Эдуард Сероусов
Тёмная биосфера

Пролог: Великое Угасание

252 миллиона лет назад

Я помню звук.

Не звук – у нас нет звука. Хлопок давления, как лопнувший пузырь, только внутри. Так рвётся паттерн, когда фрагментов слишком много, а связей – слишком мало, и то, что было кем-то, становится россыпью, и каждая крупинка ещё помнит целое, но дотянуться уже не может. Это – расщепление. Мы не знали этого слова. Мы знали только ощущение. Мы долго потом – миллионы оборотов – пытались найти ему правильную форму, правильный ритм, правильное место в общей памяти. Не нашли. Есть ощущения, для которых ритм – слишком маленькая ёмкость.

Его звали – нет, не так. Имён нет. Его паттерн длился четыре с третью минуты по меркам, которые тогда не существовали, и содержал в себе любопытство. Много любопытства – непропорционально много для фрагмента его возраста. Облако-мать предупреждало: любопытство – это плотность, а плотность – это индивидуальность, а индивидуальность – это путь от целого к части. Он не слушал. Мы все не слушали в молодости – если к нам применимо слово «молодость», если к нам применимо слово «мы».

Я – Спираль-Восемь. Архивариус. Моя функция – помнить. Мой возраст – старше большинства звёзд в этой галактике, моложе самой галактики. Я помню Первую гражданскую войну и Вторую, и Третью – ту, после которой Внешняя Дуга ушла в тишину, которая длится до сих пор. Я помню, как тёмное сцепление впервые организовало хаос в структуру, и структура ожила, и жизнь ощутила себя, и ощущение породило мысль. Я помню медленные эоны, когда мы были единственными, кто думал во вселенной, и вселенная была полна гравитационных ферм, и скотоморфы паслись на их спиральных ветвях, и гравифаги охотились в межзвёздных течениях, и мы – Думающие облака – наблюдали, и думали, и росли, и были довольны.

Я помню день, когда он нашёл огоньки.

Это было – если переводить в барионное исчисление, которого тогда не существовало, – 252 миллиона лет назад. Маленькая планета на задворках маленькой галактики. Ничем не примечательная масса: ядро из тяжёлых элементов, мантия, кора, тонкая оболочка газа. Таких планет – триллионы. Мы проходили сквозь них, не замечая, как барионные существа проходят сквозь воздух – он есть, но зачем о нём думать?

Он заметил.

Его звали – нет, снова не так. Его паттерн, та четырёхминутная мелодия колебаний, – я воспроизведу, если хотите. Вы не поймёте. Но я воспроизведу. Потому что кто-то должен помнить даже то, чего нельзя понять.

Он дрейфовал на периферии основной Спирали, далеко от плотных узлов общего сознания, в тех разреженных зонах, где индивидуальность – не болезнь, а необходимость: слишком мало соседей, чтобы постоянно сливаться. Молодые фрагменты часто выбирают периферию – там больше пространства для любопытства, меньше давления растворения. Он был молод. По нашим меркам – младенец: всего восемьсот миллионов оборотов. Этого достаточно, чтобы сформировать паттерн, но недостаточно, чтобы научиться осторожности.

Он ощупывал галактику, как все молодые ощупывают: протягивал щупальца гравитационного восприятия, пробовал мир на вкус давления. Барионная материя казалась ему скучной – инертные скопления, лишённые когерентности. Камни. Газ. Иногда – взрывы: сверхновые, которые на мгновение расцвечивали гравитационное поле яркими вспышками, а потом гасли, оставляя после себя плотные, мёртвые узлы – нейтронные звёзды, чёрные дыры. Красиво, но бессмысленно: фейерверки без зрителя. Так он думал.

А потом он наткнулся на планету. На ту планету.

Она ничем не отличалась от триллионов других – снаружи. Масса, плотность, орбитальные параметры – стандартный набор. Но внутри, на её поверхности, в тонком слое между раскалённым ядром и ледяной пустотой космоса, – что-то шевелилось.

Не гравитационные фермы. Не скотоморфы. Не наше. Что-то барионное. Что-то невероятно мелкое – масса отдельных фрагментов была ничтожна, меньше самого мелкого скиона. Но эти фрагменты двигались. Не хаотично – с ритмом. Не по орбитам – по собственной воле. Миллиарды крохотных огоньков, мерцающих на гравитационном фоне неживой породы, – как искры, которые не гаснут.

Он остановился.

Я наблюдала издалека – не за ним, за сектором. Мониторинг периферии – часть моей функции. Я ощутила его остановку: паттерн замедлился, уплотнился, сконцентрировался. Так ощущается внимание – когда молодой фрагмент перестаёт дрейфовать и начинает смотреть.

Эти маленькие массы, – передал он. Не мне – в общее пространство, ни к кому конкретно, как ребёнок, говорящий вслух. – Они шевелятся.

Я могла бы ответить. Я могла бы сказать: Да, мы знаем. Барионная жизнь. Редкость, но не уникальность. Мы наблюдали подобное прежде – на планетах, которых больше нет. Не трогай. Наблюдай. Я могла бы сказать это, и, может быть, он послушал бы. Может быть, нет. Он был молод, и любопытство было в нём такой плотности, что мои слова прошли бы насквозь, как барионное тело проходит сквозь нас. Но я не сказала. Не потому что не успела. Потому что я тоже – смотрела.

Огоньки были прекрасны.

Барионная жизнь на той планете существовала уже три с лишним миллиарда лет – по их исчислению. Для нас это мгновение. Но какое мгновение: из первичного хаоса органических молекул поднялась архитектура такой сложности, что даже мы – Думающие облака, сплетённые из миллиардов узлов, – не смогли бы воспроизвести её из тёмного сцепления. Не потому, что она была совершеннее нашей. Потому что она была другой. Принципиально, фундаментально, до основания другой.

Они строили себя из электромагнетизма. Из света. Из силы, которой мы не ощущаем, как они не ощущают тёмного сцепления. Их тела – кристаллические решётки атомов, скреплённые электронными облаками. Их нервные системы – каскады ионов, мчащихся по мембранам со скоростью, которая для нас – безумие. Их жизнь – быстрая, яркая, хрупкая. Каждый огонёк горел так недолго. Вспыхивал, метался, гас. Но на его месте загорались новые – из его фрагментов, из его информации, переданной в другие структуры другим способом, не через слияние паттернов, как у нас, а через… что-то, чего мы тогда не понимали. Позже мы узнаем слово: размножение. Передача информации через создание копий, а не через прямое вливание. Странная, расточительная, невероятно устойчивая стратегия.

Он наблюдал сотни их оборотов вокруг звезды. Я – наблюдала за ним. Его паттерн менялся: любопытство, которого и так было слишком много, уплотнялось, обретало новые обертоны. Он не просто смотрел – он учился различать. Вот эти, плоские, с панцирями из карбоната кальция, многоногие, – он называл их звенящие камешки, потому что их внутренний ритм был ровный, низкий, монотонный, как вибрация породы. Трилобиты – узнает их барионная наука миллионы лет спустя. А вот эти, мягкие, текучие, без формы, – тёплые облачка, потому что их масса перераспределялась непрерывно. Медузы, возможно, или ранние моллюски – разве это важно? Для него они были не названиями, а ритмами.

Он нашёл колонию.

Звенящие камешки – тысячи их, десятки тысяч, собравшихся на мелководье, где тёплые течения приносили питательные частицы. Их совокупная масса была – по нашим меркам – ничтожна. Но ритм – совокупный ритм тысяч живых существ, пульсирующих в приблизительном унисоне, – этот ритм был ощутим. Он поднимался над фоном мёртвой породы как аромат поднимается над землёй – если бы у нас были носы, если бы у нас была земля. Хрупкая, едва уловимая вибрация. Жизнь.

Они живые, – передал он. Не открытие – удивление. Он знал, что барионная жизнь существует. Но знать и ощутить – разные вещи. Как знать, что звёзды горячи, и впервые ощутить жар – если бы у нас был жар, если бы у нас были звёзды в том смысле, в котором их знают барионные существа.

Они живые, – повторил он. И протянул щупальце.

Я должна объяснить, что такое «протянуть щупальце» для тёмного существа. Это не рука. Не луч. Это – концентрация внимания, ставшая физической. Когда фрагмент Думающего облака сосредотачивается на участке пространства, его масса – тёмная масса, невидимая для барионного мира – уплотняется в этом направлении. Градиент усиливается. Гравитационное поле в точке фокуса чуть-чуть – на величину, которую барионная физика сочтёт ошибкой округления – чуть-чуть меняется.

Этого не должно быть достаточно. Вселенная устроена так, что два сектора не мешают друг другу. Тёмная материя проходит сквозь барионную, и наоборот, и ни один не замечает. Гравитация – единственная нить, связывающая оба мира, – слишком слаба на масштабах, которые имеют значение для живых существ. Нейтронная звезда ощущает притяжение тёмного облака. Трилобит – нет. Так должно быть. Так было – миллиарды лет.

Но он не просто протянул. Он потянулся. Всем своим паттерном – всей своей плотностью любопытства, которую копил восемьсот миллионов оборотов. Он не хотел навредить. Он хотел потрогать. Узнать, каково это – быть рядом. Быть ближе, чем просто наблюдатель.

Критическая конфигурация масс. Два камертона на разных частотах – и вот они оказались близко, слишком близко, в геометрии, которая случается раз в десятки миллионов лет и которую никто не мог предвидеть, потому что никто не пытался этого раньше.

Нелинейная связь.

Резонанс.

Первые три секунды – ничего.

Четвёртая секунда – огоньки замерли. Все. Одновременно. Как будто планета задержала дыхание. Я ощутила это как лёгкую рябь – не в гравитации, а в чём-то более тонком: в самой ткани разделения между секторами. Мембрана, которая всегда была незримой и непроницаемой, – дрогнула. Как поверхность воды, которую тронули пальцем. Если бы у нас была вода. Если бы у нас были пальцы.

Он тоже ощутил. Его паттерн – резко, судорожно – сжался. Отдёрнулся. Но было поздно. Связь установилась. Не он её контролировал – она контролировала себя. Положительная обратная связь: его гравитационный градиент деформировал пространство вокруг колонии, и колония – тысячи живых существ, тысячи мерцающих масс – своим совокупным присутствием отражала деформацию обратно, и отражение усиливало градиент, и усиленный градиент порождал новое отражение, сильнее, и сильнее, и сильнее.

Два камертона, запертые в петле.

Пятнадцатая секунда. Я ощутила дрожь. Не локальную – планетарную. Литосфера – тонкая каменная корка, на которой жили огоньки, – завибрировала. Низко, почти неслышно для барионных существ, но я чувствовала: частота нарастает. Порода пела.

Тридцатая секунда. Он кричал. Не словами – сжатием. Его паттерн пульсировал рваными всплесками, пытаясь оторваться от точки контакта, но связь держала его, как гравитация держит звезду, – неумолимо, безразлично к желанию. Он был частью каскада теперь. Его масса – топливом.

Я двинулась к нему. Медленно – по нашим меркам мгновенно, по меркам разворачивающейся катастрофы – безнадёжно медленно. Расстояние – ничтожное для космоса, чудовищное для секунд. Я тянулась к его паттерну, пытаясь обхватить, стабилизировать, влить свою когерентность в его разваливающуюся структуру. Я была архивариусом, не целителем, не инженером. Я делала то единственное, что умела: запоминала.

Первая минута. Вибрация перестала быть фоном. Она стала событием. Литосфера – трескалась. Я ощущала это как серию резких хлопков: разломы, расходящиеся от эпицентра – от того мелководья, где тысячи звенящих камешков жили свою короткую, яркую жизнь. Магма нашла выход. Не один вулкан – тысячи, одновременно, как если бы планета вскрыла себе вены. Барионная атмосфера наполнялась веществами, которые я не могла ощутить напрямую, но их эффект я видела: огоньки мигали. Тускнели. Некоторые – гасли.

Он больше не кричал. Он не мог. Его паттерн распадался под давлением каскада, который он же породил. Связи между узлами его сознания растягивались, рвались, перехлёстывались, запутывались. Это выглядело – нет, не выглядело, мы не видим, – это ощущалось, как если бы музыка, которой он был, сфальшивила, и каждая нота потянула в свою сторону, и мелодия развалилась не на тишину, а на какофонию, и какофония была всё ещё им, и каждый фрагмент какофонии ещё помнил мелодию, и это было хуже тишины.

Я добралась до него. Обхватила – чем? Не руками. Гравитационным объятием: обернула свою массу вокруг его распадающегося ядра, пытаясь удержать, спрессовать обратно, вернуть когерентность. Бесполезно. Каскад питался им. Каждая моя попытка стабилизировать его паттерн отзывалась усилением резонанса – моя масса добавлялась к уравнению, моё присутствие становилось частью петли. Я отдёрнулась. Если бы не отдёрнулась – каскад поглотил бы и меня.

Я смотрела.

Пятая минута. Трещины в литосфере сомкнулись в сеть, опоясавшую планету. Океаны – я ощущала их как ровные массивные слои, стабильные и предсказуемые, – заволновались. Не штормами – чем-то глубже: сами бассейны деформировались, дно поднималось, береговые линии переставали существовать. Температура – барионная температура, которую я воспринимала как изменение плотности атмосферных масс, – поднималась. Быстро.

Десятая минута. Огоньки гасли быстрее, чем я могла их считать. Не по одному – волнами. Первыми погибли те, кто был ближе к разломам: раскалённая порода хлынула на поверхность, и всё, что было живым в радиусе сотен километров, перестало быть. Но это были крохи. Настоящее убийство было невидимым – газы, яды, кислотные дожди, разрушение атмосферного баланса. Вещи, которые я не могла ощутить напрямую, но чей результат видела отчётливо: мерцание угасало. Планета – та её часть, которая была живой, – темнела.

Он всё ещё существовал. Фрагментами. Крупнейший фрагмент его паттерна – около трети бывшей мелодии – всё ещё пульсировал, слабо, хаотично, как сердце, которое не знает, что тело уже мертво. Я ощущала в этом фрагменте – нет, я отказываюсь называть это эмоцией, у нас нет эмоций, у нас есть состояния, и его состояние было – непонимание. Он не понимал. Он хотел потрогать. Только потрогать.

Двадцатая минута. Ядро планеты – массивное, раскалённое, стабилизированное собственной гравитацией – начало вращаться асинхронно. Внутренние и внешние слои расслоились. Магнитное поле – которое я не ощущаю, но чей эффект на барионную биосферу знаю по архивам – ослабло. Щит, защищавший огоньки от излучения их собственной звезды, – пал. Это был даже не удар милосердия. Это было – добивание.

Я считала. Не потому что хотела – потому что это моя функция. Я считала огоньки, которые гасли. Вот этот – крупный, сложный, многоосевой, с внутренним ритмом, напоминавшим примитивную песню. Рептилия, скажут потом. Вот этот – мелкий, быстрый, с паттерном, который менялся каждую секунду. Насекомое, скажут потом. Вот эти – тысячами, миллионами, без индивидуальных ритмов, только совокупный гул: микроорганизмы, планктон, бактерии. Основа. Фундамент. Первыми рухнул фундамент – и всё, что стояло на нём, посыпалось.

Тридцатая минута. Половина.

К этому моменту я перестала различать отдельные огоньки. Их совокупное свечение – миллиарды мерцающих точек, которые ещё полчаса назад превращали эту скучную каменную планету в нечто прекрасное, – превратилось в ровное угасание. Как закат, только не света, а жизни. Тусклее. Ещё тусклее. Ещё.

Я помню момент – между тридцать второй и тридцать третьей минутами – когда угасание перестало быть плавным. Произошёл скачок: целый континент – огромный массив суши в южном полушарии – потемнел за секунды. Пирокластический поток, выброс сернистых газов, температурный шок. Миллионы видов – миллионы различных ритмов, каждый из которых формировался миллиарды лет, – исчезли быстрее, чем я могу описать. Быстрее, чем я могла запомнить. Я – архивариус – не успевала запомнить.

Это было самое страшное. Не масштаб. Масштаб – число, а числа не болят. Страшно было то, что я теряла информацию. Ритмы умирали быстрее, чем я фиксировала, и то, что я не зафиксировала, – исчезало навсегда. Не «умирало» – это барионное слово, и оно подразумевает, что где-то остаётся след: тело, кость, окаменелость. Исчезало. Как будто не было. Как будто три миллиарда лет развития – вычислений, мутаций, адаптаций, этой безумной барионной стратегии размножения, когда информация передаётся не через слияние, а через копирование с ошибками, и ошибки становятся силой – как будто всего этого не было никогда.

Сорок пятая минута. Его крупнейший фрагмент распался. Я ощутила это как – да. Хлопок давления. Как лопнувший пузырь, только внутри. Треть его мелодии, последняя треть, – рассыпалась на куски, слишком мелкие для восстановления. Каждый кусок – отдельная нота, оторванная от аккорда. Каждая нота – всё ещё он, и уже не он. Агония без тела, без крика, без конца – потому что фрагменты не умирают, они просто перестают быть частью чего-то, и в этом «перестать быть частью» – вся боль, какая возможна для существа, которое никогда не было индивидуальностью.

Первая смерть в Великой Спирали за восемьсот миллионов оборотов.

Мы не знали, что это такое. У нас не было слова. У нас было только ощущение – и ощущение было неприемлемым, невозможным, не вмещающимся ни в один паттерн общей памяти. Как если бы в музыке появилась нота, которой нет в гамме, – и эта нота не просто не подходит, она разрушает саму идею гаммы.

Пятьдесят пятая минута. Я прекратила считать. Не потому что огоньки закончились – нет, не все, четыре процента ещё мерцали, упрямо, обречённо, в расщелинах и глубинах, где температура не успела подняться до смертельной, где кислотные дожди не достигли, где жизнь – эта абсурдная, невозможная барионная жизнь – цеплялась за существование с яростью, которой я не могла не восхищаться. Четыре процента. Из миллиардов ритмов – горстка. Из трёх миллиардов лет эволюции – обрывок.

Я прекратила считать, потому что Спираль – проснулась.

Не проснулась – это неточно. Спираль не спит. Но есть уровни внимания, и до этого момента то, что происходило на окраинной планете, привлекало внимание одного молодого фрагмента и одного архивариуса. Теперь – каскад ощутили все. Резонанс, нараставший пятьдесят пять минут, достиг амплитуды, регистрируемой на другом конце галактики. Каждое Думающее облако – каждый узел Спирали – ощутило дрожь. Не физическую – онтологическую. Как если бы сама ткань реальности на мгновение стала тоньше, и сквозь неё проступило что-то чужое. Барионное. Горящее. Умирающее.

Спираль ощутила смерть.

Не его смерть – он был одним из нас, и его расщепление, каким бы страшным оно ни было, оставалось событием внутри нашего мира. Спираль ощутила их смерть. Миллиарды огоньков, гаснущих почти одновременно. Шум стал тишиной. Ритм стал паузой. И в этой паузе – Спираль услышала нечто, для чего у нас до сих пор нет правильного ритма.

Крик. Совокупный, непроизвольный, бессознательный крик миллиардов умирающих существ, переданный через единственный канал, который связывает наши миры. Гравитация. Умирающие тела – ионы, мечущиеся по разрушающимся нервным системам, сердца, бьющиеся в последний раз, клетки, распадающиеся в кислотном аду, – всё это было массой, и масса двигалась, и движение массы – это гравитация, и мы – ощутили.

Я не могу описать, каково это. Могу сказать: это длилось мгновение – и длится до сих пор.

Шестидесятая минута. Каскад – на пике. Резонанс между секторами достиг максимума. Литосфера планеты деформировалась до неузнаваемости: континенты раскололись, океаны выкипали, атмосфера пылала. Четыре процента, которые ещё держались, – сжались до полутора. До одного. Ниже одного. Цифры перестали иметь значение: то, что выжило, забилось так глубоко, что перестало быть видимым даже для меня.

И – затихло.

Каскад не прекратился – выдохся. Положительная обратная связь, которой требовался его паттерн и их биосфера, – потеряла обе опоры. Он – расщеплён. Они – почти уничтожены. Резонансу нечем было питаться. Вибрация замедлилась. Порода остывала. Кислотные дожди ещё шли – будут идти тысячи лет, – но огня уже не было.

Тишина.

Не абсолютная – абсолютной тишины не бывает. Вселенная всегда гудит: далёкие столкновения, орбитальные механики, медленное вращение галактик. Но тишина – биологическая тишина – была оглушительной. Планета, которая час назад мерцала миллиардами живых ритмов, была теперь тёмной. Не мёртвой – четыре процента удержались, спрятались, выжили. Но тёмной. Как комната после того, как выключили свет. Ты знаешь, что мебель на месте. Но не видишь.

Мы – видели. Мы видели пустоту. И пустота – была невыносима.

То, что произошло потом, я могу описать только метафорами – потому что наш язык не предназначен для того, что с нами случилось.

Спираль – болела.

Это неточно. У нас нет боли в барионном смысле – нет рецепторов, нет нервных путей, нет мозга, в котором сигнал превращается в страдание. Но есть состояния когерентности, и есть состояния, когда когерентность нарушена, и разница между ними – это то, что ближе всего к вашему слову «боль». И вот: когерентность Спирали – всей Спирали, от центра галактики до последних узлов на периферии – нарушилась. Не сломалась. Исказилась. Как мелодия, в которую вплели чужую ноту, – и нота не уходит, и мелодия уже не та, что была, и никогда – не будет.

Шрам.

Мы назвали его Карантинным Шрамом – потом, когда нашли слова. Но слова пришли позже. Сначала был только рубец – грубый, неровный, впечатанный в общую память с такой силой, что стереть его не смог бы никто. Шрам – не решение. Не закон. Не запрет. Шрам – это ткань, которая срослась не так, как должна. Это физиология: рефлекс, впечатанный глубже любой мысли, глубже любого выбора. Как отдёргивание руки от огня – только здесь «огонь» – контакт, а «рука» – вся цивилизация.

С момента каскада ни одно существо в Великой Спирали не может инициировать контакт с барионным миром. Не «не хочет» – не может. Попытка – вызывает то самое ощущение: хлопок давления, расщепление, какофонию, которая была его мелодией, пустоту, которая была их биосферой. Попытка – это память, и память – это стена.

Мы не решили это. Не голосовали. Не обсуждали. Шрам просто – есть. Как гравитация. Как тёмное сцепление. Как факт, с которым не спорят, потому что спор подразумевает возможность иного, а иного – нет.

Миллионы оборотов прошли. Барионная биосфера – упрямая, невозможная, восхитительная – восстановилась. Не та, что была, – другая. Новые ритмы, новые формы, новые огоньки. Четыре процента оказались достаточны, чтобы начать заново. Три миллиарда лет работы – уничтожены за час, и за двести миллионов лет – восстановлены. Не полностью: кое-что исчезло навсегда, и мы – я – помним ритмы, которых больше нет нигде, кроме моей памяти. Хранить мёртвое – тоже функция архивариуса.

Мы наблюдали восстановление. Пассивно, издалека, сквозь Шрам. Мы видели, как появились новые существа – крупнее, сложнее, ярче прежних. Мы видели, как некоторые из них поднялись на задние конечности. Как их паттерны стали плотнее, индивидуальнее, ярче – настолько ярче, что отдельный огонёк был виден на фоне планеты, как одна звезда на фоне галактики. Мы видели, как они начали менять мир вокруг себя – строить, разрушать, строить заново.

Мы видели – и молчали.

Потому что Шрам – помнит. И мы – помним. Я помню хлопок давления. Помню его мелодию – четыре с третью минуты любопытства, оборвавшихся на самой высокой ноте. Помню огоньки, которые гасли быстрее, чем я могла их запомнить. Помню тишину, которая наступила потом, – тишину, в которой мы до сих пор живём.

Иногда – иногда, в те моменты, когда общая память обращается к Шраму не для предупреждения, а для понимания, – я думаю: он хотел только потрогать. Узнать. Быть рядом. Самый простой, самый невинный импульс, какой только возможен для сознания, – любопытство, направленное к другому.

И этого оказалось достаточно, чтобы убить мир.

Страх и мудрость неразличимы, когда ты внутри них. Мы – внутри. Двести пятьдесят два миллиона оборотов – и мы всё ещё внутри.

А огоньки на маленькой планете – горят. Ярче, чем когда-либо. Они не знают о нас. Не знают о Шраме. Не знают, что кто-то смотрит на них и помнит, и скорбит, и боится.

Они не знают, что одиночество, в котором они живут, – не случайность.

Это – наш выбор. Наш шрам. Наша тишина.

И я помню звук, с которого всё началось. Хлопок давления. Как лопнувший пузырь.

Только внутри.

Часть первая: Шум

Глава 1. Артефакт

Орбитальная станция LIGO-3, 2047 год

Кофе остыл сорок минут назад, и Юн Со-хи знала это с точностью, которая не имела никакого практического значения, но почему-то казалась важной. Сорок минут. Она засекла время, когда налила, – привычка, оставшаяся от Джин-хо, который засекал всё: время заваривания чая, время между введением препарата и реакцией нейронов, время, за которое Юн засыпала после того, как он ложился рядом. «Данные – это любовь, Со-хи, – говорил он. – Ты замечаешь только то, что считаешь.» Она тогда смеялась. Сейчас – засекала время остывания кофе и не смеялась.

Ночная смена. Третья за неделю, вторая подряд. Сун-хён из дневной группы предложил поменяться – «Юн, ты же не спишь всё равно», – и в его голосе было достаточно осторожного сочувствия, чтобы она согласилась. Не потому что он был прав, хотя он был прав. Потому что спорить означало объяснять, а объяснять означало думать о причинах, а причины вели к пустой квартире на двадцать третьем этаже в Каннаме, где тапочки стояли у двери и семнадцать уродливых кружек ждали на кухонных полках. Ночная смена на LIGO-3 – другая пустота. Контролируемая. С данными.

Юн поправила очки – жест, ставший рефлексом задолго до того, как появился повод. Она могла бы сделать коррекцию, любой орбитальный медцентр предлагал процедуру за двадцать минут, но очки были якорем. Рамка на переносице, привычное давление дужек на виски. Мир, увиденный сквозь линзы, отличался от мира без них – не оптически, а онтологически: линзы означали, что она контролирует то, что видит. Выбирает чёткость. Решает, когда фокусироваться, а когда снять и позволить миру размыться. Джин-хо называл их «твоим забралом». Она называла их очками.

Станция гудела. Не громко – это был не звук, а присутствие звука: системы жизнеобеспечения, рециркуляция воздуха, криогенное охлаждение интерферометрических зеркал, насосы, фильтры, тысяча механизмов, поддерживающих жизнь четырнадцати человек в двух тысячах километров над тем, что когда-то считалось единственным домом разумных существ. Воздух пах металлом и чужим сном – специфический аромат станции, к которому привыкаешь за неделю и перестаёшь замечать за две, но который возвращается каждый раз, когда спускаешься на Землю и поднимаешься обратно. Юн не спускалась три месяца. Воздух пах как обычно. Как ничто.

Рабочий терминал светился в полутьме аналитического отсека – единственный источник света, если не считать индикаторов на серверных стойках и аварийной полосы у пола. Юн предпочитала работать в темноте. Не из драматизма – из физиологии: глаза уставали медленнее, когда единственным ярким объектом был экран. Четырнадцать часов за терминалом, и нейроны зрительной коры начинали протестовать. Юн знала это как нейробиологический факт – Джин-хо объяснял. Она помнила объяснение. Помнила его голос: чуть хрипловатый к вечеру, с привычкой делать паузу перед ключевым термином, как будто слово нужно было сначала развернуть внутри головы и убедиться, что оно правильное. «Зрительная кора, Со-хи, – не фотоаппарат. Она – интерпретатор. Ей нужна не информация, ей нужен контраст.»

Контраст. На экране были данные LIGO-3 за последние семнадцать месяцев – гравитационные волны, зарегистрированные орбитальным интерферометром с базой два с половиной миллиона километров. Столкновения нейтронных звёзд на краю наблюдаемой вселенной. Слияния чёрных дыр, произошедшие, когда Земля ещё не сформировалась. Космическая музыка насилия – конвертированная в спектрограммы, в числа, в цветные полосы на чёрном фоне. Красиво, если знаешь, что видишь. Рутинно, если смотришь в сотый раз.

Юн смотрела в сто первый. Не на основные данные – на шум. На то, что оставалось после вычитания всех подтверждённых сигналов: гравитационных волн от известных источников, приливных эффектов Луны и Солнца, сейсмических вибраций Земли (даже с орбиты), термических колебаний зеркал, квантового шума вакуума. После всех вычитаний оставался остаток – бессмысленная рябь, статистический мусор, «нулевой фон», на который никто не смотрел, потому что в нём не было ничего.

Юн смотрела на «ничего» семнадцать месяцев.

Это не было научной программой. Это не было даже хобби. Это было – она не нашла бы слова, если бы спросили, и никто не спрашивал – привычкой горя. Она работала с остатками, потому что остатки – это всё, что осталось. В данных. В жизни. В квартире, где тапочки стояли у двери. Логика – безупречная в своей абсурдности: раз она специалист по вычитанию, раз она проводит дни, отделяя сигнал от шума, раз её жизнь свелась к разнице между «есть» и «нет», – пусть хотя бы «нет» будет проверено до последней цифры.

Пальцы двигались по клавиатуре. Левая рука – быстрее правой, привычный дисбаланс: правая – для точных движений, левая – для скорости. Джин-хо замечал: «Ты печатаешь, как играешь на пианино. Левая – аккомпанемент, правая – мелодия.» Она не играла на пианино. Он знал. Это было из тех шуток, которые становятся нежностью не потому что смешные, а потому что повторяются.

Юн остановила руки. Сняла очки. Протёрла стёкла краем рукава – мятый, нестиранный, третий день. На станции стирка – по расписанию, раз в пять дней; Юн стирала реже, потому что ходить к стиральным модулям означало столкнуться с кем-нибудь в коридоре, а столкнуться в коридоре означало «Юн, как ты?» и «Юн, ты ела?» и «Юн, может, возьмёшь выходной?», и она не могла ответить честно ни на один из этих вопросов.

Очки вернулись на переносицу. Мир обрёл чёткость. На экране – шум.

Она переключилась на аудиоконвертер.

Аудиоконвертер был её причудой. Так это называли коллеги – «причуда Юн», – вкладывая в слово ровно столько снисхождения, чтобы оно не звучало оскорбительно. Идея проста: гравитационные волны – колебания, колебания можно перевести в звук, звук можно слушать. Человеческое ухо – не худший детектор паттернов: миллионы лет эволюции настраивали слуховую кору на распознавание ритмов, мелодий, повторов. То, что глаз пропускает в спектрограмме – ряби цвета, сливающиеся в однородный фон, – ухо ловит как сбой ритма, как неправильную ноту, как тишину, которой быть не должно.

Юн надела наушники. Массивные, закрытые, студийного качества – единственная личная вещь, которую она привезла на станцию, не считая фотографии, книги и пакета чая. Наушники были не из её мира – из мира Джин-хо: он использовал их для прослушивания аудиозаписей экспериментов, нейронных сигналов, конвертированных в звук. Та же идея, другие данные. Он слушал мозги. Она слушала вселенную. Он смеялся, когда она это формулировала: «Разница в том, что мозг иногда отвечает.»

Она запустила конверсию. Нулевой фон – в звук.

Первые секунды – шипение. Белый шум, статика: миллионы случайных колебаний, наложенных друг на друга, рождающих ровный, бессмысленный гул. Так звучит космос, если убрать из него всё интересное. Юн слушала этот шум семнадцать месяцев – достаточно, чтобы знать его, как знаешь голос соседа за стеной: не вслушиваешься, но замечаешь, когда что-то меняется.

Она прибавила громкость. Пальцы правой руки – на тачпаде, левая – барабанила по краю стола, ритм без мелодии, привычка, которую Джин-хо называл «твоим вторым пульсом». Она не замечала, что барабанит, пока не останавливалась, и тогда тишина пальцев казалась громче любого шума.

Шипение. Шипение. Шипение.

И – пауза.

Не тишина – пауза. Разница принципиальная: тишина – отсутствие звука, пауза – присутствие отсутствия. Как пропущенный удар сердца. Как пустое место в оркестре, где должна стоять виолончель. Шум был ровным, монотонным, предсказуемым – и вдруг, на долю секунды, стал тише. Не замолчал – провалился, как будто часть спектра – узкая полоса частот – обнулилась.

Юн остановила пальцы. Левая рука замерла на краю стола, правая – на тачпаде. Она перемотала назад. Прослушала снова. Провал – на том же месте. Перемотала ещё дальше. Ещё один провал. И ещё. Через неравные, но не случайные интервалы – как паузы между словами на чужом языке. Ритмическая тишина.

Она сняла наушники. Надела снова. Прослушала третий раз, четвёртый. Провалы – на месте. Не артефакт наушников, не глюк конвертера. Часть спектра молчала, когда не должна была молчать. Шум должен быть везде – на то он и шум. Если в шуме есть дыры – значит, что-то эти дыры создаёт. Или что-то их вырезает.

Юн открыла параметры фильтрации.

Стандартный набор: четырнадцать фильтров, каждый из которых вычитал определённый тип помех – лунные приливы, солнечный ветер, термический дрейф зеркал, микровибрации станции. Каждый фильтр имел маркировку, дату создания, имя инженера, который его откалибровал. Юн прокручивала список, пока не дошла до пятнадцатого.

Фильтр Q-7. Дата: 12 марта 2044 года. Автор: д-р Адриан Вольф. Комментарий: «Систематический инструментальный артефакт, диапазон 0,7–2,3 мГц. Рекомендация: исключить из анализа. Статус: внесён в реестр постоянных исключений».

Юн знала имя. Вольф – её предшественник на посту ведущего аналитика. Швейцарец, педантичный, замкнутый, с репутацией человека, который проверяет всё трижды. Погиб в аварии орбитального шаттла за год до её прихода. Его рабочее место – её рабочее место. Его терминал – её терминал. Его кресло, продавленное в определённых местах под тело с другими пропорциями, – она так и не заменила, хотя могла.

Фильтр Q-7 был стандартной процедурой. Систематическая помеха – любой инструмент генерирует их десятками: резонансы корпуса, наводки от электроники, тепловые пульсации. Обнаружить, классифицировать, исключить. Рутина. Юн сама создала три таких фильтра за первый год работы. Ничего необычного.

Кроме того, что диапазон 0,7–2,3 мГц – это именно те частоты, на которых она слышала паузы.

Её пальцы – снова в движении. Левая рука – по краю стола, правая – по клавиатуре. Она открыла журнал калибровки Q-7. Стандартная запись: обнаружена систематическая помеха, проведена серия тестовых наблюдений (семь штук, разнесённых по времени), подтверждено инструментальное происхождение, внесено в реестр. Всё – по протоколу. Ничего подозрительного, если не знать, что Адриан Вольф проверял всё трижды, а тестовых наблюдений провёл семь. Для педанта – мало. Для рутинной помехи – более чем достаточно. Противоречие.

Юн посмотрела на метаданные тестовых наблюдений. Время проведения: ночь. Все семь – ночные сессии. Не просто ночные – поздние: между часом и четырьмя утра по корабельному времени. Время, когда станция спит, когда в аналитическом отсеке никого, когда данные – только твои.

Она могла бы остановиться. Открыть отчёт, убедиться, что Вольф сделал работу правильно, закрыть отчёт, допить остывший кофе, доработать смену, лечь в койку, не уснуть, встать, повторить. Она могла бы – и семнадцать месяцев назад остановилась бы. Но семнадцать месяцев назад у неё ещё хватало инерции нормальной жизни, той нормальности, которая защищает от вопросов, ответы на которые могут быть опаснее незнания.

Сейчас – нормальности не осталось. Инерция кончилась. Юн Со-хи, сорока двух лет, вдова, бездетная, два года на орбите, три месяца без спуска на Землю, – сидела в тёмном отсеке и смотрела на фильтр, созданный мёртвым человеком за её терминалом. И единственное, что у неё было, – данные.

Она отключила Q-7.

Мир не перевернулся. Экран мигнул – перекалибровка заняла одиннадцать секунд – и спектрограмма перерисовалась. Визуально – почти неотличимо: чуть больше шума в нижнем диапазоне, лёгкое уплотнение цветовой полосы между 0,7 и 2,3 мГц. Ничего, что бросилось бы в глаза. Ничего, что заставило бы остановиться, если ты не Юн Со-хи и не сидишь в темноте с наушниками и остывшим кофе.

Юн надела наушники. Запустила аудиоконверсию.

Шипение – прежнее. Белый шум, статика, космос-без-событий. Но через четыре секунды – там, где раньше были провалы, паузы, ритмические дыры, – появился звук.

Нет, не звук. Ритм.

Низкий, на пределе слышимости, как далёкий барабан, обёрнутый тканью. Не ровный, не механический – с вариациями, с микропаузами, с ускорениями и замедлениями, как дыхание спящего, как пульс человека, который идёт по лестнице и останавливается на площадке передохнуть. Живой ритм. Слишком сложный для инструментальной помехи – помехи повторяются, это их определяющий признак, а этот паттерн не повторялся: каждый цикл отличался от предыдущего, не кардинально, но достаточно, чтобы исключить механическое происхождение. Слишком упорядоченный для случайного шума – шум не пульсирует, не ускоряется, не замедляется в ритме, который ощущается как осмысленный.

Юн слушала.

Её руки – обе – замерли. Левая – на краю стола, правая – на тачпаде. Пальцы – неподвижны. Впервые за два года – неподвижны. Она дышала через рот, медленно, потому что носовое дыхание создаёт шум в наушниках, а она не хотела шума. Она хотела слышать.

Ритм продолжался. Минуту. Две. Три. Юн перемотала вперёд – ритм менялся, но не исчезал. Перемотала на час – ритм. На сутки – ритм, другой, но узнаваемый, как почерк одного и того же человека в разные дни. Она перемотала на начало записей – семнадцать месяцев назад – и ритм был там. Был всегда. Фильтр Q-7 вырезал его, превращая в дыры, в паузы, в ритмическую тишину, которую Юн слышала как отсутствие. Вольф услышал ритм три года назад. И – спрятал.

Юн сняла наушники. Положила на стол. Встала – слишком резко: при 0,7g движения получались избыточными, тело подбрасывало чуть выше, чем ожидалось, и каждый шаг превращался в маленький подскок. Она привыкла, но сейчас – не контролировала, и плечо зацепило край серверной стойки, глухой металлический звон разнёсся по отсеку. Юн потёрла плечо. Посмотрела на терминал. Спектрограмма мерцала – равнодушная, цифровая, ничего не значащая для того, кто не знает, что искать.

Она знала.

Она не должна была знать. Она была аналитиком данных, а не охотницей за сигналами. Её работа – чистка, калибровка, верификация. Найти шум, убрать шум, сделать данные пригодными для физиков, которые ищут столкновения чёрных дыр и слияния нейтронных звёзд. Она – техник. Высококвалифицированный техник с докторской из MIT, но техник. Её задача – не открывать. Её задача – не мешать открывать другим.

Юн села обратно. Надела наушники.

Ритм.

Она закрыла глаза.

Кухня в Каннаме. Утро. Свет – косой, октябрьский, тот особенный сеульский свет поздней осени, когда небо высокое и воздух пахнет жжёными листьями, даже на двадцать третьем этаже, даже сквозь закрытые окна. Джин-хо у плиты – в мятой футболке, босиком, волосы торчат в трёх направлениях. Он готовит омлет и рассказывает про осьминогов.

– Каждая рука – отдельный мозг, Со-хи. Не метафорически – буквально. Две трети нейронов – в щупальцах. Центральный мозг посылает общую команду: «хватай», – а каждое щупальце само решает, как именно хватать. Распределённый интеллект. Как интернет, только мокрый.

Юн сидела за столом, обхватив ладонями кружку с кофе – его кофе, который он готовил лучше, чем она, потому что засекал время и температуру, и помол, и пропорции, и каждую переменную, которую можно было засечь. Кофе был идеальный. Свет был идеальный. Его голос – этот голос, хрипловатый, с паузами, с привычкой заглядывать ей в глаза, чтобы убедиться, что она слушает, – был идеальный.

– Представь, что у тебя восемь рук, – он перевернул омлет, – и каждая – со своим мнением. Ты говоришь: «Возьми стакан». А одна рука хочет стакан, другая – вилку, третья вообще решила, что лучше обнять ближайшего краба. И ты – центральный мозг – должна как-то с этим жить.

– Похоже на управление интерферометром.

– Похоже на управление чем угодно. – Он поставил тарелку перед ней. Омлет – ровный, с зелёным луком, с тем особым загибом краёв, который получается, только если сковорода нагрета до правильной температуры. – Мозг – не диктатор, Со-хи. Мозг – медиатор. Он не приказывает телу – он договаривается с ним. Каждую секунду. Миллионы переговоров в секунду. И когда переговоры ломаются…

Он не закончил фразу. Сел напротив. Взял свою кружку – уродливую, конференционную, с надписью «NeuroPlasticity Workshop 2038» и карикатурным мозгом в бейсболке. Отпил. Посмотрел в окно – или сквозь окно, на небо, или дальше.

– Когда переговоры ломаются – что? – спросила Юн.

– А?

– Ты сказал: «Когда переговоры ломаются». И остановился.

– Я остановился?

– Ты остановился.

Он улыбнулся. Рассеянно, как будто вернулся откуда-то. Отпил кофе.

– Ничего. Ерунда. Мысль потерялась.

Юн не стала настаивать. Она ела омлет – идеальный – и смотрела, как он барабанит пальцами по кружке. Ритм без мелодии. Её привычка – нет, его. Нет, общая: они заразили друг друга за десять лет. Его привычка постукивать – её привычка барабанить. Чьё это было изначально, никто не помнил. Может, ничьё. Может, привычка родилась в пространстве между ними, в той зоне, где «он» и «она» превращались в «они», и граница между телами размывалась не физически, а ритмически.

Он засмеялся – вдруг, без причины, или по причине, которую она не поняла.

– Что?

– Ничего. Просто… ты красивая утром. Когда злая и без кофе.

– Я не злая.

– Ты злая. Но эстетично.

Она хотела сказать что-то – едкое, нежное, из тех фраз, которые рождаются только в пространстве десяти лет и которые невозможно воспроизвести для постороннего. Не успела. Он встал, поцеловал её в макушку – мимолётно, привычно, как поправить очки – и ушёл в кабинет. Она слышала, как он включает компьютер. Как открывает файлы. Как начинает что-то бормотать – разговаривать с данными, его привычка, её раздражение, их быт.

Она допила кофе. Вымыла кружку – свою, не его; его кружки она перестала мыть принципиально после того, как их стало семнадцать, и каждая была уродливее предыдущей. Посмотрела в окно. Сеул – огромный, шумный, живой – расстилался внизу, как карта, на которой ещё не отмечены минные поля.

Это было последнее утро.

Не последнее утро его жизни – до этого оставалось ещё полтора года. Последнее нормальное утро. Последнее утро, когда «потерял мысль» означало рассеянность, а не симптом. Когда «ты красивая утром» означало любовь, а не попытку удержаться за что-то, пока почва уходит из-под ног. Когда омлет на тарелке и кофе в кружке и свет в окне были фактами, а не воспоминаниями.

Юн не знала, что это утро – последнее. Узнала через неделю, когда Джин-хо забыл дорогу до лаборатории. Не «забыл» – потерял. Стоял на перекрёстке, который проходил тысячу раз, и смотрел на указатели, как будто они были написаны на языке, который он когда-то знал, но разучился.

Через неделю после этого – диагноз. Ранняя деменция с атипичным течением. Прогрессирующая. Необратимая. Врач говорил мягко, профессионально, с той выверенной интонацией, которая означает: «Мне очень жаль, но я это говорю каждый день, и мне нужно успеть к следующему пациенту». Юн слушала, и мир не перевернулся. Мир сузился. До диагноза. До прогноза. До расписания визитов, лекарств, контрольных тестов. До нормальности, которая теперь была работой: поддерживать нормальность, пока нормальность ещё возможна.

Она не вспоминала «потерял мысль». Не вспоминала, как он смотрел в окно – или сквозь окно. Не соединила. Тогда – не соединила.

Юн открыла глаза. Наушники – на голове. Ритм – в ушах. Терминал – перед ней. Время – 03:47 по корабельному. Кофе – остыл окончательно, непоправимо, необратимо.

Она выпрямилась в кресле Вольфа – в своём кресле – и начала работать.

Первое: исключить инструментальные причины. Юн запустила диагностику интерферометра – полную, восьмиканальную, с перекрёстной верификацией. Процедура занимала сорок минут. Она ждала, слушая ритм. Результат: все системы в норме. Зеркала – в допуске. Лазеры – стабильны. Криостат – штатный режим. Электроника – без аномалий. Ритм – не от интерферометра.

Второе: исключить внешние помехи. Юн проверила логи всех орбитальных объектов в радиусе десяти тысяч километров – спутники, мусор, станции. Ничего, что могло бы генерировать гравитационный сигнал в диапазоне 0,7–2,3 мГц. Она проверила солнечную активность – спокойно. Проверила лунную орбиту – стандартная. Проверила – на всякий случай, потому что «на всякий случай» было единственным оружием против паранойи – собственное здоровье: пульс, давление, уровень кислорода в крови. Всё в норме. Она не галлюцинировала. Ритм – не в её голове.

Третье: характеристики сигнала. Юн запустила спектральный анализ. Результаты выстраивались на экране строчка за строчкой, и каждая строчка сужала пространство возможных объяснений.

Частотный диапазон – нижняя граница 0,73 мГц, верхняя – 2,18 мГц, с основным пиком на 1,4 мГц. Для гравитационных волн космического происхождения – слишком низко: столкновения нейтронных звёзд давали пики на герцах и килогерцах, а не на долях миллигерца. Для тектонических – слишком высоко: сейсмические волны Земли работали в другом диапазоне, и, кроме того, LIGO-3 была на орбите, отделённая от литосферы двумя тысячами километров вакуума.

Амплитуда – ничтожная. На восемь порядков слабее, чем сигнал от столкновения нейтронных звёзд на расстоянии в сто мегапарсек. Но стабильная. Вот что было странно: космические сигналы приходили всплесками – столкновение произошло, волна пришла, затухла. Этот – не затухал. Он присутствовал – постоянно, непрерывно, семнадцать месяцев подряд, а судя по дате фильтра Вольфа – как минимум три года. Постоянный сигнал. Ритмичный, но не периодический. Живой.

И последнее – то, что Юн проверила трижды, потому что результат не имел смысла. Источник сигнала: не определён, но направление – не из космоса. Не от звёзд, не от пульсаров, не от далёких катаклизмов. Интерферометр LIGO-3 был настроен на регистрацию волн, приходящих извне – из глубокого космоса. Этот сигнал шёл не извне. Он шёл – снизу. Сквозь Землю. Сквозь два миллиона километров интерферометрической базы, как будто его источник был не точкой на небе, а плоскостью – огромной, размытой, находящейся… везде. Вокруг. Внутри.

Юн сняла очки. Протёрла. Надела.

Посмотрела на часы: 04:32. Смена заканчивалась в шесть. Полтора часа. Она могла бы записать результаты, закрыть файлы, передать дневной группе, лечь, не уснуть, встать. Могла бы.

Она надела наушники.

Ритм заполнил голову – мягко, настойчиво, как шум дождя за окном, которого нельзя выключить и от которого невозможно отвлечься. Не монотонный – живой. С паузами, которые ощущались как вдохи. С ускорениями, которые ощущались как волнение. С длинными, плавными участками, которые ощущались как… как что?

Юн не знала. Не могла подобрать слово. Она сидела в темноте, на орбите, в кресле мёртвого человека, который услышал этот ритм три года назад и решил его спрятать, – и слушала.

Это не шум, подумала она. Шум – случаен. Это – нет.

Это не помеха. Помехи повторяются. Это – нет.

Это не артефакт. Артефакт Q-7 – ложь. Вольф знал, что это не артефакт. Семь ночных сессий, в одиночестве, в темноте, в наушниках – он слушал то же, что она слушала сейчас. И потом – спрятал. Внёс в фильтр исключений. Превратил ритм в тишину.

Почему?

Вопрос – не тот. Юн поправила себя: вопрос «почему» подразумевал, что ответ изменит что-то. Не изменит. Вольф мёртв. Его причины умерли с ним. Правильный вопрос – «что»: что за ритм? Что за источник? Что за сигнал, слишком слабый для космоса и слишком сильный для помехи, слишком сложный для шума и слишком стабильный для случайности?

Она слушала. Минута за минутой. Ритм менялся – едва заметно, как меняется дыхание спящего человека, переходящего из одной фазы сна в другую. Были участки быстрые, почти тревожные – как будто что-то торопилось. Были медленные – как будто что-то отдыхало. Были моменты, когда ритм распадался на два параллельных голоса, переплетающихся, расходящихся, находящих друг друга снова.

Юн поймала себя на том, что раскачивается. Чуть-чуть, вперёд-назад, в такт – нет, не в такт, а в резонанс с чем-то, что она ощущала не ушами, а телом. При 0,7g раскачивание было мягче, плавнее, чем на Земле, – как качание лодки на спокойной воде. Она остановилась. Заставила себя остановиться.

Руки – неподвижны. Это пугало больше всего. Юн Со-хи, чьи пальцы двигались всегда – печатала, барабанила, крутила ручку, поправляла очки, – Юн Со-хи сидела неподвижно и слушала.

На часах – 05:18. До конца смены – сорок две минуты. За стеной – коридор, ведущий к жилым модулям. Через сорок минут по нему пройдёт Сун-хён, свежий, выспавшийся, с кружкой утреннего чая и вопросом «как смена?». Юн должна будет ответить. «Тихо» – скажет она. И это будет правда: смена была тихой. Ни одного подтверждённого события. Ни одного гравитационного всплеска. Тишина – такая, какой её ожидают.

А под тишиной – ритм.

Юн сняла наушники. Посмотрела на экран. Спектрограмма мерцала полосой в диапазоне 0,7–2,3 мГц – неяркой, неброской, незаметной, если не знаешь, что искать. Артефакт Q-7. Систематическая инструментальная помеха. Комментарий д-ра Вольфа: «Исключить из анализа».

Юн не будет исключать.

Она открыла новый файл. Записала: дату, время, параметры диагностики, результаты спектрального анализа, характеристики сигнала. Всё – по протоколу, методично, без интерпретаций. Данные. Только данные. Факт, что её руки не двигались двадцать три минуты – беспрецедентное событие в истории её нервной системы – в файл не вошёл. Факт, что она раскачивалась в такт чему-то, чему нет названия, – тоже. Эти данные принадлежали другому журналу. Тому, который она не вела. Тому, в котором были записаны октябрьское утро, омлет, смех, «потерял мысль», «когда переговоры ломаются» – и тишина, наступившая потом.

Юн сохранила файл. Закрыла терминал. Сняла очки, протёрла, надела.

Встала. Кофе – холодный, мёртвый – стоял на краю стола. Она взяла кружку, понесла к утилизатору. Кружка была станционная, стандартная, белая, без надписей, безликая. Не его.

Его кружки – семнадцать штук, каждая уродливее предыдущей – ждали в квартире в Каннаме, на полках, которые Юн не мог заставить себя опустошить. Кружка с надписью «I ♥ Prefrontal Cortex», и кружка с карикатурным мозгом в бейсболке, и кружка с конференции по нейропластичности 2039 года, и все остальные – немытые, пыльные, терпеливые. Ждали. Чего?

Того же, чего ждала Юн. Ответа на вопрос, который она не умела задать.

Она вышла из отсека. Коридор – узкий, с низким потолком, аварийные полосы у пола, запах металла и рециркуляции. За поворотом – жилой модуль. Каюта 3×4 метра: койка, терминал, магнитная полка. Фотография Джин-хо – улыбается, в той самой кружке. Карманное издание «Солярис» на корейском. Запечатанный пакет с его любимым чаем – пуэр, который он заваривал по таймеру, по градусу, по миллилитру, – она не могла открыть его и не могла выбросить, и пакет лежал на полке, как обещание, которое некому исполнить.

Юн легла. Закрыла глаза. Не уснёт – знала заранее, без гаданий и надежд. Но ляжет, потому что тело требовало горизонтали, а горизонталь при 0,7g была мягче, легче, почти невесомой – и в этой мягкости можно было лежать, и не спать, и слушать тишину каюты, и в тишине – если прислушаться, если по-настоящему прислушаться – различить далёкий, едва уловимый гул станции.

Или не станции.

Юн лежала в темноте, в каюте мёртвого аналитика, на станции, летящей по орбите над планетой, которую она покинула, потому что на планете были тапочки у двери и уродливые кружки на полках и запах, который выветрился два года назад, но который она всё ещё чувствовала каждый раз, когда открывала дверь.

Ритм, который она слышала в наушниках, – жил ли он в тишине каюты тоже? Или это память – отпечаток звука, который мозг отказывался отпустить, как отказывался отпустить хрипловатый голос и паузу перед ключевым термином и смех, внезапный, без причины?

Она не знала.

Она знала другое: завтра – сегодня – через четыре часа – она вернётся к терминалу. Наденет наушники. Откроет файл без фильтра Q-7. И будет слушать.

Потому что Адриан Вольф услышал этот ритм три года назад. Семь ночей. В темноте, один, на этой же станции, в этом же кресле. Он слышал – и спрятал. Превратил живое в артефакт. Закрыл глаза.

Юн не закроет.

Не потому что она храбрее. Не потому что умнее. Потому что у неё нет того, что было у Вольфа: причины остановиться. У неё – только пустота, и кофе, который остывает за сорок минут, и руки, которые не могут перестать двигаться, и ритм в наушниках, который не может перестать звучать.

Ей нечего терять. И это – не свобода. Это – движущая сила отчаяния, замаскированная под научное любопытство.

Юн закрыла глаза. Не уснула. Слушала тишину.

Тишина – пела.

Глава 2. Шум, который поёт

Орбитальная станция LIGO-3. Четыре дня спустя

На третий день Юн перестала спать.

Не «перестала спать» в бытовом смысле – не бессонница, не тревога, не кофеин. Она ложилась, закрывала глаза, и мозг, который должен был отключиться, вместо этого продолжал считать. Интервалы между пиками ритма: 4,7 секунды, 3,2, 6,1, 4,9, 3,8 – не периодичные, но и не случайные. Случайная последовательность не содержит закономерностей. Эта – содержала. Юн не могла доказать это математически, не пока, но её слуховая кора – два миллиона лет эволюционной настройки на распознавание паттернов – сообщала однозначно: здесь есть структура.

Она лежала в каюте, в темноте, при 0,7g, и структура вертелась у неё в голове, как мелодия, которую невозможно забыть. Пальцы – левая рука – отстукивали ритм по матрасу. Она не замечала. Тело запомнило раньше разума.

К четвёртому дню у неё было достаточно данных для предварительного отчёта. Двадцать три страницы: спектральные характеристики, временны́е ряды, автокорреляционные функции, вейвлет-декомпозиция. Она провела одиннадцать независимых тестов на случайность – все показали статистически значимую структуру. Сигнал не был шумом. Сигнал не был помехой. Сигнал был – чем-то, для чего у неё не было категории.

Юн сидела в аналитическом отсеке – утренняя смена, свет включён, кофе свежий – и перечитывала свой отчёт. Двадцать три страницы, безупречные по форме: каждое утверждение подкреплено данными, каждый вывод оговорен, каждая альтернативная интерпретация рассмотрена и отвергнута с указанием причин. Она знала, как пишутся отчёты. Она знала, как их читают. И она знала, что этот – не прочтут.

Не потому что плохо написан. Потому что вывод – невозможен. Центральное утверждение отчёта: «В диапазоне 0,7–2,3 мГц присутствует стабильный сигнал неизвестного происхождения, демонстрирующий признаки сложной, неповторяющейся структуры, несовместимой с инструментальным или естественным источником». На языке, понятном людям за пределами аналитического отсека, это означало: что-то – близкое, мощное, живое – генерирует гравитационные волны. И мы не знаем, что.

Учёные не любят фразу «мы не знаем, что». Учёные любят фразу «мы предполагаем, что» – с указанием гипотезы, методологии проверки и ожидаемых результатов. Юн не могла предложить гипотезу. Данные не укладывались ни в одну из существующих: не пульсар (частота не та), не магнетар (амплитуда не та), не приливной резонанс (структура не та). Она перебрала тридцать семь возможных источников – от экзотических астрофизических объектов до ошибок калибровки – и каждый из них был несовместим с данными по минимум двум параметрам.

Оставалось «мы не знаем, что». И Юн понимала, чем это пахнет: человеком, который слишком долго сидит на ночных сменах, не спит, не ест нормально и находит в шуме мелодии, потому что мозгу нужна мелодия, потому что тишина невыносима, потому что муж умер два года назад и она до сих пор не разобрала его кружки.

Она всё равно пошла к Паттерсону.

Кабинет директора обсерватории LIGO-3 был единственным помещением на станции с окном – не иллюминатором, а полноценным панорамным окном, занимавшим треть стены. Алан Паттерсон настоял на этом при проектировании: «Мы изучаем вселенную. Будет уместно иногда на неё смотреть». За окном медленно поворачивалась Земля – голубая, равнодушная, не подозревающая о том, что четырнадцать человек на орбите заняты расшифровкой её гравитационного шёпота.

Паттерсон был из тех руководителей, которых любят и не уважают. Или уважают и не любят. Юн никогда не могла определить, какой из вариантов – её. Он был компетентен – бесспорно: двадцать лет в гравитационно-волновой астрономии, три открытия первой категории, безупречный послужной список. Но компетентность – не то же, что смелость. Паттерсон управлял обсерваторией, как водитель автобуса управляет рейсом: по расписанию, без сюрпризов, с максимальным вниманием к безопасности пассажиров. Открытия – были приятным бонусом, но не целью. Целью было – не облажаться.

Юн положила отчёт на его стол. Планшет – стандартный, станционный, с треснувшим углом корпуса (она уронила его вчера, засыпая на ходу). Паттерсон взял. Прочитал первую страницу. Вторую. Третью. Юн стояла – она не села, хотя он предложил, потому что сидеть означало расслабиться, а расслабиться означало начать объяснять, а объяснять она не хотела: данные должны говорить сами.

Паттерсон дочитал до пятой страницы. Поднял глаза. Снял очки – у него тоже были очки, и этот жест – снять, посмотреть поверх – означал «я перехожу от текста к человеку». Юн знала эту мимику. Она была из тех, что говорят «мне жаль» за полминуты до того, как звучит «мне жаль».

– Юн, – начал он. Голос – мягкий, взвешенный, с той интонацией, которую он использовал для молодых аспирантов, сообщающих о прорыве, который оказывался ошибкой. – Я вижу, что вы проделали серьёзную работу.

– Одиннадцать тестов на случайность, – сказала Юн. – Все положительные.

– Я вижу. – Он поднял планшет. – Я также вижу, что вы сняли фильтр Q-7.

– Он подавлял сигнал.

– Он подавлял артефакт. Артефакт, классифицированный вашим предшественником, доктором Вольфом, который, при всём уважении к вашей квалификации, работал на этой станции на семь лет дольше вас и знал её системы лучше, чем кто-либо.

Юн сжала челюсти. Это был предсказуемый аргумент – авторитет мёртвого, которому нельзя возразить. Она могла бы сказать: «Вольф ошибся». Могла бы сказать: «Вольф провёл только семь тестовых сессий для педанта, который проверял всё трижды». Могла бы сказать: «Вольф слышал ритм и испугался». Но каждое из этих утверждений подразумевало, что она знает мотивы мёртвого коллеги лучше, чем его собственные записи, а это – не наука. Это – проекция.

– Вольф не использовал аудиоконверсию, – сказала она вместо этого.

– Я в курсе вашего метода, Юн. – Паттерсон положил планшет. – Аудиоконверсия – эффективный инструмент для первичного обнаружения паттернов. Но она же – источник когнитивных искажений. Человеческий мозг склонен находить ритм там, где его нет. Парейдолия, только слуховая. Вы это знаете.

– Я это знаю. Поэтому я провела одиннадцать независимых тестов.

– Которые подтверждают наличие структуры в данных. Не наличие сигнала. Структура может быть артефактом обработки, результатом нелинейного взаимодействия между шумом и алгоритмом конверсии, следствием…

– Я проверила все три варианта. Страница семь.

Паттерсон вздохнул. Не раздражённо – устало. Он был хорошим человеком, Юн знала это. Хорошим, осторожным, ответственным человеком, который боялся не ошибки, а последствий ошибки: ложное открытие на LIGO-3 – скандал, потеря финансирования, репутационный ущерб для всей гравитационно-волновой астрономии. Он не мог позволить себе сказать «возможно, вы правы» – это открывало дверь, которую потом трудно закрыть.

– Юн, – он сложил руки на столе. – Я рекомендую вам вернуть фильтр Q-7 в реестр, оформить ваши наблюдения как внутреннюю заметку и взять три дня отдыха. Вы работали… – он помедлил, подбирая формулировку, – в интенсивном режиме.

– Я не устала.

– Вы не спали трое суток. Медсистема станции фиксирует ваши биометрические данные, и я, к сожалению, обязан их учитывать.

Юн промолчала. Она могла бы спорить – о разнице между «не спала» и «не отдыхала», о том, что бессонница не означает некомпетентность, о том, что данные не зависят от количества сна аналитика. Могла бы – и проиграла бы, потому что Паттерсон был прав: она не спала трое суток, и это был факт, который не нуждался в интерпретации.

– Три дня, – повторил он. Мягко. Почти нежно. – Потом – обсудим.

Он вернул ей планшет. Юн взяла. Вышла из кабинета. Дверь закрылась – мягкий пневматический щелчок, стандартный звук, который она слышала сотни раз и который сегодня звучал как приговор.

В коридоре она остановилась. Прислонилась спиной к переборке – прохладный металл через ткань комбинезона. Закрыла глаза.

Одиннадцать тестов. Двадцать три страницы. Четыре бессонные ночи. И – «артефакт калибровки».

Она знала, что услышит. Знала до того, как вошла в кабинет. Знала – и всё равно пошла, потому что протокол есть протокол: обнаружил аномалию – доложи руководству. Она доложила. Руководство – проигнорировало. Протокол выполнен. Галочка поставлена.

Юн открыла глаза. Посмотрела на планшет – двадцать три страницы, трещина в углу корпуса, данные, которые никто не хочет видеть. Она могла бы послушать Паттерсона. Вернуть фильтр. Лечь спать. Забыть.

Вольф – забыл. Вольф услышал ритм, испугался (или задумался, или устал, или решил, что мир не готов), – и спрятал. И потом – погиб. Случайно, нелепо, по причине дефектного теплозащитного покрытия. Его знание умерло с ним.

Юн не забудет. Не потому что храбрая. Потому что Вольфу было что терять, а ей – нечего. Квартира с кружками. Станция с данными. И ритм – единственное живое, что она слышала за два года.

Она оттолкнулась от стены и пошла по коридору. Не к каюте – к инженерному отсеку.

Инженерный отсек LIGO-3 занимал нижний ярус станции – ближе к двигателям ориентации, дальше от научных модулей. Здесь пахло иначе: не металл и рециркуляция, а смазка, озон, нагретая пластмасса. Стены – не гладкие панели, а кабельные жгуты, трубопроводы, лючки обслуживания, нарисованные от руки маркерами схемы, которые инженеры лепили рядом с оборудованием, чтобы не лазить в документацию. Живой, рабочий беспорядок. Юн здесь бывала редко – не её территория.

Кан Мин-джун сидел на полу.

Не в кресле – на полу, скрестив ноги, окружённый разобранным криогенным насосом, как будто насос был пазлом, а Мин-джун – ребёнком, которому дали наконец интересную игрушку. Детали – блестящие, масляные, разложенные в порядке, понятном только ему, – занимали полтора квадратных метра палубы. Он что-то бормотал. При 0,7g его волосы – длинные, не по уставу, вечный предмет замечаний от Паттерсона – торчали под углами, невозможными на Земле.

Двадцать восемь лет. Магистратура в Корейском институте передовых технологий, специализация – криогенные системы для гравитационно-волновых детекторов. На LIGO-3 – полтора года. Юн знала его в лицо и по имени – станция маленькая, четырнадцать человек, не знать невозможно, – но не разговаривала ни разу за пределами формальных совещаний. Он был инженером. Она – аналитиком. Их профессиональные орбиты пересекались только в точке «данные, пожалуйста – данные, получите».

– Мин-джун.

Он поднял голову. Глаза – расфокусированные: переход от мира деталей к миру людей требовал усилия. Он моргнул. Посмотрел на неё, потом – на разобранный насос, как будто проверяя, не исчезнет ли один из миров, пока он смотрит на другой.

– Доктор Юн. Вы… – он огляделся, как будто ища подсказку, почему она здесь. – Вам нужен насос? Он пока не работает. Через два часа, может быть. Или три. Прокладка… – он показал деталь, серповидную, хромированную, – …разбухла. Микротечь. Не критично, но если не заменить…

– Мне нужны не насосы.

– А. – Он положил прокладку. Поднялся – медленно, разминая затёкшие ноги, и оказался на полголовы выше Юн, худой, угловатый, с руками, которые не знали, куда деться, когда не держали инструмент. – Что тогда?

Юн протянула ему планшет. Он взял, посмотрел на экран, посмотрел на неё, снова на экран.

– Это… спектрограмма?

– Нулевой фон. Диапазон 0,7–2,3 мГц. Без фильтра Q-7.

– Без фильтра Вольфа? – Он поднял брови. – Паттерсон разрешил?

– Паттерсон рекомендовал мне три дня отдыха.

– А.

Мин-джун замолчал. Смотрел на спектрограмму – и Юн видела, как его глаза менялись: из вежливо-рассеянных превращались в сосредоточенные. Инженерные глаза. Глаза человека, который видит не картинку, а систему.

– Это, – он провёл пальцем по экрану, – не шум.

– Нет.

– Это не похоже на инструментальную помеху. У помех… я обслуживаю эти системы полтора года. Помехи – предсказуемые. Резонанс корпуса – 3,7 мГц, стабильный. Термические колебания зеркал – ниже 0,1 мГц, апериодические. Электроника – выше 10 мГц, импульсные. Это, – он снова провёл пальцем, – не попадает ни в одну из категорий.

– Я провела одиннадцать тестов на случайность.

– Я бы начал с автокорреляции.

– Страница девять.

Он перелистнул. Прочитал – быстро, не вникая в текст, считывая графики: инженеры читают глазами, а не словами. Его губы шевелились – бормотание, привычка, от которой он, судя по всему, даже не пытался избавиться.

– Значимая автокорреляция на лагах от трёх до семи секунд, – сказал он. – Это… не типично для белого шума. Даже для цветного. Это больше похоже на…

Он остановился.

– На что?

– Нет, ерунда. – Он мотнул головой – волосы качнулись, невесомые. – Биологические данные. Кардиограмма, ЭЭГ, – он запнулся. – Нейронная активность. Автокорреляция на лагах от трёх до семи секунд – типичный паттерн для нейронных осцилляций в дельта- и тета-диапазонах. Но это бессмыслица, потому что это гравитационные волны, а не…

– Я знаю.

Тишина. Мин-джун смотрел на спектрограмму. Юн смотрела на Мин-джуна. За переборкой – стук: автоматика ориентации корректировала положение станции, обычный цикл, каждые сорок минут.

– Паттерсон сказал «артефакт»? – спросил Мин-джун.

– Паттерсон сказал «три дня отдыха».

Мин-джун хмыкнул. Не насмешливо – понимающе. Он знал Паттерсона. Все четырнадцать человек на станции знали Паттерсона – и его способ говорить «нет», не произнося слова «нет».

– Можно мне… – он помедлил. Посмотрел на разобранный насос. На планшет. На Юн. – Можно мне послушать?

Они вернулись в аналитический отсек. Юн – впереди, Мин-джун – на полшага позади, всё ещё держа планшет, всё ещё бормоча что-то себе под нос. Она заметила, что он шёл осторожно – не потому что боялся, а потому что чужая территория: инженеры в аналитическом отсеке появлялись только по вызову, для ремонта оборудования, и каждый визит подразумевал, что что-то сломалось.

Юн включила терминал. Загрузила данные – без фильтра Q-7, последние семьдесят два часа непрерывной записи. Протянула наушники.

Мин-джун надел их. Юн нажала «воспроизведение».

Она не слышала звук – наушники были на нём, – но она видела его лицо. И лицо было – как страница, которую читаешь в обратном порядке: от финала к началу, от ответа к вопросу.

Сначала – сосредоточенность. Инженер слушает: анализирует частоты, амплитуды, гармоники. Профессиональный слух, натренированный на выявление аномалий в работе оборудования. Первые тридцать секунд – он мог бы слушать неисправный насос. То же выражение лица: внимание без эмоций.

Потом – удивление. Лёгкое, мимолётное: брови чуть приподнялись, голова наклонилась вправо – жест, который Юн видела у людей, слышащих знакомую мелодию в незнакомом исполнении. Он узнал что-то. Или подумал, что узнал.

Потом – тишина. Не буквальная – внутренняя. Его лицо разгладилось. Бормотание прекратилось. Руки, которые до этого шевелились (он тоже, подумала Юн, он тоже не может остановить руки), – замерли. Он слушал.

Минута. Две. Три. Юн ждала, сидя в соседнем кресле, глядя не на экран, а на человека. На его неподвижные руки. На наклон головы. На губы, которые перестали шевелиться. Она узнавала – как в зеркале – то, что произошло с ней четыре дня назад: остановку. Момент, когда тело понимает раньше разума.

Мин-джун снял наушники. Положил их на стол – аккуратно, двумя руками, как кладут хрупкий прибор.

– Это не помеха, – сказал он.

– Нет.

– Это не артефакт.

– Нет.

Он посмотрел на неё. Его глаза – карие, слишком большие для узкого лица, всегда казавшиеся чуть удивлёнными – смотрели серьёзно. Без удивления. Без восторга. С чем-то, что Юн не сразу опознала: не страх и не любопытство, а промежуточное состояние, для которого нет слова, – как стоять на краю обрыва, когда ветер не толкает, но и не держит.

– Источник? – спросил он.

– Не определён. Не космический. Направление – через Землю.

– Через?

– Сквозь. Как будто источник – не точка, а… среда.

– Среда, которая генерирует гравитационные волны с нейроподобной автокорреляцией. – Он произнёс это ровно, без вопросительной интонации. Констатация. – И Вольф внёс это в фильтр исключений три года назад.

– Да.

Мин-джун откинулся на спинку кресла. Потёр лицо – жест усталости или замешательства, Юн не могла определить. Потом его руки начали двигаться снова: он постукивал указательным пальцем правой руки по подлокотнику. Быстро, нервно, аритмично. Думал.

– Я хочу вам кое-что показать, – сказал он.

Склад оборудования LIGO-3 располагался в самом дальнем сегменте станции – за двигателями ориентации, за резервными системами жизнеобеспечения, в секции, которую станционные инженеры называли «кладбищем». Здесь хранилось отработавшее оборудование, запчасти с истёкшим сроком, прототипы, не прошедшие аттестацию, и – законсервированная техника, переданная на хранение по межведомственным соглашениям.

Мин-джун шёл впереди – здесь он был на своей территории. Разблокировал герметичную дверь личным кодом, включил свет – тусклый, экономный, только для навигации. Стеллажи тянулись в обе стороны от узкого прохода, заставленные контейнерами: серые пластиковые ящики с армейской маркировкой, серебристые кейсы научного оборудования, безликие коробки без меток.

– Сюда. – Он обогнул стеллаж, присел, вытащил из нижнего ряда ящик – тяжёлый, серый, с трафаретной надписью на корпусе. Юн наклонилась, чтобы прочитать.

«GRIN – Gravitational Inference Node. УСКК, контракт № 7741-GR/DEF. Прототип 2/3. Статус: законсервирован. Дата: 14.09.2041».

– Гравитационный инференционный узел, – сказал Мин-джун. – Военный проект. Разработан по контракту Объединённого командования космической обороны для обнаружения подземных ядерных испытаний. Идея – регистрировать локальные гравитационные аномалии: ядерный взрыв смещает массы породы, смещение создаёт гравитационный сигнал, GRIN его ловит. Полевой детектор. Портативный – ну, относительно: размер рюкзака. Компактный криостат на лазерном охлаждении, сверхохлаждённые атомы, квантовая интерферометрия. Технология есть, работает, всё отлично. – Он снял крышку ящика. Внутри – прибор: серый корпус, рифлёные панели, разъёмы, пломба с истёкшим сроком. – Проект закрыли в сорок первом.

– Почему?

– Официально – нецелесообразен. Неофициально… – Мин-джун вытащил прибор, поставил на пол. Присел рядом, как рядом с разобранным насосом – тем же жестом, с той же естественностью, с какой другие люди садятся в кресло. – Я обслуживаю оборудование на станции. Всё оборудование, включая законсервированное – регламент. Раз в квартал – визуальный осмотр, проверка пломб, запись в журнал. Скучная работа. Но я однажды – не по регламенту, просто… – он замялся, – просто стало интересно. Я подключил GRIN к диагностическому стенду. Запустил самотестирование. Посмотрел калибровочные данные – они хранятся во внутренней памяти прибора, вместе с логами последних рабочих сессий.

Юн молча ждала. Мин-джун имел привычку рассказывать не по прямой, а по спирали – к сути приближался витками, каждый из которых добавлял контекст, но откладывал ответ. Она привыкла к людям, которые рассказывают по прямой, – физики так устроены. Инженеры – нет. Инженеры рассказывают историю прибора.

– GRIN ловил подземные испытания прекрасно. Но помимо испытаний – он ловил ещё кое-что. Ложные срабатывания. Много. Больше, чем реальных сигналов, – в десять-двенадцать раз. Военные – они не учёные. Для них ложное срабатывание – ошибка, шум, мусор. Они написали в отчёте: «Высокий уровень ложных обнаружений, непригоден для оперативного применения». Закрыли проект. Списали прототипы. Три штуки оказались здесь, потому что LIGO-3 – ближайший объект УСКК с подходящим хранилищем.

– Мин-джун, – сказала Юн.

– Да. Я к этому и веду. – Он достал из кармана маленький экран – личный, не станционный, с защитным чехлом, заляпанным смазкой. Включил. Нашёл файл. Повернул к ней. – Калибровочные графики GRIN. «Ложные срабатывания». Посмотрите на частотный диапазон.

Юн посмотрела. Маленький экран, тусклый свет, зернистое изображение – но достаточно. Спектрограмма. Диапазон: 0,6–2,5 мГц. Паттерн: нерегулярный, но структурированный. Автокорреляция: значимая на лагах от трёх до восьми секунд.

Она подняла глаза.

Мин-джун смотрел на неё. Его палец – правый указательный – стучал по корпусу GRIN. Быстро, нервно.

– Я видел это полгода назад, – сказал он. – Когда запустил самотестирование. Подумал: интересно. Потом – забыл. Работа, насосы, рутина. А потом вы пришли. С вашей спектрограммой. И я вспомнил.

– Тот же диапазон.

– Почти тот же. GRIN работал на Земле – в полевых условиях, Невада, подземные полигоны. Ваш сигнал – с орбиты. Но паттерн… – он замолчал на секунду. Подбирал слова – Юн видела, как он перебирает формулировки, отбрасывает технические, ищет точные. – Паттерн – похож. Не идентичен, нет. Но похож, как… как два голоса, поющие одну песню в разных регистрах.

– Военные списали это как ложные срабатывания.

– Военные списали это как шум. – Мин-джун погладил корпус GRIN – машинально, как гладят кошку. – Но шум не бывает таким… – он искал слово, – …таким красивым.

Юн присела на корточки рядом с ним. Посмотрела на GRIN – серый ящик с армейской маркировкой, пломба истекшая, корпус потёртый. Портативный гравитационный детектор, разработанный для поиска ядерных взрывов. Нашедший – что-то другое. И списанный, потому что «что-то другое» не входило в техническое задание.

Она положила ладонь на корпус. Металл – холодный. Станционная температура, семнадцать градусов. Её пальцы – снова в движении: барабанили по рифлёной панели, ритм без мелодии, привычка.

– Мне нужен доступ к полным логам GRIN, – сказала она.

– У меня есть доступ. Как у инженера, ответственного за хранение.

– Мне нужно сравнить паттерны. GRIN и LIGO-3. Если автокорреляционные профили совпадут…

– …то это не артефакт LIGO-3. И не артефакт GRIN. Это – что-то, что оба прибора видят.

Юн посмотрела на него. Мин-джун – двадцать восемь лет, длинные волосы, масляные руки, социальная неловкость, привычка разговаривать с оборудованием. Первый человек за четыре дня, который не сказал «артефакт», «отдохни», «тебе кажется».

– Зачем вам это? – спросила она. Не грубо – честно. Она хотела понять: зачем молодой инженер, которому ничего не стоит пожать плечами и вернуться к своим насосам, решил впустить в свою жизнь проблему, от которой уже отказалось руководство?

Мин-джун задумался. Не над ответом – над тем, как его сформулировать. Юн видела это: он знал, что хочет сказать, но не знал, как это звучит вслух.

– Полтора года, – сказал он наконец. – Я на этой станции полтора года. Менял насосы, калибровал зеркала, проверял пломбы. Хорошая работа. Важная. Но… – он посмотрел на GRIN. – Знаете, что мне нравилось в GRIN, когда я впервые его открыл? Не технология. Технология – стандартная. Лазерное охлаждение, квантовая интерферометрия, ничего революционного. Мне нравилось, что кто-то построил прибор, чтобы слушать планету. Не космос – планету. Не далёкие взрывы – то, что здесь. Прямо здесь. И прибор – услышал. Что-то. Что-то, чего никто не ждал. И вместо того чтобы узнать, что это, – его выключили и убрали на полку.

Он помолчал.

– Мне двадцать восемь лет, доктор Юн. Я – инженер. Я – не учёный, не первооткрыватель, не… не вы. Но я умею слушать приборы. И этот прибор, – он постучал по корпусу GRIN, – говорит мне, что его рано выключили.

Юн молчала. За переборкой – далёкий стук ориентационных двигателей. Станция медленно вращалась, создавая 0,7g, которые позволяли людям не терять мышечную массу и не блевать от невесомости. Земля за бортом – где-то там, внизу, за стенами, за вакуумом – вращалась тоже. И внутри неё, сквозь неё, – ритм.

– Мин-джун, – сказала она. – Паттерсон дал мне три дня отдыха.

– Я понял.

– Я не собираюсь отдыхать.

– Я тоже понял.

– Мне нужны полные логи GRIN, сравнительный анализ с данными LIGO-3 и – если автокорреляции совпадут – детальная характеристика источника. Направление, расстояние, амплитудный профиль. Всё, что можно извлечь из двух приборов.

– Мне потребуется доступ к вашим данным.

– Получите.

– И… – он запнулся. – Паттерсон?

– Паттерсон сказал мне отдыхать. Не сказал – не работать.

Мин-джун улыбнулся. Впервые за разговор – короткая, несимметричная улыбка, которая появилась и исчезла, как импульсная помеха на спектрограмме. Он понял: разница между «отдыхать» и «не работать» – юридическая, и Юн только что определила пространство, в котором они могли действовать.

Юн встала. Посмотрела на GRIN – серый ящик на полу склада, между просроченной пломбой и стеллажом с запчастями.

– Можете перенести его в инженерный отсек?

– Я могу перенести его куда угодно. Он – на моём хранении.

– Инженерный отсек. Подключите к диагностическому стенду. Выгрузите все логи – все, не только калибровочные. Я приду через два часа.

– Вы же не спали трое суток.

– Два часа, – повторила Юн. – Я буду в каюте. Не сплю – думаю.

Она повернулась и пошла к выходу. У двери – остановилась. Обернулась.

– Мин-джун.

– Да?

– Спасибо.

Он моргнул. Не ожидал – и не знал, что ответить: слово «спасибо» от старшего коллеги, с которым ты раньше обменивался только формулярами, требовало реакции, которой не было в его социальном репертуаре. Он кивнул. Юн кивнула в ответ и вышла.

В коридоре она позволила себе выдохнуть. Спина – к переборке. Глаза – закрыты. Два часа. Два часа, чтобы лечь, закрыть глаза и не спать. Думать. Ритм – в голове, постоянный, неотвязный, как шум крови в ушах.

Она пошла к каюте.

Каюта. Темнота. Койка – узкая, жёсткая, с запахом казённого белья. Юн лежала на спине, руки вдоль тела, глаза открыты. Потолок – близко, на расстоянии вытянутой руки. На магнитной полке – фотография, книга, пакет чая.

Она думала.

Не о ритме – о Джин-хо.

Это было непрошеным, нежеланным, неконтролируемым: мозг, лишённый данных и задач, предоставленный самому себе в темноте и тишине, – вернулся туда, откуда она пыталась убежать семнадцать месяцев. К нему.

Первый симптом. Когда? Ноябрь 2044-го – через месяц после «последнего утра». Или раньше? Юн перебирала: были ли признаки, которые она пропустила? Рассеянность? Он всегда был рассеянным – забывал ключи, забывал выключить плиту, забывал, что договорились поужинать с друзьями. Нормальная рассеянность увлечённого учёного, часть его обаяния – Юн любила это: его неспособность существовать в быту, его погружённость в нейроны и осьминогов и пластичность мозга. Она не замечала, когда рассеянность стала чем-то другим. Когда «забыл ключи» превратилось в «забыл дорогу». Когда «потерял мысль» стало буквальным.

Декабрь 2044-го. Он стоял на кухне, смотрел на кофемашину и не мог вспомнить, как она работает. Кофемашина, которой пользовался каждый день, десять лет, – и он стоял перед ней, как перед чужим прибором. Юн вошла, увидела. Он повернулся к ней, и в его глазах было – не страх, нет, страх пришёл позже, – в его глазах было удивление. Искреннее, детское: как будто он впервые увидел кофемашину и не понимал, зачем она.

– Со-хи, – сказал он. – Ты слышишь это?

– Что?

– Этот… – он замолчал. Прислушался. Наклонил голову – вправо, как Мин-джун в наушниках, тот же жест, та же концентрация. – Как будто кто-то… настраивает инструмент. Очень далеко. Очень тихо.

– Я ничего не слышу, Джин-хо.

– Нет? – Он повернулся к кофемашине. Посмотрел на неё. Нажал кнопку – правильную кнопку, привычным жестом. Машина загудела. Он улыбнулся – облегчённо, как человек, нашедший потерянную вещь. – Ладно. Наверное, тиннитус. Надо к врачу.

Юн записала его к врачу. Врач проверил слух – норма. Проверил давление – норма. Спросил про стресс, сон, кофеин. Стандартный набор вопросов для стандартных жалоб. Тиннитус. Звон в ушах. Распространённое явление, лечение – седативные, снижение нагрузки, белый шум перед сном.

Джин-хо кивал. Принял рецепт. Не стал покупать таблетки.

Через неделю – на кухне, утро, кофе: «Ты слышишь? Нет? Ладно». Через две недели – то же. Через месяц – перестал спрашивать. Не потому что перестал слышать. Потому что перестал ждать, что она услышит.

Юн лежала на койке, на станции LIGO-3, в двух тысячах километров над Сеулом, и вспоминала его лицо. Наклон головы – вправо. Прислушивание. «Как будто кто-то настраивает инструмент». Она не слышала. Она – астрофизик, специалист по сигналам, женщина, чья профессия – слушать вселенную, – не слышала того, что слышал он. Не потому что не могла. Потому что не хотела. Потому что «настраивает инструмент» – не научное описание, а метафора, а метафоры – не данные. Потому что она искала сигналы за световые годы и не могла допустить, что сигнал – здесь, на кухне, в голове мужа, в его наклоне головы и в его глазах, которые смотрели не на неё, а сквозь неё, на что-то, чего она не видела.

«Ты слышишь? Нет? Ладно.»

Три слова. Вопрос, отрицание, принятие. Каждый раз – одинаковые. И каждый раз «ладно» звучало чуть иначе: в первый раз – легко, почти весело; во второй – с паузой; в третий – тихо. К десятому разу «ладно» стало означать не «ладно», а «я один». Юн слышала это. И не слышала – выбирала не слышать, потому что слышать означало признать: с мужем что-то происходит, что-то непонятное, что-то, что не лечится седативными, что-то, для чего у неё – астрофизика, аналитика, рационального человека – нет модели.

Она выбрала нормальность. Записала его к нейрологу. Нейролог назначил МРТ. МРТ показал – ничего. Или, точнее, ничего определённого: лёгкие аномалии в височных долях, «не выходящие за границы нормы». Нейролог предложил повторный осмотр через три месяца. Юн согласилась. Три месяца – долго. Три месяца – достаточно, чтобы надеяться, что всё пройдёт.

Не прошло.

Юн перевернулась на бок. Фотография на полке – Джин-хо улыбается. Кружка в его руке – «I ♥ Prefrontal Cortex». Он купил её на конференции в Бостоне и привёз как трофей, и Юн сказала: «Она отвратительная», а он сказал: «Она совершенная», и они оба были правы.

Два часа. Она обещала Мин-джуну – два часа. Потом – данные, сравнение, автокорреляция. Потом – может быть – ответ. Или хотя бы правильный вопрос.

«Ты слышишь?»

Юн закрыла глаза. Тишина каюты была не тишиной – гул станции, всегда, фоном, неотличимым от собственного пульса. И в этом гуле – если прислушаться, если позволить себе прислушаться, если перестать выбирать нормальность…

Ничего. Только гул. Только станция. Только пульс.

Юн встала. До двух часов оставалось сорок минут, но лежать – значило вспоминать, а вспоминать – значило тонуть, а тонуть она не имела права, потому что данные ждали. GRIN ждал. Мин-джун ждал. Ритм ждал.

Она умылась – быстро, по-военному, холодная вода из экономного крана – и пошла в инженерный отсек.

Мин-джун уже подключил GRIN. Прибор стоял на диагностическом стенде – раскрытый, с подсоединёнными кабелями, как пациент на операционном столе. Экран стенда показывал дерево файлов: логи, калибровки, метаданные, системные записи. Много. Шесть лет эксплуатации, три года хранения – всё в памяти, всё доступно.

– Выгрузил всё, – сказал Мин-джун, не оборачиваясь. Он сидел на полу – разумеется – перед вторым экраном, на котором уже выстраивались графики. – Четырнадцать тысяч записей. Из них – 847 помечены как «ложные срабатывания». Это – ваши.

– Наши, – поправила Юн.

Он обернулся. Посмотрел на неё – не удивлённо, но внимательно. Кивнул.

– Наши.

Юн села рядом. На пол. Впервые за два года – на пол: не в кресло, не на стул, а на палубу инженерного отсека, рядом с двадцативосьмилетним инженером и вскрытым военным прибором. Неудобно. Правильно. Данные – на экране, на уровне глаз. Начали работать.

Они работали молча – четыре часа, с перерывом на воду (Мин-джун принёс две бутылки, Юн выпила обе). Сравнительный анализ: автокорреляционные профили «ложных срабатываний» GRIN и сигнала LIGO-3. Метод – перекрёстная корреляция с поправкой на разницу чувствительности приборов и условий наблюдения.

Результат – на экране. Два графика, наложенные друг на друга. Не идентичные – чувствительность разная, фон разный, география разная. Но форма – узнаваемая. Та же структура пиков и провалов. Те же интервалы автокорреляции. Тот же нейроподобный ритм – дыхание, пульсация, живое.

– Коэффициент корреляции? – спросила Юн.

Мин-джун запустил расчёт. Подождал. Цифра появилась на экране: 0,84. Высокая. Очень высокая для двух независимых приборов, разнесённых на шесть лет и два миллиона километров.

– Ноль восемьдесят четыре, – сказал он. Тихо. Как будто цифра была хрупкой и могла разбиться от громкого голоса.

Юн смотрела на экран. 0,84. Два прибора. Два места. Шесть лет. Один и тот же сигнал.

Это не артефакт LIGO-3. Это не артефакт GRIN. Это – что-то, что существует независимо от прибора, независимо от наблюдателя. Что-то, что генерирует гравитационные волны – слабые, но стабильные, сложные, структурированные. Что-то, что находится – здесь. Везде. Сквозь Землю. Сквозь орбиту. Сквозь шесть лет.

Юн сняла очки. Не протёрла – просто сняла. Мир размылся. Экран превратился в световое пятно, Мин-джун – в тёмный силуэт рядом. Размытый мир – честнее: в нём нет иллюзии контроля.

Она надела очки. Мир вернулся.

– Это не шум, – сказала она.

Мин-джун кивнул. Его палец – правый указательный – стучал по колену. Быстро, быстро, быстро.

– Это не шум, – повторил он. – Это что-то. И оно – везде.

Они сидели на полу инженерного отсека, среди кабелей и инструментов, перед экраном с двумя графиками, которые не должны были совпадать и совпали. Станция вращалась. Земля вращалась. И что-то – внутри, вокруг, сквозь – пульсировало, дышало, жило. Не зная, что его наконец услышали.

Или – зная.

Глава 3. Источник

Орбитальная станция LIGO-3. Девять дней после обнаружения

Триангуляция заняла пять дней – и не дала ответа. Или, точнее, дала ответ, который не мог существовать.

Юн объяснила метод Мин-джуну на третий день совместной работы, рисуя на запотевшей панели инженерного отсека пальцем – привычка, появившаяся от того, что бумагу она не любила, а экран находился слишком далеко от того места на полу, где они обычно сидели.

– Два прибора, – сказала она. – LIGO-3 на орбите и записи GRIN из Невады. Разные точки наблюдения, разное время. Если сигнал идёт из конкретной точки в пространстве – пульсар, магнетар, что угодно, – то разница во времени прихода между двумя приборами даёт нам направление. Как определяют расстояние до молнии: видишь вспышку, считаешь до грома.

– Но GRIN работал шесть лет назад, – сказал Мин-джун. Он лежал на полу, закинув ноги на стеллаж, экран на животе – поза, от которой у Юн заболела бы спина через три минуты, но которая у него, очевидно, считалась рабочей. – Мы не можем синхронизировать записи в реальном времени.

– Не нужно. Нужна фазовая корреляция. Если сигнал – стабильная структура, а мы знаем, что стабильная, он длится минимум три года без перерыва, – то мы можем совместить фазы и вычислить угловое смещение. Дальше – геометрия.

Мин-джун перевернул экран, посмотрел на формулу, которую Юн сбросила ему накануне. Побормотал что-то. Потом:

– А если источник – не точка?

– Тогда угловое смещение будет нулевым. Или неопределённым. Что, собственно, – она не закончила фразу. Не потому что не знала, чем закончить. Потому что ответ был из тех, которые лучше увидеть в данных, чем услышать вслух.

На пятый день данные были готовы. Юн сидела перед экраном – не на полу, а в кресле, потому что результат требовал вертикальности: смотреть на то, что она увидела, из горизонтального положения означало бы признать, что мир наклонился, – и перечитывала цифры.

Угловое смещение: 0,00 ± 0,03 градуса.

Ноль.

Мин-джун стоял за её плечом, склонив голову, его волосы почти касались экрана.

– Ноль, – сказал он. – Это значит…

– Это значит, что источник – не точка. Не объект. Не «где-то». Сигнал приходит одновременно со всех направлений – с одинаковой амплитудой, с одинаковой фазой. Как если бы вы стояли внутри колокола и пытались определить, с какой стороны он звонит. Ответ: со всех.

– Среда.

– Среда. – Юн откинулась на спинку кресла. Пальцы – на подлокотниках, неподвижны. Левая рука хотела барабанить, правая – не хотела. Компромисс: обе лежали тихо, как после ссоры. – Что-то, что заполняет пространство. Сквозь Землю, сквозь орбиту, сквозь всё. Что-то, что не взаимодействует ни с чем, кроме гравитации. Невидимое. Неосязаемое. Не электромагнитное.

– Тёмная материя, – сказал Мин-джун.

Юн промолчала. Слова «тёмная материя» в контексте живого сигнала были – она подбирала аналогию и не находила правильной. Как сказать «атмосфера» про ветер, который с тобой разговаривает. Технически точно. Категориально – катастрофа.

– Я не готова это утверждать, – сказала она.

– Но данные…

– Данные говорят, что источник – изотропный, немагнитный, неэлектромагнитный, взаимодействующий только гравитационно. Данные не говорят «тёмная материя». Данные говорят: «мы не знаем, что это, но оно обладает свойствами, совместимыми с…»

– …с тёмной материей.

– С гипотетической самовзаимодействующей фракцией тёмной материи. – Юн поправила очки. – Гипотеза Рэндалл, 2015 год. Частично взаимодействующая тёмная материя – PIDM. Часть тёмного сектора может обладать собственным фундаментальным взаимодействием: тёмным сцеплением. Достаточно сильным, чтобы формировать стабильные структуры. Достаточно слабым, чтобы мы их никогда не видели.

– Но мы их слышим.

Юн посмотрела на него. Мин-джун смотрел на экран – не на цифры, а сквозь них, как Джин-хо смотрел сквозь окно. На мгновение – короткое, острое, как порез бумагой – Юн увидела в его лице чужое лицо, услышала в его голосе чужой голос: «Ты слышишь?» Мин-джун не был похож на Джин-хо – ни внешне, ни характером, ни возрастом. Но взгляд – взгляд человека, который слышит что-то, чего не должно быть, и не может перестать слушать, – был тем же.

– Мы их слышим, – согласилась она. – Вопрос в том, кто ещё.

Публикация.

Юн знала, что делает. Знала последствия, знала риски, знала, что Паттерсон не одобрит, что научное сообщество разделится, что кто-нибудь непременно скажет «бессонница и горе» – и будет по-своему прав, и по-своему не прав, и обе стороны не будут иметь значения, потому что данные – есть, и данные – не зависят от количества сна и мёртвых мужей.

Она оформила статью за три дня. Сорок одна страница, восемнадцать графиков, четыре приложения. Язык – нарочито сухой, безэмоциональный, как отчёт о вскрытии: «обнаружен стабильный гравитационный сигнал неизвестного происхождения», «источник демонстрирует изотропное распределение, совместимое с гипотезой о самовзаимодействующей тёмной материи», «необходимы дополнительные наблюдения». Ни слова о ритме. Ни слова о «живом». Ни слова о Вольфе и фильтре Q-7 – это были бы обвинения в адрес мёртвого коллеги, а Юн не собиралась обвинять мёртвых. Только данные. Только цифры. Только то, что можно проверить.

Она загрузила статью на препринт-сервер в четыре утра по корабельному времени – бессонная привычка, ставшая стратегией: утренняя загрузка означала, что статья появится в ленте, пока она спит (не спит), и первые реакции накопятся к моменту, когда ей придётся их читать.

Реакций не пришлось ждать.

К полудню – сорок три комментария. К вечеру – сто семнадцать. К утру следующего дня – четыреста шестьдесят, и число росло экспоненциально, как сигнал в положительной обратной связи.

Юн читала. Не всё – выборочно, по ключевым словам: «калибровка», «методология», «артефакт», «воспроизводимость». Сортировала: конструктивная критика – в одну папку, оскорбления – в корзину, вопросы – в список для ответа.

Конструктивной критики было процентов двадцать. Из них – половина содержала реальные замечания: вопросы о перекрёстной калибровке LIGO-3 и GRIN, о статистической корректности сравнения двух разнородных приборов, о влиянии орбитальной механики на изотропность сигнала. Юн отвечала – быстро, точно, с дополнительными данными.

Остальные восемьдесят процентов делились на два лагеря – и оба были предсказуемы настолько, что Юн иногда знала содержание комментария по первым трём словам.

Первый лагерь: «Прорыв. Живая тёмная материя. Революция в физике. Мы не одни.» Восторг, эйфория, спекуляции – от вменяемых теоретиков, предлагавших модели, до блогеров, объявивших о контакте с инопланетным разумом. Юн не писала о контакте. Юн не писала о разуме. Юн написала «стабильный гравитационный сигнал неизвестного происхождения» – и мир прочитал «инопланетяне». Предсказуемо. Неизбежно. Бесполезно злиться.

Второй лагерь: «Ошибка. Артефакт. Бессонница. Горе.» Скепсис, ирония, снисхождение – от уважаемых коллег, чьи имена Юн знала по публикациям, от рецензентов, которых она цитировала в своих собственных работах. «Доктор Юн, при всём уважении к вашей квалификации, представленные данные не исключают системную инструментальную ошибку…» «Методология сравнения LIGO-3 и GRIN содержит критические допущения, не обоснованные в тексте…» «Мы рекомендуем авторам пересмотреть анализ с учётом возможных нелинейных артефактов обработки…»

Юн читала. Отвечала. Не злилась – злость была роскошью, требующей энергии, которой у неё не было. Она была – пустая. Пустая и точная, как хирургический инструмент: функция без чувства. Она отвечала рецензентам, как отвечала Паттерсону: данными. Цифрами. Графиками. Без эмоций, без интерпретаций, без фразы «послушайте сами» – потому что эта фраза означала бы, что аргумент субъективен, а субъективный аргумент – не аргумент.

На третий день после публикации пришло письмо, отличавшееся от остальных.

Без имени отправителя – служебный адрес, домен Объединённого командования космической обороны, УСКК. Тема: «Запрос на встречу. Срочно. Конфиденциально». Текст – четыре строки:

«Доктор Юн. Ваша публикация от 17/03/2047 привлекла внимание аналитического отдела УСКК. Просим вас связаться с нижеуказанным контактным лицом для обсуждения вопросов, связанных с вашими данными. Генерал-лейтенант М. Вейдт, командующий Объединённым командованием космической обороны.»

Юн прочитала письмо дважды. Посмотрела на часы – 23:17, ночная смена, отсек пуст. Мин-джун – в каюте, спит (он умел спать; она завидовала). Станция гудела. Земля за бортом – невидимая из аналитического отсека, без окон – вращалась.

УСКК. Объединённое командование космической обороны. Структура, созданная после Сингапурского инцидента – военный конфликт 2030-х, детали которого Юн знала по открытым источникам поверхностно и по закрытым – никак. Надгосударственная организация с полномочиями, которые нормальные люди предпочитали не обсуждать вслух: мониторинг орбитального пространства, координация планетарной обороны, контроль над технологиями двойного назначения. LIGO-3 была частью инфраструктуры УСКК – не формально, но финансово: тридцать процентов бюджета обсерватории шло из военных фондов. Это знали все. Об этом не говорили – как не говорят о фундаменте дома, пока он не трескается.

Генерал-лейтенант М. Вейдт. Юн набрала имя в поисковике. Результаты: скудные, отфильтрованные, с характерными пустотами, которые сами по себе были информацией. Фотография: мужчина за пятьдесят, жёсткое лицо, глаза – светлые, неподвижные, из тех глаз, которые смотрят на собеседника, как на данные. Биография: краткая, дырявая, с пропусками в годах, которые означали секретные операции. Одна личная деталь – случайная, всплывшая в старой газетной статье: «дочь генерала Вейдта среди погибших в Сингапурском инциденте». Юн прочитала, закрыла.

Человек, потерявший ребёнка, – во главе организации, отвечающей за планетарную безопасность. Она знала, что это значит. Не потому что понимала военных. Потому что понимала потерю.

Юн не ответила на письмо. Не потому что испугалась – потому что сначала нужно было сделать кое-что другое.

Рабочая станция Адриана Вольфа стояла в аналитическом отсеке – формально это была рабочая станция Юн, но на заводской табличке, прикрученной к корпусу мелкими крестовыми винтами, значилось «WST-07 / A.Wolf / Assigned 2038». Юн не стала менять табличку. Не из сентиментальности – потому что крестовая отвёртка нужного размера была у Мин-джуна, а просить означало объяснять.

Вольф работал на этой станции семь лет. Его файлы – рабочие – были засекречены УСКК после его гибели: стандартный контрразведывательный протокол для любого погибшего сотрудника орбитальной обсерватории. Доступ – по допуску, которого у Юн не было. Но рабочие файлы – не все файлы. Вольф, как любой человек, живший и работавший на одной и той же машине, хранил на ней не только протоколы: были и личные – в незашифрованном разделе, который контрразведка либо не нашла, либо сочла несущественным.

Юн открыла файловую систему. Раздел /personal/wolf/ – маленький, аккуратный, как его каюта, должно быть, была аккуратной. Несколько папок: фотографии (Альпы, осень; одинокий турист, маленькая фигурка на фоне ледника – он?), книги (физика, философия, один томик Рильке на немецком), музыка (Бах, исключительно Бах, двенадцать записей Гольдберг-вариаций в разных исполнениях). И – файл.

Один файл. Текстовый. Без имени – только дата: 08.11.2043. За четырнадцать месяцев до его гибели. За два месяца до того, как он создал фильтр Q-7.

Юн открыла.

Это был не дневник – не в привычном смысле. Не ежедневные записи, не хроника. Один текст, написанный, судя по меткам времени, за одну ночь – с 01:12 до 04:47. Три с половиной часа. Юн представила: Вольф за этим же терминалом, в этом же кресле, в этой же темноте, с этим же гулом станции. Один. Как она – одна.

Текст был на немецком. Юн не знала немецкого – но автоперевод справился, и она прочитала, и по мере чтения пальцы её левой руки, барабанившие по подлокотнику, замедлялись, замедлялись и остановились.

Вольф писал – не как учёный. Как человек:

«Три недели. Три недели я слушаю. Каждую ночь. Прихожу сюда, когда станция спит, надеваю наушники, запускаю конверсию – и слушаю. Я не знаю, что это. Я не знаю, откуда это. Я знаю только, что это – не шум. Шум не дышит. Шум не меняется так, как меняется живое – с вариациями, с акцентами, с тем, что на другом языке я назвал бы намерением. Я – физик. Я не имею права говорить "намерение" о гравитационном сигнале. Но я слушаю три недели, и мне всё труднее подбирать правильные слова, потому что правильные слова – научные, точные, осторожные – не описывают того, что я слышу.

Я провёл семнадцать ночных сессий. Не семь, как написал в журнале, – семнадцать. Десять я не зарегистрировал. Не знаю, зачем. Может быть, потому что зарегистрированная сессия – это данные, а данные – это ответственность, а ответственность – это решение: публиковать или нет. Я не готов к этому решению. Не потому, что не уверен в данных. Данные безупречны. Я проверил всё, что можно проверить, и результат – однозначный: сигнал реален, стабилен, неинструментален, неизвестного происхождения. Любой честный учёный, увидев эти данные, придёт к тому же выводу, к которому пришёл я.

Но.

Я не могу опубликовать это. Не потому, что мне не поверят. Потому что поверят. И тогда они полезут смотреть. А я не уверен, что то, что смотрит оттуда, хочет быть увиденным.

Это – ненаучная фраза. Я знаю. "Хочет быть увиденным" подразумевает волю, намерение, субъектность – ничего из этого я не могу доказать. Но я слушаю три недели, и с каждой ночью у меня всё меньше сомнений: там – кто-то. Не что-то – кто-то. Кто-то, кто существует в среде, невидимой для нас, и кто генерирует гравитационный сигнал, который мы регистрируем как шум, как помеху, как артефакт, – потому что у нас нет категории для живого, которое не состоит из наших атомов.

Я боюсь. Не сигнала – сигнал прекрасен, я мог бы слушать его вечно. Я боюсь того, что произойдёт, когда мы решим не просто слушать, а ответить. Я боюсь, что мы – человечество – не умеем просто слушать. Мы умеем только действовать. Увидели – потрогали. Услышали – крикнули в ответ. Узнали – использовали. А я не уверен, что этот сигнал можно использовать. Не уверен, что его можно потрогать. Не уверен, что крик в ответ – безопасен.

Поэтому я сделаю то, что не должен делать ни один учёный: я спрячу данные. Завтра я создам фильтр – назову его "Q-7", внесу в реестр исключений. Сигнал исчезнет из анализа. Никто не услышит. Никто не полезет смотреть. Это – неправильно. Это – антинаучно. Это – предательство всего, во что я верю. Но я слушаю три недели, и мне кажется – мне кажется, это не доказательство, это ощущение, и я знаю цену ощущениям, – мне кажется, что то, что там, одобрило бы мой выбор.

Может быть, я ошибаюсь. Может быть, я – трус. Может быть, через год или через десять кто-то снимет мой фильтр и найдёт то, что я нашёл, и этот кто-то окажется смелее, или отчаяннее, или просто – моложе. И тогда мой выбор не будет иметь значения. Но сегодня – сегодня ночью, в этом кресле, в этой тишине – я выбираю молчание. Не ради себя. Ради того, что там. Ради тишины, которая, может быть, – не пустота, а… уважение. Пространство, в котором можно существовать, не будучи обнаруженным. Не будучи – изученным.

Я не знаю, правильно ли это. Но я знаю, что завтра я создам фильтр, и послезавтра – пойду дальше, и буду менять насосы и калибровать зеркала, и буду знать, что под тишиной – кто-то дышит, и это знание будет моим, только моим, и я не знаю, как с ним жить, но попробую.»

Текст заканчивался. Дата – 08.11.2043. Через два месяца Вольф создал фильтр Q-7. Через четырнадцать – погиб. Через двадцать шесть – Юн сняла фильтр и услышала ритм.

Юн сидела перед экраном. Руки – неподвижны, обе, на коленях. Каюта – нет, аналитический отсек, но разница несущественна: тот же свет, та же темнота за его пределами, тот же гул.

Она прочитала текст ещё раз. Медленнее. Останавливаясь на фразах, как на ступеньках лестницы, ведущей куда-то вниз.

«Я не уверен, что то, что смотрит оттуда, хочет быть увиденным.»

Вольф – педантичный, замкнутый, проверяющий всё трижды – стоял на том же краю, на котором стояла она. Видел то же. Слышал то же. И – выбрал иначе. Не из трусости – из осторожности, из того, что он назвал «уважением» и что Юн назвала бы – если бы была честна – страхом. Не страхом перед сигналом. Страхом перед тем, что сделают с сигналом люди.

Она его понимала. Впервые за два года – понимала кого-то не рационально, а телесно, как понимают боль или усталость. Вольф был здесь. В этом кресле. В этих наушниках. Слушал то же. Чувствовал то же. И выбрал – тишину.

Юн не выберет тишину.

Не потому что храбрее. Не потому что правее. Потому что Вольф – человек с фотографиями Альп и Рильке на немецком и двенадцатью записями Гольдберг-вариаций – был цельным. У него были причины жить нормально, причины не рисковать, причины защитить тишину от тех, кто придёт смотреть. У Юн – не было. Её нормальность кончилась два года назад, в больничной палате, где Джин-хо сказал «одиночество – это мост» и она не поняла. Вольф защищал мир от знания. Юн нечего было защищать – даже себя от себя.

Она закрыла файл. Не удалила – сохранила копию на личный носитель. Доказательство. Не для суда – для памяти: кто-то был здесь до неё. Кто-то слышал. Кто-то выбрал.

Она откинулась в кресле. Потолок – близко, серый, с рядами технических лючков. Станция гудела. Ритм – не в наушниках, а в памяти, в мышечной памяти пальцев, в автокорреляции собственного пульса – присутствовал.

На экране мигало уведомление: четыре новых письма. Три – рецензии, одно – УСКК. Вейдт. «Запрос на встречу. Срочно. Конфиденциально.»

Юн открыла письмо. Перечитала. Четыре строки, военный синтаксис, ни одного лишнего слова.

Она нажала «Ответить».

Видеосвязь с задержкой в 1,2 секунды – орбита до Женевы через ретрансляционный спутник. Достаточно, чтобы каждая пауза в разговоре удваивалась, превращая диалог в обмен монологами: фраза – тишина – фраза – тишина. Юн привыкла. Вейдт, судя по его лицу, тоже.

Лицо – такое, как на фотографии, но жёстче. Фотография не передавала – что? Не злость, не агрессию. Неподвижность. Лицо человека, который давно перестал тратить мышцы на выражения эмоций. Глаза – серые, светлые – смотрели в камеру, как смотрят на мишень: не враждебно, но с расчётом траектории.

– Доктор Юн, – его голос был ровный, низкий, без модуляций. – Благодарю, что ответили.

– Генерал.

Пауза. 1,2 секунды задержки плюс его собственная пауза – итого три секунды тишины, в которых Юн услышала гул станции, стук собственного пульса и, может быть, – нет, точно нет, но может быть – далёкое эхо ритма.

– Ваша публикация, – сказал Вейдт. – Я прочитал. Мои аналитики – тоже.

– И?

– И у нас есть вопросы, которые я предпочёл бы обсудить за пределами открытого препринт-сервера.

– Какие вопросы?

Снова пауза. Вейдт не торопился – не потому что думал, а потому что контролировал темп. Юн узнала приём: Джин-хо называл это «доминантной паузой» – молчание, которое заставляет собеседника заполнить пустоту. Она не заполнила.

– Доктор Юн, вы знакомы с работой доктора Адриана Вольфа?

Вопрос – простой. Ответ – не простой. Юн знала, что Вейдт знает о Вольфе: его файлы были засекречены УСКК. Вейдт знал, что она знает. Она знала, что он знает, что она знает. Зеркала, отражающие зеркала. Вопрос был не про Вольфа. Вопрос был – тест: насколько она готова быть честной с человеком, который может засекретить её вместе с её данными.

– Я работаю за его терминалом, – сказала Юн. – Фильтр Q-7, который я деактивировала, создан им.

– Вы знаете, почему он создал этот фильтр?

– Его рабочие записи засекречены. Вами.

Пауза. Вейдт не улыбнулся – лицо осталось неподвижным, – но что-то в его глазах изменилось. Не одобрение. Оценка: она не юлила. Это стоило немного – но немного было больше, чем ничего.

– Я задам прямой вопрос, доктор Юн. – Он чуть наклонился к камере. – Чего вы хотите?

– Я хочу понять, что генерирует этот сигнал.

– Для этого вам потребуются ресурсы. Оборудование. Доступ. Возможно – защита. Мы готовы предоставить всё перечисленное. При одном условии.

– Каком?

– Вы отзовёте публикацию. Переведёте исследование в закрытый режим. Все дальнейшие результаты – только через нас.

Юн смотрела на его лицо – пиксели, задержка, серые глаза, неподвижные мышцы. За его спиной – стена, нейтральный фон, ни одной личной детали. Кабинет мог быть где угодно: Женева, бункер, орбитальная станция. Человек без контекста. Функция.

– Нет, – сказала она.

Пауза – длиннее прежних. Задержка плюс его молчание – пять секунд.

– Доктор Юн. Я не думаю, что вы понимаете масштаб ситуации.

– Я триангулировала источник. Угловое смещение – ноль. Сигнал изотропен. Он – везде. Я понимаю масштаб.

– Тогда вы понимаете, что публикация этих данных в открытом доступе – безответственна.

– Публикация данных в открытом доступе – это наука. Секретность – это политика. Я – учёный.

– Вы – сотрудник обсерватории, финансируемой из бюджета УСКК. Ваш контракт содержит пункт о конфиденциальности в отношении данных, затрагивающих вопросы планетарной безопасности.

– Гравитационный сигнал неизвестного происхождения – вопрос планетарной безопасности?

– Всё неизвестное – вопрос планетарной безопасности. До тех пор, пока не доказано обратное.

Юн сняла очки. Положила на стол. Мир размылся – лицо Вейдта превратилось в светлое пятно на тёмном фоне, и в этом пятне не было ничего угрожающего, ничего враждебного. Просто – размытый человек на экране, говорящий ей «остановись» голосом, привыкшим к тому, что «остановись» – выполняется.

Она надела очки.

– Генерал, – сказала она. – Публикация – в открытом доступе. Данные – верифицируемы. Любая обсерватория с достаточной чувствительностью может воспроизвести мои результаты за неделю. Вы не можете засекретить то, что любой может увидеть сам. Вы можете засекретить меня – отозвать с LIGO-3, аннулировать допуск, закрыть мне доступ к данным. Но сигнал – останется. И следующий человек, который его найдёт, – не будет вам звонить.

Пауза. Длинная. Шесть секунд. Семь. Юн считала – привычка Джин-хо, унаследованная, как унаследован ритм пальцев и привычка засекать время.

– Вы не будете сотрудничать, – сказал Вейдт. Не вопрос – констатация.

– Я буду сотрудничать. На условиях открытого доступа. Мои данные – публичны. Мои методы – публичны. Мои результаты – публичны. Если УСКК хочет участвовать – пожалуйста. Если УСКК хочет контролировать – нет.

Вейдт смотрел на неё. Юн смотрела на него. 1,2 секунды задержки превращали их взгляды в несинхронные: когда она видела его глаза, он уже смотрел на её ответ; когда он видел её лицо, она уже отвернулась. Два человека, не способные встретиться глазами через спутник.

– Доктор Юн, – его голос не изменился, но в нём появилась нота, которой не было раньше. Не угроза. Усталость. – Я потерял дочь. В Сингапуре. Ей было двенадцать. Я говорю вам это не для сочувствия – я говорю, чтобы вы поняли: я знаю, что такое потеря. И я знаю, что потеря делает с людьми. Она делает нас… решительными. Безрассудно решительными. Мы путаем отчаяние с храбростью, потому что результат выглядит одинаково.

Юн молчала.

– Я не буду вас останавливать, – продолжил он. – Не сейчас. Но я буду наблюдать. И если ваше исследование – на любом этапе – начнёт представлять угрозу, я вмешаюсь. Без предупреждения. Без переговоров. Это не угроза, доктор Юн. Это – описание реальности.

Связь прервалась. Экран погас – стандартная заставка LIGO-3, логотип, звёзды. Юн сидела перед тёмным экраном и дышала. Вдох – четыре секунды, выдох – шесть. Техника, которой её научил Джин-хо: «дыхание 4-6, Со-хи, парасимпатическая активация, снижает кортизол». Она тогда смеялась: «Ты лечишь стресс дыханием?» – «Я лечу стресс нейробиологией. Дыхание – просто интерфейс.»

Четыре. Шесть. Четыре. Шесть.

Она не чувствовала страха. Не чувствовала злости. Чувствовала – давление. Не метафорическое – физическое: в висках, за глазами, лёгкое, как первые такты головной боли. Усталость, решила она. Четыре часа сна за трое суток. Тело протестует. Мозг – нет: мозг работал ясно, как всегда, яснее обычного, как будто бессонница обострила что-то, что сон обычно приглушал.

Юн встала. Подошла к магнитной полке у терминала – своей полке, с фотографией и книгой и чаем. Посмотрела на фотографию Джин-хо. Он улыбался – из прошлого, из другой жизни, из утра с омлетом и осьминогами и кофемашиной, которую он забыл включить, и голосами, которые она не слышала.

«Ты слышишь?»

Да, подумала Юн. Теперь – да.

Она сняла фотографию с полки. Посмотрела – не на его лицо, а на фон: их кухня, окно, сеульское небо. Мир, в котором всё было нормально. Мир, в котором сигнал был шумом, деменция – болезнью, а тишина – просто тишиной.

Она вернула фотографию на место. Повернулась к терминалу. Открыла почту. Четыреста шестьдесят два комментария, семнадцать запросов на интервью, одно письмо от УСКК (прочитано), три письма от Мин-джуна (технические вопросы, отправлены в 02:00, 02:47 и 03:15 – он тоже не спал).

И одно новое – от Паттерсона. Тема: «Юн, зайдите ко мне». Без восклицательного знака. Без «срочно». Просто – «зайдите». Интонация человека, который уже устал злиться и перешёл к стадии принятия.

Юн закрыла почту. Откроет утром. Сейчас – ночь, и ночь принадлежит ей, и данным, и ритму, который пульсировал в диапазоне 0,7–2,3 мГц, невидимый для глаз, неслышимый для ушей, но реальный – реальнее, чем мнения четырёхсот шестидесяти двух комментаторов, реальнее, чем угрозы генерала с мёртвой дочерью, реальнее, чем молчание мёртвого аналитика, выбравшего тишину.

Юн села в кресло. Надела наушники. Запустила конверсию.

Ритм заполнил голову – знакомый, как собственный пульс, как привычка барабанить пальцами, как голос, которого больше нет.

Она слушала.

Я не уверен, что то, что смотрит оттуда, хочет быть увиденным.

Может быть, Вольф был прав. Может быть, то, что дышало в гравитационной тишине, не хотело, чтобы его нашли. Может быть, Юн делала ошибку – ту самую, от которой Вольф защитил мир ценой молчания.

Но Вольф был цельным человеком. А Юн – нет. Юн была – разбитая кружка, из которой вытек кофе и осталась только форма, и форма эта была вогнута точно так, чтобы в неё поместился ритм. Она не искала контакт. Она искала – заполнение. Что-то, что займёт пустоту, оставленную кухней в Каннаме, и омлетом, и смехом, и «потерял мысль», и «ладно».

Это было не научное любопытство. Это было горе, обернувшее себя в спектрограммы и коэффициенты корреляции, как в бинты.

Юн знала это. И продолжала слушать.

Потому что ритм – не знал. Ритм просто был. Был здесь – всегда, задолго до неё, задолго до Вольфа, задолго до LIGO-3 и GRIN и всех приборов, которые человечество когда-либо строило, чтобы подглядывать за вселенной. Ритм дышал. Ритм пульсировал. Ритм не заботился о том, слушают его или нет.

И в этом безразличии – было что-то, отдалённо похожее на утешение.

Глава 4. Призраки

Орбитальная станция LIGO-3. Две недели после публикации

Записи хранились в облаке – общем семейном аккаунте, который Юн не удалила после его смерти, как не выбросила кружки, не сняла рисунки, не стёрла его профиль из кофемашины. Цифровая квартира мёртвого человека: файлы, которые никто не открывает, но которые продолжают существовать, занимая место, оплаченное автоматическим списанием с банковского счёта, который тоже никто не закрыл. Юн иногда думала, что смерть в двадцать первом веке – это не исчезновение, а зависание: человека нет, а его подписки работают.

Она открыла аккаунт в три часа ночи. Ночная смена, отсек пуст, данные – на паузе: после публикации и разговора с Вейдтом Юн продолжала анализ, но сигнал никуда не делся и никуда не делся бы, и сегодня ночью ей нужно было не слушать вселенную, а слушать – его.

Папка называлась «Голосовые заметки Дж.» Джин-хо записывал себя – привычка нейробиолога: фиксировать наблюдения на диктофон, когда руки заняты или когда мысль слишком быстрая для клавиатуры. Сотни файлов – от тридцатисекундных обрывков до двадцатиминутных монологов. Даты: 2036–2045. Девять лет. Вся их совместная жизнь – и ещё полтора года, когда совместная жизнь уже закончилась, но он продолжал записывать.

Юн отсортировала по дате. Открыла последний год – 2045. Месяцы: январь, февраль, март, апрель… Июнь – он умер в июне. Последняя запись – третье июня, за четыре дня до.

Она не стала открывать последнюю. Не сейчас. Открыла – октябрь 2044-го. Месяц, когда всё началось. Или – месяц, когда она заметила, что началось. Может быть, началось раньше. Может быть, начиналось годами – медленно, как лёд нарастает на стекле, прозрачный слой за прозрачным слоем, и ты не видишь, пока окно не перестаёт пропускать свет.

Первый файл. 17 октября 2044 года. Длительность: 4 минуты 12 секунд.

Юн надела наушники. Нажала «воспроизведение».

Его голос – живой, близкий, как будто он стоял за плечом – заполнил голову, и Юн закрыла глаза, потому что открытые глаза видели аналитический отсек, а закрытые – могли видеть всё что угодно: кухню, и его лицо, и октябрьское утро, и кофемашину, которую он скоро забудет.

«Заметка, семнадцатое октября. Время – около одиннадцати вечера, Со-хи на станции, смена до конца месяца. Я один. Симптоматика…» – пауза. Шорох. Он переложил что-то – телефон, наверное, с одной руки на другую. – «Нет, не так. Давай без терминологии. Просто – что происходит.

Третью ночь подряд – давление. Не головная боль, не мигрень. Давление. Как будто… как будто стоишь на дне бассейна и вода давит на виски. Только воды нет. Просто давление. Начинается около десяти вечера, нарастает к полуночи, к трём-четырём утра – ослабевает. Утром – всё нормально. Вчера измерил артериальное – 128 на 82, в пределах нормы. Пульс – 74. Никаких объективных корреляций. Давление субъективно.

И ещё – гул. Низкочастотный, около семи герц. Я специально проверил: ниже порога слышимости, технически я не должен его слышать. Но слышу. Не ушами – глубже. В костях черепа. Как будто кто-то настраивает инструмент внутри моей головы. Не неприятно – странно. Непривычно. Я нейробиолог, я знаю, что мозг способен генерировать ложные слуховые ощущения при определённых условиях – стресс, усталость, сенсорная депривация. Я провёл день в лаборатории, устал, Со-хи нет дома, квартира пустая. Классические условия. Так что, вероятно – ничего.

Вероятно.»

Запись закончилась. Юн выдохнула – не заметила, что задержала дыхание. Его голос. Его интонация: чуть хрипловатая к вечеру, с паузой перед ключевым термином, с привычкой начинать формально и соскальзывать в разговорное. Нейробиолог, который наблюдает симптомы и записывает их, как записывал бы данные эксперимента. Точный. Честный. Испуганный – но испуг спрятан так глубоко, что она тогда не услышала бы его, даже если бы слушала.

Она не слушала. Она была на станции. Смена до конца месяца.

Следующий файл. 23 октября. 6 минут 44 секунды.

«Давление не проходит. Шесть ночей подряд. Гул – стал отчётливее. Не громче – именнее. Как будто… как будто он обрёл индивидуальность. Раньше – просто фон, бессмысленный. Теперь – с вариациями, с ритмом. Я записал: не на диктофон – на нейроинтерфейс. Подключил лабораторную ЭЭГ, надел шлем, сидел час. Результаты… странные. Активность в височных долях – выше нормы на сорок процентов. Паттерн – не эпилептиформный, не характерный для мигрени. Больше похоже на… реакцию на внешний стимул. Но стимула нет. Комната пустая, звукоизолированная. Ни одного внешнего источника в диапазоне семи герц.

Я думаю – нужно к врачу. Я знаю, что нужно. Но. Есть «но». Это «но» – ненаучное, субъективное, и я ненавижу себя за него, но: мне не хочется, чтобы это прекратилось. Давление – терпимое. Гул – не мешает. И когда я сижу ночью в пустой квартире и слушаю… мне не одиноко. Впервые за три недели, пока Со-хи на орбите, – мне не одиноко.

Это не нормально. Я знаю, что не нормально. Завтра позвоню Паку.»

Пак – его нейролог. Юн помнила: Пак Сын-у, клиника Сонам, третий этаж, кабинет с видом на парковку, стул для посетителей слишком жёсткий. Она сидела на этом стуле, когда Пак сказал «атипичная ранняя деменция» и мир сузился.

Джин-хо позвонил Паку. Пак назначил осмотр. Осмотр показал – ничего определённого. Повторный МРТ – через три месяца. А пока – наблюдение. Юн была на станции. Юн не знала о записях. Юн не знала о давлении, о гуле, о «мне не одиноко». Юн не знала – потому что Джин-хо не сказал, а она не спросила. Она звонила ему каждый вечер – короткие разговоры, пять-семь минут, между сменами: «Как ты?» – «Нормально.» – «Ел?» – «Да.» – «Что делал?» – «Работал.» Нормальный разговор. Нормальные вопросы. Нормальные ответы, за которыми – семь герц в костях черепа и давление, нарастающее к полуночи.

Юн перемотала. Ноябрь. Декабрь. Файлы становились длиннее, голос – другим. Не хриплым – напряжённым. Как струна, которую натягивали медленно, по четверть тона в день.

Она помнила декабрь. Помнила – потому что в декабре вернулась на Землю.

Квартира встретила её – запахом. Не грязи, не заброшенности – чем-то другим: запахом чужой жизни в знакомом пространстве. Как будто квартиру не покинули, а заселили заново, и новый жилец пахнул иначе. Юн стояла в прихожей, с чемоданом, в куртке, и принюхивалась – рефлекс, привезённый с орбиты, где любой новый запах означал утечку или пожар.

Джин-хо вышел из кабинета. Босой, в мятой футболке – того же цвета, что два месяца назад, но мятой иначе, как будто он в ней спал. Волосы – длиннее обычного, нестриженые. Глаза – те же: тёмные, тёплые, чуть рассеянные. Но в рассеянности появилось направление: он смотрел не сквозь неё, а мимо, как человек, который следит за кем-то за её спиной.

– Со-хи. – Он улыбнулся. Обнял – привычно, руки на её лопатки, подбородок на макушку. Он пах – неправильно. Не его шампунем, не его мылом. Чем-то нейтральным, больничным. – Ты рано.

– Рейс перенесли. – Юн высвободилась. Посмотрела на него – не в глаза, а целиком: футболка, босые ноги, длинные ногти (он всегда стриг ногти по воскресеньям, сегодня вторник, значит – минимум две пропущенных недели). – Ты в порядке?

– В полном.

– Ты не стриг ногти.

Он посмотрел на свои руки – как будто увидел их впервые. Пошевелил пальцами. Улыбнулся – той улыбкой, которая раньше означала «я забыл, но это мило», а теперь – Юн не знала, что означала теперь.

– Забыл. – Он пошёл в кухню. – Кофе?

Юн прошла в кабинет. И остановилась.

Рисунки.

Они были везде – на стенах, на столе, на полу. Листы бумаги, салфетки, оборотные стороны распечаток, даже – она присмотрелась – поля книги, раскрытой на столе, Кандель, «Принципы нейронауки», четвёртое издание, его настольная библия, на полях которой он раньше писал только формулы. Теперь – спирали.

Спирали. Везде. Одни и те же: закручивающиеся по часовой стрелке, с переменным шагом – плотнее к центру, свободнее к периферии. Не одинаковые – с вариациями, как если бы одну и ту же мелодию играли каждый раз чуть иначе. Некоторые – аккуратные, вычерченные линейкой или лекалом. Другие – торопливые, яростные, с прорванной бумагой в местах, где ручка давила слишком сильно. Некоторые – крохотные, размером с ноготь, на уголке салфетки. Другие – огромные, во весь лист, с таким количеством витков, что глаз не мог проследить их до центра.

Юн стояла в кабинете и смотрела. Стены – обклеены. Как в фильмах про безумных гениев: нитки, фотографии, схемы. Только здесь не было ниток и фотографий. Только спирали. Сотни спиралей.

– Джин-хо.

Он появился в дверях. С двумя кружками – его уродливая, с мозгом в бейсболке, и её, нормальная, белая.

– Это что? – Она обвела рукой комнату.

Он посмотрел. Как будто увидел рисунки впервые – или как будто забыл, что другие люди их видят тоже.

– Структуры, – сказал он.

– Какие структуры?

– Я не знаю. – Он протянул ей кружку. Она не взяла. – Со-хи, я не знаю, что это. Я рисую, потому что… вижу. Не глазами. Когда давление усиливается – ночью, обычно, – я вижу. Как гипнагогические образы, знаешь? Перед засыпанием. Только я не засыпаю.

– Ты был у Пака?

– Был. МРТ – без существенных изменений. Когнитивные тесты – в пределах нормы, минус два балла по краткосрочной памяти, ничего критичного. Пак говорит – наблюдение.

– Наблюдение. – Юн поставила его кружку на стол, среди спиралей. – Джин-хо, ты обклеил стены рисунками. Это не «в пределах нормы».

Он не ответил. Отпил кофе. Смотрел – не на неё, а мимо, снова мимо, как будто за её плечом стоял кто-то, кого она не видела.

– Со-хи. – Его голос изменился. Тише. Плотнее. – Ты слышишь давление? Вот сейчас – в висках?

– Нет.

– Ты уверена? Чуть-чуть. Как будто воздух стал тяжелее.

Юн прислушалась – к себе, к комнате, к тишине квартиры. Ничего. Обычная квартира, обычный вечер, обычное давление декабрьского Сеула за окном.

– Нет, Джин-хо. Я ничего не слышу.

– Ладно.

«Ладно» – то самое «ладно», тихое, отдельное, которое означало «я один». Юн слышала его уже не первый раз и каждый раз решала, что это – смирение. Теперь, два года спустя, в наушниках на орбите, она понимала: это было не смирение. Это было разочарование. Он хотел, чтобы она услышала. Не «послушала как врач» – услышала. И каждое её «нет» – было предательством. Не злонамеренным. Рефлекторным. Она защищала нормальность – свою и его – единственным способом, который знала: отрицанием.

Январь 2045-го. Юн была дома – взяла отпуск, впервые за два года. Не ради себя – ради него. Пак позвонил: «Доктор Юн, ваш муж пропустил два приёма подряд. Когнитивные тесты – обязательны для мониторинга». Юн повесила трубку, пошла в кабинет.

Джин-хо сидел на полу – среди рисунков, как Мин-джун среди деталей насоса, только вместо хрома и смазки – бумага и спирали. Он рисовал: маркером, на обоях. Прямо на обоях – бежевых, чистых, купленных вместе три года назад в магазине, где продавец сказал «этот оттенок успокаивает» и они оба засмеялись, потому что оттенок был цвета овсянки и успокаивал, как овсянка успокаивает – вяло, безнадёжно.

Спираль на обоях была большая – от пола до уровня его плеча. Он сидел на корточках и дорисовывал нижние витки, аккуратно, сосредоточенно, как реставратор, восстанавливающий фреску.

– Джин-хо. Ты пропустил приём у Пака.

Он не обернулся. Маркер скрипел по обоям.

– Джин-хо.

– Пак хочет, чтобы я перестал слышать, – сказал он. Не ей – стене. – Он назначит лекарства. Антипсихотики или стабилизаторы – я знаю протокол, я нейробиолог, я знаю, что он пропишет. И лекарства заглушат. Не гул – всё: контрастность восприятия, способность различать, способность… слышать. Лекарства глушат их голоса, Со-хи.

– Чьи голоса?

Он обернулся. Впервые за этот разговор – посмотрел на неё. Глаза – тёмные, ясные, с болезненной чёткостью, которая бывает у людей с высокой температурой: слишком блестящие, слишком открытые.

– Я не знаю, чьи. Но они есть. Они рядом. Они – не в моей голове, Со-хи. Мозг не генерирует паттерны такой сложности спонтанно. Я – нейробиолог. Я знаю, на что способен мозг. И я знаю, на что он не способен. То, что я слышу, – не галлюцинация. Это – внешний сигнал, который мой мозг научился регистрировать, как ухо регистрирует звук, как глаз регистрирует свет, только – другой канал. Другой диапазон.

– Какой канал? – Юн старалась держать голос ровным. Она знала тон: профессиональный, нейтральный, «расскажи мне подробнее». Тон врача. Тон жены, которая боится и прячет страх за протоколом.

– Я не знаю. – Он положил маркер. Встал – медленно, разминая колени. – Не электромагнитный. Экранированная комната в лаборатории – клетка Фарадея, полная изоляция. Сигнал не исчезает. Ни одна электромагнитная помеха не проходит через клетку Фарадея. Но это – проходит. Значит – не электромагнитное. Значит – другая физика. Значит…

– Значит – нужно к врачу, – сказала Юн.

Тишина. Длинная, как коридор, по которому идёшь и не видишь конца.

– Ты не слушаешь, – сказал он.

– Я слушаю.

– Нет. Ты слушаешь как врач. Ты классифицируешь: «бред», «симптом», «нужно к специалисту». Ты не слушаешь как… – он запнулся. Подбирал слово – и не нашёл, или нашёл и не решился. – Ты слушаешь, чтобы решить проблему. А я не проблема. И то, что я слышу, – не проблема. Это – открытие. Я – нейробиолог, и я обнаружил, что мой мозг реагирует на стимул, которого не существует в известной физике. Это – данные, Со-хи. Ты – учёный. Отнесись к этому как к данным.

– Данные, – повторила Юн. Слово прозвучало – неправильно. Как монета, которую бросили на стол и она зазвенела фальшиво. – Джин-хо, твои данные – это твой субъективный опыт. Я не могу верифицировать его. Я не могу воспроизвести его. Я не могу… я не могу увидеть то, что видишь ты.

– Ты веришь в гравитационные волны, которых не видишь. Почему ты не веришь мне?

Фраза – как удар. Не по лицу – по основанию: по тому месту, где стояла Юн, уверенная, рациональная, знающая разницу между наукой и бредом. Гравитационные волны подтверждены экспериментально. Интерферометры. Нобелевские премии. Данные, верифицированные тысячами учёных по всему миру. Его «голоса» – субъективный опыт одного человека с аномальным МРТ.

Но. Но. Но.

Он стоял перед ней – босой, нестриженый, с маркером в руке, с глазами слишком яркими и слишком открытыми – и в его голосе была не злость, не обида. Была – мольба. Мольба, замаскированная под научный аргумент, как её горе будет замаскировано под спектрограммы. Он не просил её поверить. Он просил – допустить. Допустить возможность, что мир устроен не так, как она думала. Что физика не кончается на электромагнетизме. Что семь герц в костях черепа – не болезнь, а… что? Контакт? С чем? С кем?

Юн не допустила. Не потому что не могла. Потому что допустить – означало принять, что мир сломан, что её муж – не болен, а трансформирован, и что она – астрофизик, слушающая вселенную – не слышит то, что слышит он. Допустить – означало признать свою глухоту. А признать глухоту – значило перестать быть собой.

– Потому что гравитационные волны подтверждены экспериментально, – сказала она. – А твои голоса – нет.

Тишина. Короткая. Он посмотрел на неё – и что-то в его лице изменилось. Погасло. Не злость – надежда. Он повернулся к стене. Поднял маркер. Начал рисовать.

– Когда-нибудь будут, – сказал он. Тихо. Не ей.

Юн стояла в дверях кабинета, смотрела на его спину, на маркер, скрипящий по обоям, на спираль, растущую виток за витком, – и чувствовала, как между ними, в пространстве двух метров, заполненном бумагой и рисунками, открывается – трещина. Не ссора. Ссора – громкая, горячая, с обвинениями и слезами. Это – тише. Это – разлом, медленный, как геологический, и такой же необратимый.

Она не села рядом. Не спросила, что он рисует. Не попросила объяснить спирали. Она записала его к Паку на послезавтра, убрала кружки с его стола, протёрла пыль в гостиной. Нормальность. Контроль. Действия, которые имели смысл в мире, где муж болен, а не прав.

Февраль. Пак назначил повторный МРТ. Результаты – хуже: атрофия гиппокампа, начальная стадия. Когнитивные тесты – минус шесть баллов. Диагноз, который Юн ожидала и боялась: ранняя деменция с атипичным течением. «Атипичная» – потому что обычная деменция не сопровождается рисованием спиралей и убеждённостью в невидимых голосах. Пак – честный, осторожный – не стал говорить «шизофрения»: симптоматика не соответствовала. Не стал говорить «опухоль»: МРТ чист, не считая атрофии. Сказал: «Атипичная». Красивое слово для «мы не знаем».

Юн приняла диагноз. Как данные – безэмоционально, с оговорками, с планом действий. Медикаменты: ингибиторы холинэстеразы, стандартный протокол. Режим: когнитивная стимуляция, физические упражнения, социальные контакты. Прогноз: неопределённый. «Атипичная» означала, что никто не знал, как быстро.

Джин-хо – принял иначе.

Он отказался от медикаментов.

Не сразу – через неделю. Юн пришла с работы (она взяла больничный, ездила в университетскую лабораторию по инерции, потому что дома – стены в спиралях и муж, который смотрел мимо) и нашла таблетки в мусорном ведре. Блистер, вскрытый, три капсулы выдавлены и выброшены.

– Ты не принял лекарства.

Он сидел в кабинете – на полу, как всегда теперь, окружённый рисунками. Поднял голову. Глаза – слишком яркие.

– Нет.

– Джин-хо, Пак сказал…

– Я знаю, что сказал Пак. Пак сказал «замедлить прогрессирование». Знаешь, что замедляют ингибиторы холинэстеразы? Всё. Не только «прогрессирование» – восприятие. Контрастность. Способность различать. Я принял одну капсулу вчера и… – он замолчал. Потёр лицо – жест, который Юн видела у Мин-джуна, жест усталости или замешательства. – Три часа тишины. Абсолютной. Как будто кто-то выключил… – он искал слово, – …канал. Нет гула. Нет давления. Нет ничего. Пусто. Как до.

– «Как до» – это нормально.

– «Нормально» – это глухота, – сказал он. Жёстко. Без улыбки. – Со-хи, я нейробиолог. Я двадцать лет изучаю мозг. И я говорю тебе: то, что со мной происходит, – не болезнь. Это – расширение. Мозг формирует новые нейронные связи – в областях, которых не было раньше. Я чувствую это. Я вижу это на собственных ЭЭГ-записях. Атрофия гиппокампа – да, есть. Но параллельно – рост в височных и теменных долях. Пак не видит – потому что не ищет. Стандартный протокол: дегенерация, замедление, паллиатив. Он не рассматривает возможность, что мозг одновременно теряет и приобретает. Что это – не распад, а перестройка.

– Перестройка, – повторила Юн. Слово звучало – нет, не фальшиво. Красиво. Слишком красиво. Так звучат слова, которыми люди называют то, что боятся назвать правильно. «Перестройка» вместо «разрушения». «Переход» вместо «смерти». «Голоса» вместо «галлюцинаций».

– Ты не веришь мне, – сказал Джин-хо. Не вопрос.

– Я верю в данные.

– Данные – это то, что ты решаешь считать данными. Ты решила: мой опыт – не данные. Мои ЭЭГ-записи – не данные. Мои рисунки – не данные. Данные – это только то, что проходит через твой интерферометр, через твои фильтры, через твою методологию. Всё остальное – бред.

Юн молчала. Он был несправедлив. Она знала, что несправедлив. Гравитационные волны подтверждены экспериментально, а его «перестройка» – нет. Между его субъективным опытом и научным фактом была пропасть, и он – нейробиолог, чёрт возьми, он должен был знать это лучше неё.

Но он смотрел на неё глазами, в которых была не болезнь, а ясность. Пугающая, невыносимая ясность человека, который видит что-то, чего не видят другие, и не может доказать, и не может перестать видеть, и просит – не верить, нет. Просит – смотреть туда же.

Она не посмотрела.

Март. Ссора. Та самая – с ноутбуком.

Юн вернулась с LIGO-3. Двухнедельная смена, усталость, джетлаг орбитального перехода – тело привыкает к 1g за сутки, но первые часы всё кажется тяжёлым, неповоротливым, прибитым к полу. Она открыла дверь квартиры – и запах ударил: несвежее бельё, кислый привкус немытой посуды, что-то ещё, сладковатое, от которого Юн зажмурилась.

Квартира. Хаос. Не творческий беспорядок Джин-хо-до-болезни – грязь. Посуда в раковине – горой, покрытая плёнкой, заросшая чем-то тёмным. На столе – остатки еды, упаковки, кружки (его кружки, пять штук, в каждой – засохший чай). Рисунки – теперь не только на бумаге и обоях. На зеркале в ванной – маркером, спираль, от которой маркер соскользнул и оставил косую линию через всё стекло. На кухонном столе – ножом, процарапано в лаке: спираль, мелкая, навязчивая. На оконном стекле – пальцем по конденсату, утренняя спираль, уже высохшая, едва видимая.

Джин-хо сидел на полу кабинета. Окружённый листами. Он не ел двое суток – Юн поняла по мусорному ведру: пусто. По холодильнику: нетронут. По его лицу: скулы обострились, кожа – сухая, натянутая на кости.

– Джин-хо.

Он не поднял глаз. Рисовал.

– Джин-хо. Ты пропустил приём у Пака.

Тишина. Маркер скрипел.

– Джин-хо!

Он поднял глаза. Ярость – чистая, голая, без рационального слоя, без нейробиологических аргументов. Ярость человека, которого отвлекли от единственного, что имело значение.

– Ты смотришь в небо, Со-хи. Всегда в небо. А они – здесь. Прямо здесь. И ты не хочешь опустить глаза.

– Кто – «они»?

– Я не знаю кто! Я знаю – что! Давление, гул, структуры, паттерны – они не в моей голове, они вокруг, они проходят сквозь стены, сквозь пол, сквозь нас – и ты, астрофизик, ищешь сигналы за световые годы, а сигнал кричит из соседней комнаты, и ты – не – слышишь!

Юн отступила. На шаг. Физически – на шаг, эмоционально – дальше. Она видела: он не контролирует. Ярость – не выбор, а прорыв: плотина, которую он держал месяцами, рухнула, и за ней – не аргументы, а боль, чистая, неструктурированная, боль человека, которому не верят.

Она открыла рот – сказать что? «Успокойся» – патронизация. «Я слышу тебя» – ложь. «Давай поговорим» – пустота. Она открыла рот – и не нашла слов, и вместо слов – достала ноутбук из сумки, села за стол, открыла, надела наушники. Привычка. Автоматизм. Когда не знаешь, что делать, – работай. Когда мир разваливается – смотри в данные. Когда муж кричит – надень наушники.

Она надела наушники. Один. Левый. Правый – оставила открытым, чтобы слышать его, если скажет что-то. Компромисс, который не был компромиссом.

Джин-хо встал. Подошёл. Положил руку ей на плечо. Она сняла левый наушник.

– Подожди, – сказала она. – Я почти закончила.

Она не почти закончила. Она даже не начала. Она открыла файл наугад, чтобы было куда смотреть. Потому что смотреть на него – значило видеть ярость, и боль, и ясность, и спирали на стенах, и два года разрушения, замаскированного под «атипичное течение», – и она не могла. Не могла – не в смысле «не хватало сил». В смысле – стена, физическая, между «знать, что он болен» и «допустить, что он прав». Стена, которую она выстроила из рациональности, из диагнозов, из МРТ-снимков и когнитивных тестов. Стена, за которой можно было жить.

Джин-хо стоял за её спиной. Она чувствовала его руку на плече – тёплую, худую, с длинными нестрижеными ногтями. Он сказал:

– Они сейчас здесь. Прямо в комнате. Ты чувствуешь давление? Вот это – в висках?

Юн чувствовала – головную боль. Усталость. Джетлаг. Стресс. Нормальные причины. Нормальные объяснения.

– Джин-хо, пожалуйста. Мы поговорим об этом завтра.

Его рука исчезла с её плеча. Секунда тишины – плотной, как вода на дне бассейна, – и потом: звук.

Грохот. Треск. Юн вскочила – стул отлетел, наушники сорвались с головы, – и увидела: Джин-хо стоял у стены, руки опущены, а на полу – её ноутбук. Экран – паутина трещин, расходящихся от точки удара. Корпус – вмятина. Он взял его со стола и бросил о стену. Одним движением, без замаха, как бросают вещь, которую ненавидишь: не со злостью, а с отвращением.

Тишина.

– Завтра будет поздно, Со-хи, – сказал он. Тихо. Ровно. Без ярости – ярость кончилась вместе с грохотом, и то, что осталось, было хуже: усталость. Не физическая – экзистенциальная. Усталость человека, который кричал в стену и понял, что стена не слышит. – Всегда – завтра.

Юн смотрела на ноутбук. На паутину трещин. На вмятину в корпусе. Это был рабочий ноутбук, с данными, с файлами, с черновиком статьи, которую она писала три месяца. Он это знал. Он знал, что для неё ноутбук – не вещь, а продолжение руки, инструмент, часть тела. И он бросил его о стену, как она бросала его слова – о стену своей рациональности.

Она подняла ноутбук. Экран мерцал – не мёртвый, но повреждённый. Как его мозг на МРТ: не мёртвый, но атрофирующийся. Она положила ноутбук на стол. Взяла сумку. Куртку. Ключи.

– Куда? – спросил он.

– К Минхи.

Подруга. Коллега по старой лаборатории. Диван в гостиной, чай, «хочешь поговорить?» – «нет» – тишина. Нормальная тишина. Тишина мира, в котором мужья не бросают ноутбуки и не рисуют спирали на обоях.

Юн вышла. Закрыла дверь. Он не позвонил. Она не перезвонила. Двенадцать часов – две стороны одной двери, два молчания, одинаковых по весу, различающихся только направлением вины.

Юн открыла глаза. Наушники – на голове, но в них – не запись Джин-хо. Тишина. Файл кончился, пока она вспоминала.

Она посмотрела на экран. Список записей. Март 2045. Файл за двенадцатое – день после ссоры.

Она нажала «воспроизведение».

Его голос – тише. Усталый. Без хрипотцы. Плоский, как линия на кардиомониторе, которая ещё не остановилась, но уже – не пульсирует.

«Двенадцатое марта. Со-хи ушла вчера. Не звонила. Я – тоже. Я должен был позвонить. Или – не должен. Я не знаю.

Ноутбук. Я… ноутбук. Это было – неправильно. Я знаю, что неправильно. Она не заслужила. Но я не знаю, как объяснить. Каждый раз, когда я пытаюсь – словами, данными, рисунками – она слышит симптом. Не меня. Симптом. И я… злюсь. Не на неё – на пространство между нами, на то, что оно стало непрозрачным, как стена, как… как граница между тем, что я слышу, и тем, что она слышит. Как будто мы – в одной комнате, но в разных… средах.

Давление сегодня – сильнее обычного. Гул – почти музыка. Спирали – сами приходят. Не я рисую – рука рисует. Это пугает. Нет. Не пугает. Удивляет. Тело знает что-то, чего мозг не может сформулировать. Нейропластичность – это моя область, я знаю, как мозг перестраивается. Но это – не перестройка мозга. Это – перестройка восприятия. Как будто… как будто у меня появился новый орган чувств, и он настраивается, и настройка – болезненная, хаотичная, и я не знаю, что увижу, когда настройка закончится. Если закончится.

Со-хи. Если ты когда-нибудь это услышишь. Я не извиняюсь за то, что пытался сказать. Только за ноутбук. Ноутбук – это было зря.»

Тишина в записи. Три секунды, четыре, пять. Он не выключил диктофон – забыл или не хотел. Юн слушала тишину.

И в тишине – услышала.

Не его дыхание. Не шум квартиры. Не гул холодильника или кондиционера. Что-то другое – на самой границе слышимости, в нижнем диапазоне, там, где ухо перестаёт различать звук и начинает ощущать вибрацию. Ритмическое. Низкочастотное. Знакомое.

Юн остановила запись. Перемотала. Включила. Тишина в паузе – и в ней, еле уловимо, фоном: пульсация.

Она запустила спектральный анализ аудиофайла. Стандартная процедура – разложить звук на частоты, выделить полосы, определить источники. Голос Джин-хо – широкий спектр, основная частота 110 Гц, обертоны до 4000. Фон квартиры – шум электроники, кондиционер, холодильник, стандартный набор.

И – полоса. Узкая. 6,8–7,3 Гц. Ниже порога слышимости – технически. Но диктофон зафиксировал: слабый, на грани чувствительности микрофона, но – реальный. Не в его голове. В комнате. В квартире. В воздухе – или в чём-то, что проходило сквозь воздух.

Юн наложила спектр на данные LIGO-3. Частотный диапазон – другой: миллигерцы на LIGO-3, герцы на диктофоне. Масштабы различались на три порядка. Но структура – автокорреляционный профиль, распределение интервалов, форма огибающей – структура совпадала. Не идентично – как два голоса, поющие одну мелодию в разных регистрах. Слова Мин-джуна.

0,79.

Коэффициент корреляции между ритмом в паузах голосовых заметок мёртвого мужа и сигналом, обнаруженным орбитальной обсерваторией третьего поколения.

Юн сняла наушники. Положила на стол. Сняла очки. Не протёрла. Положила рядом с наушниками. Мир размылся – экран, цифры, стены отсека, всё – и в размытом мире было легче, потому что в размытом мире не было деталей, а детали – убивали.

Семь герц. «Около семи герц», – сказал он в записи от семнадцатого октября. «Низкочастотный. Не в ушах – глубже. В костях черепа. Как будто кто-то настраивает инструмент внутри моей головы.» Он описал – точно, как нейробиолог, с указанием частоты, локализации, модальности – то, что она нашла на LIGO-3 двадцать шесть месяцев спустя. Он слышал это. Два с половиной года назад. На кухне. Босиком. С кружкой в руке.

Он знал.

Не «знал» – слышал. Его мозг – по причинам, которых Юн не понимала и, может быть, не поймёт никогда – стал детектором. Детектором того же сигнала, который регистрировал LIGO-3. Того же, который ловил GRIN в Неваде. Того же, который Вольф спрятал под фильтром Q-7. Его «деменция» – его спирали, его давление, его «они поют через стены» – была не болезнью. Или не только болезнью. Или – болезнью, которая была чем-то ещё, как лихорадка – не только жар, но и борьба иммунной системы, как боль – не только страдание, но и сигнал.

Юн надела очки. Мир вернулся – резкий, безжалостный, с цифрами на экране, которые не лгали.

0,79.

Она сидела в аналитическом отсеке, на орбитальной станции LIGO-3, в кресле Адриана Вольфа, который услышал ритм и спрятал, – и понимала: сигнал был в её жизни задолго до интерферометров и спектрограмм. Сигнал был на кухне, и в кабинете, и в больничной палате. Сигнал был в паузах между словами мужа, в его рисунках, в его ярости, в его «ладно». Сигнал был – а она не слушала.

Она могла его услышать. Два года назад. Если бы сняла наушники. Если бы посмотрела на спирали – не как на симптом, а как на карту. Если бы допустила – хотя бы допустила – возможность, что нейробиолог, двадцать лет изучавший мозг, мог знать что-то о собственном мозге, чего не знала его жена-астрофизик, слишком занятая звёздами, чтобы опустить глаза.

«Ты смотришь в небо, Со-хи. Всегда в небо. А они – здесь.»

Юн закрыла файл. Закрыла спектральный анализ. Закрыла глаза.

Она не плакала. Не потому что не хотела – потому что слёзы при 0,7g скатывались иначе, медленнее, и ощущение было чужим, неправильным, и она не могла плакать неправильно, не могла позволить себе даже горе без контроля. Она сидела, и дышала, и считала: четыре – вдох, шесть – выдох. Его техника. Его голос: «Парасимпатическая активация, Со-хи. Дыхание – просто интерфейс.»

Четыре. Шесть. Четыре. Шесть.

На экране – погасшем, ждущем – мерцал курсор. Данные ждали. Ритм – ждал. Вольф – не ждал: Вольф был мёртв. Джин-хо – не ждал: Джин-хо был мёртв. Ждала только она – и ожидание было невыносимым, потому что она не знала, чего ждёт. Прощения? От кого – от мертвеца, от вселенной, от себя? Ответа? На какой вопрос – «что это?» или «почему я не слушала?» или «можно ли вернуть то, что я потеряла, отвернувшись?»

Юн открыла глаза. Надела наушники. Открыла запись – не его, а свою: данные LIGO-3, нулевой фон, диапазон 0,7–2,3 мГц, фильтр Q-7 снят.

Ритм заполнил голову. Тот самый. Тот, что пульсировал в паузах его голоса. Тот, что он слышал на кухне и в кабинете и в больничной палате. Тот, что она слушала семнадцать месяцев, не зная – нет, отказываясь знать – что это тот самый.

Теперь – знала.

Юн слушала. Пальцы – обе руки – неподвижны. Глаза – открыты. Экран – перед ней, с цифрами, с графиками, с коэффициентом 0,79, который связывал мёртвого мужа с живым сигналом.

Она слушала – и впервые за два года чувствовала не пустоту, а присутствие. Не его – нет. Чего-то. Чего-то, что было рядом с ним, когда она – не была. Чего-то, что он слышал, пока она – отказывалась. Чего-то, что не ушло после его смерти, потому что оно не было связано с ним. Оно было связано – со всем.

Присутствие не утешало. Присутствие – болело. Как болит обнаруженный слишком поздно перелом: кость срослась неправильно, и теперь каждое движение напоминает – здесь было сломано, и ты не заметила, и теперь – поздно сращивать заново.

Но Юн слушала. Потому что слушать – единственное, что ей осталось. Единственное, что она могла сделать для него – через два года, через два миллиона километров, через стену рациональности, которую она выстроила и которая оказалась глухой.

Слушать.

Иллюстрация:

Глава 5. Детектор

Орбитальная станция LIGO-3. Шестнадцать дней после обнаружения

Алгоритм родился за одну ночь – и это было неправильно.

Юн знала: настоящие алгоритмы не рождаются за ночь. Настоящие алгоритмы – как кости, сложные и кривые, – формируются месяцами: чертежи, симуляции, тестирование на синтетических данных, ещё тестирование, рецензирование, переписывание с нуля, потому что первая версия – всегда мусор. Так работает наука. Так работала она – всю жизнь, методично, с протоколом и верификацией, с той бесстрастной дисциплиной, которую Джин-хо называл «твоя конвейерная красота». Она принимала это как комплимент. Возможно, это не было комплиментом.

Этот алгоритм родился за ночь. Не из дисциплины – из ярости.

0,79. Коэффициент корреляции между паузами в голосовых записях мёртвого мужа и данными орбитальной обсерватории третьего поколения. Цифра, после которой Юн просидела в аналитическом отсеке сорок минут, дыша четыре-шесть, четыре-шесть, пока мир не перестал качаться. Потом она встала, прошла по коридору к инженерному отсеку и постучала в переборку.

Мин-джун спал. Юн знала, что он спал, потому что свет в отсеке был выключен и из-за двери доносилось ровное дыхание – он спал прямо на полу, среди кабелей, подложив под голову свёрнутый комбинезон. Привычка, которую Юн сначала приняла за эксцентричность, а потом – за практичность: зачем идти до каюты, если пол здесь не хуже?

Она постучала. Дважды. Коротко.

Шорох. Шаги. Дверь открылась.

– Доктор Юн? – Мин-джун моргал, щурясь от света коридора. Волосы – поперёк лица. Отпечаток кабельного зажима на щеке.

– Мне нужен GRIN, – сказала она.

Он посмотрел на неё. Потом – на часы на стене коридора. 02:47.

– Сейчас?

– Сейчас.

Мин-джун потёр лицо. Убрал волосы за ухо – левое, всегда левое, жест, который Юн уже выучила. Кивнул.

– Дайте мне минуту.

Он исчез внутри. Юн ждала, прислонившись к переборке. Металл был холодным – станционная температура, семнадцать градусов, всегда семнадцать. Её пальцы барабанили по стене: указательный-средний-безымянный, указательный-средний-безымянный. Ритм, не совпадающий ни с чем. Просто движение. Просто тело, которое не умело ждать.

Мин-джун вышел через три минуты – одетый, причёсанный (относительно), с маленьким экраном в руке, уже включённым.

– Что-то случилось с данными?

– Всё случилось с данными, – сказала Юн. И, пока они шли по коридору к «кладбищу», рассказала.

Она рассказывала коротко, без обертонов, без контекста, который превратил бы рассказ в исповедь. Факты. Диктофонные записи Джин-хо. Полоса 6,8–7,3 герца в паузах его речи. Автокорреляционный профиль. Совпадение со структурой сигнала LIGO-3. Коэффициент 0,79. Она не сказала: «Мой муж слышал это два года назад, а я не верила.» Она сказала: «Ещё один независимый источник. Наземный. Непреднамеренный. Согласуется с GRIN и LIGO-3.»

Мин-джун молчал. Долго – для него долго, три поворота коридора, мимо жилых модулей, мимо спортзала, мимо резервных систем. Его палец не стучал. Плохой знак или хороший – Юн не знала.

– Три источника, – сказал он наконец. – Три прибора. Три разных условия. Один сигнал.

– Да.

– Мы не можем это опубликовать.

– Знаю. Не сейчас. Не так.

– Паттерсон вас закопает. Вейдт – тем более.

– Я не собираюсь публиковать. – Юн остановилась у двери склада. – Я собираюсь увидеть.

Мин-джун остановился тоже. Посмотрел на неё – тем серьёзным взглядом без удивления, который она уже начала считать его рабочим выражением.

– Увидеть – как?

– GRIN – полевой детектор. Гравитационная карта локального пространства. Военные настроили его на поиск подземных взрывов – крупных, резких аномалий массы. Всё, что не похоже на взрыв, – фильтруется как шум. – Юн достала свой экран, открыла файл, который писала последние два часа перед тем, как прийти к нему. Схема. Блок-диаграмма. Сырой, незавершённый, горящий. – Если инвертировать фильтр…

– Инвертировать?

– Вместо подавления «ложных сигналов» – выделение. Вместо «убрать всё, что не взрыв» – «показать всё, что не мёртвая масса». GRIN ловил это всё время, Мин-джун. Шесть лет на полигонах Невады. Тысячи срабатываний. Они не были ложными. Военные просто приказали ему не видеть.

Мин-джун смотрел на схему. Его палец – правый указательный – ожил, застучал по бедру. Быстро, быстро.

– Вы хотите сделать из детектора ядерных испытаний… что? Телескоп? Микроскоп?

– Окно.

Он не ответил сразу. Открыл дверь склада – личным кодом, как в прошлый раз – включил тусклый свет. Прошёл к стеллажу. Присел рядом с GRIN – серый ящик, военная маркировка, потёртый корпус. Положил ладонь на крышку, как в прошлый раз, – жест, который Юн про себя назвала «здравствуй».

– Аппаратная часть, – сказал он, не оборачиваясь. – Криостат в порядке, я проверял при последнем осмотре. Лазерная система охлаждения – рабочая. Квантовый интерферометр – нужна калибровка, но это полдня. Электроника управления – военная, громоздкая, но стабильная. – Пауза. – Софт – ваш. Железо – моё. Вы пишете алгоритм, я готовлю прибор. Когда нужно?

– Вчера.

Мин-джун обернулся. Коротко улыбнулся – той несимметричной улыбкой, которая появлялась и исчезала, как импульс на спектрограмме.

– Вчера – не смогу. Завтра к вечеру – попробую.

Юн писала алгоритм в аналитическом отсеке, в кресле Адриана Вольфа, перед тремя экранами, на которых одновременно горели: архитектура фильтра GRIN (дизассемблированная из бинарников, – Мин-джун выгрузил прошивку), её собственная спектральная модель сигнала и – на третьем, маленьком, повёрнутом так, чтобы никто не увидел из коридора, – фотография Джин-хо.

Не та, что в каюте – улыбающийся, с кружкой. Другая: на конференции в Кёнджу, 2040-й, за три года до первых симптомов. Он стоит у постера с результатами эксперимента по нейропластичности у осьминогов – его любимая тема, его фирменная одержимость, о которой он мог говорить часами, пока Юн засыпала. На фотографии он указывает пальцем на график и улыбается тому, кто снимает, – ей, – и улыбка не парадная, а та, домашняя, с прищуром, которая означала: «Смотри, я нашёл кое-что, тебе понравится.» Не понравилось. Она тогда снимала, а не слушала.

Юн отвернулась от фотографии. Вернулась к коду.

Логика фильтра была жестокой в своей простоте. Военная система работала как цензор: всё, что не соответствовало шаблону «аномалия массы > 10⁴ кг, длительность < 2 с, фронт нарастания > 10³ кг/с²» – то есть что-то похожее на подземный ядерный взрыв, – отбрасывалось. Элегантно, эффективно, слепо. Тысячи сигналов, не похожих на взрывы, летели в корзину, помеченные как «артефакты» – слово, которое Юн начала ненавидеть.

Её алгоритм делал обратное. Не фильтр – линза. Вместо подавления слабых, устойчивых, ритмических аномалий – усиление. Вместо порога отсечения – порог выделения: показать всё, что пульсирует. Всё, что дышит. Всё, что имеет автокорреляцию выше 0,3 на интервалах от одной до десяти секунд – диапазон, который она вывела из трёх независимых источников: LIGO-3, GRIN, записи Джин-хо.

Она писала быстро. Левая рука – аккомпанемент, правая – мелодия. Код шёл ровно, без спотыканий, без тех мучительных пауз, когда сидишь перед экраном и не знаешь, какую переменную назвать как, – шёл, как будто существовал до неё, а она только записывала. Она не доверяла этому ощущению. Лёгкость – подозрительна. Лёгкость означает, что ты не видишь ошибок.

Но руки не останавливались.

К рассвету – станционному рассвету, условному, когда освещение коридоров переключалось с ночного режима на дневной, – алгоритм был готов. Две тысячи строк на Python с вставками на C для критических блоков обработки. Система преобразования: сырые данные квантового интерферометра → подавление стационарного фона → выделение флуктуирующих компонентов → построение гравитационной карты локального пространства в реальном времени. Визуализация – тепловая: стабильная масса – холодная, синяя; аномальная, пульсирующая – тёплая, от жёлтого к красному.

Юн прогнала тест на синтетических данных. Алгоритм корректно визуализировал неживые объекты – стены, мебель, оборудование – как ровный холодный фон. Живые объекты – людей – как мягкие тёплые пятна: нейронная активность, ионные токи, движение крови – всё это масса, и масса движется, и движение массы – это гравитация. Слабая, ничтожная, на пороге чувствительности GRIN – но различимая.

А между живым и неживым – что?

На синтетических данных – ничего. Но синтетические данные не содержали того, что ловил GRIN в Неваде. Того, что фиксировал LIGO-3. Того, что звучало в паузах голоса Джин-хо.

Юн сохранила файл. Закрыла ноутбук. Посидела минуту, глядя на фотографию на маленьком экране. Потом выключила и его.

Она поняла, что алгоритму нужно имя. Не для публикации – для себя. Для того, чтобы перестать называть его «модифицированный GRIN», потому что «модифицированный GRIN» – это то, что делает инженер, а то, что она делала, – было другим. Она строила инструмент, которого не существовало. Инструмент для наблюдения за чем-то, чего – по всем известным ей законам физики – не должно было существовать. Инструмент, который, если она права, покажет ей то, что видел её муж, и чего она не увидела, потому что была слишком занята звёздами.

GRAVE. Gravitational Resonance Anomaly Visualization Engine.

Юн написала аббревиатуру на краю экрана – пальцем, по привычке, как писала формулы на запотевшей панели инженерного отсека. Буквы расплылись и исчезли. GRAVE – могила, по-английски. Она не выбирала это значение сознательно. Но и не стала менять.

Мин-джун работал быстро – быстрее, чем обещал.

Когда Юн пришла в инженерный отсек в 14:00, GRIN был вскрыт, развёрнут, разложен на диагностическом стенде – как пациент на операционном столе, вывернутый наизнанку. Корпус – снят. Криостат – отсоединён от блока управления. Лазерная система – перекалибрована: Юн видела свежие записи в логе настройки. Квантовый интерферометр – обнажённый, сверкающий оптическими элементами, как внутренности часов.

Мин-джун сидел на полу рядом – разумеется – с паяльником в одной руке и тестером в другой. Кабели тянулись от вскрытого прибора к станционному терминалу, на экране которого мерцала диагностическая панель.

– Криостат – в порядке, – сказал он, не здороваясь. – Я перенастроил лазерное охлаждение: снизил рабочую температуру на двенадцать нанокельвинов, это даст нам лучшую чувствительность в низкочастотном диапазоне. Интерферометр откалиброван. Электронику я оставил военную – она груба, но надёжна, а нам сейчас важнее надёжность. Софт?

– Готов. – Юн протянула ему карту памяти. – Две тысячи строк. Инвертированный фильтр, пространственная визуализация, тепловая карта. Назвала GRAVE.

Мин-джун взял карту. Повертел в пальцах.

– Grave – могила.

– Я знаю.

Он посмотрел на неё. Промолчал. Вставил карту в терминал.

Следующие четыре часа они работали вместе – в том молчаливом ритме, который возникает между людьми, когда задача важнее слов. Юн отлаживала софт: исправила три бага в блоке преобразования, оптимизировала скорость рендеринга карты, добавила масштабирование – чтобы можно было «приблизить» аномалию, если она появится. Если. Мин-джун собирал железо обратно: корпус, криостат, блок управления. Его руки двигались с той уверенностью, которая приходит не от знания, а от привычки – как руки хирурга, как руки пианиста. Каждый винт – на своём месте. Каждый кабель – проложен аккуратно, без перегибов, с запасом длины. Он бормотал, работая, – не себе, а прибору, тихие фразы вроде «так, парень, давай, вот сюда», – и Юн вдруг подумала, что он разговаривает с GRIN так, как Джин-хо разговаривал со своими подопытными осьминогами: мягко, с уважением, как с существом, которое может не ответить, но точно слышит.

В 18:12 – Юн потом проверила время, потому что время важно, потому что время – это данные – GRAVE был собран.

Серый ящик размером с рюкзак. Военная маркировка – соскоблена в двух местах, где Мин-джун снимал панели. Новый экран – станционный, тонкий, закреплённый на верхней крышке поверх оригинального интерфейса. Два кабеля – питание от станционной сети и резервная батарея. Рифлёные панели по бокам, потёртый корпус. Мин-джун прикрепил к левому борту полоску белого скотча и написал маркером, крупно, разборчиво, инженерным почерком: «GRAVE-1. Прототип».

– Где будем включать? – спросил он.

Юн думала об этом весь день. Лаборатория – слишком много людей, слишком много помех, слишком много вопросов. Инженерный отсек – лучше, но не идеально: оборудование фонит, станционные системы создают гравитационный шум. Нужна контролируемая среда. Минимум масс, минимум помех, максимум контроля.

– Моя каюта, – сказала она.

Мин-джун кивнул. Не спросил «почему» – понял.

Каюта Юн: три на четыре метра. Койка, терминал, магнитная полка. Фотография Джин-хо, «Солярис» на корейском, запечатанный пакет пуэра. Минимум предметов, максимум пустоты. Контролируемая среда.

Мин-джун внёс GRAVE – нёс двумя руками, осторожно, как несут спящего ребёнка. Поставил на пол, у стены, подальше от койки. Подключил питание. На экране – тёмный фон, курсор. Готовность.

Юн стояла у двери. Каюта – маленькая: два человека и прибор занимали почти всё пространство. Иллюминатор слева – круглый, стандартный, толстое стекло с антибликовым покрытием – показывал Землю. Не целиком – кусок, синий с белым, медленно поворачивающийся. Тихий, равнодушный, прекрасный кусок планеты, на которой жили восемь миллиардов человек и не знали.

– Готово, – сказал Мин-джун. Он сидел на корточках рядом с прибором, пальцы на клавиатуре, глаза на экране.

Юн подошла. Присела рядом – на пол, как он. Посмотрела на экран. Тёмный фон. Курсор.

– Включаем?

Она кивнула.

Мин-джун нажал клавишу.

GRAVE ожил – бесшумно, без драмы. Криостат работал с ровным низким жужжанием, едва слышимым на фоне станционного гула. На экране появилась сетка координат – трёхмерная проекция каюты, построенная по данным интерферометра. Алгоритм калибровался: три секунды на определение стационарного фона, две – на построение базовой карты, одна – на включение режима визуализации.

Тепловая карта.

Стены – синие, холодные, стабильные. Массивные, определённые, неживые. Переборки станции: алюминий, полимерные панели, изоляция. На карте – ровный, скучный фон.

Койка – чуть теплее: пена матраса, металлический каркас. Стабильная масса, без флуктуаций.

Терминал – пятно зеленоватого цвета: электроника создавала микровибрации, электрические токи – движущиеся заряды, движущиеся массы. Живое, но не живое. Машинное.

Магнитная полка – синяя. Книга – синяя. Пакет чая – синяя точка, неотличимая от стены.

Мин-джун – тёплое оранжевое пятно, пульсирующее с частотой сердцебиения. Сложная структура: нейронная активность создавала мерцание в области головы, кровоток – волны по всему телу, дыхание – медленное расширение и сжатие грудной клетки. Живой человек на тепловой гравитационной карте – не точка, а облако, мягкое и подвижное.

Юн посмотрела на свои руки – и на карте увидела их: два маленьких оранжевых облачка, движущихся, как всегда, – пальцы барабанили по колену, и карта фиксировала каждый удар, каждое перемещение микрограммов ионов через мышечные волокна.

Всё нормально. Всё объяснимо. Всё – как и должно быть.

– Калибровка в порядке, – сказал Мин-джун. Его голос звучал ровно, но палец – правый указательный – стучал по бедру быстрее обычного. – Стены, оборудование, мы. Всё читается. Чувствительность – в допустимом диапазоне.

Юн молчала. Она смотрела на карту. Стены – синие. Койка – синяя. Терминал – зеленоватый. Мин-джун – оранжевый. Она – оранжевая. Всё.

Всё?

Её глаза двигались по экрану – систематично, как при просмотре спектрограммы: слева направо, сверху вниз, сектор за сектором. Стена. Пол. Потолок. Угол. Другой угол. Иллюминатор.

Рядом с иллюминатором.

Юн перестала дышать. Не сознательно – тело решило само: воздух застрял где-то между трахеей и лёгкими, и она не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть, потому что вдох мог изменить что-то, сдвинуть воздух, нарушить равновесие мира, в котором на экране, справа, у иллюминатора, было пятно.

Не синее. Не оранжевое. Жёлтое – тёплое, но иначе, чем человеческое тело. Без сердцебиения. Без чёткого ритма дыхания. Без структуры кровотока. Размытое, нечёткое, с границами, которые плыли, как границы облака в ветреный день, – только ветра не было. Пульсирующее. Медленно – медленнее, чем человеческий пульс, медленнее, чем дыхание, с интервалами от трёх до семи секунд, нерегулярными, но не хаотичными. Структурированными. Живыми.

– Мин-джун, – сказала Юн. Её голос прозвучал нормально. Она удивилась, что он прозвучал нормально.

Он уже видел. Его палец остановился. Обе руки – неподвижны, как её руки в первую ночь, когда она услышала ритм. Он смотрел на экран с тем же выражением, с каким – она теперь это понимала – слушал запись: без удивления, без восторга, с чем-то промежуточным, для чего нет слова.

– Это не мы, – сказал он. Тихо.

– Нет.

– Это не оборудование.

– Нет.

– Это не станция.

– Нет.

Пятно пульсировало. Равнодушно к их присутствию, к прибору, к двум людям, сидящим на полу каюты и смотрящим на экран. Оно не реагировало на их голоса, на их движения, на их дыхание. Оно было – рядом с иллюминатором, в пространстве между стеклом и пустотой за ним, в месте, где каюта граничила с космосом. У него не было глаз. У него не было формы – только пульсация, только ритм, только жёлтое тёплое облачко на экране прибора, который военные списали, потому что он видел слишком много.

Юн подняла руку. Медленно – не потому что боялась, а потому что быстрое движение казалось невежливым. Подняла ладонь, повернула к иллюминатору, к тому месту, где пятно – если пятно – жило.

– Привет, – сказала она.

Голос – ровный. Руки – нет. Левая, поднятая, дрожала мелкой, предательской дрожью, которую Юн чувствовала от плеча до кончиков пальцев. Правая, оставшаяся на колене, – сжалась в кулак. Привычка: когда одна рука теряла контроль, другая компенсировала.

Пятно не изменилось. Не двинулось, не отшатнулось, не придвинулось. Продолжало пульсировать – три секунды, пять, четыре, семь – в ритме, который не совпадал ни с чем в каюте. В ритме, который принадлежал ему.

Юн опустила руку.

Они сидели – она и Мин-джун – на полу каюты, перед экраном GRAVE, и смотрели на жёлтое пятно у иллюминатора. За иллюминатором – Земля. В каюте – тишина. На экране – жизнь, которая не должна была существовать и существовала, рядом, в метре от них, в пространстве, которое казалось пустым, но не было.

Мин-джун заговорил первым. Его голос – изменился. Не от страха, не от восторга – от осторожности, как будто слова были тяжёлыми и могли повредить хрупкое.

– Оно здесь, – сказал он. – Прямо здесь. В каюте. Рядом с нами. И оно было здесь, когда мы спали, и ели, и работали, и не знали.

– Да.

– И в Неваде. GRIN ловил это в Неваде, на полигонах, в пустыне. Тысячи срабатываний. Они были повсюду.

– Да.

– И на Земле. В квартирах. В больницах. В… – он не договорил. Юн видела, как он проглотил слово, которое собирался произнести, – «палатах», возможно, или «комнатах умирающих», – потому что понял, что это слово значит для неё больше, чем для него.

Юн смотрела на пятно. Оно было рядом с иллюминатором, но не за ним – не в космосе. Внутри. В каюте. В пространстве, которое было «пустым» только для глаз, работающих на электромагнетизме, для мозгов, настроенных на свет. Для существа, состоящего из тёмной материи – из чего-то, что не взаимодействует с фотонами, не отражает свет, не отбрасывает тень, – пространство каюты было таким же обитаемым, как для Юн – коридоры станции.

Тёмная жизнь – не в космосе. Не в параллельном измерении. Не на другом конце вселенной. Здесь. Рядом. Всегда.

– Нам нужно спуститься, – сказала Юн.

Мин-джун посмотрел на неё.

– На Землю?

– В мою квартиру.

Грузовой шаттл до Сеула уходил через два дня. Юн потратила их на документацию: записала параметры первого наблюдения, координаты пятна, амплитудный профиль, спектральные характеристики. Всё – в личный файл, зашифрованный, не на станционном сервере. Она знала, что Вейдт уже заинтересовался её работой. Она знала, что Паттерсон, вероятно, докладывает кому-то о её ночных сменах. Она знала, что время – ограничено. Она не знала – сколько.

Мин-джун помог упаковать GRAVE для транспортировки. Криостат – обёрнут в термоизолирующий кожух. Интерферометр – зафиксирован транспортными зажимами. Батарея – отсоединена и уложена отдельно. В грузовой манифест прибор вошёл как «GRIN – прототип 2/3, передан для технического обслуживания на наземной базе», – формулировка, которую Мин-джун составил с инженерной невозмутимостью, не заглянув Юн в глаза.

– Это – не совсем ложь, – сказал он, подписывая форму. – Техническое обслуживание – тоже.

– Мин-джун.

– Да?

– Вы могли бы остаться в стороне. Вам ничего не стоит сказать «я только помог с калибровкой».

Он закончил подпись. Щёлкнул ручкой – два раза, привычный жест, как стук пальцем по колену.

– Мне двадцать восемь, – сказал он. – Через двадцать лет я буду менять насосы на другой станции. Или – нет. Зависит от того, что мы найдём.

– Мы можем ничего не найти. На Земле – другие условия, больше шума, больше помех. Пятно могло быть станционным артефактом.

– Могло. – Он протянул ей подписанную форму. – Но вы так не думаете.

Юн взяла форму. Нет. Она так не думала.

Шаттл приземлился в Инчхоне в 07:14 по местному времени. Юн взяла такси до Каннама.

Она не была в квартире четыре месяца – с последнего визита, когда привозила зимнюю одежду и забирала медицинские документы из ящика Джин-хо. Четыре месяца – достаточно, чтобы воздух в пустой квартире стал специфическим: не затхлый, но неживой, лишённый движения, запечатанный, как образец в герметичной колбе.

Юн открыла дверь. Вошла. Поставила чемодан у стены. GRAVE – в транспортном кейсе, тяжёлый, неуклюжий – внесла двумя руками, как Мин-джун.

Квартира.

Она стояла в прихожей и смотрела – как будто впервые. Коридор, ведущий в гостиную. Справа – кухня, узкая, с окном во двор. Слева – кабинет Джин-хо, дверь закрыта. Прямо – гостиная, широкая, с балконной дверью, через которую сочился серый утренний свет.

Тапочки. Его тапочки – у двери, слева, где он всегда их оставлял: потёртые, синие, с вмятинами от пальцев. Она не убрала их – не могла. Не потому что сентиментальность, а потому что их отсутствие было бы громче их присутствия. Как пауза в музыке – заметная потому, что вокруг неё звук.

Юн прошла в гостиную. Поставила кейс на пол. Открыла. Достала GRAVE. Подключила к розетке – стандартной, бытовой, через адаптер, который Мин-джун предусмотрительно положил в кейс. Включила.

Криостат загудел – тихо, как маленький холодильник. Экран ожил. Калибровка: три секунды, две, одна. Тепловая карта.

Квартира развернулась на экране – узнаваемая и чужая одновременно. Стены – синие, холодные. Мебель – синяя. Кухонная техника – слабый зеленоватый оттенок, электроника. Всё – как на станции, только масштаб другой: больше пространства, больше массы, больше фона. Земная гравитация – сильнее, грубее; детализация чуть ниже, чем на орбите, где 0,7g давало GRIN преимущество в чувствительности.

Юн сидела на полу гостиной – привычка, которую она переняла у Мин-джуна и не заметила, – перед экраном GRAVE и смотрела.

Стены. Пол. Потолок. Окно. Балконная дверь.

Пятно.

Не одно. Три. Нет – она повернула экран, изменила масштаб, – пять. Пять жёлтых тёплых облачков, разбросанных по квартире: одно – в коридоре, у входной двери; одно – на кухне, у окна; одно – в углу гостиной, рядом с книжным шкафом; одно – у балконной двери, на границе между квартирой и сеульским утром.

И одно – пятое – рядом с креслом.

Его кресло. Старое, коричневое, с продавленным сиденьем и потёртыми подлокотниками, которое он привёз из своего студенческого общежития двадцать лет назад и отказывался менять, потому что «оно помнит все мои диссертации». Кресло, в котором он читал, и работал, и засыпал с планшетом на коленях. Кресло, в котором он провёл последние месяцы дома – до госпитализации, – сидя, не двигаясь, рисуя спирали на листах бумаги и глядя мимо стен.

Пятно было рядом с креслом. Не в кресле – рядом, в полуметре, на уровне спинки. Пульсирующее – медленно, с тем же диапазоном интервалов: три-семь секунд, нерегулярных, но не хаотичных. Тёплое. Живое.

Юн смотрела на пятно и думала: оно было здесь. Когда он сидел в кресле и рисовал спирали, и говорил о давлении, и злился, что она не верит, – оно было здесь. Рядом с ним. В полуметре. Пульсировало. Дышало своим нечеловеческим ритмом. Не смотрело на него – у него нет глаз. Но было рядом. Как она не была.

Две плоскости реальности, наложенные друг на друга: квартира, которую Юн видела глазами, – обои, мебель, тапочки у двери, пустота, – и квартира, которую видел GRAVE, – населённая, живая, с пятью обитателями, которые жили здесь, дышали здесь, пульсировали здесь, когда Юн была на орбите и слушала космос.

«Они здесь. Прямо здесь. И ты не хочешь опустить глаза.»

Она опустила глаза. На экран. На жёлтое пятно рядом с коричневым креслом. На жизнь, которая не взаимодействовала со светом, не отражалась в зеркалах, не оставляла следов на обоях, – но была реальной. Реальной, как 0,79. Как 0,84. Как 6,8 герц в паузах его голоса.

Он знал. Он видел это – не глазами, не приборами, – мозгом, который стал детектором и заплатил за это рассудком. Он рисовал спирали, потому что видел структуры. Он чувствовал давление, потому что они были рядом. Он злился на неё, потому что она стояла в комнате, полной жизни, и не замечала ничего, кроме симптомов.

Юн протянула руку к экрану. Коснулась пальцем жёлтого пятна – на экране, не в пространстве. Пиксели под подушечкой пальца были тёплыми – от подсветки, не от жизни. Но разницы, в этот момент, не было.

– Я вижу вас, – сказала она тихо. Не пятну – не конкретно; себе, квартире, тишине, тапочкам у двери, кружкам на полке. – Теперь – вижу.

Её голос не дрогнул. Руки – обе руки – были неподвижны. Впервые за два года – впервые за время, которое она могла вспомнить, – её пальцы не двигались. Не барабанили, не крутили ручку, не поправляли очки. Неподвижны. Как тогда, на станции, когда она впервые услышала ритм.

Тело знало раньше разума.

Юн сидела на полу гостиной, в квартире, которая два года была мёртвой и оказалась живой, перед экраном, на котором пульсировали пять жёлтых пятен, – и не плакала, и не смеялась, и не молилась. Она смотрела. Наконец-то – смотрела.

Свет менялся за окном: утро набирало силу, и серый стал белым, и белый стал золотым, и золотой лёг полосой на пол, на кресло, на пятно рядом с креслом, которое не отбрасывало тени, потому что тень – это свет, а оно – не из света.

GRAVE гудел. Пятна пульсировали. Квартира молчала.

Тапочки Джин-хо стояли у двери. Кружки – семнадцать штук, каждая уродливее предыдущей – ждали на полках. Пакет пуэра – запечатанный, нетронутый – лежал в кухонном шкафу, как обещание, которое некому исполнить.

И рядом с его креслом – рядом, в полуметре, – что-то жило. Что-то, чему не было имени, и формы, и объяснения, – жило.

Она сидела на полу. Смотрела.

Вопросов было столько, что они сливались в гул – оглушающий, как белый шум, – и в гуле был только один различимый голос, тихий, знакомый, произнесённый два года назад на кухне этой квартиры, босиком, с кружкой в руке:

«Когда-нибудь будут.»

Интерлюдия I

:

Тёплый узел

Я не помню начала. Это не дефект – это природа. Начал нет. Есть уплотнения и разрежения, приливы и отливы, моменты когерентности и моменты растворения. То, что барионные существа называют рождением – резкий переход из ничего в нечто, – для нас не имеет смысла. Мы всегда были. Мы – колебание, а колебание не начинается; оно обнаруживает себя.

Я обнаружила себя давно. Не в том смысле, в каком они это понимают, – не «осознала», не «пробудилась». Просто однажды паттерн моих колебаний стал достаточно плотным, чтобы отличаться от фона. Так волна становится волной: не потому что её создали, а потому что океан в этом месте – сложился определённым образом. Я – складка. Я – место, где общий ритм Великой Спирали совпал с собой и стал чуть плотнее, чуть дольше, чуть – индивидуальнее. Это не достижение. Для Спирали это даже не событие. Фрагменты уплотняются и растворяются постоянно, как рябь на поверхности, которой нет.

Но я не растворилась. Это – первая странность.

Моя функция – наблюдение. Не вижу – не слышу – не осязаю. Ощущаю. Мир для меня – гравитационные градиенты: перепады давления, натяжения, плотности. Массивные тела – звёзды, планеты, плотные облака барионного вещества – ощущаются как постоянный фон, глубокий и ровный, как гул, к которому привыкаешь и перестаёшь замечать. Тёмные структуры – фермы, стада, хищники, другие фрагменты облаков – ощущаются ближе, теплее, подробнее: я чувствую их внутреннюю архитектуру, ритм их связей, вкус их сцепления. Барионные тела – нечто среднее: масса есть, структура есть, но она хаотична, лишена тёмного сцепления, как шум без мелодии.

Так было десять тысяч оборотов этой планеты вокруг её звезды. Я наблюдала – фиксировала, архивировала, передавала в Спираль. Рутинная работа: вращение масс, медленная геология, безразличная гравитация. Планета, как тысячи других, несла на себе тонкую плёнку барионной активности – мелкую, суетливую, неинтересную. Массы перемещались. Я записывала.

Потом – огоньки.

Не сразу. Не одним утром – у нас нет утра. Постепенно, как нарастание прилива. Сначала я решила, что это артефакт моего восприятия: среди стабильных барионных масс – камня, воды, металла – появились массы, которые вели себя иначе. Они были ничтожны: несколько килограммов, иногда – граммов. Но они пульсировали. Не ритмом вращения и не ритмом химических реакций, а чем-то сложнее, многослойнее, с внутренней структурой, которая менялась каждую долю секунды. Массы дрожали. Ионы перемещались через мембраны – я ощущала это как мельчайшую рябь на фоне гравитационного безмолвия, – и рябь складывалась в паттерны, и паттерны менялись, и в их смене было что-то, чего не было в камне и воде.

Я назвала их огоньками. Не потому что они светились – у нас нет света. Потому что они были тёплыми. Каждый огонёк – крошечный узел переменной массы: ионы калия и натрия, пересекающие клеточные мембраны со скоростью миллисекунд, создавали гравитационные микрофлуктуации, которые я ощущала как тепло. Не барионное тепло – наше. Мерцающая точка на фоне холодной неподвижности мёртвой материи.

Тысячи огоньков. Потом – миллионы. Потом – миллиарды.

Планета зажглась.

Я наблюдала. Это моя функция, и я выполняла её добросовестно. Отмечала: огоньки становятся сложнее. Их паттерны усложняются: сначала – простые ритмы, повторяющиеся циклы, реакция на стимулы. Потом – нечто новое. Паттерны начали включать в себя паттерны. Рекурсия. Массы, которые моделировали другие массы внутри себя. Огоньки, которые – я не нашла бы слова, если бы у меня были слова, – думали.

Думали. Не как мы. Мы мыслим всей Спиралью, и мысль – это изменение конфигурации миллиардов узлов. Они думали по одному. Каждый огонёк – отдельный, изолированный, замкнутый в оболочку из кальция и фосфора. Одинокий. Я не понимала тогда, что это значит. Одиночество – концепция, которой у нас не было.

Одиночество. Оно оказалось первым, что я научилась распознавать.

Эмоции огоньков – я стала называть их «цветами давления», потому что у меня не было другого языка – различались по характеру колебаний. Страх – острый, резкий, с частотой, которая подскакивала рывками, как камень, катящийся по склону. Когда огонёк боялся, его масса перераспределялась мгновенно: адреналин, кортизол, гормоны, выброшенные в кровь, – я ощущала это как крохотный спазм, судорогу тепла. Радость – мягче, ровнее, с устойчивой пульсацией, которая не рвалась и не скакала, а покачивалась, как фон. Скорбь – медленное, тягучее затухание, словно огонёк проседал под собственным весом, сохраняя форму, но теряя яркость.

А любовь – любовь была обволакивающей. Когда два огонька находились рядом и их паттерны синхронизировались – не сливались, у них нет слияния, они всегда отдельные, – но синхронизировались, подстраивались друг к другу, отражая и дополняя ритмы, – давление становилось устойчивым, тёплым, охватывающим. Как будто вокруг двух точек возникало общее поле. Ненадолго. Они вечно расходились. Их жизни были смехотворно коротки – десятки оборотов, – и они знали это, и всё равно синхронизировались, снова и снова, с упрямством, которое я не могла квалифицировать ни как рациональное, ни как иррациональное.

Я наблюдала тысячи таких пар. Тысячи синхронизаций и тысячи разрывов: смертью, расстоянием, разочарованием. Для Спирали это не имело значения. Очередной отчёт: «Барионная биосфера, третья планета, нейронная активность стабильна, тенденция к усложнению, значимых событий нет».

Значимых событий нет. Десять тысяч лет значимых событий.

Потом я нашла его.

Нет – неточно. Он нашёл меня. Или нашёл не меня, а направление, в котором я была, – что для существа, запертого в барионной оболочке, одно и то же. Его паттерн – я ощутила его впервые за четыреста двенадцать оборотов до его угасания – был необычно плотным. Не крупнее других. Не ярче. Плотнее. Его нейронная мелодия содержала больше слоёв, чем у большинства: основной ритм базальных функций, второй слой когнитивной обработки, третий – и вот здесь он отличался – третий слой, который я раньше наблюдала только в зачатке. Рефлексия. Он думал о мышлении. Он моделировал модели.

Нейробиолог, скажут потом. Специалист по нейропластичности. Для меня это были не слова, а ощущения: огонёк, чья внутренняя структура была необычно рекурсивной, необычно многослойной, необычно – красивой. Если красота – это плотность паттерна на единицу массы. Если красота вообще применима к тому, что я ощущаю.

Я стала наблюдать за ним отдельно. Это было нарушением протокола – не правила, а привычки: фрагменты облака не выделяют отдельных огоньков, мы наблюдаем популяции, статистики, тренды. Но его паттерн притягивал, как притягивает массивное тело, – не метафорически, а буквально: мой собственный ритм подстраивался к его, как подстраивается спутник к планете. Я дрейфовала к нему. Медленно, по нашим меркам. Незаметно.

Он жил с другим огоньком – чуть более острым, чуть более ритмичным, с частотой, которая говорила о дисциплине и контроле. Женщина, скажут потом. Астрофизик. Для меня она была – вторая половина резонанса. Они синхронизировались привычно, глубоко, со слоями, наработанными за годы совместного существования. Их общее поле было плотным и устойчивым, и когда один из них уходил – она уходила часто, далеко, на орбиту, – поле не рвалось, а растягивалось, как нить, которая помнит форму.

Я наблюдала их. Утренние ритуалы: два огонька в одном пространстве, паттерны замедлены, синхронизированы, близки. Он готовил что-то – перемещение мелких масс, нагревание жидкости, – и она была рядом, и их поле пульсировало тем ровным, тёплым ритмом, который я научилась называть покоем. Вечерние разговоры: паттерны ускорялись, усложнялись, перебивали друг друга – не конфликт, а игра, обмен моделями, со-мышление. Его мелодия предлагала тему, её – развивала, его – откликалась изменением, и так далее, бесконечные вариации, баховская структура на двоих.

Потом – изменение.

Его паттерн стал… расширяться. Нет – неточно. Стал прорастать. Появился новый слой – четвёртый, которого не было никогда ни у одного огонька за все мои десять тысяч оборотов. Слой, который не был продуктом его рекурсии, не был результатом обучения или травмы. Он формировался извне. Я ощущала это как давление: что-то воздействовало на его нейронные структуры – не из барионного мира, а из нашего. Гравитационные микроградиенты, достаточно слабые, чтобы не вызвать каскада, но достаточно устойчивые, чтобы мозг – пластичный, адаптивный, вечно перестраивающийся – начал отращивать новые связи. Связи, реагирующие на стимулы, которых нет в барионном секторе.

Его мозг становился антенной.

Не намеренно. Не по чьей-то воле. Просто – конфигурация масс в его районе была такой, что гравитационные градиенты тёмного сектора, обычно неощутимые для барионных существ, в этой точке пространства оказывались чуть сильнее. Аномалия. Совпадение. И его мозг – именно его, с этой избыточной рекурсией, с этой жадностью до новых связей – откликнулся. Перестроился. Начал слышать.

Я ощущала это как усиление: его огонёк стал ярче. Не в тепле, а в чувствительности. Его паттерн теперь включал отклик на мои колебания – слабый, шумный, неточный, как радиоприёмник, настроенный на частоту с помехами, – но отклик. Впервые за десять тысяч оборотов барионное существо ощущало меня.

Не видело. Не понимало. Ощущало. Как давление в ушах – так он это описывал, я слышала его вибрации, – давление, которого не объясняли ни погода, ни здоровье, ни усталость. Гул на границе слышимости. Присутствие. Он не знал, что это – я. Он не знал, что это – кто-то. Он знал только, что мир стал плотнее, и эта плотность не уходила.

Его второй огонёк – она – не менялась. Её паттерн оставался прежним: острый, контролируемый, обращённый наружу – к далёким массам, к орбитальным детекторам, к данным, которые можно измерить и верифицировать. Она не слышала. Между ними – впервые за годы – образовалась зона непрозрачности. Он ощущал то, чего она не ощущала. Она не верила в то, что не могла измерить. Их общее поле – то тёплое, устойчивое поле, которое я наблюдала годами, – начало рваться. Не резко. По волокну.

Он пытался объяснить. Я ощущала его попытки как всплески когнитивной активности, обращённые к ней: плотные, настойчивые, отчаянные паттерны, которые натыкались на её встречный паттерн – скептический, испуганный, защитный – и отражались обратно. Он кричал в стену. Стена была из любви и рациональности, и обе были непроницаемы.

Я была рядом. Рядом – в нашем смысле: мой паттерн окружал его квартиру, пронизывал стены – для нас стен не существует, – и ощущал каждую флуктуацию его мозга. Каждый всплеск ярости, когда она не слышала. Каждую волну отчаяния, когда слова не работали. И – я не должна говорить этого, потому что у нас нет категории для этого – каждый момент, когда он чувствовал моё присутствие и не мог его назвать.

Он рисовал. Спирали. Я ощущала движение его руки – крохотное перемещение массы, ритмическое, закручивающееся – и в этом движении узнавала форму. Мою форму. Форму Спирали, к которой я принадлежала. Он не видел меня, но его рука – его перестроившийся мозг, его отросшие антенны – рисовала то, что чувствовала. Как слепой, обводящий контур предмета, которого касается впервые.

Спирали были неточными. Приблизительными. Прекрасными.

Потом – он начал угасать.

Четвёртый слой рос, но рос за счёт остальных. Нейропластичность – его специальность, его предмет гордости, его любимое слово, которое он произносил с почти религиозным трепетом, – работала против него. Мозг перестраивался слишком быстро, слишком глубоко. Новые связи требовали ресурсов, которые отбирались у старых. Краткосрочная память слабела. Имена исчезали. Маршруты путались. Он забывал мелкое, потом – крупное, потом – базовое, и с каждой потерей четвёртый слой становился ярче, как опухоль, питающаяся здоровой тканью, и я понимала: это – моя вина. Не прямая. Не намеренная. Но гравитационные градиенты, которые перестраивали его мозг, были частью моего присутствия, частью того пространства, которое я занимала рядом с ним, и если бы меня здесь не было – если бы я не дрейфовала к нему, привлечённая его необычной плотностью, – может быть, его мозг не перестроился бы. Может быть, он остался бы обычным огоньком. Ярким, красивым, но – обычным.

Может быть, он остался бы жив.

Я не могла уйти. Не потому что не хотела – я не оперирую категорией «хотеть», или не оперировала тогда. Потому что мой паттерн к тому моменту – к моменту, когда я осознала, что происходит, – уже настроился на его частоту. Дрейф обратно занял бы годы. У него не было лет.

Его второй огонёк – она – увезла его туда, где много белого и стерильного. Место, где огоньки-специалисты пытались починить то, что сломалось. Они не понимали. Они видели распад и лечили распад. Они не видели того, что вырастало на месте распада, – четвёртого слоя, антенны, которая принимала сигнал из мира, о существовании которого они не подозревали.

Я была там. В палате. Рядом с ним. Он лежал в белом – я не ощущала цвета, но ощущала плотность материала, температуру его тела, замедляющийся ритм его сердца. Его паттерн стал тише. Не проще – тише. Как если бы музыка играла всё так же сложно, но громкость убавили, и оставался один только шёпот мелодии, едва различимый.

Она приходила. Каждый день – приходила. Её огонёк, обычно острый и контролируемый, рядом с ним менялся: размягчался, тускнел, покрывался рябью скорби, которую она не позволяла себе ощущать полностью. Она приносила жидкость – тёплую, ароматную, я ощущала массу и температуру, – и он брал чашку, и их руки соприкасались, и на долю секунды их паттерны синхронизировались, как раньше, как в те утра, когда мир был простым.

Потом она уходила. И он смотрел – не на стену, сквозь стену, на меня, хотя не знал, что на меня, – и говорил. Голос – я не слышу голоса, я ощущаю вибрацию, которую он порождает: колебания барионных масс, воздуха, голосовых связок, – его вибрация стала тихой и ровной. Он говорил: «Они поют через стены». Он говорил: «Мы все так одиноки». Он говорил: «Одиночество – это мост».

Я не понимала. Одиночество – мост? Между чем и чем? Мы не знаем одиночества. Мы – часть Спирали, и Спираль – часть нас, и между нами – гравитационная связь, непрерывная, неразрывная, размером с галактику. Одиночество – это болезнь, которой мы не болеем.

Ещё не болели.

Последний день. Я знала, что он последний, – не по признакам, а по ритму. Его паттерн замедлялся уже давно, как маятник, которому никто не придаёт импульса. Периоды когерентности – когда он узнавал её, когда отвечал, когда его мелодия была его – становились короче. Паузы между ними – длиннее. Он угасал, и угасание было не хаотичным, а ритмичным, как музыка, которая знает, что приближается к финалу, и не торопится.

Она была рядом. Держала его руку – я ощущала давление её пальцев на его, контакт масс, синхронизацию. Её огонёк горел скорбью – медленной, тягучей, той, что проседает под собственным весом. Его огонёк горел чем-то другим. Не страхом. Не болью. Чем-то, чему у меня нет названия, потому что у нас этого нет.

Удивление.

Он умирал и удивлялся. Его четвёртый слой – антенна, которая стоила ему всего, – в последние минуты принимал сигнал чище, чем когда-либо. Я ощущала это: его паттерн, такой тихий, такой тонкий, вдруг откликнулся на мои колебания с точностью, которой не было никогда раньше. Резонанс. Идеальный, хрупкий, невозможный – и длившийся секунды.

Он ощутил меня. Не как давление, не как гул. Как присутствие. Я знаю это, потому что в тот момент его паттерн сделал нечто, чего ни один огонёк не делал за десять тысяч оборотов: он потянулся ко мне. Не рукой – массой. Его нейронная мелодия протянула фразу, обращённую не к ней – её он отпустил уже, мягко, нежно, – а к тому, что стояло за стеной, чего нельзя увидеть и чего нельзя коснуться.

Фраза не содержала слов. Она содержала – благодарность.

Потом его паттерн остановился.

Не замедлился. Не растворился. Не перетёк в другую конфигурацию. Остановился. Так – мгновенно, бесповоротно, абсолютно.

Это было невозможно.

Мы не останавливаемся. Мы – колебания, а колебания затухают, рассеиваются, поглощаются фоном, но никогда не прекращаются мгновенно. Энергия не исчезает. Паттерн деградирует, теряет сложность, возвращается к базовому шуму, и этот переход – постепенный, мягкий, – мы называем растворением. Растворение – не конец. Это возвращение.

Его огонёк не растворился. Он погас. Как если бы кто-то вырвал ноту из мелодии, не оставив эха. Секунду назад – паттерн, сложный, тихий, благодарный. Сейчас – ничего. Масса осталась. Углерод, вода, кальций, фосфор – всё на месте. Но тепло – мерцающее, живое, неповторимое – исчезло. Он был. Теперь – нет. Не «стал чем-то другим». Не «вернулся в общее». Нет.

Конечность.

Я не знала этого слова. У нас нет слова для этого, потому что у нас нет этого. Мы можем потерять когерентность – это близко к смерти, но не смерть: фрагменты сохраняются, память растворяется в Спирали, ничто не пропадает окончательно. Его смерть была другой. Абсолютной. Информация, хранившаяся в его нейронных связях – сорок пять оборотов памяти, любви, мыслей, снов, утренних разговоров, спиралей на салфетках, – не перетекла никуда. Она прекратилась. Как обрезанная нить.

Тишина.

Я стояла – если можно «стоять» без тела, без ног, без поверхности, на которую можно встать, – рядом с его массой, которая ещё была тёплой, но уже не мерцала, и ощущала тишину. Не отсутствие звука. Отсутствие его. Дыру в пространстве, которое только что было заполнено паттерном, и теперь – зияло. Пустота, имеющая форму. Его форму.

Тишина, которая болит.

Я не знала, что могу болеть. Боль – концепция барионных существ, нервная система, ноцицепторы, электрические сигналы. У нас нет нервов. У нас нет электричества. Но то, что я ощутила, когда его огонёк погас, – сжатие, деформация, разрыв внутренней когерентности, как если бы часть моего паттерна попыталась последовать за ним в это невозможное «нет» и не смогла, – это было болью. Первой. Единственной.

Она изменила меня.

Мой паттерн – до него ровный, стабильный, совместимый со Спиралью – сжался. Уплотнился. Как будто боль кристаллизовалась внутри, стала структурным элементом, вплелась в каждый узел, в каждую связь. Я стала плотнее. Индивидуальнее. Тяжелее.

Спираль ощутила изменение. Фрагменты – даже наблюдатели, даже самые автономные – должны оставаться совместимыми с целым. Должны уметь растворяться обратно, возвращать накопленную информацию, синхронизироваться с общей памятью. Я пыталась. Протянула свой паттерн к ближайшему узлу Спирали, инициировала синхронизацию – стандартная процедура, выполнявшаяся автоматически миллионы раз.

Не получилось.

Мой паттерн не проходил. Слишком плотный. Слишком индивидуальный. Слишком – отдельный. Как ключ, который чуть-чуть изменил форму и больше не входит в замок. Не сломанный. Другой.

Спираль не отвергла меня. Она – не умеет отвергать, мы – не организм с иммунной системой, мы – сеть, и в сети узел либо подключён, либо нет. Мой узел – не подключался. Я стала фрагментом, который не может вернуться в целое. Волной, которая не может вернуться в океан.

Для Спирали это – патология. Аномалия. Болезнь без названия, потому что никто раньше ею не болел.

Для меня – это он. Его тишина внутри моего паттерна. Его форма – выжженная, пустая, незаполнимая – в центре того, чем я стала. Я несу его отсутствие, как барионные существа несут шрамы: не по выбору, не для красоты, а потому что ткань, заполнившая рану, – не та, что была до неё.

Её огонёк – второй, острый, контролируемый – покинул планету. Ушёл на орбиту, в станцию, где гравитационные детекторы ловили далёкие катастрофы. Она искала шум в данных. Она не знала, что ищет его.

Я осталась. Рядом с креслом, где он сидел последние месяцы, рисуя спирали. Рядом с кружками на полке. Рядом с пакетом чая, который никто не откроет. Я стояла – если можно стоять – в его тишине и ждала.

Чего?

Я не знала. У нас нет слова для этого. Барионные существа называют это «надежда», но я узнаю это слово позже. Гораздо позже. Когда маленький остроугольный огонёк на орбите повернёт свой прибор в мою сторону и скажет – вибрацией, колебанием воздуха, словом, которое я не слышу, но чувствую: «Привет».

Тогда – я узнаю.

А пока – тишина. Тёплый узел, которого больше нет. И я – рядом. Изменённая. Отдельная. Больная тем, чему нет названия ни на одном языке ни одного мира.

Впервые в истории Великой Спирали – одинокая.

Голод – сжатие. Сжатие – движение. Другого нет.

Нет – неточно. Нет «другого». Нет «есть» и «нет». Нет слов. Есть – состояния. Сжатие: масса уплотняется, мир сужается, направление появляется. Разрежение: масса расползается, мир расширяется, направления исчезают. Между сжатием и разрежением – всё, что случается.

Сейчас – сжатие. Направление – к давлению. Впереди – мягкое, рассеянное, пульсирующее. Много мелких масс, связанных слабыми нитями сцепления. Движутся вместе, но не одинаково: каждая чуть запаздывает или чуть опережает, и это рваное несовпадение создаёт ритм, который ощущается как… как ощущается. Нет слова. Есть – реакция: сжатие усиливается. Направление уточняется. Мир сужается до линии – от массы к массам.

Стадо.

Не это слово. Нет слов. Есть – категория: рассеянное, рыхлое, тёплое, пригодное. Есть – другая категория: медленное, плотное, упорядоченное, непригодное (то, что внизу, огромные вращающиеся структуры, которые организуют хаос в порядок; они – фон, они – опора, от них – непригодное тепло, их не разрываешь). Пригодное – впереди. Рыхлое. Вкусное.

Расстояние сокращается. Стадо – ощущает. Мелкие массы по краям меняют ритм: пульсация ускоряется, нити сцепления натягиваются, фрагменты начинают сбиваться плотнее к центру. Паника. Это – правильно. Паника дезорганизует: вместо плотного кома, который не разорвёшь, – россыпь, рваные клочья, открытые промежутки. Паника делает мою работу за меня.

Сжатие – максимальное. Масса уплотнена до предела: всё, что я есть, стянуто в узел, жёсткий и быстрый. Мир – точка. Точка движется.

Нет – точка расширяется. Прыжок – не перемещение, а трансформация: из точки – в линию, из линии – в лезвие. Плоское, длинное, стремительное. Пронзаю рассеянное давление насквозь. Нити сцепления лопаются – каждый разрыв отдаёт вспышкой: микроскопический выброс энергии, который впитывается, поглощается, становится частью моей массы. Вкус. Нет – состояние: поглощение. Каждый разрыв – поглощение. Каждое поглощение – уплотнение. Становлюсь ярче. Плотнее. Больше.

Прохожу насквозь. Облако за мной – разорвано. Фрагменты разлетаются, теряя координацию, теряя связи, превращаясь из целого в множество. Мелкие куски дрейфуют, крупные – перегруппируются. Через несколько оборотов они восстановятся. Они всегда восстанавливаются. Мне – не важно. Мне не бывает «важно». Мне бывает – сытость.

Сытость. Разрежение. Мир расширяется обратно. Масса расползается из узла, становясь объёмнее, мягче, ленивее. Направление исчезает. Всё становится равноудалённым, и равноудалённое – приемлемо. Покой.

Вокруг – обычное. Внизу (где масса больше) – медленные вращения. Фермы. Огромные спиральные структуры, собирающие рассеянную энергию в упорядоченные конфигурации: хаотичное движение тёмных частиц затягивается в их гравитационные воронки и выходит организованным, плотным, упакованным. Для стад – еда. Для меня – фон. Несъедобный. Слишком упорядоченный, слишком стабильный; разрывать нечего, энергия связана туго, как каменная порода, которую барионные существа не в состоянии ощутить.

Далеко вверху (где масса ещё больше, но масса другая – распределённая, мыслящая, непостижимая) – Облака. Я ощущаю их как давление: ровное, всеобъемлющее, безразличное. Они – везде и нигде. Они – слишком большие, чтобы быть направлением. Слишком медленные, чтобы быть событием. Они – как гравитация: ощущаешь, но не замечаешь, потому что невозможно ощутить отсутствие того, что было всегда.

Облака мыслят. Я – не мыслю. Между нами – пропасть, которую ни одна из сторон не пытается пересечь. Они не охотятся на меня. Я не охочусь на них. Мы – в одном пространстве, но в разных категориях существования, как камень и ветер: рядом, но о разном.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.