в доме, где теперь царили совсем другие законы и жили совсем другие люди.

– Если вы сейчас где-то валяетесь двумя трупами, я вас найду и прибью! – снизу раздался голос Шершня, и Клаус с Крысом мигом подскочили на ноги. – Нет, я все-таки вас в любом случае прибью… – добавил он, когда зашел в зал и увидел погром, который оставили дети после битвы.

Клаус переглянулся с Крысом, и они бросились бежать вниз, потому что если бы их еще и обнаружили на чердаке, то точно бы наказали.

– Ты какой-то хмурый стал, сэр Клаусен.

– Все хорошо, сэр Крысер. Чердак мы освоили. Потом надо в остальном доме что-нибудь поискать.

17. Фрида и подарок

Дни после того, как Йозефу вручили повестку, протекали медленно, тягуче, и становилось тошно от каждого звука и слова. Фрида с Паулем сидели в гостиной и молча смотрели за сборами. Завтра к восьми Йозеф уже должен будет отправиться на сборный пункт у ратуши, а сегодня он сидел за столом и даже не шевелился. Пока вокруг него бегали мама и Ида, собирая рюкзак с одеждой, он просто смотрел в одну точку и не реагировал на любые вопросы. От него никто и не смел требовать большего. Хоть Фрида и видела собственными глазами, как другие соседские парни с высокоподнятой головой принимали такую обязанность, их семьи ликовали и подбадривали настоящего патриота своей страны, чтобы тот вернулся героем. Для них это было честью и настоящим призванием пойти на фронт и доказать свою любовь к стране. Все они принимали повестки с почестью, как шанс сразиться с врагом и демонстрировать свое мужество. Йозеф не был таким. Фрида не была уверена, каким именно он был, но явно видела, что война не для него. Это все больше подошло бы Филиппу и отцу, хотя бы потому, что физически они были намного сильнее и готовые к нагрузкам, только вот их призыва обошел стороной: одного из-за образования, а второго из-за возраста. И в итоге единственным членом семьи, который отправится в это пекло, оказался Йозеф, который с трудом даже дрова колол.

Фрида все никак не могла оторвать от брата взгляда и, казалось, так тщательно рассматривала его впервые в жизни. В ее голове все так и не получалось нацепить на него военную форму и пустить воевать. В ее голове Йозефу больше подходили свободные рубахи, брюки и заливистый смех где-нибудь в доме или в поле. Из него не выйдет солдат. Кто-то попросту не создан для этой роли, и как же жаль, что теперь он должен будет строить из себя того, кем не является. Они ведь либо переломят в нем все живое и такое знакомое, либо уничтожат вообще все. Им отдадут молодого и симпатичного парня, у которого вся жизнь впереди, а вернут они его по кусочкам, нарекая героем или просто хорошим солдатом, даже если Йозеф не будет таким. Это, наверное, понимали все в доме. Поэтому и малыши затихли, поэтому и Ида старалась всхлипывать не так громко, да только у Фриды чутье на ее слезы. Теперь они все тоже должны играть приторную до отвращения роль, что это все только к лучшему. Как будто это заставит Йозефа поверить, что завтра его жизнь не закончится, а и правда только начнется.

Отец бросил фразу о том, что это сделает Йозефа мужчиной, и Фриде внезапно захотелось придушить его прямо на кухне. Она никогда не была близка с братом, никогда не говорила с ним о чем-то большем, чем пара рядовых фраз, но даже так Фрида чувствовала за него ответственность, потому что у них одна кровь. Она часто представляла, что вся их семья – один большой сосуд с общей кровью, и если кто-то один, хоть за сотни километров, прольет свою кровь, то каждый ощутит это и так же будет ранен. Этого нельзя было допустить. Фрида никак не могла позволить опустеть этому сосуду хотя бы на миллилитр, ведь иначе от нее самой ничего не останется. Пока мама и Ида собирали вещи Йозефу, а Пауль пытался развлекать малышей, Фрида злилась на себя и на всех вокруг, потому что они не могут сделать ровным толком ничего, чтобы спасти Йозефа и уберечь его от этого кошмара. Если бы только она больше училась у Господина Ягера, если бы только раньше занялась действительно важными вещами, то она наверняка бы придумала, как спасти брата. Но у Фриды не было ничего. Она могла только так же глупо и сочувственно кивать, как и остальные. А это не помогало никому из них.

Как бы сильно Фрида ни старалась больше грустить, а не злиться, у нее это плохо получалось. Она злилась на всех сразу: на саму суть войны и ее несвоевременное появление в жизни их семьи, на тех, кого не забрали, и на саму себя, которая снова оказалась бесполезной маленькой девочкой. Еще Фрида злилась на то, что не была близка с братом. Вот сейчас он исчезнет из ее жизни, а она даже не узнает, что он любил и чем жил. Фрида не увидит его снова счастливым и беззаботным, каким он всегда был. Легкость и остатки детства из него выжгут порохом, а потом Фрида, если и сблизится, то с совершенно другим человеком, который не будет иметь ничего общего с Йозефом, так сильно похожим на Иду и мать. Пауль, заметив этот отрешенный и острый взгляд Фриды, подошел со спины и положил руку на плечо. Ему не стоило ничего говорить, чтобы Фрида поняла, что он имеет в виду. Пауль всего лишь пытался напомнить Фриде о том, что им все равно никуда не деться. Он не стал бы говорить, что все не так плохо. Пауль бы ни в коем случае не сказал, что это все к лучшему. Он не стал бы ободрять Фриду, что все хорошо, если на войну забрали только одного члена семьи. Пауль понимал, что чувствовала Фрида, и как бы ему самому ни было больно, он меньше всего хотел, чтобы она снова начала разрушать себя изнутри.

Вечером, когда суета и наигранная атмосфера правильности улетучилась, Фрида, вместо того, чтобы остаться в комнате и почитать, как она делала каждый вечер, решила все же подняться к Йозефу. Дверь в его комнату была приоткрыта, а сам он сидел, ссутулившись, над рюкзаком с вещами. Йозеф не слышал Фриду и продолжал заниматься сбором нужных вещей и пытался запихать в рюкзак нож отца, который тот подарил с утра. Фрида была уже не уверена, что хочет говорить с ним. Как будто бы сейчас вполне было достаточно наблюдать за Йозефом, пока он все еще оставался сам собой. И все же, если не сейчас, то другого шанса у Фриды могло и не быть. Она постучала по дверному косяку, чтобы не врываться в чужое пространство слишком внезапно. Йозеф вздрогнул, обернулся на Фриду, а потом устало вздохнул.

– Чего тебе?

– Можно войти?

– Входи.

Фрида медленно прошла вглубь комнаты. Она была в комнате Йозефа не так часто, чтобы сейчас не рассматривать каждую мелочь в ней. Фрида знала с самого начала, что должна поговорить с ним, сказать, что-то хорошее и правильное. Только вот сейчас, когда она села рядом на кровать, слов совершенно не осталось. Ей не хотелось выглядеть глупо и говорить плоские ободряющие слова. Ей хотелось, чтобы Йозеф знал, как сильно она его любила, несмотря на то, что они никогда не были близки.

– Тебе вот уже пару дней все говорят: «вернись героем», «покажи свою преданность стране», «будь сильным и смелым» и «береги себя». Не знаю, может, это будет звучать глупо, но я с ними не согласна. Я не стану говорить тебе, чтобы ты был осторожен и берег себя, потому что любой человек берег бы. А еще я не скажу тебе становиться героем. – Фрида посмотрела на Йозефа. – Вернись домой живым. Пожалуйста. Плевать каким образом и способом. Ты можешь быть смелым, можешь быть сильным, можешь быть каким угодно и даже тем, кем вдруг не возгордится семья, только вернись целым. Я буду ждать. Правда, всегда буду. Даже несмотря на то, что мы никогда не были близкими братом и сестрой. – Она прикрыла глаза и отвернулась, чтобы случайно не пустить слезу и от того, как же это все ужасно звучало.

– Фрида. – Тихо сказал Йозеф, и она повернулась. – Все будет хорошо. Я буду писать вам. Спасибо тебе. Обещаю, что вернусь, а до этого буду думать о том, что ты ждешь меня дома. – Он улыбнулся. – Все не так уж и плохо, правда? Я с собой возьму тетрадь, надеюсь, в свободные минуты зарисую новые виды, а то у нас тут все одно и то же. Вернусь домой и все тебе покажу.

– Возьми еще кое-что. И ничего не спрашивай. Просто пусть лежит где-нибудь в кармане, чтобы мне было спокойнее. – Фрида вложила Йозефу в ладошку один из своих камешков, которые она хранила с самого первого дня в этом доме.

– Оберег на удачу?

– Что-то вроде того.

Йозеф покрутил камешек между пальцев, а потом бросил его в нагрудный карман. Он еще раз улыбнулся Фриде и приобнял ее. Так нелепо и глупо. Ей снова захотелось расплакаться, что первые объятья с родным братом, которые она запомнит, могут запросто еще и оказаться самыми последними. Пока Фрида лежала у Йозефа на плече, а он все также нелепо обнимал ее, Фрида продолжала повторять, чтобы он вернулся живым, а она будет всегда его ждать. Она даже неосознанно вцепилась ему в руку так, что на коже остались следы от ногтей, но Йозеф ничего не сказал и просто позволил им просидеть так в тишине несколько минут, пока ни пришло время ложиться спать. Фриде все никак не хотелось заканчивать это мгновение внезапной и нужной близости, потому что следующей такой могло и не быть. Утром отец увезет Йозефа к ратуше, а детей никто не возьмет на проводы, и уедут только родители. Утром дом снова опустеет на одного человека, а Фрида почувствует, как трещина бежит от горлышка до дна их семейного сосуда.

Ей стало тошно находиться дома. До боли невыносимо видеть остальных членов семьи и понимать, что они все дома и в тепле, а Йозеф бог знает сколько, пробудет вдалеке. Фриде стало невозможно снова чувствовать это место крепостью и защитой, когда прямо из этой крепости забрали и выхватили одного из близких людей. В доме все стало не так. Все стояло неправильно, криво, и раздражала любая мелочь. Даже в их с Паулем комнате, которую они обставляли по своему желанию, теперь стало отвратительно находиться. Фрида металась по ней, как дикий зверь, а Пауль наблюдал за ней, мотая головой из стороны в сторону. Сначала он пытался подобрать слова поддержки, но сейчас даже и не думал их говорить. Все равно не услышит. Ей нужно выпустить пар и успокоиться, прежде чем снова станет реально о чем-то с ней говорить. Поэтому Пауль, словно щенок просто сидел на кровати и смотрел, как бы Фрида ни натворила глупостей. Он даже впервые пожалел, что она думала молча. Сейчас ему бы не помешало узнать, куда уносят ее черви и мысли, чтобы вовремя вернуть на землю. Внезапно Фрида остановилась и оглядела комнату.

– Надо перестановку сделать. И выбросить старье.

– Я боюсь даже представить цепочку мыслей, которая привела тебя к этому. Но я не против. Если ты под старьем не меня имеешь в виду. Я еще молод и красив.

– Собери свои старые игрушки. Отнесем их в игровую Карла и Маргарет. – Фрида бросила взгляд на подоконник и зацепилась взглядом за розу, подаренную Куртом. – От этого тоже надо избавиться.

– Куда?! Чем тебе не угодили мои игрушки и подарок Курта?

– Я в аптеку. Вернусь поздно. – Фрида, казалось, вообще не слушала Пауля, да и сама путалась в своих мыслях, которые снова мигом метнулись от перестановки к аптеке. – Разберись с игрушками.

Она подхватила розу и вышла быстрым шагом из дома, что Пауль не успел даже понять, что произошло. Он запрокинул голову назад, ударяясь затылком о стену, и тяжело вздохнул. Теперь из-за переживаний Фриды ему еще и убираться придется. Как раз закончит, когда придет время вытаскивать сестру из аптеки обратно домой. Пауль поднялся с кровати, прошелся по комнате и решил, что не так уж здесь и плохо. Да и вещи Пауля Карлу и Маргарет ни к чему. А от Фриды он их под кровать спрячет, чтобы глаза не мозолили. Он выглянул в окно и заметил, как сестра чуть ли не убегала прочь. Пауль снова вздохнул, понимая, что теперь ему заново придется выковыривать ее из аптеки и заставлять жить.

Фрида шла быстрым шагом до аптеки. Дома больше находиться она не могла и решила забрать на свое место то, что иногда радовало ее (этим чем-то мог бы быть Пауль, но его не стоило забирать, он сам пойдет за Фридой). Роза от Курта напоминала о спокойном и счастливом времени, когда они втроем проводили время за городом. Тогда Фрида чувствовала себя умиротворенно, и не было больше никаких червей. Только речка и два человека, которым на нее не плевать. Она хотела поставить завядшую розу от Курта на свое рабочее место в аптеке, чтобы напоминать себе, ради чего она работает. А работала Фрида ради того, чтобы ее близкие были в безопасности. Она не замечала ни надвигающегося ливня, ни людей вокруг себя. Она хотела только снова погрузиться в работу, чтобы забыться и не переживать.

Фрида чуть не упала, когда кто-то схватил ее за плечо и затащил в узкий переулок. Ей захотелось тут же ударить незнакомца, вцепиться ему в шею, чтобы защитить себя, а заодно и избавиться от прожорливых мыслей. Фрида оскалилась и обернулась к тому, кто все еще сжимал в руке ее плечо, но обомлела, когда увидела перед собой Томаса. Они не виделись с последнего дня в школе, а не говорили и того больше, потому что после смерти Ганса их война сошла на нет. Томас отчего-то бездействовал, а Фрида нашла себе другое занятие.

– Томас? – тихо спросила она, но потом опомнилась и вырвалась из его хватки. – Что тебе нужно?

– Здорово получается, правда? Карма существует. Мой старший брат и твой старший брат. Один один. – Он улыбнулся.

– Неважно, что их нет рядом. Мои братья, по крайней мере, живы.

– До поры до времени. – Томас снова улыбнулся. Наигранно, натянуто и издевательски, за что Фриде снова захотелось задушить его, как в детстве. – Давно тебя на службах не видел. Ты могла бы прийти в кирху, помолиться за его здоровье, да только сама сгоришь, если порог переступишь. Такую нечисть Господь не послушает и не стерпит в своем доме.

– Не волнуйся о моем благополучии. Если сгорю, то обязательно тебя прихвачу с собой в преисподнюю. Лицемерие хуже ярости.

Томас поморщился. Прошло уже больше двух лет, а он все пытался найти способ заткнуть Фриду, но так и не смог, потому что у нее на все находился ответ. Томас словно раз за разом играл со спичками на поляне с сухими листьями, и никакая ответная нападка Фриды не отбивала у него желание продолжать попытки поджечь поляну и остаться целым.

– Куда ты так спешишь? – он окинул ее презрительным взглядом и усмехнулся. – Снова в аптеку, чтобы еще дальше уйти от Бога?

– Какое тебе дело? – Фрида поправила свое платье, крепче сжала в руке розу и уже хотела выйти из переулка.

– Подарок от аптекарского выродка? Под стать тебе: сухой, колючий и отвратительный цветок. Поступи правильно, избавься от него. – Томас выхватил розу и покрутил ее между пальцев. – Не буду говорить, от кого именно.

– Поступи правильно, лучше вообще никогда не говори.

Фрида напрыгнула на Томаса, надеясь забрать то, что принадлежит ей, но как обычно, свалила из обоих на землю. Томас зарычал и схватил ее за волосы, царапая свои ладони сухими шипами розы. А Фрида снова почувствовала азарт, огонь, превратившийся за время затишья в едва ли тлеющий уголек. Но теперь, когда она снова душила, царапала и кусала Томаса, уголек превратился в пожар, который намеревался сжечь ее дотла. Ей не хватало этого для полноценной жизни, без этого Фрида замирала. И сейчас, впервые после длительной тишины, она выбрала гореть и рисковать, а не тлеть и размеренно жить. Господин Ягер всегда повторял ей, что эта борьба и желание смерти Томасу в конечном итоге убьют Фриду, эти борьба и желание выжгут изнутри все нужное и живое. Но разве он мог быть прав, когда сейчас, пока она снова смотрела в покрасневшее от ее же рук лицо Томаса, Фрида чувствовала себя самой счастливой? Все мысли, которые мешали Фриде думать, весь готовый план действий, который она составила на сегодняшний день, – все пошло к черту, пока она могла любоваться страданиями Томаса от ее же рук. В голове осталось только «бей», «души», «кусай». Фрида уже не была уверена, что Томас сопротивлялся ей, или же в ней просто прибавилось силы от злости, потому что ей вдруг стало так легко и хорошо.

Она не знала, сколько времени прошло, когда они оба выдохлись и расцепились. Ссадины на руках и лице ужасно горели, но еще сильнее горело что-то внутри, что ощущалось так, словно Фрида ожила. Она сидела на влажной земле и отряхивалась от грязи, совершенно не обращая внимания на Томаса, а он на нее, будто бы они сейчас не дрались и вообще не знакомы. Раньше было проще, когда их драки разнимали другие люди. Сейчас же приходилось проживать эту неловкую минуту вместо прощаний. Томас фыркнул, поднялся и чуть покачнулся, едва не свалившись с ног. Злости друг на друга больше не осталось, ее сместила молчаливая неприязнь, которая запросто могла разрастаться плесенью годами, а потом надрывать кожу гнойником. Когда Томас вышел из переулка, Фрида осмотрелась и заметила свою розу, вдавленную в грязь, перемешанную с землей и почти уничтоженную.

***

В аптеке было темно, и лишь свет в маленькой комнатке вдалеке блекло горел. Курт прошел к свету и остановился в дверях. Фрида стояла над столом и над чем-то трудилась. Курт не знал, правда ли она не замечает его или просто делает вид, что не замечает. Такое с Фридой часто случалось. У нее отлично получалось игнорировать все внешние раздражители, чтобы сконцентрироваться на том, что было ей действительно важно. Курт присмотрелся: Фрида фильтровала темно-рубиновую жидкость через тонкий холст и угольный порошок. Он смотрел за ее внимательным и напряженным взглядом и, наверное, уже не слишком сильно хотел ее отвлекать, но все же спросил:

– У тебя уже и ключи есть? – Курт медленно подошел ближе.

– Да, твой отец дал мне их еще месяц назад. Сказал, что могу заниматься в любое время. – Фрида даже не подняла взгляд и даже наоборот отвернулась от Курта, но от него это все равно не ускользнуло.

– Что с лицом? – Курт заглянул на Фриду и увидел грязное исцарапанное лицо.

– Неприятные мелочи.

– А подробнее?

– Неважно. – Фрида дернулась и продолжила работать.

Курт понимал, что она не хочет говорить. Он знал, что Фрида ужасно переживала из-за Йозефа и могла кусаться. Только вот уйти он тоже не мог. Курт словно почувствовал, что Фрида сейчас здесь и что она снова вариться в котле из собственных червей. Это стало для него маяком, тем самым светом в маленькой комнате. Курт сел на табуретку перед Фридой и положил голову на стол, наблюдая за ее действиями. И только сейчас он заметил, что на столе лежал сухой стебель от розы, а лепестки лежали в спирту, который сейчас фильтровала Фрида.

– Нужна помощь? С неприятными мелочами или с превращением твоей розы в… во что ты ее превращаешь?

Фрида прикрыла глаза, ее руки дрогнули, и только потом она посмотрела на Курта. Она привыкла заниматься одна, и лишь Господин Ягер был исключением в качестве наставника и учителя. Фрида привыкла держать все под контролем и в своих руках. Но сейчас Курт и правда был ей нужен. От его подарка не осталось ничего целого, и сейчас Фрида пыталась преобразовать его во что-то приличное, что можно будет и дальше хранить напоминанием о нормальности. Но разве был смысл в занятии этим, когда само воплощение этого чувства сидело перед ней и предлагало свою помощь? Фрида улыбнулась и подозвала Курта к себе.

– Если найдешь здесь ненужную стеклянную ампулу, буду благодарна. – Фрида вздохнула. – Твой подарок немного испортился, но мне все равно было важно сохранить его. Поэтому я извлекла «душу» тем, что залила лепестки спиртом. Таким образом, что аромат и цвет сохранились и стали концентратом. «Душу» я очистила благодаря фильтрации, чтобы не осталось грязи и прочего. Теперь «душе» нужно отыскать новое тело.

– Ты могла бы позволить ему умереть. – Курт протянул ей ампулу из-под эфирного масла. – Ничто не вечно, и с этим приходится мириться.

– Он умер не своей смертью. Он прожил слишком мало, чтобы я прощалась с ним. Тем более мне важно, что ты подарил мне его.

18. Марта и поход

В этот год Шершень с Крысом привели еще одного ребенка. Все по классике: Шершень просит просто накормить, а в итоге ребенок остается. Да, Марта с первой секунды согласилась, чтобы эта маленькая девочка осталась. Она была еще младше Клауса, такая же светленькая и хрупкая, как и Крыс, будто могла сломаться от этого только ветерка. И если Крыс первое время Марту избегал, то эта девочка сразу же повисла ей на шею, словно они были знакомы несколько жизней. Девочка ничего не говорила несколько дней и все никак не отлипала от Марты, боясь, что ее снова оставят. А Марта даже не знала, как к ней обращаться. И тогда Крыс с Шершнем решили продолжить традицию и самим назвать девочку. Крыс предложил назвать ее Блохой, а Шершень – Мухой. Марта с укором посмотрела на них, а девочка удивленно вытаращила глаза. Она явно не ожидала, что получит такую кличку в этих стенах, когда сама она была похожа на беленький пушистый комочек. Но, чтобы не решили за нее и все-таки не обозвали Блохой, она подала голос и согласилась на Муху.

Кажется, у Мухи было что-то с голосовыми связками, или же она сама по себе была довольно молчаливой. Марта решила, что так оно было нужно для баланса с Крысом, который замолкал только когда засыпал. Муха была славной. Умела молиться за едой, хорошо помогала в уборке и с огромным удовольствием слушала все, что говорила Марта. Она буквально хватала каждое ее слово и заглядывала ей в рот, лишь бы Марта улыбнулась ей. С остальными такого не было: Шершень был слишком гордым, чтобы требовать от Марты внимания, Крыс слишком увлечен авторитетом Шершня, а Клаус – совсем другое дело. С Мухой Марта, кажется, даже начала чувствовать себя еще более нужной, чем до этого. С Мухой у Марты стало больше ответственности, ведь эта девочка верила в Марту еще сильнее, чем Марта верила в нее. Поэтому после появления Мухи Марта охотнее взялась за работу над рецептом, чтобы обезопасить всех своих детей.

Крыс с Клаусом к Мухе относились с подозрением, а точнее – не относились вообще никак. Они не брали девочку в свои игры, не смотрели на нее, когда она была совсем перед их носом и делали все, чтобы Муха почувствовала себя невидимой. Это ее обижало, но навязываться им она не хотела, потому что прекрасно понимала, что до нее Клаус с Крысом уже успели сдружиться. Шершню тоже было особо не до Мухи, потому что пока он не пропадал в городе, то обязательно воспитывал Крыса, чтобы тот вел себя прилично. Но приличие с Крысом никак не вязались. Поэтому Мухе оставалось только сильнее виснуть на шею к Марте и крутиться возле нее, пока она занималась домашними делами. Это только сильнее поспособствовало тому, чтобы Марта полюбила Муху, словно родную дочку.

Самым сложным было не достать компоненты для эликсира, про который она рассказала Марте. Самым сложным для Марты оказалось поверить, что оно и правда сработает. Все, что ей рассказали, было похоже на вымысел и шутку, чтобы в итоге ткнуть ее лицом, какая же она глупая мышка. Она то и дело сомневалась и собиралась отказаться от этой странной затеи, но когда перед лицом снова появлялись дети, которые нуждались в Марте, она вспоминала, что нормальных лекарств им не купить. А значит, приходилось заниматься подобной чушью, которой боялась даже сама Марта.

На протяжении всего этого времени Марта должна была записывать каждый свой сон и каждый свой страх. Теперь ее утро начиналось не со спешки скорее накормить детей. Теперь ей приходилось вставать еще раньше, чтобы успеть внести все необходимые записи, ведь она не могла позволить детям увидеть, что она пишет. Выходило сумбурно и нелепо, но Марта не решалась спуститься в подвал, чтобы пожаловаться на свою нелегкую ношу. Она сама согласилась взвалить все это на свои хрупкие плечи. Она сама пошла на то, чтобы жить здесь и воспитывать бродяжек, хотя сама еще пару лет назад считалась ребенком. Сначала Марта записывала все так, словно кто-то, кроме нее, мог еще увидеть эти записи: кратко, сухо и скупо. Но через несколько месяцев этого регулярного ритуала ей даже понравилось. После таких записей на душе у Марты становилось легко и свободно, а все переживания съедала бумага и забирала их с собой. Записывать свои сны и страхи определенно оказалось приятнее, чем делать все остальное.

Список того, что было возможно достать в городе, Марта отдала Шершню и Крысу. Она попросила их быть осторожными, чтобы никто из горожан не заподозрил то, чем занимаются люди, живущие в проклятом доме. Ртуть и чистый спирт Шершень взял из аптеки за то, что помог перетаскать ящики старому аптекарю, так сказать, заработал честным трудом. Им повезло, что мужчина не стал задавать лишних вопросов, а спокойно рассчитался за выполненную работу не монетами, а ртутью и спиртом. Шершень, правда, после такой работы еще пару дней провалялся в постели, потому что сильно потянул спину, но Марта сделала все, чтобы отблагодарить его и помочь скорее подняться на ноги. Часть ее теперь начала опасаться, как бы Шершень не стал задавать больше вопросов по поводу их занятий. Если остальным детям Марта спокойно выдумала бы очередную историю, то Шершень, казалось, видел ее насквозь и повидал уже слишком много, чтобы верить вот так вот на слова. Но пока он верил и выполнял все, о чем просила его Марта. Без него она бы точно не справилась, а значит, стоило осторожнее обходиться с его доверием.

Белладонну и дурман Марта, Шершень и Крыс искали несколько месяцев. Клауса и Муху они с собой не брали и обязывали их присматривать за домом в их отсутствие, но на деле это было просто экономией времени, чтобы поскорее со всем управиться и не отвлекаться на самых младших. У Крыса в этом случае была привилегия, потому что Шершень сам брал его с собой и учил всему, что знал сам. Шершень сам взвалил на себя воспитание Крыса, как родного брата, а Крыс был этому только рад. Они ходили ранним утром и поздним вечером по лесам, чтобы их никто не видел, и рассматривали каждое встречное растение. Марта вырвала лист из одной книги в подвале, чтобы сравнивать рисунки с реальными растениями. Пока Шершень и Марта всматривались во все, что было хотя бы отдаленно похоже на нужные растения, Крыс таскал им все подряд, надеясь, что именно он их отыщет. Но поиски были тщетными. Только Крыс каждый раз объедался малины, когда понимал, что толку от него тоже мало. В один из последних походов в лес Шершень предложил им с Крысом порыскать по чужим садам и участкам и понадеяться на удачу там. Сначала Марта отказывалась, но в итоге отчаялась и согласилась. Так Шершень принес домой дурман и рассказал, что вынюхал у одной знахарки, где можно отыскать белладонну. А Марта в очередной раз убедилась, что без него ей ни за что не справиться.

Она проникалась родительской любовью и теплом к Шершню, когда он молча делал все, о чем просила Марта, не задавал вопросов даже на бредовые идеи и словно все еще выслуживался перед ней за еду и кров. Хотя сама Марта уже давно считала своей семьей. Какой еще человек согласится несколько месяцев выискивать редкие растения по лесу поздним вечером, если не семья? Оказалось, что белладонна росла под каменистым холмом возле соседнего городка, до которого добираться пешком нужно было несколько часов. Шершень сразу же сказал, что пойдет вместе с Мартой и одну ее не пустит, но тогда встал вопрос: с кем оставлять трех детей, когда самому старшему из них было всего девять? Рисковать и просить присмотреть за ними кого-то из соседей они не стали. Шершень несколько дней устраивал Крысу экзамен, как не спалить дом и выжить одним, пока они с Мартой будут в дороге. Благо было лето: топить печь не нужно, и было много еды с участка, чтобы детям не умереть с голода. Крыс ужасно разгордился, что его оставляют за главного, и со всей внимательностью слушал наставления от Марты и Шершня, чтобы взяться за это ответственное дело. С надеждой на лучшее Марта и Шершень ушли, а дети остались одни дома.

Когда рядом не было ни Крыса, ни Клауса, ни Мухи, Шершень внезапно превращался из серьезного и настороженного молодого парня в еще одного ребенка. По дороге он пинал камешки, жевал соломинку и рассказывал Марте про трактир, в котором помогает таскать бочки с пивом. Тот день выдался теплым, и на солнце глаза Шершня впервые казались не черными, а медово-карими, такими как у маленького щенка. С собой в дороге Марта испекла лепешки, и через два часа дороги они остановились на перерыв и обед. Лепешки были уже холодными, и не помогло даже полотенце, в которое Марта их обернула, но в чистом поле даже такая еда была в радость.

– Что с тобой? Заболела? – Шершень откусил кусок теста, а потом нахмурился и заглянул Марте в лицо.

– Почему? С чего ты взял?

– Ты не помолилась. Либо с тобой что-то не так, либо нас ждет небесная кара за такой проступок. Как же теперь мы будем жить? – Он наигранно вздохнул.

– Ну и чего ты ерничаешь? – Марта цокнула. – Мы в таких условиях, что теперь не до молитв. И не нужно говорить, что и дома мы не в лучших условиях! Я просто хочу сохранить иллюзию, что у нас все хорошо и мы самая обычная семья, а не побитые жизнью люди, которые бьются друг к другу, лишь бы не замерзнуть.

– Я не знаю, как бывает в обычных семьях. Я знаю, что от таких иллюзий нам ни горячо, ни холодно. А если появляется кусок хлеба, то нужно хвататься за него быстрее и благодарить только самого себя, что он вообще появился, – Шершень развалился на траву. – Да и что толку от этих благодарностей? Ими живот не набить. Благодарить нужно не словами, а делом. Чтобы была хоть какая-то польза.

– Польза есть от каждого. Иногда она просто в том, что человек есть. Посмотри на Клауса. Думаешь, если бы он не помогал мне с мытьем тарелок, я бы его меньше любила?

– Он – твоя кровь. Это другое, – Шершень посмотрел на Марту. – Любовь можно либо получить по факту рождения, либо заслужить.

– Ты сделал уже многое для того, чтобы тебя любили. Мы живем под одной крышей уже почти два года, и я считаю тебя тоже своей кровью.

– Не сравнивай. Это нормально, что ты любишь Клауса сильнее всех нас. Это нормально, что ты всегда будешь выбирать его, как бы мы ни изворачивались. Я не прошу у тебя другого. Но и ты не давай надежду, что что-то может быть иначе. Я замерзал задолго до тебя, как и остальные. Мы рады даже угольку тепла. И не нужно обещать нам пожар. – Шершень поднялся на ноги и чуть ли не убежал вперед. – Пошли уже, а то и завтра не вернемся.

Марта еще несколько секунд смотрела ему вслед и только потом пошла. Шершень говорил правильно, только вот Марте от этого не было лучше. Сравнивать их с Клаусом и правда было опрометчиво, но дело было далеко не в крови. И Марта не могла рассказать Шершню, в чем на самом деле была проблема. Она и самой себе все еще в этом не признавалась. Пока время есть, можно было отсрочить эту честность.

Когда Шершень и Марта вернулись с белладонной, было раннее утро. Дом был в порядке, а дети спокойно спали в своих кроватях. Шершень улыбнулся и сказал, что выпросит у знакомого торговца несколько леденцов за то, что они выжили и не спалили дом. Сами они уснули сразу же, свалились без задних ног в постели, не думая ни о завтраке, ни о травах. Следующим шагом было отыскать мандрагору, но тут Марта уже знала заранее, что самим ее не найти и придется с кем-то торговаться. До завершения эликсира оставалось совсем немного, и большая часть пути была уже пройдена. Марта спала и видела, как ее дети больше не болеют. Она видела, как все они в безопасности и любви еще, по крайней мере, до определенного дня. А что будет потом, ей было неважно. Она точно не хотела думать, что с ними со всеми будет через это время, ведь к тому времени Марта должна будет закончить то, что ей поручили.

Сам процесс создания эликсира оказался еще более нервным, чем сбор необходимых элементов. Марта занималась этим в подвале под покровом ночи под чутким руководством той, кто даровал ей этот рецепт. И она не скупилась на грубости и ярость, когда Марта делала что-то не так. Если в самом начале Марта все пыталась выслужиться перед ней и добиться хотя бы одного доброго слова, то теперь она даже не думала об этом. Для нее Марта всего лишь удобный инструмент для достижения цели. А инструменты не принято хвалить или жалеть. Для нее Марта должна была отдавать всю себя и выжимать из себя все соки, потому что ей это было важно. Если это было нужно ей, то значит, и остальные должны были приложить все усилия. Она всегда забывала, что Марта всего лишь делает ей одолжения. И только из-за этого одолжения Марта все еще в этом доме, все еще с Клаусом.

К зиме все было готово, и Марта наконец-то смогла выдохнуть. Она наконец-то смогла сделать перерыв от свиданий в темноте подвала и не появляться там еще хотя бы год. Теперь Марта снова могла вечерами читать детям сказки, расчесывать волосы Мухе и заплетать из них косы, зашивать одежду Крысу и продолжать Клауса читать, а еще больше времени уделять диалогам с Шершнем, даже если в них не было ничего серьезного.

19. Йозеф и тошнота

Их, молодых парней, собранных по всей округе, привезли на железнодорожную станцию где-то в Лотарингии. Название станции было замазано или стерто, ее окрестили уже как-то иначе, но Йозеф так и не услышал, как именно. Он вышел из поезда одним из последних и чуть не упал из-за давки. Было глупо надеяться повидать красивые виды новой страны. Было глупо думать, что здесь он нарисует хоть что-то, что не будет пахнуть смертью и порохом. Здание вокзала было изрешечено пулями, а выбитые стекла валялись на земле вместе с мусором, осколками кирпичей и старыми бинтами. Это было мелочью по сравнению с тем, что ждало его впереди, но даже сейчас стало тошно от видов и запаха. Йозеф даже не сразу смог разобрать, чем так сильно воняло, но увидел неподалеку разлагающийся труп лошади. Этот сладковато-приторный запах смешивался с запахом пота, табака и дегтя. Йозеф поморщился и пошел следом за солдатами, которых уже подгоняли криками офицеры.

Все было таким чужим, агрессивным и темным. Небо было затянуто серой пленкой и будто бы еще дополнительно давило сверху. Йозеф все пытался всмотреться в лица тех, кого привезли вместе с ним и отыскать хоть кого-то, кто так же напуган. Но лица солдат были пустыми и одинаковыми. Все они приняли свой долг – защищать родину – как должное, как самое правильное и единственное верное решение. Словно все эти молодые парни согласились с немым правилом, будто их только и растили для того, чтобы в итоге они пали под гулом взрывов вдалеке от дома. Йозефу до ужаса хотелось верить, что это не так и что он не один. Ему хотелось бы верить, что все это – одна большая постановка на милость офицерам, чтобы в итоге они потеряли настороженность, и тогда маски спадут, и солдаты снова станут самыми обычными людьми.

Йозеф все никак не мог отделаться от чувства, что все они – скот, пригнанный на убой. Толпа молодых парней медленным шагом, опустив головы из-за холодного ветра, шли следом за офицерами к землянкам. Йозеф осмотрелся. Место под землянки было выбрано явно не для комфорта, а для удобства обзора. Вокруг по полю были видны следы недавних боев: изуродованные снарядами деревья, воронки, заполненные мутной дождевой водой, обгоревшие остатки повозки. И снова его ударила дрожь от новой волны осознания происходящего. Теперь его дом – оборудованный окоп, соединенный с другими такими же. Его потолок – накат из свежеспиленных, еще пахнущих смолой бревен и жердей, на которые набросана земля и дерн для маскировки. Теперь его кровать – вырытое в стене углубление, застеленное соломой и плащ-палатками. Внутри было сыро, холодно и темно. Йозеф увидел, как по стенам медленно ползут жуки и мокрицы, а вещи некоторых солдат покрыты плесенью. Тошнота теперь будет ему верным попутчиком в этом новом доме.

Новый день начался с пинка унтер-офицера по ногам и крика: «Подъем, бездельники. Война не ждет». Он поежился от холодной, влажной земли под ним и низкого земляного потолка, пропахшего плесенью и дымом. Йозеф спал, не снимая сапог и шинели, но все равно промерз до костей. Рядом копошились другие солдаты – угрюмые, невыспавшиеся, неразговорчивые. Он для них чужак, «новобранчик», и никто не спешил с ним заговаривать. Йозефа это не сильно смущало. Ему и самому не особо хотелось дружить с этими людьми, а тех, с кем он хотел бы подружиться, здесь не было. Он еще не запомнил мест и поэтому следовал всюду за остальными, словно неразборчивый цыпленок. Первое дело – утренний туалет. Это было унизительно. В углу землянки стояла ржавая бадья с ледяной водой. Умывались они по очереди, брызгая водой в лицо. Бриться оказалось – особой пыткой. Руки дрожали от холода, а кусок мыла выскальзывал. Йозеф старался не задерживать очередь, и поэтому пока спешил, порезал тупой бритвой подбородок. Зубы он почистил пальцем, макая его в соду из своего вещмешка. Потом новая очередь у «рва» – отхожего места, ямы в дальнем конце траншеи, прикрытой рваным брезентом. Запах стоял такой, что перехватывало дыхание. Тошнота. Всюду лишь она.

На завтрак им выдали паек. Йозеф тут же отсел в сторону, чтобы понаблюдать со стороны за остальными и оказаться вне поля зрения, чтобы за ним вдруг тоже никто не наблюдал. Кто-то из старослужащих варил на жаровне кофе – густую, черную, горькую жижу из ячменя и цикория. Хлеб был темный, твердый как камень. Его нужно было размачивать в кофе, чтобы не сломать зубы. Йозеф пытался есть, но комок в горло не лез. Казалось, что сил не хватало даже на такие обыденные вещи, и он чувствовал, что из него выбили все доброе и хорошее еще утренним пинком. Йозеф ясно понимал, что это все только начало и через какое-то время ров, крики офицеров и твердый хлеб станут для него привычными вещами, но мысль об этом страшила его сильнее, чем вероятность больше не вернуться домой.

Остальной день пролетел слишком быстро, чтобы задуматься об отвратительности этого места. Началось все строевой подготовкой, бесконечными приказами: «Равняйсь! Смирно! Кругом!» и такими же бесконечными ошибками Йозефа из-за того, что он все еще был напуган, не привык и, более того, не хотел привыкать. Учения с винтовкой оказались не лучше. Никогда прежде он не держал в руках оружия, и теперь его пальцы деревенели, роняли патроны, а игольчатая винтовка казалась все тяжелее и тяжелее. И снова крик унтер-офицера о том, что из Йозефа стрелок, как из свиньи балерина, и что если он еще хоть раз уронит винтовку, то его отправят чистить сортиры всей роты. Он мог бы прислушаться и сильнее стараться, чтобы больше не нарываться на ругань, только вместо приказов в голове звенела мысль о том, что в этом грязном и жестоком месте ему и суждено умереть.

После обеда его поставили на пост на два часа. Нужно было стоять неподвижно у бойницы, вглядываясь в ничейную землю перед траншеей – полосу, изуродованную воронками и колючей проволокой. Каждый кустик казался подозрительным, и с каждой минутой Йозеф был близок к панике, что еще немного – и он ошибется, проглядит или, наоборот, нагонит ужаса. От напряжения ныла спина и ужасно затекали ноги. К концу поста голова начала гудеть от путающихся мыслей: он то думал о родном доме и семье, то с ужасом представлял, что вот-вот увидит приближающегося врага. После поста им дали якобы «свободное время». Но свободного времени здесь не было. Йозеф видел, что делали остальные, и понимал, что нужно было чистить оружие, амуницию, зашивать порванную форму. Он неумело возился со своим игольчатым штыком, пытаясь отскоблить грязь. Рядом вальяжно расположился вальхакер⁶ и, поплевывая, наблюдал за его мучениями, не предлагая помощи. Йозеф уже понял, что здесь каждый сам за себя и помощи ждать не стоит. Только вот все равно становилось еще более тошно от того, что он даже сам себе не мог помочь.

Несколько дней тянулись однообразно, тоскливо и сыро так, что Йозеф чуть не сбился со счета. Каждый день один и тот же хлеб, одни и те же крики, одни и те же занятия и одна и та же тошнота от подъема и до отбоя. Йозеф чувствовал, что сходил с ума, и единственное, что держало его на плаву, – блокнот, в котором он, хотя бы перед сном, делал зарисовки. Но не те, что обещал Фриде. Йозеф пытался по памяти рисовать пейзажи родного города, чтобы так чувствовать себя там, вместе с семьей. Из-за изнурительной работы, руки покрылись мозолями и царапинами, так что рисовать казалось намного труднее, чем раньше. Все линии выходили рваными и кривыми, а сделать их так, как нужно, никак не получалось. Йозеф все пытался нарисовать силуэт одного из спящих солдат, но выходило ужасно, и он решил отложить эту идею. Он оглядел землянку. Солдаты, красные от напряжения и жара печурки, курили, играли в карты и смеялись, умело находя повод в таком месте, а другие мирно спали, укрывшись своими шинелями.

Но тут Йозеф зацепился взглядом за человека, который так же сидел в стороне. Тот парень – его Йозеф уже видел, запомнил бледное, спокойное лицо и не по-солдатски внимательные глаза – сидел, прислонившись к бревенчатому подпорку, и читал. Он читал маленькую, потрепанную книгу в кожаном переплете, полностью отрешившись от окружающего хаоса, и время от времени его губы тронула чуть заметная, ироничная улыбка. Это чтение выглядело таким же естественным и необходимым, как для других – курение или игра в карты. Йозеф не мог оторвать глаз. Он видел, как свет коптилки золотит корешок книги, и ему дико, до боли в груди, захотелось нарисовать этого человека. Но, глянув в неудачные попытки за этот вечер, Йозеф отложил эту задумку, только вот желание хоть что-то сделать, никуда не пропало. Он не осознал, как встал и сделал несколько шагов через землянку, переступая через ноги и вещмешки. Он остановился перед читающим солдатом, не зная, что сказать, и почувствовал себя полным идиотом. Парень взглянул на Йозефа и удивленно приподнял брови.

– Я могу чем-то помочь? – его голос был низким, спокойным, без тени раздражения, к которому Йозеф уже начал привыкать.

– Я… просто… простите, хотел спросить у вас, что вы читаете?

Солдат снова улыбнулся, но уже не прочитанному, а Йозефу. Он развернул книгу корешком себе и прочитал Йозефу название.

– «Афоризмы житейской мудрости». Шопенгауэр.

– Мудрость? Здесь? – Йозеф нервно усмехнулся. – Что он пишет?

– Да, здесь. – Парень внимательно посмотрел на Йозефа, и в его глазах мелькнуло понимание. – Он пишет, что главная задача человека – не стать счастливым, а преодолеть страдание. Что счастье – это всего лишь временное отсутствие боли. А поскольку страдание – это основа жизни, то умный человек выстраивает свою жизнь не в погоне за призрачным счастьем, а в попытке минимизировать глупость и боль вокруг себя. – Он помолчал, давая Йозефу впитать эти слова. – Вот видишь вон того? – Парень кивнул в сторону унтер-офицера, который на улице орал на кого-то. – Он несчастен, потому что полон глупости и злобы, которые сам же и порождает. И он пытается сделать больно другим, чтобы заглушить свою собственную боль. Шопенгауэр советует держаться от таких подальше. Сохранять внутреннюю тишину. Находить ее в таких вот вещах. – Он легонько потряс книгой.

Йозеф замер, думая о том, что рассказал ему незнакомый солдат. От этих его слов, почему-то стало так легко, как не было еще ни сразу с приезда сюда. Хотелось подольше сохранить эту легкость и оставить внутри для нее особое место, спастись из этого хаоса хотя бы благодаря книге или благодаря незнакомому солдату.

– Меня Йозеф зовут, – выдохнул он, и почему-то собственное имя прозвучало до ужаса жалко.

– Эрих, – ответил тот и подвинулся на своем ящике, освобождая место. – Садись. Если хочешь, я могу почитать тебе вслух. Здесь есть один пассаж о пользе одиночества, который кажется мне сейчас особенно уместным.

Знакомство с Эрихом стало для Йозефа спасением. Он нашел себе того самого человека, который понимал его ужас, но не способствовал его росту. Эрих был спокоен всегда, и благодаря этому успокаивался и Йозеф. Каким-то случайным образом, после того вечера и Шопенгауэра они стали всюду ходить вместе. Точнее, Йозеф ходил за Эрихом, потому что больше никого не знал, а Эрих был не против. От глупостей Йозефа, конечно, Эрих не спасал, и он все также ронял винтовку, медлил на построении и выслушивал ругань и крики от унтер-офицера о том, какой Йозеф бездарный. Это расстраивало Йозефа, и он каждый раз чувствовал себя бесполезным и жалким. Обстановка дома и ссоры с отцом никогда не заставляли чувствовать его себя так отвратительно. Дома Йозеф списывал все на личную неприязнь и завышенные требования на фоне Филиппа. Здесь же требования оказывались еще выше, еще сложнее, а наказания все строже. Каждый раз, когда его называли баварским теленком или свиньей, хотелось удавиться и не попадаться на глаза сослуживцам, которые становились свидетелями. И только Эрих после всех унижений подходил к Йозефу, опускался перед ним на корточки и подавал руку, чтобы помочь встать.

– Не обращай на офицера внимания. Его мир ограничен длиной штыка и громкостью собственного крика. Он не понимает, что сила бывает разной.

– Какая еще сила? Сила идиотизма или неуклюжести? Тогда да, тогда я мастер, – Йозеф фыркнул, но принял помощь.

– Физическая сила – самая примитивная, – спокойно сказал Эрих. – Ею обладают быки и медведи. Ты же видел, как ломаются здесь «сильные»? Первый же артобстрел – и они рыдают, как дети. А знаешь, какая сила самая крепкая? – Он сделал паузу, давая вопросу повиснуть в воздухе. – Сила духа. Сила не сломаться внутри, когда ломается все снаружи. Сила видеть прекрасное в этом уродстве. – Он указал на блокнот Йозефа. – Вот твое оружие. Ты не разрушаешь, ты создаешь. И после этой войны от этого офицера не останется ничего, кроме горла, сорванного на крике. А от тебя – могут остаться эти рисунки. Кто из вас сильнее?

– Да, наверное. В твоих словах мои слабости и ничтожность становятся прямо даром свыше, – он улыбнулся, надеясь перевести разговор о своих недостатках в шутку.

– Ты давно не рисовал? Почему так?

– Руки не слушаются. Да и не знаю, что здесь рисовать.

– Попробуй видеть красоту даже в хаосе. Ты умеешь, я знаю.

И все-таки Йозеф был убежден, что Эрих видел его куда лучше, чем тот являлся на самом деле. Несмотря на все, что Йозеф рассказал ему о семье, о своей борьбе с волей отца и нежеланием взрослеть, Эрих все равно поддерживал его и продолжал говорить Йозефу о том, какой он молодец. Это избавляло от тошноты и придавало сил. В одну из ночей, когда их вдвоем поставили на караул, Йозеф решил разузнать что-нибудь и об Эрихе. А то все дни до этого он знал лишь то, что Эрих умный и любит Шопенгауэра. Отчего-то Йозефу казалось, что Эрих будет всячески изворачиваться и окажется, что за спиной у него есть какая-нибудь жуткая история, в которой он был злодеем. Йозеф верил, что не бывает таких идеальных людей. Он никогда не встречал таких. Каждый человек должен оказаться в чьей-то истории злодеем.

Но Эрих не изворачивался, а с удовольствием рассказал все Йозефу. Эриху было всего двадцать пять, и был он немногим старше Йозефа. Вырос он среди книг. Домашняя библиотека отца и мамина работа учителем привили ему глубочайшую любовь к чтению как к способу понимания мира. К моменту призыва Эрих был младшим преподавателем истории и литературы в той же гимназии, где когда-то учился сам. Он видел в истории и философии не набор дат и имен, а инструкцию к человечеству. Это все придавало ему спокойную, почти отстраненную печаль. Эрих рассказал, что видел глупость и трагедию происходящего еще до того, как все началось. Как и всех, его призвали по мобилизации. Для него, патриота не империи, а идеи Германии как земли поэтов и мыслителей, это был акт глубочайшего предательства этой самой идеи. Он не был ярым пацифистом, но видел в этой войне не национальный триумф, а шаг назад в варварство, торжество прусского милитаризма над разумом. Он пошел на войну не с радостью, а с чувством долга, граничащим с фатализмом – как человек, видящий надвигающийся поезд, но неспособный сойти с рельсов. Эрих рассказал, почему выбрал именно Шопенгауэра в качестве литературы на войну. Философия пессимизма, принятия страдания как данности и поиска спасения в интеллектуальной отстраненности оказалась для него идеальной психологической защитой. Эрих никогда не читал, чтобы забыться. Он читал, чтобы осмыслить абсурд, в котором оказался.

– Ты поэтому такой спокойный? Ничего не боишься? – Йозеф повернулся на Эриха. – Говорят, скоро придет приказ выступать. А ты спокоен, как и в первые дни.

– Конечно же, боюсь. Только идиот не будет бояться здесь. – Эрих мягко улыбнулся. – Нужно просто знать, что делать со своим страхом.

– И что же делать?

– Принять его. Позволь ему быть. Не пытайся его задавить. Представь, что твой страх – это не враг, а испуганная птичка, которая сидит у тебя на плече и дрожит. Ты не можешь его выгнать, но ты можешь не дать ему управлять тобой. Дыши глубже. Смотри не в темноту, а на звезды. Они ведь никуда не делись. – Эрих указал рукой на просвет в облаках. – Страх – это реакция тела. А твой разум, твоя душа – они свободны. Не позволяй телу диктовать им условия.

– Ты и, правда, идеальный. С ума сойти.

– Не выдумывай. – Эрих снова улыбнулся и потрепал Йозефа по волосам.

Утро началось с приказа, который зачитал по роте капитан: «Получен приказ о наступлении. Цель – охват и сковывание французских сил у Меца. Выступаем в шестнадцать ноль-ноль. Получите усиленный паек и боеприпасы». В землянке тут же воцарилась тишина, и она была тяжелее и гуще любых криков. После минуты давящей и отвратительной тишины поднялся гул голосов, напоминающий пчелиный улей перед грозой. Следующие несколько часов стали похожими на бесконечный и лихорадочный поток обязанностей, лишь бы занять руки и мысли, чтобы не думать о грядущем вечере. Больше всего времени заняла чистка оружия, с которой у Йозефа и так были натянутые отношения. Но теперь нужно было подойти к этому особенно тщательно. Каждый патрон проверялся на осечку, а стволы винтовок чистились с особым рвением. Эрих наблюдал за тем, как Йозеф чистил винтовку, чтобы он точно все сделал правильно, и небольшая ошибка не стоила ему жизни. Все лишнее – письма, фотографии, личные безделушки – упаковывалось и складывалось в вещмешки, которые должны были остаться в обозе. На себе оставляли только необходимое: оружие, патроны, штык-нож, плащ-палатку, флягу, котелок и сухой паек. Самым тяжелым оказалось сесть и написать письма домой. Многие солдаты сели писать свои последние письма, и даже грубый вальхакер, который любил посмеяться над Йозефом, с особой нежностью выводил слова карандашом. Йозеф просидел над бумагой дольше положенного, но все казалось ему до ужаса абсурдным. Как ему описать все, что происходило и что будет правильным сказать? Когда пришло время заканчивать, Йозеф все-таки написал несколько строк:

«Идем в наступление. Беру твой оберег с собой. Надеюсь, сработает. А если нет, прости, что не сдержал обещание. Если вдруг не напишу тебе следующее письмо, скажи родителям, что я умер тут по глупости. Придумай, что меня завалило землей в землянке. Не говори про наступление. А пока я еще жив, жди меня, пожалуйста».

Гул артиллерии на горизонте стал ближе и громче. Теперь это были отдельные, четкие раскаты, иногда сливающиеся в короткую канонаду. Через их позиции начали двигаться другие части: кавалерийские разъезды, артиллерийские батареи, занимающие новые позиции. Лица у всех были озабоченные, сосредоточенные, больше не было никаких шуток. К привычным запахам лагеря добавился резкий запах жженого пороха, который ветер доносил с передовой. И Йозеф снова поежился.

Ровно в четыре часа прозвучала команда: «Построиться! Рота, на выход!». Солдаты, как один, тяжело поднялись. Звякнули затворы винтовок – последняя проверка. Ранцы с грохотом надели на спины. Они построились в колонну. Йозеф встал рядом с Эрихом. Он дышал часто и поверхностно, сердце колотилось где-то в горле, а рука, сжимавшая винтовку, была мокрой от пота, и снова начало невыносимо тошнить. Йозеф сжал в нагрудном кармане маленький камешек Фриды и медленно выдохнул. Фрида странная и причудливая. Ее оберег должен был сработать. У чудаков все работает.

Колонна тронулась. Они шли походной колонной, друг за другом, сначала по проселку, потом свернули на разбитую дорогу. Справа и слева тянулись поля, уже тронутые приближением осени. В обычной жизни это был бы красивый вечер. Но сейчас красоты не существовало. Была только спина впереди идущего солдата, грохот сапог по щебню и тот самый, нависающий гул, который становился все громче. Но даже так Йозеф задержал взгляд на полях, думая о том, что если вернется живым, то обязательно что-нибудь нарисует. Даже если руки не будут слушаться. Даже если не останется рук. Йозеф шел, уставившись в серую шинель Эриха перед собой. Внезапно Эрих, не оборачиваясь, протянул назад руку с открытой флягой.

– Глотни. Только немного.

Йозеф взял флягу, сделал глоток. Ром обжег горло, но помог прочистить голову.

– Спасибо, – прошептал он.

– Дыши ровно, – так же тихо ответил Эрих, все не оборачиваясь. – Считай шаги. До тысячи, а потом снова. Мы просто идем на прогулку. Все остальное – потом.

Это был их последний островок нормальности, друг, идущий впереди, и счет шагов, который должен был отгородить их от того ада, что ждал впереди, у стен Меца. Йозеф сосредоточился на спине Эриха и начал считать: «…сорок три, сорок четыре, сорок пять…». Это был его единственный якорь, спасающий от паники и отвратительной тошноты.

***

Их рота залегла на краю поля, изрешеченного воронками. Как только раздалась команда «Огонь!» начался настоящий ад, и Йозеф решил, что умрет в самом начале от страха и ужаса, который сковал его тело. От шума заложило в ушах, и стало не просто громко, а физически больно слышать треск собственных винтовок, сливающийся со звуком французских шаспо, и визг артиллерийских снарядов. Этот визг заставлял инстинктивно вжимать голову в плечи, пока не раздастся грохот разрывов, от которого подкашивались ноги. Все вокруг было в дыму, и казалось невозможным разглядеть хоть что-то дальше десяти шагов. Йозеф видел перед собой только силуэты и частые вспышки выстрелов, мигающие вдали. Он замер от ужаса и прижал винтовку ближе к себе. Йозеф не мог стрелять, и его пальцы окоченели на холодном металле, не мог сделать шаг и даже пошевелиться, словно этот безликий механизм, пожирающий жизни людей, уже загипнотизировал его и приготовился сожрать.

Он больше ничего перед собой не видел, и все звуки стали далеким гулом в голове. Йозеф почувствовал, что из ядра сражения его в одно мгновение унесло куда-то далеко-далеко, и вот он уже очутился дома, с семьей. Лишь далекий грохот хоть немного напоминал об этом кошмаре, но перед глазами была мама, Ида и два малыша, которые широко улыбались Йозефу. Он и сам им улыбался. Сейчас Йозеф пожалел, что так мало времени проводил в семейном кругу и все пытался сбежать куда-нибудь подальше в поля, чтобы побыть в тишине и зарисовать новый закат. Сейчас он бы отдал все на свете, чтобы провести с родными хотя бы минуту взамен на час времени здесь. Йозеф зажмурился, чувствуя, что долго так не простоит на одном месте. Ему не позволят так долго стоять, и непременно убьют, как легкую мишень. И будет всем плевать, что эта мишень сама в ужасе и не представляет совершенно никакой опасности. Йозеф слышал крики сквозь звонкий гул взрывов, но не мог разобрать слов. Теперь он по-настоящему был бесполезен и напоминал скорее марионетку, которая упадет туда, куда ее отбросит. Крики становились все громче, и тут Йозеф почувствовал, что его куда-то отбросило. Только теперь он смог открыть глаза и прийти в себя, но увидел перед лицом Эриха.

– Я же сказал, ложиться! – Впервые за все время Эрих повысил голос.

Йозеф осмотрелся. Они лежали на дне воронки, заполненной мутной жидкостью. Именно эта ледяная жидкость вернула Йозефа к реальности и придала бодрости. Только вот из-за такого внезапного возвращения его мигом окатил ужас и паника. Он и правда сейчас мог умереть. И непременно умер бы, если бы Эрих не схватил его за пояс шинели и не бросил их обоих в эту воронку. Пока Йозеф осознавал все произошедшее, Эрих все еще пытался отстреливаться из-за края воронки, а когда он вернулся к Йозефу, то схватил его за плечи и посмотрел прямо в лицо. Взгляд Йозефа метался из стороны в сторону и Эрих никак не мог поймать его, но теперь он хотя бы слушал, теперь он хотя бы был в безопасности.

– Дыши. Давай, со мной. Вдох и выдох. Дыши, Зепп. Давай вместе.

Эрих дышал нарочито глубоко, чтобы Йозеф послушался и сконцентрировался только на дыхании. Через несколько секунд паника отступила, и Йозеф наконец-то смог посмотреть на Эриха, боясь встретиться в его глазах с усмешкой или упреком, которые и без того преследовали Йозефа ото всех, кроме одного человека. Но в его глазах не было злости или упрека, там была лишь решимость защитить.

Через минуты все стихло. Атака захлебнулась, а французы отошли на свои позиции. Свист пуль стал гораздо реже, а артиллерия перенесла огонь куда-то дальше. Бой закончился так же внезапно, как и начался: звуки оружия сменились голосами и криками раненых, а запах жженой травы пришел на смену запаху пороха. Йозеф все так же сидел в грязной воде и дрожал то ли от страха, то ли от холода. В голове все еще не укладывалось то, что он, и правда, жив. Это все казалось даже смешным. Йозеф и пережил это сражение. Удивительно. Рядом, опершись спиной о земляную стенку, сидел Эрих. Он достал из-за пазухи фляжку, отпил и протянул ее Йозефу.

– Вот видишь, – его голос снова стал спокойным, но хрипота все равно придавала ему усталости, – наша прогулка закончилась. Так будет каждый раз. А потом мы встанем и пойдем дальше.

Йозеф посмотрел на Эриха. Первое сражение закончилось, но не было никакой радости или славы. Йозеф смотрел на свои руки и увидел лишь грязь. Всюду была грязь, запах гари и смерти. От этого не избавиться и оно будет преследовать еще долгое время после сражения. Этим пахла война, а не как ему обещали. Йозефу говорили, что здесь можно доказать свое мужество и показать смелость, а он только пропитался насквозь смертью, гнилью и порохом. Йозеф не понимал, как можно в этих условиях думать о чем-то, кроме собственной жизни, хотя и это у него плохо получалось. Сохранение его жизни оказалось даже не его заслугой, что уж говорить о подвигах. Если бы одним вечером Йозеф не встретил своего ангела-хранителя, то уже давно стал просто телом, неизвестным солдатом, чье тело даже не отправили бы семье, а просто оставили на поле боя. Если бы не Шопенгауэр, Йозеф бы стал просто одним из имен погибших. Если бы не Эрих, он был бы мертв.

Вернувшись в землянку, Йозеф исполнил свое обещание. Он написал Фриде: «Спасибо за оберег», а потом начал рисовать. А рисовать в такое время он мог только одно, и этим одним был Эрих. Йозеф был жив. Эрих тоже был жив. Но теперь имело значение лишь то, что вся эта война, землянка и сражения вызывали не только тошноту. Теперь война сама по себе вызывала отвращение и ненависть. А с таким настроем было невозможно находиться на ней.

20. Марта и чертовщина

Одним вечером Марта убрала сборник сказок братьев Гримм на полку и принялась готовить детей ко сну. Крыс и Шершень жили в одной комнате на втором этаже, Мухе они обустроили комнату по соседству, а Клаус с Мартой – на первом, где и остановились в свой первый день. Марта уже хорошо выучила, что Крыс лучше спит, если ему подоткнуть одеяло и зашторить окна, чтобы луна не освещала комнату. А еще обязательно поговорить с ним тихо и медленно, чтобы он успокоился и начал засыпать. Обычно Марта рассказывала ему, какие у них планы на завтрашний день, чем ему и Шершню предстоит заняться. И самое главное, что у них все хорошо и завтра будет только лучше. Крыс кивал Марте, улыбался, а потом незаметно проваливался в сон. С Мухой все было проще, она и сама прекрасно справлялась с тем, чтобы уснуть. Только если заболевала, то просила, чтобы Марта посидела с ней подольше и погладила по голове после горького лекарства. А в обычные дни от Марты требовалось лишь поцеловать ее в макушку светлых волос и укрыть одеялом. Муха требовала много внимания и любви к себе, но никогда не озвучивала это, а просто смотрела на Марту большими глазками и надеялась, что она все прочитает и увидит в них. Сложно было не прочесть, когда девочка тут же становилась ласковой и нежной, если ее покрепче обнять и подольше с ней поговорить. Клаус ложился спать сам, еще до прихода Марты в комнату. Он забивался в угол на маленькой деревянной кроватке и утыкался носом в подушку, будто бы сворачиваясь в клубок. Марта гладила его по светлым кудряшкам, когда он уже крепко спал, и тоже шептала о том, какой у них завтра будет замечательный день. Шершня ей не нужно было укладывать спать. С ним был совершенно иной ритуал ночных посиделок на крыльце или кухне. Иногда они о чем-то говорили, иногда просто молчали и пили тусклый травяной чай, но это уже тоже стало своеобразной традицией, которую они не смели нарушать, даже если день был тяжелым.

В этот вечер Марта читала книгу, а Шершень просто молча сидел рядом с ней, словно охранял эти призрачные минуты покоя и тишины для Марты. Он уже прикрыл глаза и задумался о чем-то, но все равно продолжал сидеть рядом, как самый преданный пес. Они молчали уже около часа, но так и не уходили с кухни, потому что это был единственный час спокойствия и тишины. Марта не задавала вопросов Шершню, не прогоняла его спать и не пыталась завязать диалог в такие минуты. Она просто изредка бросала на него взгляд, а когда он начнет совсем со стула валиться, тогда и скажет, что устала и можно идти спать. Но пока Шершень сам выбирает и остается с ней в такой непривычной близости, Марта не станет его гнать. Тут тишина прервалась скрипом ступеней на лестнице, и Марта с Шершнем одновременно вскинули голову, чтобы увидеть источник шума. Дети никогда не вставали посреди ночи и всегда спали крепко, поэтому ночной шум был в новинку. Ни Марта, ни Шершень не поднялись с места, а просто ждали, пока тот, кто проснулся, сам придет на кухню. Но на кухню никто не пришел, а шум с лестницы затих. Марта посмотрела на Шершня, и тот просто молча пожал плечами. Дом был старым и жутким, поэтому периодически скрипел и выл просто от старости. По крайней мере, так Марта сказала Крысу, когда тот начал жаловаться на шорох в подвале. Спустя несколько секунд тишины раздался хлопок, и теперь уже Марта с Шершнем не просто вскинули голову, а подорвались с места, потому что это хлопнула входная дверь. В прихожей никого не оказалось, а значит, кто-то вышел наружу. Выглянув в окно, Марта и Шершень заметили Муху, которая в одной ночной рубахе удалялась от домика. За окном была поздняя ночь, и только полная луна освещала город, как сотня фонарей. Молчаливым сговором Шершень с Мартой решили следовать за ней, но не мешать. Мало ли, Муха решила вернуться к семье, а они вообще-то никого у себя не держали.

Отчего-то они решили не окликать Муху и не спрашивать, куда и почему она уходит. Отчего-то они решили, что будет достаточно просто убедиться, что с ней все в порядке. Через несколько минут пути, когда они уже прошли рынок и приближались к соседней улице, Марта обратила внимание, что Муха очень странно идет. Она двигалась будто марионетка, ее движения были резкими, рванными, и она спотыкалась о собственные ноги. Уже тогда у Марты закрались сомнения, а все ли в порядке. Лица Мухи они не видели и были слишком далеко, чтобы рассмотреть что-то помимо походки. Марта посмотрела на Шершня, и ничего благоприятного в его взгляде не нашла – он тоже сомневался и был напуган происходящим. Муха остановилась у одного из обветшалых домов и так же медленно и рвано направилась внутрь. Марта с Шершнем не стали следовать за ней, а подошли к окнам, чтобы увидеть, зачем же все-таки маленькая девочка пришла сюда ночью.

Дом был совсем маленьким и старым, и Марта сразу поняла, что жили там не богатые люди, а с достатком чуть больше, чем у Марты и детей. Сначала было тихо и темно, и даже прищурившись, невозможно было что-то рассмотреть. Тогда Марта решила, что Муха всего лишь решила вернуться домой, к своей семье. Но потом на кухне замелькали тени и послышались громкие, искаженные звуки. Луна, будто бы смиловалась и заглянула в окно старого дома, чтобы осветить картину Марте и Шершню. И под покровом луны они увидели Муху. Вся она была в крови, а оскал на лице напоминал скорее звериный. Только теперь они смогли разглядеть ее лицо. Оно больше не было таким бледным и хрупким. Ее дикие, стеклянные глаза метались по комнате, а изо рта текли слюни и кровь. Шершень тут же прижал руку ко рту Марты и вдавил ее в стену, чтобы та не кричала и не выдавала их присутствия.

В углу комнаты лежало женское тело с неестественно вывернутой головой и не подавало признаков жизни. В руке Мухи, от света луны, блеснул мокрый от крови чугунный ухват, забитый волосами. Муха стояла посреди комнаты, и взгляд ее метался по стенам, но никак не мог сосредоточиться на окне, чтобы заметить Марту и Шершня. Ее плечи вздымались от тяжелого дыхания, а руки дрожали так, что едва ли держали ухват. За спиной Мухи мелькнула тень, и она тут же выпрямилась и оскалилась, чувствуя себя хищником на охоте. На кухне появился невысокий мужчина и попытался схватить Муху, но она ударила его ухватом в живот, а потом запрокинула голову и нечеловечески завопила. Мужчина пытался отползти от нее как можно дальше. Марта видела в его глазах ужас и такой страх, какого никогда прежде не встречала. Он что-то бормотал себе под нос, но его слов было не разобрать из-за стекла. Муха откинула ухват в сторону, словно он ничего не весил, а потом напрыгнула на мужчину и вцепилась зубами ему в шею. Как бы сильно мужчина ни пытался оттолкнуть от себя Муху, она не отцеплялась и только сильнее вгрызалась. Кровь брызнула ей в лицо и залила пол кухни, а глаза мужчины закатились. Только когда тело обмякло и перестало сопротивляться, Муха отдернулась и посмотрела ему в лицо. Она рычала, чавкала как голодный щенок. Она облизывала кровавые губы и тоненькими пальцами хваталась за плечи мужчины. Муха напоминала животное, которое еще не достаточно наигралось со своей жертвой и все надеялось ее оживить, чтобы позабавиться еще. Ее маленькая грудь ходила ходуном, а глаза больше не казались звериными – они были пусты. Муха села посреди кухни на корточки и обхватила колени руками. Она покачивалась из стороны в сторону и смотрела в одну точку, но будто бы ничего перед собой не видела.

– Что это за чертовщина… – выдавил из себя Шершень через пару минут.

– Это не Муха. В нее что-то вселилось. Я знаю ее. Я видела ее. Это не она. Ты сам знаешь, что она очаровательная девочка с добрым сердцем, а не чудовище.

– Что мы будем делать? Надо уйти, пока не рассвело, чтобы нас не увидели. Надо… она… я не знаю, что делать. – Шершень отшатнулся и схватился за голову. – Мы оставим ее здесь? – Он поднял черные глаза на Марту и поджал губы.

– Нет. Мы заберем ее домой. – Марта не думала над ответом ни секунды. – Она наша семья. Мы заберем ее и будем защищать. Никто в городе не узнает, что наша Муха убийца.

– Она опасна. Рискнешь Клаусом ради случайной девочки? – Шершень удивленно посмотрел на Марту.

– Подарю уголек той, кому обещала, – тихо, но уверено ответила ему Марта, припоминая старый разговор.

Марта сняла с себя пальто и вручила его Шершню. Им нужно было поймать в него Муху и отнести домой, чтобы не привлекать внимания. Муха скулила и стонала, сидя на полу, словно это ей сейчас перегрызли горло. На Шершня и Марту она не кидалась и более того – вообще их не замечала. Когда Шершень накинул на нее пальто, зажал Муху, чтобы она не извивалась, она истошно завопила и постаралась выбраться. Тогда Марта подошла к ней, заботливо стерла кровь со щек и поцеловала ее в лоб. Тогда Муха немного успокоилась, обмякла и повисла, завернутая в пальто на плече Шершня. Действовать нужно было быстро, пока их никто не заметил. Отныне дети должны быть в безопасности, а по городу пройдут слухи о маньяке-убийце, убившем семью Вайс.

21. Йозеф и обещание

После боя под Мецом солдатам дали отдохнуть, но совсем немного. Никто из них не чувствовал радости и ликования над тем, что французы отступили. Выиграв это сражение, они все равно понесли потери, хоть и не такие грандиозные, как могли бы быть. Йозефа все не отпускала мысль о том, что он был в шаге от статуса «потери» и выжил он всего лишь из-за случайности. Он пытался об этом не думать, пытался принять факт своего нахождения на войне и заставить себя свыкнуться, но это было для него слишком противоестественно. Все нутро Йозефа отвергало эту войну и не желало иметь с ней ничего общего. Никакие сражения, победы и героизм не стоили того, чтобы каждый день просыпаться и думать, что ему просто повезло, вот он и выжил. Йозеф все мечтал проснуться в родном доме и рассказать Иде об ужасном сне, в котором он мог погибнуть, но его спас добрый друг. Только вот до родного дома было так же далеко, как и до конца войны. Выбора не было и приходилось смириться со своей участью.

Немецкие войска активно вели наступление, пытаясь окружить французские силы в Меце. Взвод, где находились Эрих и Йозеф, не участвовал в крупных сражениях, а скорее выполнял задачу по «зачистке» и контролю территорий и деревень в тылу наступающих частей, чтобы предотвратить диверсии и действия французских партизан. Переживать это казалось намного проще. Виды и атмосфера все еще давили на голову и мешали отключиться, но хотя бы здесь не было шума стрельбы из винтовок и разрывов снарядов. Это хотя бы немного помогало Йозефу представить, что все не так уж и плохо, или, по крайней мере, убедить себя в этом. Они двигались по территории Лотарингии: по полям, изуродованным войной. Поля были частично убранные, частично вытоптанные колесами пушек и подковами, а невысокие холмы изрезаны оврагами. Проселочные дороги разбиты в грязную кашу дождями и марширующими колоннами. Йозеф оглядывался по сторонам, надеясь увидеть что-то чистое и невинное, но повсюду видны отметины жестокости и смерти: брошенные, разграбленные крестьянские домики с забитыми ставнями, остовы сгоревших повозок, воронки от снарядов, заполненные дождевой водой. Воздух по-прежнему пах дымом и гарью от сожженных деревень и трупов животных.

После первого сражения под Мецом настроение у солдат было давящее и тревожное. Они уже не ждали открытого боя, представляя его во всех красках, но ожидали выстрела из-за каждого угла. Солдаты были измотаны многонедельными маршами, плохим сном и скудным питанием. Красивая и грозная форма стала грязной и порванной, сапоги покрылись засохшей грязью. Их лица, которые раньше казались Йозефу довольно молодыми и бодрыми, будто бы за пару дней постарели, стали обветренными и уставшими. Вместо собранности и дисциплины царило раздражение и нервозность. Страх перед невидимым противником делал их подозрительными и агрессивными. Они устали от напряжения, и эта усталость искала выхода через гнев.

Взвод вошел в одну из деревень на своем пути. В ней не осталось даже намека на то, что когда-то здесь могли бы жить люди. Она была совсем небольшой, и даже так из нее умудрились вытравить всех людей и всю жизнь. В деревне стояло несколько домов, церковь с поваленной крышей на центральной площади и кругом одни поля. Жители из нее давно бежали или были убиты, но Йозефу все-таки хотелось надеяться на первый вариант. Он на секунду задумался, а каково это – быть прогнанным из собственного дома по чьей-то чужой воле? Людей вытравили словно паразитов, заботясь лишь о желании что-то доказать друг другу. Здесь наверняка жили дети и старики, которые просто хотели мира и спокойствия, а их лишили даже такой простой радости. Внезапно из-за угла выскочила небольшая фигура, щуплая и вся в саже, – маленький мальчик возраста Пауля, одетый в лохмотья. Увидев солдат, он вытаращил глаза и не смог даже сдвинуться с места, а просто замер, сжимая в маленьких ручках корзину.

Раздалась команда задержать мальчишку, и два солдата бросились выполнять приказ. А мальчишка даже не убегал. Он стоял на одном месте и не шевелился, испугавшись такого количества людей в форме. Солдаты схватили его за грудки и потащили к унтер-офицеру, и из корзинки мальчика вывалились хлеб и небольшая картофелина. Унтер-офицер, который был особенно падок на крики и шутки над Йозефом, схватил мальчика за руку и поднял ее. Он что-то кричал про шпионство, грязь и гадость. Возможно, он нашел именно такой жалкий и животный способ напомнить всем о власти и перенаправить страх в злость даже к ребенку. А, возможно, он уже давно превратился в животное, которому было свойственно кидаться на слабых, чтобы самому не стать в конец пищевой цепи. Пока унтер-офицер кричал на ребенка, не обращая внимания на его слезы, называл его французской жабой, подошел командир, с пренебрежением глянул на мальчика и отдал приказ заканчивать. Унтер-офицер растянулся в улыбке и повернулся к солдатам, надеясь отыскать там желающих. Йозеф вздрогнул и приоткрыл рот, чтобы сказать хоть что-то. Нельзя было этого допустить. Разве было правильно позволить солдатам расстрелять ребенка? Разве Йозеф допустил бы, чтобы такое случилось с Паулем? Но он не успел ничего сделать, потому что Эрих грубо сжал его локоть до боли.

– Молчи, – его шепот ледяной и срочный. – Он пристрелит тебя рядом с ним. Это не спасет мальчика. Это бессмысленно.

В этот момент два солдата, не дождавшись добровольцев, грубо схватили мальчика под мышки и уволокли его за ближайший сарай. А он даже не кричал, но наверняка понимал, что происходит. Мальчик не вырывался, а просто тихо и по-детски всхлипывал. Раздался один-единственный короткий хлопок пистолетного выстрела, который казался громче разрыва снаряда из-за давящей тишины деревни. Солдаты переглянулись. Кто-то нервно переступал с ноги на ногу. Кто-то усмехался, пытаясь скрыть напряжение. И ни один не сделал ровным счетом ничего.

И все продолжилось дальше. Колонна двинулась прямо мимо сарая, и солдаты, из стыда или отвращения, старались всячески не смотреть в ту сторону. А Йозеф не мог не смотреть. Это казалось ему оскорбительным и слишком бездушным. Нельзя было допустить убийство ребенка, а потом сделать вид, будто ничего не было. Йозеф смотрел на маленькое бездыханное тело в грязной луже, он видел его лицо, измазанное в саже, и светлые дорожки от слез на бледных щеках. Йозеф не мог дальше идти. Ноги подкашивались сами собой, а голова закружилась. Он остановился у забора, и его стошнило. Стало невыносимо противно от самого себя и своей никчемности, которая теперь стоила целой жизни.

– Зепп, – Эрих положил руку на плечо Йозефу, но тот сбросил ее с себя и отшатнулся.

– Не трогай меня, – он оскалился. – Это был ребенок. Не шпион, не солдат. Просто ребенок. Это было убийство. А мы просто стояли и смотрели. Мы ничего не сделали, чтобы спасти его. Как это называется по твоему Шопенгауэру? Это он оправдает?

– Нет. Ничто это не оправдывает. Моя философия лишь объясняет, что такие, как эти офицеры, руководствуются не разумом, а животным страхом и глупостью. Я не остановил его, потому что это привело бы к расстрелу нас обоих. Это не оправдание. Это факт. Иногда выжить – уже акт сопротивления.

– Хватит. Меня сейчас снова стошнит уже от твоих слов, – Йозеф отмахнулся, а потом поднял взгляд на Эриха и поджал губы. – А если бы там был я? Если бы меня решили расстрелять за неповиновение?

– Это не одно и то же, – Эрих удивленно вскинул брови.

– Нет, это одно и то же. В чем между нами разница? В том, что я ношу форму? Эрих, он был ребенком! – Йозеф усмехнулся, но это скорее был нервный смешок. – Если бы приказали отвести меня за этот сарай, ты бы тоже оказывал акт сопротивления тем, что сжимал бы чью-то руку и просил молчать?

Эрих прикрыл глаза и отвернулся. Сначала Йозеф хотел добиться его ответа любой ценой и, если потребуется, то выбить силой. Ему хотелось ткнуть Эриха носом в его собственную нелепую правду, которая на войне начала давать сбои. Но вместо этого Йозеф просто вздохнул. Если бы он услышал ответ, то лучше бы его и правда расстреляли сейчас в этом сарае, чем он двинется дальше с этим осознанием.

– Если бы это был ты… – Эрих посмотрел на Йозефа, и больше в его взгляде не было присущей ему наставнической ноты, а осталась лишь усталость и сожаление, – я не стал бы молчать. Я встал бы рядом с тобой. И мы пошли бы за этот сарай вместе.

Йозеф слушал его, только вот все равно легче от этого ответа не становилось. А от представления этого образа, который рисовал перед ним Эрих, становилось еще хуже.

– Но это не помогло бы тебе. Это лишь означало бы, что нас расстреляют двоих вместо одного. И твоя смерть все равно ничего бы не изменила. Система осталась бы нетронутой. А мы были бы просто двумя очередными трупами. Ты хочешь такого героизма?

– Я не знаю, чего я хочу! – почти закричал Йозеф. – Но я знаю, что то, что только что произошло, неправильно! И то, что мы ничего не сделали, тоже неправильно! И твои умные слова с прагматичной жестокостью этого не исправят.

– Я знаю, – тихо и с сожалением соглашается Эрих. – Они не исправят. Они лишь… помогут это пережить, чтобы мы могли дожить до дня, когда это можно будет исправить. Если такой день когда-нибудь наступит.

Йозеф сжал челюсть до скрипа зубов. В нем больше не осталось сил ругаться или злиться, и хотелось просто свалиться в одну из грязных луж, чтобы перестать существовать в этом месте и мире, где убийство ребенка нельзя предотвратить, потому что это все равно его не спасет. Эрих снова положил руку на плечо Йозефу, и в этот раз он ее не скинул.

– Я не позволил бы тебе броситься под пули, потому что ты нужен мне живым. Здесь и со мной. В этом аду только твои рисунки, твои слова и твое нежелание принимать эту грязь напоминают мне, что мы все еще люди.

Даже через несколько недель перед лицом Йозефа все еще оставалась картинка того ребенка. Это была не первая смерть, свидетелем которой он стал, но именно в тот день, когда невинный мальчик рухнул в лужу с простреленной головой, в Йозефе что-то сломалось. Если раньше он все еще надеялся, что находился здесь во благо своей родины, исполняя свой долг, то теперь увидел своими глазами, что именно подразумевалось под этим долгом. Если долг – убийство тех, кто ни в чем не виновен, то Йозеф лучше до конца жизни останется должником. Он видел этого мальчика, когда ел, когда ложился спать и когда просыпался очередным ужасным днем. Иногда он не понимал, почему другие не проживают этот кошмар так же сильно, как и он. Почему тем, чьи руки в крови, намного проще закрыть глаза и жить дальше, когда Йозеф не мог нормально спать и постоянно чувствовал липкую и вязкую вину внутри? Сначала он просто не понимал и пытался найти хотя бы песчинку переживаний в других солдатах, а потом начал злиться, что все они просто деревянные куклы, которыми в детстве играли сестры, в них нет ничего или больше ничего не осталось. На одном из ночных караулов, где Йозеф снова остался с Эрихом наедине, он снова решил поднять эту тему и поделиться переживаниями, чтобы голова не лопнула. Йозеф много злился, переживал, а потом снова злился на всех остальных и их черствость.

– У всех свои первые призраки. Твоим первым стал этот мальчик, которого убил даже не ты. У других – это жертвы их собственных поступков. Не вини их за то, что они видят совершенно иные лица в своих снах, – тихо говорил Эрих, глядя на голый лес.

– Кого видишь ты?

– До нашего знакомства, в контратаке под Гравелотом. Мы столкнулись лицом к лицу, и я действовал на автомате. Он был намного старше меня и уже седел. Я успел среагировать быстрее и проткнул его штыком. А он посмотрел на меня с таким удивлением, словно встретились мы не на войне, а на рынке. Я до сих пор помню звук, с которым он умирал, и этот его взгляд. Его лицо я вижу до сих пор.

Йозеф внимательно смотрел на Эриха, как подрагивают кончики его пальцев и брови сдвигаются над переносицей. Он был уверен, что руки Эриха чисты, что сам он – образ мирной жизни, которую не успела запятнать война. Но она оказалась беспощадна и уже успела прикоснуться к этому светлому и чистому лику, в котором Йозеф уже успел отыскать опору и поддержку. Но во всем этом рассказе его зацепил не столько сам факт убийства, сколько дрогнувший образ Эриха, как непробиваемого разума. Наверное, за последние дни Йозеф все чаще стал видеть в нем обычного человека, равного себе, а не возвышенный идеал, который читает философию в землянке. Только вот даже обычный и настоящий Эрих все равно был ближе к вымышленному идеалу и чистоте, чем любой из остальных солдат.

– И как ты с этим живешь? Как другие с этим живут?

Эрих наконец повернулся к нему, и в тусклом свете его лицо казалось высеченным из камня.

– Не живут. С этим существуют, как с хронической болезнью. Иногда она затихает, иногда – обостряется. Ты не забываешь, ты просто учишься носить это в себе, не давая этому себя съесть. Как ноша за спиной. С ней тяжелее идти, но идти можно.

– А разве это правильно? – голос Йозефа дрогнул. – Просто носить? Как будто ничего и не было?

– Нет, – Эрих сказал это просто и честно. – Это не правильно. Это – необходимо. Другого выхода нет. Либо ты несешь этот груз, либо ты ломаешься и идешь на дно. Либо… – он запнулся, – либо ты становишься как тот офицер, и тогда груза для тебя вообще не существует. Ты предпочитаешь какой вариант?

Йозеф молча покачал головой. Он снова посмотрел на звезды. Мелкие светлые крапинки рассыпались по небу, напоминая о родном чистом небе дома. Оно там всегда было таким. Небо было таким же и в детстве, и Йозеф до ужаса любил ночью выйти на крышу и разлечься на ней, чтобы рассмотреть каждую крапинку. Небо не изменилось, а вместо крыши родного дома под Йозефом теперь грязь и кровь. И только звезды напоминали ему о том, что его не всегда окружала война.

– Я просто не понимаю, – прошептал он. – Как все это вообще возможно? Как люди могут делать это друг с другом? И как потом просто жить?

– Никто не знает, Зепп. Никто. Ни генералы, ни философы. Все книги мира не дают ответа на этот вопрос, когда ты сидишь в окопе и помнишь лицо человека, которого убил. Единственное, что мы можем… – он обернулся к Йозефу, и в его глазах не было готовых ответов, только общая, разделенная усталость, – это помнить. И не дать этому миру сделать из нас таких же. Держаться за тех, кто помнит то же самое.

Эрих последовал за его взглядом. Он видел что-то свое в этом небе и звездах и, может, вспоминал что-то особенное, связанное с этим. Но это точно было что-то хорошее. Такие чистые и ясные звезды просто не могли хранить в себе плохих воспоминаний, и Йозеф понадеялся, что сотрется и это воспоминание об убийствах и смертях. Он бы хотел запомнить что-то приятное, связанное с небом, хотя бы просто Эриха.

– Ты часто зовешь меня Зепп. Почему? – захотелось переключить диалог куда-нибудь в другую сторону, чтобы оставить после себя что-то хорошее, а не только воспоминания о болезненности войны.

– Это ведь сокращение от твоего имени. Тебя так не называли? – Эрих удивленно посмотрел на него. – Я могу называть тебя полным именем.

– Не нужно. Пусть будет Зепп.

Ночь была длинной, но за разговорами пролетела в одно мгновение. Йозеф рассказывал Эриху, что как только все закончится, он сожжет эту чертову форму на костре и никогда не наденет ничего тяжелее легкой рубахи. А еще обязательно купит горячего хлеба с рынка и будет наслаждаться им, как самым лучшим деликатесом, чтобы забыть этот отвратительный и черствый кусок, которым их кормят здесь. Йозеф говорил, что как только вернется домой и его руки заживут от мозолей, он нарисует самую бредовую и смешную картину безо всякого смысла на огромном холсте, чтобы повесить его дома в знак напоминания о том, что всякий ужас заканчивается. Эрих улыбался этим рассказам Йозефа, смеялся вместе с ним, а потом попросил изобразить его в виде карикатуры в уголке этой картины, а Йозеф пошутил, что нарисует его с усами еще длиннее и гуще, чем сейчас.

Эрих тоже рассказывал Йозефу о своих планах. Говорил о том, как пойдет в кофейню, закажет там свой любимый кусок яблочного штруделя и будет сидеть там несколько часов в полной тишине. Эрих согласился с Йозефом сжечь чертову форму и больше никогда не вспоминать о ней, но навсегда напомнить лица тех, кто пал в этой войне, и беречь память о них.

В ноябре поступил приказ атаковать и захватить укрепленную ферму «Ла-Гранж», занятую французскими морскими пехотинцами, известными своим упорством. Солдатам не дали никакого тактического хитроумия. Прямая лобовая атака через открытое поле. Они молча слушали, понимая, что это – смертный приговор, но оспаривать приказы было нельзя. Разве позволили бы оспаривать приказ биомассе, пушечному мясу, которое должно было одним днем превратиться в фарш? Утром, перед наступлением, им выдали двойную порцию шнапса, видимо, в качестве компенсации за угробленную жизнь. Йозеф выпил залпом, но жидкость не согрела, а лишь усилила тошноту. И снова, перед шагом в неизвестность, он вспомнил про Фриду и ее оберег. В этот раз писать он ей не стал. Она и так знала, что нужно было делать в случае гибели. Она и так получила слишком много писем и регулярно отвечала на них, подбадривая Йозефа. Удивительно, но младшая сестра оказалась нормальной и даже милой, а не странной девочкой, которой всегда считал ее Йозеф. Ему даже захотелось пообщаться с ней ближе, когда все закончится. Если это все закончится.

Поле, на котором должно было проходить сражение, после осенних дождей превратилось в сплошное месиво. Вместо золотистого цвета и обилия трав оно стало глубокой и вязкой грязью, перемешанной с навозом с ближайших ферм. Его всюду избили воронки от снарядов, заполненные мутной и маслянистой водой, а редкие островки пожухлой и вытоптанной травы совершенно не спасали. В этом месте не было укрытий, и было нереально быстро двигаться. Стоило только раздаться команде «атаковать», первая волна рванула из окопа, но сразу же начала тонуть в этом болоте. Сапоги с чудовищным чавканьем вытаскивались из грязи и тут же снова погружались в нее. Бежать было невозможно. Можно было только бездумно брести, склонив головы, под беспощадным огнем.

Французские шрапнельные снаряды рвались над головами, разбрасывая вокруг сотни свинцовых шариков, а частый и хлесткий треск винтовок казался в несколько раз интенсивнее немецкого огня. Как бы сильно немецкая артиллерия ни пыталась подавить огневые точки, но снаряды часто ложились коротко, разрываясь среди своих же цепей. Ужасал теперь не звук взрывов и выстрелов, а крики и мольбы о помощи людей вокруг. Вместо патриотических кличей в ушах звенели животные вопли ужаса, боли и отчаяния. Кто-то кричал о помощи в пустоту, кто-то звал санитаров, а некоторые просто звали маму.

Йозеф брел по этому месиву, спотыкаясь, надеясь укрыться от огня и, желательно, выжить. Его винтовка давно покрылась грязью и стала бесполезна. Он видел, как впереди упал солдат, раненный в живот. Он полз к воронке, но грязь не отпускала его, и он медленно, на глазах у Йозефа, тонул в луже, захлебываясь жижей, окрашенной его собственной кровью. И самое отвратительное чувство – отсутствие удивления или шока от увиденного, потому что люди гибли вокруг десятками и сотнями. В этом месиве невозможно было сожалеть каждому, и смерть сослуживцев стала обыденностью. Рядом разорвался шрапнель, Йозеф вздрогнул, а затем увидел, как слева упал солдат, у которого отсутствовала половина лица, а глазное яблоко повисло на щеке. Атака захлебывалась. Цепь залегла. Все, кто еще был жив, кинулись в воронки от снарядов. Йозеф кубарем скатился в одну из них, падая в ледяную воду по пояс. Рядом с ним оказались еще трое солдат. Один сразу же начал бешено, истерично кричать, пока товарищ не ударил его по лицу, чтобы заткнуть.

В воронке творился еще больший кошмар. Труп немецкого солдата, раздувшийся и посиневший, плавал рядом, касаясь Йозефа своей холодной, мягкой рукой, а вода розовела от крови. Не осталось места даже тошноте, или же она стала такой ежедневной рутиной, что Йозеф перестал обращать на нее внимание. Его уже несколько месяцев ежедневно окружали трупы, гниль и смерть. И самое страшное во всем этом было однажды привыкнуть и перестать видеть во всем этом что-то неправильное. В эту же воронку буквально залетел Эрих. Он тяжело дышал и закрыл глаза, чтобы прийти в себя, а Йозеф тут же бросился к нему, чтобы убедиться, что тот не ранен. Эрих открыл глаза и подмигнул Йозефу, словно они сейчас находились не в эпицентре ада и не рисковали быть убитыми. Пули продолжали щелкать по краю воронки, сбрасывая комья глины. Подняться – верная смерть. Остаться – медленное сумасшествие.

Это была самая настоящая ловушка. Неизвестно, сколько им пришлось бы сидеть в этой очередной зловонной луже с трупами, но по ним продолжали стрелять, не прерываясь ни на секунду. Солдаты сидели в воде, смотрели на мертвых товарищей и слушали непрерывный трек винтовок. Невозможно было выдержать эту пытку, и несколько бросились бежать из западни. Стоило им подскочить и броситься бежать, как Йозеф подскочил следом, но Эрих вцепился в его шинель и бросил обратно в воронку. Только Йозеф хотел возмутиться, как выбежавшие солдаты попадали замертво, а обстрел продолжился.

– Я тебя искал для того, чтобы сейчас ты решил смертником сделаться? – закричал Эрих. – Спокойно. Надо продержаться до темноты. Главное, дыши и не думай задыхаться, как тогда, под Мецом.

– Искал?

– Конечно. Если за тобой не присматривать, ты же натворишь дел. – Эрих тяжело вздохнул. – Все хорошо будет. Надо дождаться темноты. А пока даже не думай высовывать голову.

Йозеф кивнул и опустился на корточки перед одним из трупов. Из этой воронки невозможно было даже отстреливаться, потому что с выгодных позиций французы замечали любое движение и сразу пресекали любые попытки побега из ловушки. Эрих был прав. Оставалось только ждать и смотреть на тела, которые добрались до темноты раньше, чем она наступила. В воронке время тянулось отвратительно долго, а за пределами все еще было слышно крики, стоны и вопли умирающих. За пределами воронки все еще не прекращалась стрельба. Несмотря на их рисковое положение, Эрих периодически поднимался на локте и делал один выстрел в сторону французских позиций. Йозеф, хоть и не знал, попадал ли Эрих в цель, но почему-то был уверен, что все было именно так. Его поражало и восхищало это хладнокровие и уверенность в кошмарных условиях. Даже будучи не в лучших позициях, Эрих умудрялся доказывать Йозефу, что они все еще живы, а значит, опасны. Это хладнокровие сильно контрастировало с тем, каким Эрих был в мирные часы: он спокойно говорил о своем страхе, о своих кошмарах и желании поскорее выбраться из этой бесконечной мясорубки. Но на поле боя, как будто в нем не оставалось страха и слабостей, а разум мастерски переключался в режим выживания, который еще и успевал искать и спасать Йозефа.

– Пожалуйста. Если меня убьют, отошли все мои рисунки семье. Я сестре обещал показать. Будет некрасиво, если обещание не выполню, – сказал Йозеф через несколько часов пустой перестрелки.

Эрих бросил на него быстрый взгляд, поджал губы и сделал несколько выстрелов из воронки. Когда он снова лег в липкую и вязкую грязь, то посмотрел на Йозефа с сочувствием и какой-то неясной нежностью.

– Обещаю, – Эрих нахмурился. – Но ты тоже мне пообещай кое-что. Если убьют меня, ты выживешь. Выберешься отсюда любой ценой, вернешься домой и нарисуешь все это. Изобрази суку-офицера в образе свиньи, например, – он улыбнулся.

– Нет! Я…

– Обещай! Я не так много прошу. Пусть это будет твоей местью за нас всех. Памятью о реальной войне, а не о долге и героизме, про которые будут говорить.

Йозеф долго смотрел на Эриха, надеясь, что тот сведет этот разговор на нет. Но Эрих никогда не заканчивал все недосказанностью, ему нужна была точка, и Йозефу пришлось кивнуть. Все это казалось таким странным и неправильным. Эрих взял на себя ответственность за память о Йозефе. Йозеф взял на себя ответственность за жизнь ради Эриха.

Когда стемнело, дождь усилился, пришел приказ «отходить». Но отходить – не значило встать и пойти. Это значило ползти. Ползти по грязи, под свист пуль, цепляясь за трупы, как за вехи. Они выбрались из воронки и начали долгий, унизительный путь назад. Эрих полз первым, прокладывая путь, оглядываясь, чтобы Йозеф не отстал. Они ползли по колено в кровавой жиже, их форма, лица, оружие – одно сплошное месиво из грязи, крови и человеческих останков. Йозеф смотрел на все это, и единственным его желанием было поскорее добраться до спокойного и безопасного места. Никакие мысли о доме больше не казались реальными, и война начала превращать его в пустое существо, которое могло думать только о жизни и смерти, дышащей в затылок. Они кое-как добрались до своих окопов, и их вытащили за шиворот. Они упали на дно траншеи, не в силах пошевелиться. Атака провалилась. Потери – катастрофические.

Йозеф лежал и смотрел в глиняную стену окопа. Он не чувствовал облегчения. Он чувствовал только леденящую пустоту и всепроникающую, тошнотворную грязь. Он больше не человек. Он – кусок грязного мяса, который чудом уполз с бойни. И единственное, что напоминало ему, что он еще жив, – это тяжелое дыхание Эриха рядом. Эрих, который нашел его и снова спас. Йозеф задыхался от мысли, что Эрих в очередной раз сделал это ради него, а не для того, чтобы прослыть героем. В этом аду бессмысленной бойни их дружба становится единственным осмысленным и нужным шагом. И потерять Эриха будет равносильно потере самого себя.

22. Марта и Муха

Всю ночь после убийства мужчины и женщины Марта просидела у кровати Мухи. Бешенство сменилось бессилием, и Муха вела себя так, словно оказалась в прострации. Даже во сне она скулила и выла, словно раненная собака, и Марта все никак не могла ее успокоить. Муха ужасно дрожала и была насквозь мокрая, словно попала под дождь. Она все еще была ужасно бледной и в засохшей крови и слюнях. Марта была уверена, что действовала девочка неосознанно и поэтому не хотела, чтобы с утра она увидела грязную одежду и окровавленные руки. Марта взяла таз с теплой водой и протирала Муху от грязи, крови и пота. Это оказалось не так просто, потому что периодически у Мухи случались судороги, и она внезапно хватала во сне Марту за руку и снова что-то бубнила под нос. Сколько бы Марта ни приговаривала, сколько бы ни пела колыбельные, Мухе это не помогало. Она успокаивалась сама по себе, но затем это все повторялось, и Марте оставалось лишь ждать. Шершень принес кувшин воды и поставил его на подоконник, чтобы у Мухи не было обезвоживания, когда она проснется. Сложнее всего оказалось вымыть кровь из спутанных волос и грязь из-под ногтей, и Марта сделала все, что могла, чтобы девочка с утра не увидела ужасающую картину. До самого рассвета Марта сидела над Мухой, как бы сильно Шершень ни уговаривал ее пойти спать. Марта все отказывалась, боялась, что Мухе станет хуже. В конце концов, Шершень ушел, а Марта уснула прямо на полу, держась за руку девочки и уложив голову ей на кровать.

Марта проснулась от шевеления на кровати и тут же подскочила. Муха склонилась с кровати, и ее тошнило, но желудок был пуст, и все сопровождалось просто спазмами. Она прижала колени к груди, легла обратно на кровать и заскулила от боли. Ее карие глазки были красными и опухшими от слез, а в уголке губ засохла слюна и кровь от того, что во сне Муха прокусила язык. Марта приподнялась, чтобы проверить температуру у Мухи, но та мигом вздрогнула и забилась в угол кровати. Если вчера Муха была дикой зверушкой, спущенной с поводка, то теперь напоминала забитую дворнягу. Марта взяла кувшин и налила в стакан воды для Мухи. Девочка осушила его мигом, и Марта налила еще ей воды. Муха выпила несколько стаканов, потом зажмурилась, и ее снова вырвало желчью и слизью. После нескольких таких циклов она нашла в себе силы посмотреть на Марту и прохрипела:

– Я умираю?

Марта поджала губы и протерла тыльной стороной ладони лоб Мухи. Сейчас она казалась еще меньше и могла бы сломаться от любого неловкого прикосновения. Муха бросилась в объятия к Марте, надеясь спрятаться от всего в ее теплых руках. Марта еще раз погладила Муху.

– Не умираешь. Я не дам тебе умереть, хорошо? Ты сильная девочка. Просто немного заболела. Ну ничего, поправишься.

– Мне снились родители, – Муха посмотрела на Марту. – Я делала им больно.

Марта вздрогнула. Она тут же вспомнила дикие глаза и то, как маленькая девочка вгрызалась в шею мужчины. Марта снова увидела перед собой животное, которое не различало ничего и не чувствовало ни жалости, ни сочувствия, а только жажду крови. Она вспомнила, как Шершень подошел к ней, и Муха начала рычать. Вспомнила, как они вдвоем завернули ее в старую куртку и кое-как унесли домой, пока Муха продолжала рычать, скулить и вырываться. А еще она вспомнила два изуродованных тела взрослых людей, которые, как оказалось, были Мухе родителями. От этих воспоминаний начало тошнить, но Марта улыбнулась Мухе и поцеловала ее в лоб, укачивая на руках, словно совсем маленького ребенка.

– Расскажи мне про родителей. Почему ты от них сбежала?

– Я хотела кушать. Дома еды не было. Они думали, что это из-за меня. Из-за моего голоса. Сам дьявол говорит моим ртом и приносит семье несчастье, – Муха прокашлялась и прикрыла глаза. – Все кружится. Голова болит.

– Отдыхай, моя дорогая. Если что-то будешь нужно, я рядом. Можешь просто постучать. Я заварю тебе зеленого чая. А ты постарайся еще поспать, – Марта укрыла Муху одеялом, задернула шторы и вышла из комнаты.

Она чувствовала себя ужасно уставшей и вымотанной за всю прошедшую ночь, но впереди ждал еще день, полный дел и обязанностей. Марта только сейчас опомнилась, что она даже не приготовила завтрак детям. Ей стало до жути стыдно. Было несправедливо и неправильно жертвовать благополучием других детей, ради одного. Было неправильно забывать о Клаусе и уделять больше внимания остальным. Марта прикрыла глаза и вздохнула. Ей нужны были силы, чтобы пережить этот день на ногах, а ночью, если Мухе не станет хуже, Марта сможет отоспаться. Она спустилась вниз и замерла в проеме, когда увидела происходящее на кухне. Шершень, Клаус и Крыс сидели за столом и держались за руки, молясь, а перед ними на столе стояли небольшие плашки с кашей на пятерых. Марта даже боялась пошевелиться, чтобы не спугнуть такую идиллию, и просто молча стояла и улыбалась.

– Все, закончили молиться. Теперь быстро едим и за работу. Кто последний из-за стола выйдет, тот моет посуду. – Шершень хлопнул в ладони, а потом заметил Марту и улыбнулся. – Что стоишь? Садись давай, пока каша не остыла.

– Сам готовил? – Марта села на свое место за столом.

– А какие еще варианты? Критикуй мои кулинарные навыки.

Марта попробовала кашу. Она была слишком водянистой и совершенно несоленой, овсянка скаталась в комочки, а еще она немного подгорела. Но Марта ничем не выдала специфичный вкус, а посмотрела на Шершня и одобрительно кивнула.

– Да у тебя талант. И что ж ты раньше ничего нам не готовил? – Она заметила, как Шершень довольно улыбнулся, но тут же опустил голову. – Неужели и слова молитвы запомнил?

– Эта чушь мне ни к чему. Но я запомнил, сколько секунд нужно сидеть с закрытыми глазами перед едой, – сказал он это тихо и, наклонившись к Марте, чтобы не подрывать ее авторитет перед Крысом и Клаусом. – Ты же приучила их к нормальной жизни. Я не стану отучать.

– Спасибо, – одними губами прошептала Марта, и они вернулись к завтраку.

Если еще вчера или сегодняшним утром Марте казалось, что все пошло под откос и теперь ей точно не справиться со всеми навалившимися неприятностями, то теперь, когда она увидела, что ее окружает такая поддержка, все было не так плохо. Шершень был уверен, что Марта знает, что делать, и именно поэтому вслепую следовал за ней и поддерживал каждое ее решение. Наверное, он бы несколько раз подумал, стоит ли это делать, если бы видел чуть дальше той картинки, которую демонстрировала ему Марта. А, может, он бы все равно оставался верен и предан ей, поскольку Марта была единственной, кому Шершень смог довериться.

Через пару дней Марта нашла небольшую подработку в саду, не так далеко от дома. Какая-то пожилая дама неплохо платила за то, чтобы кто-то выдернул ей все сорняки и полил участок. Марте это было всего на пару часов, а денег хватило бы на новую ткань для детской одежды. Она помнила, что никогда не любила шить, сколько бы мама ее ни обучала, а теперь жалела, что не слушала внимательнее ее наставления, потому что сейчас Марте приходилось обучаться всему с нуля. Благо, дети были неприхотливы, и подопытных на разные размеры у нее было достаточно. Первые минуты Марта сомневалась насчет этой подработки, потому что Муха все еще себя неважно чувствовала, а Крыс с Клаусом снова могли устроить бардак, но Шершень убедил ее, что сам вернется через час и все будет в порядке. И Марта ему поверила. Она наказала Крысу и Клаусу присматривать за Мухой, держать дом в порядке и не выходить из него, пока не вернется Шершень. Сколько бы дети ей ни кивали и ни соглашались, она все равно не верила, что в итоге дом останется целым.

Как только Марта вышла из дома, Крыс с Клаусом переглянулись. Каждый раз, когда они оставались дома одни, у них сразу же появлялись грандиозные планы, что можно учудить и как себя развеселить. Сегодня особо веселиться не хотелось, ведь в доме еще была Муха, которая не симпатизировала ни Клаусу, ни Крысу. На цыпочках они пробрались к ее комнате и прислушались – Муха спала. Крыс пихнул Клауса в плечо и предложил задушить ее подушкой, пока она спит, а Клаус в ответ на это только закатил глаза. Смерти Мухи он не хотел, ведь это бы ничего не дало. Марта уже любила и заботилась о ней, как о самой маленькой и хрупкой. Раньше для нее Клаус был самым маленьким и любимым, но стоило появиться этой девочке, так все сломалось. Он всего лишь хотел донести Мухе, что она не особенная, и особенных в этом доме явно нет. Поэтому ей не стоит привлекать к себе лишнего внимания Марты и выпрашивать любовь, когда все дети в равной степени претендуют на это.

Клаус с Крысом вошли в дверь и увидели, как Муха свернулась калачиком на кровати и сладко спала. Они оба мигом поморщились и закатили глаза. Даже спящая Муха выглядела как маленькая потерянная принцесса, которую все вокруг только и хотели, что любить и оберегать. В такие моменты они чувствовали себя двумя дракончиками, способными посягнуть на счастье принцессы. Клаус уже несколько раз возмущался Крысу, что не стоило им приводить Муху в дом, а Крыс лишь пожимал плечами, убеждая, что никакого права голоса у него в этом вопросе не было. Ситуация достигла апогея, когда Марта всю ночь провела у постели Мухи и так и не пришла уложить остальных, как всегда делала в другое время.

– Проснись, – ткнул пальцем Крыс в Муху.

Муха не просыпалась, а только нахмурилась и что-то невнятно пробормотала. Тогда Крыс еще раз ткнул пальцем ее в щеку, а Клаус потряс за плечо. Муха непонимающе разлепила свои большие глазки и удивленно уставилась на мальчиков. Стало мигом странно и некомфортно, когда они вдвоем склонились над ее кроватью и хмуро смотрели, как она просыпается. Спросонья у Мухи не хватило сил и голоса, чтобы спросить у них, в чем дело, и поэтому она просто изумленно смотрела, надеясь, что они и сами ответят ей.

– Ты не особенная. Мы жили здесь задолго до тебя. То, что ты девочка, не делает тебя особенной, – сурово сказал Клаус. – Не будь воровкой.

– Да! Подумаешь, заболела. Я вон тоже чуть не сдох, но не ныл тогда, чтобы со мной всю ночь сидели. Ты не единственная, кого нужно любить.

Муха все еще не понимала, о чем они говорят и что от нее требуют, поэтому просто периодически смотрела то на одного, то на другого. Клаус наклонился над Мухой и поморщился, переводя взгляд на Крыса. От Мухи несло рвотой, потом и кровью, а сама она выглядела как маленькое животное, загнанное в угол двумя хищниками. Это прошлой ночью она сама была опасным зверем, теперь в ней этого не осталось. Теперь она снова была маленькой и напуганной девочкой.

– Вы что тут устроили? – за спиной раздался голос Шершня.

Клаус и Крыс вздрогнули и тут же захотели бежать, но он перегородил им путь, взял за руки и молча повел вниз.

– Это было отвратительно. Она болеет, ей плохо, а вы тут вздумали угрожать, – Шершень усадил их на диван и хмуро посмотрел сверху вниз. – Когда кому-то в доме плохо, он становится приоритетом. Это нормально. Почему вы ведете себя так грубо? – Он вздохнул, а потом устало добавил: – Я не стану отчитывать Клауса, у него есть на это Марта, а вот с тобой, мой дорогой Крыс, мы серьезно поговорим вечером.

До прихода Марты Клаус просидел в комнате, думая над тем, что сказал им Шершень. После разговора на диване Шершень увел куда-то Крыса и явно высказал ему за все, что тот тут устроил. Клаус даже не знал, радоваться или расстраиваться, что ему в итоге придется слушать нотации именно от Марты, а не от Шершня. Может, было бы проще выслушать разочарование от Шершня и потом делом загладить вину? С Мартой было сложнее. С ней всегда и во всем было сложнее, и Клаус не всегда ее понимал. Иногда, когда он только просыпался, то смотрел на Марту и думал, что совершенно ее не знает или же знает, но какую-то другую Марту, которой сейчас с ним в комнате нет. Клаус даже не мог понять, почему вдруг обозлился на Муху, ведь недостатка во внимании и любви Марты он явно не ощущал. Как будто это было просто слепое ревностное желание, чтобы она принадлежала ему одному.

– Расскажешь, что такое сегодня было? – Марта зашла в комнату.

– Ничего не было.

– Правда? А вот мне тут рассказали, что вы с Крысом вздумали Муху обижать и обвинять в том, что ее любят больше. – Марта села рядом с Клаусом. – Что скажешь?

– Нечего сказать.

– Почему ты так поступил? Ты, правда, думаешь, что я люблю Муху сильнее?

– Не знаю.

– Ты же понимаешь, что это неправда? Мухе сейчас нехорошо и поэтому я должна о ней заботиться чуть больше. Но в обычное время я же не выделяю кого-то одного. Почему ты так поступил?

– Может, мне мало? Может, я хочу, чтобы ты выделяла? Например, меня.

Марта отшатнулась и удивленно посмотрела на Клауса, отчего-то пугаясь его слов. Ей захотелось сказать ему, что это неправильно. Она впервые подумала о том, насколько они с ним разные. В свое время они оба были окутаны любовью и купались в ее лучах, так сильно, как только могли. И если теперь сама Марта хотела разделить это чувство с теми, у кого никогда не было и не будет такой возможности, то Клаус решил, будто ему мало. Ей даже захотелось указать, что Клаус никогда не был обделен любовью и всегда имел ее столько, о чем остальным детям стоило только мечтать. И как сейчас он смеет говорить, что ему мало? Как же жаль, что он все равно этого не помнит и любое ее слово будет пустым звуком. Марта нахмурилась, вздохнула, а потом все равно обняла Клауса подрагивающими руками. Она любила своего маленького Клауса так же сильно, как и остальных детей. А еще она сильно боялась и опасалась того, кем в итоге станет ее маленький Клаус, ведь сколько бы она ни старалась воспитать его по-своему, Клаус все равно не сгибался и проявлял свою истинную природу.

– Смотри, что у меня есть, – Марта достала из кармана пальто леденец и протянула его Клаусу. – Гостинцы от тетушки.

– У меня есть тетушка? – Клаус непонимающе посмотрел на Марту, но леденец взял.

– Нет. Мы с тобой только вдвоем друг у друга, – она снова обняла его и уткнулась носом в макушку. – С каждым днем все больше.

23. Йозеф и язвы

К концу октября Йозефу начало казаться, что это все просто затяжной кошмар, где каждый день повторялся заново и менялась лишь одна незначительная деталь. В этом кошмаре их поднимали ранним утром, или же они совсем не спали; иногда были сражения, которые, к сожалению, уже перестали казаться чем-то особенным, а страх за свою жизнь стал ежедневным сопровождением. Менялись в этих кошмарах не события и места, не мысли и ощущение неизбежности разрушения, которое снаружи постепенно начинало перебираться внутрь. Менялись люди. Йозефу казалось, что изменились все, кроме них с Эрихом. Йозеф смотрел в лица парней, которых везли вместе с ним: они были молодыми и напуганными, а теперь за несколько месяцев будто бы постарели и озлобились друг на друга. Все чаще стали происходить драки и ссоры между солдатами, которые, конечно, пресекались, но совершенно не меняли состояние. Менялись и прожженные офицеры, которые с самого прибытия Йозефа были скупыми на эмоции и обожженные огнем фронта. Теперь их лица выглядели пустыми, словно война выбила из них даже тот стержень, который они за годы воспитали в себе, а вся храбрость и уверенность в правильности действий превратилась просто в механическое желание спустить в могилу любого вместо себя. Внезапно стало страшно не просто умереть. Стало страшно потерять себя прежде, чем пуля или снаряд выбьет из тела жизнь. Если выживет эта пустая и озлобленная оболочка, в которой не осталось ничего от настоящей личности, то такая жизнь казалась хуже бессмысленной смерти. В такие моменты Йозеф думал просить Эриха самому всадить пулю ему в лоб, если однажды Йозеф перестанет ужасаться жестокостью войны или вдруг сам присоединится не к вынужденному, а к осознанному насилию.

Но о таком Йозеф все же решил не просить. Он решил, что если произнесет это вслух, то сделает шаг навстречу этим кошмарным трансформациям и полной потере контроля собственных действий. Йозеф был уверен, что его намерение отказаться от бессмысленной жизни в вечном ужасе было намного правильнее, чем перестать видеть разницу между справедливостью и насилием. Война для него всегда была не справедливостью, а лишь концентратом жестокости, куда запихали неповинных людей, чтоб высасывать из них все живое. Она превращала людей в одичалых животных, которые, сбившись в послушную стаю, шли перегрызать своих сородичей, будучи уверенными в собственной правоте. Война не щадила, пробиралась под кожу и варварски выгрызала все остатки человеческой души, оставляя рубцы, в которые забивалась только злость и грубость. Йозеф чувствовал на себе это влияние, ее вяжущие следы в голове, от которых было не избавиться и не стереть. Он понимал, что эти следы будут с ним на протяжении всей жизни, они уже вросли под кожу, уже оставили там язвы, и Йозеф мог только постараться не допустить еще большее распространение этих язв.

Вечерами Йозеф сидел у костра и чувствовал это ядовитое жжение внутри, чувствовал, как гной заполнял открытые язвы, а черви ворошили воронку, устраивая себе гнездо. Он не мог остановить этот процесс, но мечтал содрать с себя кожу и наживую вырезать каждую язву, оставленную войной. Йозеф надеялся, что пока он чувствовал и ощущал инородность этих язв, пока противился их распространению и все надеялся сохранить хотя бы большую часть своего прежнего рассудка, то победил. За все это время у него была своя война – не сойти с ума и остаться человеком, а не стать героем и солдатом. В такие моменты ему особенно важно было видеть Эриха рядом с собой, увидеть в его глазах ту же борьбу и почувствовать немую поддержку, что он не один. Йозеф не один боролся внутри себя с напором, который так и намеревался его одолеть и переломать. Йозеф не один цеплялся за кусочки прошлого, чтобы хотя бы в воспоминаниях посмотреть на себя прежнего. Йозеф не один мечтал вытравить из головы все кадры и картины с того самого момента, как он прибыл на войну и стал солдатом.

Помимо Эриха, Йозефу помогали держаться за самого себя письма. Раньше, когда он только оказался на фронте, то был убежден, что не станет в любую свободную минуту писать полотна текста. Йозефу казалось, что это излишки для тех, кто не может существовать без своей семьи, кто убивается от тоски. Лишь им необходимо постоянно доказывать самим себе, что они все еще нужны где-то за пределами войны. Но перед первым же сражением Йозеф написал письмо Фриде, с которой никогда не был так близок, как могли быть близки братья и сестры. Тогда впервые за все время Йозеф почувствовал себя спокойно. Так он начал писать письма домой в любое время, когда была возможность.

Писал он исключительно Иде и Фриде, и содержание этих писем колоссально различалось. Иде Йозеф всегда писал, что все хорошо. Он рассказывал об успехах и просил ее побольше писать в ответ что-то о доме. Йозеф знал, что Ида читала эти письма вместе с мамой на кухне, а заставлять их обеих нервничать было неправильно. Ида много писала о детях, о родителях и говорила о том, как сильно скучает и поскорее бы ее брат был рядом с ними. Читая письма Иды, Йозеф снова мысленно перемещался в родной город и проживал все события вместе с ними, хоть и был далеко. Но спустя дни все равно поедал себя ощущением, что все они больше никогда не увидят его. Возможно, потому что завтра Йозефа могут убить. Возможно, потому что вернется он затравленным и озлобленным парнем, который сохранил в себе столько, сколько получилось. И никто из семьи не оценит этот подвиг, в котором Йозеф боролся с самим собой. Никто не поймет, как язвы разрастаются, как бы сильно Йозеф ни пытался заставить их затянуться. Никто, кроме Фриды.

Сам не понимая почему, но Йозеф писал Фриде обо всем, что чувствовал. Из-за того, что все письма проходили цензуру, Йозеф не мог писать в открытую, как ненавистна ему эта война и как сильно он боится остаться жестоким, безликим солдатом, а не человеком. Такие письма сжигались, а над ним насмехались, как над наивным дурачком. Но Фрида ведь была чудаковатой. И сам Йозеф это понимал, поэтому знал, что и она поймет его. Он находил обходные пути, писать о чем-то, совершенно не связанном с войной, но полностью передающим его отношение к ней. Йозеф знал, что Фрида поймет это и ответит на эти письма чем-то таким же бессвязным, чтобы поддержать его. Он писал о сюжетах несуществующих книг, о которых, якобы, ему рассказал Эрих, где персонажи умирают от смертельной болезни, а главный герой всячески старается вырезать на своем теле гниющие язвы, лишь бы продержаться подольше. Йозеф присылал ей свои рисунки с увядающими садами и лесами и блеклым огоньком где-то вдали, который вот-вот потухнет из-за жестокости человека, погубившего эти места. Он писал о раздавленных птенцах кожаными сапогами, которые даже не замечали мертвых птиц под своими ногами и двигались только вперед. После таких писем становилось проще. Ровно до момента, пока не приходил ответ, в котором Фрида рассказывала, что уже читала эти истории. И в финале этих историй главный герой покидает очаг вируса, а его язвы затягиваются спустя годы; огонек разгорается сильнее, когда добрая рука переносит его в тихое место, не тронутое жестокостью человека, а птенец выживает, когда летит на поломанных крыльях против толпы к родному гнезду. Йозеф читал ее письма, и его снова начинало тошнить, ведь тошнота так никуда и не исчезла спустя время.

В конце октября была зачистка в Ла-Шапель, откуда, по данным разведки, велся огонь. Это небольшая деревушка, казалось, совсем не испачкалась войной, и лишь небольшие кусочки этого кровожадного зверя разметались по деревне. Кровожадным зверем теперь стали они сами. Йозеф с группой других солдат врывались в дома и грубо их обыскивали, пока старики и женщины тихо плакали, стараясь не смотреть в лица солдатам. Йозефу хотелось броситься к ним, успокоить и убедить, что все в порядке, и они никому не причинят вреда. Он и сам пытался верить, что все они делают доброе дело и то, что происходило сейчас, – просто мгновение жестокости для вершения благородной миссии. А потом Йозеф постарался улыбнуться маленькому ребенку на руках матери, чтобы тот не заливался слезами и не смотрел на них так, словно они их сейчас убьют. Йозеф именно постарался, потому что давно разучился это делать в условиях войны. И когда он улыбнулся этому ребенку, его мать закрыла малышу лицо и отвернула к стене. Тогда-то он и понял, что совершенно неважно, будет он обыскивать дом или просто стоять в дверях – его все равно будут бояться, потому что теперь Йозеф – часть безжалостной машины. И, возможно, только в его голове Йозеф еще сохранил в себе часть прежней жизни. Возможно, со стороны в нем уже давно не осталось ничего стоящего, и остальные бездушные солдаты давно приняли его за своего, за очередного живого мертвеца и пушечное мясо, в котором ничего не осталось. После этого Йозеф старался не смотреть в невинные лица, которые еще не запятнала война, чтобы самому не стать тем, кто оставит на этих людях отпечаток. Он уже заражен, а у гражданских еще был шанс спастись от этой смертоносной бури.

Йозеф стал на шаг ближе к тому, чтобы причислить себя к тем, кого уже не спасти. Не было никакой разницы от того, что он видел влияние войны на других, ведь, возможно, таким образом, он просто не позволял самому себе заметить ее влияние на себя. Единственное, в чем был уверен Йозеф, – Эрих все еще чист и свят, несмотря на то, что успел замарать руки. Его взгляд все так же горел огнем, когда солдаты причиняли вред тем, кто невиновен, а кулаки сжимались, когда нужно было убивать. Йозеф подумал, что, пока жив Эрих, то и самому ему можно попытаться выжить. В этом была призрачная надежда на то, что у них все еще есть шансы.

Все изменилось, когда они оказались на поле после сражения. Это было широкое поле под Парижем, еще не успевшее остыть после боя. Земля, изрытая воронками, напоминала поверхность луны, заполненную мутной, красноватой водой. Воздух был густым и тяжелым, пропитанным едкой смесью запахов: гари, разрывного заряда, пороха и сладковатого, тошнотворного душка разложения. Повсюду, в самых немыслимых позах, лежали тела в синих французских и серо-голубых немецких мундирах. Кое-где дымились обгоревшие остовы повозок и лафеты разбитых орудий. Словно гигантский ураган прошелся по этому месту, вырвав деревья, переломав технику и людей, а потом ушел, оставив после себя гниющую тишину, нарушаемую лишь далекими орудийными раскатами. Рота Йозефа получила приказ пройти через это поле и занять позиции на другой стороне. Но как только солдаты вступили на эту землю смерти, стройность колонны рассыпалась. Йозеф не сразу понял, что произошло. Сначала это выглядело как невинная забота об остатках после мертвецов. Солдат поднял с земли французский штык-тесак, сунул за пояс. Другой стащил с убитого офицера кожаный планшет. Но очень быстро это переросло в нечто иное, системное и методичное.

Йозеф увидел, как унтер-офицер, их собственный командир отделения, подошел к телу молодого французского лейтенанта. Без какой-либо ненависти или злобы, а с полной уверенностью и спокойствием он взял голову мертвого за волосы, откинул ее назад, засунул пальцы в рот, нащупал то, что искал, и резким движением вырвал золотой зуб, который блеснул на тусклом свете. От короткого и хрустящего звука по спине Йозефа пробежали мурашки, словно это ему в рот залезли грязные перчатки офицера и бесцеремонно лишили его зуба. Офицер бросил голову, и она глухо стукнулась о землю. Он протер трофей о мундир и бросил в кожаную суму, висевшую у него на поясе. Йозеф оглянулся. Унтер-офицер не был единственным, кто решил осквернить тех, кто уже пал в этой битве. Другие солдаты, словно рабочие на конвейере, обшаривали карманы, вытряхивали на землю письма, фотографии, носовые платки, вынимали кошельки, часы. Все, что не представляло ценности – личные, сокровенные вещи, – летело под ноги. Йозеф наступил на портрет молодой женщины, которая с улыбкой смотрела на него с промокшей и грязной карточки. Один из солдат снял с убитого каску и, придерживая голову коленом, быстрыми движениями стал срезать прядь густых и русых волос с виска. «На портянки», – хрипло пояснил он, встретив взгляд Йозефа. Рядом двое солдат ожесточенно дергали с ног мертвеца сапог. Труп, уже начавший разлагаться, был тяжелым и неподатливым, а солдаты все не унимались, словно не грабили, а боролись за жизни. Раздался отвратительный, влажный звук, и сапог, наконец, поддался, а нога в грязном носке неестественно вывернулась. Они перебрасывали карманные часы, как яблоко. Самое ужасное было в том, что он смотрел, но не видел лицо того, с кого они только что сняли эту вещь, ведь оно было обезображено шрапнелью. Солдаты словно пришли на рынок, а не оказались на кладбище других таких же солдат.

От этой картины тошнило и выворачивало наизнанку. Теперь это была не просто жестокость. Война превратила этих людей в безжалостных и жадных животных-падальщиков, которые набрасывались на трупы врагов и соотечественников, лишь бы поживиться. Они обирали мертвых людей, будто бы попали на пиршество, а не шли мимо уничтоженных земель и разлагающихся тел. Солдаты крали так обыденно и спокойно, словно в этом не было ничего предосудительного, а все происходящее вокруг давно стало рутиной. Йозеф обернулся на Эриха, надеясь встретить тот же ужас, что испытывал сам, но было пусто. Эрих смотрел на солдат отрешенно и спокойно, будто бы и сам поверил в рутинность этого. Йозеф не сразу поверил, понадеялся, что Эрих просто устал, всего лишь устал, а не потерял ту часть себя, которая мечтала о крахе этой системы. Именно эта часть Эриха помогала Йозефу выжить, именно благодаря ей он до сих пор дышал и частично сохранил рассудок. Но чем дольше Йозеф смотрел в пустые глаза Эриха, которые раньше внушали доверие и уверенность, тем сильнее понимал, что больше не узнает человека рядом с собой.

– Видишь? – тихо, хрипло и без единой эмоции произнес Эрих. – Цивилизация. Это ее истинное лицо. Мы сдираем с себя шкуру культурных людей, и под ней оказывается это. Голодное, жадное животное, которое видит в другом человеке лишь набор полезных вещей.

– Они ведь наши? Как они могут творить такое… – прошептал Йозеф.

– Наши? – Эрих горько усмехнулся. – Нет. Они – продукт этого. – Он обвел рукой все поле, усыпанное остатками людской жестокости. – Война не создает монстров, она лишь дает им законное право выйти на свет. И самое ужасное… – он наконец посмотрел на Йозефа, и в его глазах была бездонная пустота и холод, – что, проживи мы здесь достаточно долго, мы станем такими же. Это лишь вопрос времени.

В этот момент Йозеф понял, что Эрих, его последний оплот и надежда на светлое будущее, сломлен окончательно. В нем не осталось борьбы и осуждения, которые раньше разжигали пожар внутри Йозефа и дарили смысл нелепой жизни. Эрих просто говорил о том, что видел. И пусть это зрелище было омерзительным, Эрих был слишком пуст, чтобы злиться. Он лишь констатировал чудовищный, неопровержимый факт, и это осознание было страшнее, чем все увиденные до этого ужасы.

Теперь Йозеф ежедневно вглядывался в лицо Эриха, надеясь отыскать там хоть какие-то отголоски прежнего человека, который еще не продавился под натиском этой жестокости и кровожадности. Но ему так и не удалось найти того светлого парня, который читал Йозефу Шопенгауэра, словно Йозеф сам выдумал себе Эриха, а теперь столкнулся с суровой реальностью. Теперь ночами он думал не о том, как бы вырезать свои язвы, а о том, что, вероятно, скоро все станет еще хуже и Эрих сам станет одним из тех мародеров, которые грабили трупы. Верить в это не хотелось, но в голове сами по себе вырисовывались картинки. Йозеф ужасно сильно хотел поговорить с Эрихом, убедить хотя бы самого себя, что он просто устал, а не окончательно потерялся. Ведь если потерялся Эрих, то Йозефу останется совсем недолго.

Поговорить все никак не получалось из-за затяжных сражений около Парижа за деревню Бюзенваль. Три дня они вели бои за каждый дом и улицу, неся большие потери. Солдаты сражались на автоматизме, отодвинув эмоции и переживания еще дальше, но даже так были ужасно измотаны. Когда шквал непрекращающегося огня поутих, Эрих, Йозеф и еще несколько солдат их отделения получили приказ зачистить главную улицу деревни. Они двигались от подвала к подвалу, от проема к проему, под огнем снайперов. К полудню им удалось выбить французов из каменной фермы, превращенной в опорный пункт. Враг отступил, оставив на улице несколько тел. Наступила звенящая, ненадежная тишина, нарушаемая лишь далекими взрывами и стонами раненых. Йозеф кивнул Эриху на узкий переулок между двумя двухэтажными каменными домами. Их стенки покрыты шрамами от пуль и осколков, а под ногами валялся битый кирпич, щебень, гильзы.

– Что с тобой произошло? – Йозеф шел рядом, осматривал дома, но чаще поглядывал на Эриха. – Больше не говоришь о книгах и даже в свободное время перестал читать.

– Книги для мирной жизни. Здесь все иначе.

– Не говори так, словно я не понимаю, каково здесь. Раньше ты говорил, что нужно держаться за разум, иначе ничего больше не останется. А теперь становишься таким же, как и они. – Йозеф махнул головой в сторону, где были остальные солдаты, и все еще велось сражение.

– Может, это и не так плохо? Не питать больше иллюзий и отключиться на время, пока все не закончится. Зепп, иногда так проще пережить этот кошмар. Иногда нужно поумерить чувства, чтобы не сойти с ума.

– Если не питать иллюзий, то больше ничего и не останется. Разве мы не сходим с ума, когда в нас не остается человечности? Разве стать пустым подобием человека лучше, чем до последнего цепляться за остатки своей человечности и личности?

Эрих остановился и посмотрел на Йозефа. Казалось, в нем еще осталось что-то от прежнего Эриха, и этот замечательный и умный человек еще не совсем потерялся в кошмарах. Йозеф чувствовал, что нужно говорить и дальше, нужно дожать, чтобы откопать Эриха обратно себе, а не отпускать все на самотек, чтобы однажды не увидеть его одним из тысячи солдат с пустыми лицами и гнилым сердцем. Он готов был вцепиться в плечи Эриха, вытрясти из него весь этот бред и вернуть себе человека, который верил в него и верил в лучшее будущее, которое начнется следом за прекращением огня. Эрих долго смотрел на Йозефа, обдумывал очередную умную мысль, которая разом заткнет его и отвадит любое желание пытаться достучаться. Он смотрел снисходительно, даже по-отечески, а потом вздохнул, переводя взгляд за спину Йозефа.

– Ты прав. – Эрих положил руки на плечи Йозефа. – Здесь каждому нужно сделать выбор, что умрет раньше: физическое тело или душа, которая еще может чувствовать. Надеюсь, я успел принять правильное решение.

Он грубо толкнул Йозефа в сторону калитки, а потом раздалась череда выстрелов. Йозеф инстинктивно вжался в землю и закрыл лицо руками от осколков и пыли, поднявшейся из-за стрельбы. Все происходило слишком быстро, и он даже не успел сообразить, чтобы и самому схватиться за винтовку. Йозеф снова почувствовал себя ребенком, который прячется под столом в грозу, словно это могло бы решить все его проблемы. Даже когда все стихло, а до Йозефа дошло осознание случившегося, он боялся встать с земли. Было слишком много стрельбы. Было слишком тихо. На ноги он поднялся только через минуту, но тут же чуть не упал обратно из-за полученного ушиба. Губы треснули, и рот залило кровью. Йозеф медленно хромал туда, где раньше стояли они вдвоем с Эрихом, надеясь, что все обошлось. Ему только и оставалось думать о том, что это все обошлось. Всегда ведь обходилось и удивительным образом получалось выжить им обоим. Каждый раз Эрих буквально вытягивал Йозефа из смертельной пучины и выводил их двоих к свежему воздуху. Йозеф оперся на каменную стену и посмотрел наверх, откуда стреляли. Там, в разбитом оконном проеме, свесилось тело французского солдата со штыком наперевес. А на земле напротив окна лежал Эрих, точнее сидел, оперевшись на каменную стену. Йозеф посмотрел на его грязное, молодое и красивое лицо, на губы, залитые кровью.

Йозеф подошел к нему, хотел помочь подняться и отвести его в безопасное место, чтобы там Эриху помогли, словно это было еще возможно. Он так сильно хотел игнорировать осознание происходящего, что верил, будто Эрих просто устал и сидит, изрешеченный десятками пуль. Йозеф опустился перед ним на колени и взял Эриха за руку, которая была еще совсем теплой, будто внутри этого тела еще что-то осталось. Его лицо было таким же безмятежным и спокойным, словно война не успела запятнать его своими длинными и колючими пальцами. Йозеф заглянул в пустые глаза, а потом уперся лбом в грудь Эриха, питая слабую надежду еще услышать бьющееся сердце. Но было тихо. Было пусто. Йозеф сидел рядом с Эрихом, не в силах двинуться, заплакать, закричать и хоть что-то сказать. Сейчас бы Эриху поднять свою тяжелую руку и положить ее на плечи Йозефу, чтобы у того появилась хоть какой-то толчок покинуть переулок, в котором запросто могут расстрелять еще и Йозефа. Но рука Эриха больше никогда не поднимется, а Йозеф, похоже, так и не сможет уйти оттуда, позабыв об обещании жить.

Йозеф не помнил, как покинул переулок, но явно помнил, как до последнего держал Эриха за руку, пока та не выскользнула. Оттащили оттуда Йозефа обратно в лагерь, а Эрих так и остался в переулке между двух домов, где его и оставил Йозеф. Солдаты долго не покидали мест, в которых их настигла смерть. Йозеф не помнил, чем закончилось то сражение, и как он оказался со своими солдатами. Он мог помнить только пустые глаза Эриха, которые так неуместно смотрелись на безмятежном и молодом лице.

Потеря Эриха ощущалась так, словно Йозеф лишился одной из частей тела. Каждую секунду он чувствовал недостаток Эриха и его отсутствие, которое раньше казалось невозможным. Казалось, Йозеф даже слышал его тихий и вкрадчивый голос, который становился фантомной болью. В день, когда погиб Эрих, он забрал с собой еще и Йозефа. Он злился, что ни один другой солдат не проживал тот же траур, что и Йозеф. Эриха перечислили с сотней других фамилий павших солдат, и просто почтили минутой молчания. Йозеф не мог этого выносить, потому что Эрих никогда не был одним из них. Он всегда был больше и лучше их всех, потому что до последнего старался остаться человеком. Сначала Йозеф хотел, чтобы остальные скорбели по Эриху так, как он этого заслуживает, хотя бы больше, чем одну минуту. А потом забрал из вещей Эриха тот несчастный томик Шопенгауэра, благодаря которому они подружились. Только этот томик и скорбь достались Йозефу в память об Эрихе, только эти вещи сохраняли особенность их отношений в этих отвратительных условиях. Остальные не поймут, почему Йозеф прижимает к себе эту старую книжку и перечитывает некоторые страницы. Это стало ритуалом почтения, молитвой и исполнением глупого обещания жить дальше. Сейчас это обещание казалось Йозефу абсурдным. Как он мог жить дальше, когда здесь погиб даже Эрих? Он ведь до этого выживал лишь благодаря Эриху. А сейчас от него осталась лишь старая книжка. После гибели Эриха Йозеф чувствовал, что язвы внутри начали сильнее кровоточить и разрастаться по органам и мышцам, они забивались все новыми опарышами и гноились. После гибели Эриха Йозеф чувствовал себя на шаг ближе к пустоте и потере. И больше не было вокруг тех, кто мог убедить его в обратном. Больше не было Эриха, который внушал веру в будущее. Он был прав, когда сказал, что люди делают выбор, какая их часть умрет первой. А Йозеф вообще не хотел умирать. Он хотел домой.

Теперь, без Эриха, это желание оказаться дома казалось таким сильным, что ему невозможно было противиться. Йозеф был убежден, что если не исполнит его, то завтра же погибнет самой нелепой смертью, так и не выполнив ни одно из данных обещаний. Война не стоила всего этого. Она была зла и беспощадна, чтобы жертвовать чем-то ради нее. Репутация верного солдата не стоила того, чтобы потерять друга и больше никогда не увидеться с семьей, а бездумно исполнять чужие приказы. Йозефу не нужна была эта война. Он никогда не был человеком, который создан служить родине. Он хотел жить. Он ужасно хотел домой. И тогда Йозеф написал Фриде:

«Здравствуй, Фрида. У меня все хорошо. Мы побеждаем в сражениях и полны боевого духа. Только мне не дают покоя мои сны. Снится наш перекресток у дома с большим дубом и озером. Словно я стою там под полной луной и смотрю в отражение звезд на воде. И ты рядом. Помнишь, мы там часто гуляли вдвоем по ночам в детстве? Это хороший сон. Благодаря ему я чувствую, что скоро все закончится, и я буду дома. Ты главное жди меня, как и обещала. А я послушаюсь тебя и выполню обещание, которое дал тебе: буду героем, стану мужчиной на этой войне.

Скучаю. Надеюсь, скоро свидимся».

24. Марта и гостинцы

Марта снова встретила ее в тот день, когда подрабатывала в саду пожилой дамы. Она заметила Катарину, возвращаясь домой, и тогда ее снова с головы до ног окатило ледяной волной ужаса. Сначала она была уверена, что Катарина издевается над ней, преследует и своим присутствием хочет свести Марту с ума. Она специально появлялась перед Мартой, чтобы у той даже не было шанса забыть о существовании Катарины. Она ведь могла уехать домой и забыть обо всем, что было несколько лет назад, в отличие от Марты. Катарина не была привязана сделкой к этому месту, но все равно выбирала верность. От этой несправедливости хотелось выдернуть ей волосы и выцарапать глаза, чтобы Катарина наконец-то начала ценить свою свободу, которую у Марты отняли уже слишком давно.

Сейчас она стояла с какими-то людьми у ограды и мило беседовала. Манер Катарине было не занимать. Она умела вести светские беседы, умела быть обаятельной и прятать за этой маской свою гнилую сущность, о которой Марта знала слишком хорошо. И теперь, когда Марта смотрела издалека на Катарину, как она поправляла свои волосы и улыбалась, притворяясь самым очаровательным созданием на свете, Марта знала, откуда она понабралась этой манерности и лицемерия, и от этого осознания злилась на Катарину только сильнее. Марта подбежала к ней, не дожидаясь, когда же сама Катарина решит снова угрожать ей одним своим видом и сладкими словами.

– Что ты здесь забыла? – прошипела Марта. – Ты преследуешь меня? Что тебе надо?

– Мне? – Катарина улыбнулась. – Голубушка, я тут теперь живу. Да и к чему мне тебя преследовать?

– Серьезно? Ты переехала в эту глушь, когда можешь спокойно жить в нормальном месте и ни в чем себе не отказывать? И что же ты этим добиваешься?

– Марта, по-моему, ты стала слишком нервной, – Катарина вздохнула. – Пойдем, я тебя угощу чем-нибудь? А то совсем исхудала, бедняжка.

Марта не сводила взгляд с Катарины и все никак не могла понять, чего же она добивалась своим поведением. Вывести из себя Марту у нее получалось одним своим присутствием, а притворной заботы уже хватило с лихвой за все прошлые года. Если бы у Марты была возможность, она бы не подпускала Катарину к себе даже на километр, да только Катарине, как и всегда, было все равно на желания Марты. За всю жизнь она учитывала волю только одного человека, а сейчас действовала только исходя из собственных мотивов, которых Марте не понять, даже если она постарается. Понимать Катарину тоже не особо хотелось, и Марта не была уверена, что после такого понимания, она не возненавидит ее еще сильнее. Марте хватало одного только подражания Катарины страшному кошмару из прошлого, чтобы ее уже бросало в дрожь.

– Никуда я не пойду с тобой. Убирайся.

– Куда ж я уберусь, милая моя? Теперь мой дом тоже здесь. – Катарина вздохнула и огляделась. – Ладно, не хочешь, чтобы я тебя угощала, позволь до дома проводить. Поболтаем по дороге, а в конце я тебе гостинчик подарю. Договорились? – Она взяла Марту под руку, соглашаясь этим самым за нее.

– Дальше перекрестка не пущу.

– Ты хозяйка, твои правила – закон.

Марта знала, что Катарина умела мастерски уходить от вопросов, а сама гремучей змеей пробиралась в душу и разворачивала там все старые раны без жалости и сострадания. Даже если бы Марта просто молчала и игнорировала попытки Катарины что-то узнать, она бы нашла подход и слово, которые бы ранили Марту без ножа. За годы, что Марта знала Катарину, она выучила все это, как молитву, но так и не нашла противоядия к этой змее. У Марты были только жалкие попытки самой атаковать Катарину, зная, что она все равно проиграет.

– Куда ты переехала?

– Сняла небольшой очаровательный домик дальше, на другом конце улицы. Знаешь, он довольно славный. Мне одной-то много и не нужно. Там всего две спальни, зал и кухня. Стоил довольно дешево, я уж сначала подумала, что меня обманут и продадут старую развалину, но все же повезло. Представляешь, я даже не знала, что в этом городке такие симпатичные домики остались! Я в свое время не так много в этом городе и успела повидать. Только…

– Ты специально мне песок в глаза бросаешь? – Марта прищурилась.

– Уже устала от меня? Как грустно, – Катарина надула губы. – Сама хотела знать, куда я переехала. Ну, ничего, я могу и помолчать, лучше ты мне расскажи, как поживаешь? Как там Клаус?

– Все нормально.

– То-то я вижу, что у тебя там вольно устроенный приют для бродяжек. Как думаешь, сильно этому обрадуются?

– А кого это волнует? – Марта пожала плечами.

– Мне рассказать, кого это волнует? – Катарина улыбнулась и вскинула брови, надеясь заметить в глазах Марты привычный страх.

– Тот, кого это могло волновать, обо всем уже знает. – Марта остановилась и посмотрела на Катарину. – Не думай, что я дурочка и с огнем играюсь. Я пытаюсь отыскать воздух там, где меня уже несколько лет топят. Она это понимает. В отличие от некоторых, она хотя бы делает вид, что ей не плевать на меня.

– И все же ты дурочка, – Катарина пригладила волосы Марты. – Как часто ты с ней говоришь? Что она спрашивает? Что говорит?

– За все время про тебя не спросила ни разу.

Катарина долго смотрела на Марту, а потом слегка улыбнулась и прикрыла глаза. Казалось, еще секунда ее доброжелательной улыбки может мигом обернуться проклятьем и испепелить Марту. Но Катарина все еще не уколола ее обратно, все еще не вырвала все волосы, заставляя валяться в ногах и жалеть о сказанном. Марта соврала, когда сказала, что не играет с огнем, потому что только так и можно было охарактеризовать ее разговоры с Катариной, только вот неизвестно было, кто в итоге сгорит.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Sambucus nigra – листопадный кустарник, вид рода Бузина семейства Адоксовые. Также известен как бузина черная.

Вернуться

2

Шнекен (в переводе с немецкого – «улитка») – традиционная немецкая сладкая булочка.

Вернуться

3

Mercurius – ртуть

Вернуться

4

Sulphur – сера

Вернуться

5

«Keine schmutzige Wäsche vor der Tür waschen» аналог пословицы «Не выносить сор из избы»

Вернуться

6

солдат-старослужащий

Вернуться