Евгений Сухарев
Тьма внутри матрёшки

Новелла

Разговаривать с ночью – это будто приносить покаяние безбожнику…

Подсветка телефона с резкостью насквозь пронзила темноту, и врезалась в сетчатки его глаз. Нет ночи, нет утра. На часах ровно четыре. Есть только визгливые отголоски оргий, которые устраивают вьюга, мгла и месяц над дряблыми карнизами.

Каждая минута – как одухотворение новых, проходимых, с самой удивительной и проникновенной машинальностью шагов – за чертой границ рассудочности. Он – идейный беженец из узости сознания. И ни в одной стране, где даже демократия клонится к анархии, нет более живительного воздуха свободы, чем воздух, подгоняющий к мозгу кислород. Он всегда испытывал эти дуновения примерно к упомянутым четырём часам.

Он работал мусорщиком. Он по долгу службы спозаранку шёл на улицу, чтоб граждане сегодня не столкнулись, не дай Бог, с тем, что они щедро нагадили вчера. Уже давно не помнилось, какой десяток лет минул с того момента, когда при первом рейсе ему запоминалась нищавшая дорога от города до свалки. И всё бы ничего – но он возил не мусор.

Он возил никем не убранные трупы. Количество смертей его клиническим усилием покрывалось мраком – тем же самым мраком, в котором эти смерти успели состояться. Потом он возвращался и брал из гаража метлу или лопату – смотря какой сезон – и брался подметать, приветствуя прохожих. С годами всё сильнее казалось, что покойники – просто чрезвычайно ранние прохожие. Если философствовать, то он вполне был прав…

Однажды он наткнулся, делая ремонт, на слишком уж изящную выпуклость в стене. В голову ударило, как водка – роковое понимание. Стремительно сняв пласты, он сел на табуретку, куря, пока вокруг него весь пол не стал усеянным тленом сигарет. Тлен взял его в кольцо. Буквы отразили: стена была стеной, но только сделанной из могильных плит. Дом, конечно, крепость, но сильно обнадёжит крепость, состоящая из дат и эпитафий? Комната шептала – он узнавал своё призвание…

Он стал жить смертями. И не столько ими, как свершившимися фактами. Просто в одиночку избавляя себя и горожан от вездесущей мертвечины, с каждым вывезенным телом, он терял своё одно, какое-либо человеческое чувство. Это как, во время отмирания клеток в голове, верить и надеяться на лучшее. Летальность перестала быть данностью, трагедией, ужасом, статистикой. Можно во плоти завыть ночами привидением – сведущим в страшнейших тайнах «замка» и мучительно не могущим взять и успокоиться… Общество слюнявит мякоть рощенных не ими плодов благополучия. Общество того не заслужило…

Вероятность угодить под подозрение в убийствах из-за чего-то непредвиденного при транспортировке, напрочь отметалась внутренним мотивом – жадным, фанатичным, стремящимся предстать самим объектом преданности – бла́гом населения… Если он решался думать за всех нас, как мы удостоимся думать за него?

Выдержка испытывалась лёгкой тошнотой. Тени навсегда вселялись в коченеющие впадины на лицах. Те черты, что жалобно сжимались, горестно пытаясь закупорить в морщинах, утаить, хоть задержать чуток прижизненного света, вдруг отвердевают – прахом, вещью, маской. Маской, никому не принадлежащей. Тело будет таять, высыхать и незаметно впитывать собой небытие. И всякий раз – глаза, как чёрные икринки, снесённые плывущей во вселенском море рыбой – символом молчания…

Сквозило убеждение – вершитель наших судеб способен воспринять из эстетических деяний, совершаемых человеком, лишь одно – наслаждение внезапной тишиной, которая осталась после многих, и останется от нас.

Замёрзшие пьянчуги; наркоманы в передозе; убитые, зарезанные парой метких втыков в тоскливой подворотне; с жестокостью запинанные по углам двора; скончавшиеся сами; прошедшие навылет очищение свинцом; расчленённые и сложенные в чёрные мешки; жертвы изнасилований; сбитые машинами; бродяги, исчерпавшие своё существование – здравствуй, «клиентура». Хотя, зачем им здравствовать… Белые халаты им больше не помощники: он просто ненавидел морги с их «врачами», не переносил стальные противни, где мёртвые лежат, совсем не будоражась ни за наготу, ни за прохладу, ни за бирку на пальце на ноге. Ушедшим в мир иной не нужно прихорашиваться… Годы среди нас позволили сполна им этим утомиться. Вскрытие и подготовка к погребению – вот, что демонстрирует чувство упоения собственной ещё не разложившейся персоной. Чувство превосходства живых к уже почившим.

Что же тут поделаешь, если в неотступном страхе умереть эмоции, зашкалив, переваливают в радость…

Мороз пахну́л с могильной беспристрастностью. Недостижимо близко блеяли мольбы и покаяния метели. Сцена нашей жизни, наше место пребывания, лишается в отсутствие солнечного света обиходных декораций. Дома́ вдруг превращаются в большие монументы братских усыпальниц. Улицы становятся подобиями кладбищенских аллей, где тени так похожи на складки бесконечных занавешенных зеркал… Вообще, если и есть ад на Земле, который люди сами друг другу создают, то этот ад замешан на обязанности видеть, как кто-то иногда не возвращается…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.