Евгений Сысоев
Субстанция

.

Пролог

Космос. Далекие звезды. Неизведанные миры. Сколько для человечества в этом слове! Надежд, стремлений, веры. Муки существования и поиск смысла жизни поселились в примитивном сознании, едва только человек взглянул наверх. Не было еще цивилизаций, государств, городов, сложных социальных структур, философского поиска, даже самосознание было еще в зачаточном состоянии. Но уже возникло беспокойство, вызванное мрачной, неизведанной далью. Появилось томление, которое со временем обретет форму мечты.

Бездна влекла. Пугала, но влекла. Человечество с необычайным упорством пыталось пробиться к звездам, познать тайны бесконечности. Философия, естествознание, даже религия – всё было околдовано этим стремлением.

Конечно, и безудержная человеческая фантазия в виде произведений творчества не стала исключением. Сколько вдохновения дарили далекие звезды, сколько прекрасных (и ужасных) образов порождали!

Впрочем, и люди далекие от экзальтации и начисто лишенные возможности выразить свои внутренние порывы в творчестве, в большинстве своем не были совсем уж равнодушны к неизведанному царству планет, созвездий и галактик.

Однако исключения есть везде.

Одним из них является Алан Шекли.

Во многом это можно объяснить тем, что он был представителем той эпохи, когда человечество смогло, наконец, осуществить одно из самых страстных своих желаний – выйти из земной колыбели и расширить зону своего присутствия. Не на всю галактику, разумеется, но значительно дальше Солнечной системы. Конечно, утратить очарованность бывает тем легче, чем доступнее объект благоговения, но в случае с Аланом это была не единственная причина.

Обстоятельств у Шекли было несколько, и о многих из них мужчина предпочитал никогда не говорить.

Хотя неприязнь к космосу у Алана появилась сравнительно недавно. Когда-то он, как и многие другие, был очарован возможностью изучения других миров и освоения галактики. На первый взгляд профессия его была далека от космоса, но пятнадцать лет назад, в то время, когда Шекли как раз заканчивал университет, присутствие специалиста его профиля на борту корабля, совершающего перелет длительностью больше шести месяцев, стало абсолютно обязательным.

Тогда-то Алан, не раздумывая, заключил контракт с «Альма Пасифик», крупнейшим космическим перевозчиком, занимающимся в основном научными экспедициями. Тут Шекли и научился с неприязнью смотреть на звезды.

Трагический случай, сделал его пленником космоса. За последние семь лет он провел в полетах в общей сложности тысяча восемьсот девяносто восемь дней. Что являлось абсолютным рекордом и одновременно вопиющим нарушением всех регламентов. Но так сложилось…

Семь лет Алан не видел Земли. В перерывах между экспедициями – только космические станции и чужие небеса колонизируемых планет.

Чужие звезды всё больше поселяли в душе неприязнь. Другие планеты и системы Алан неизменно называл «холодными мирами» и всегда до последнего избегал возможности ступить на неизведанную землю, под колпак чужой атмосферы.

Всё для Шекли дышало мёртвой, бесстрастной пустотой, которая бессмысленно таращилась голодным блеском звезд в невообразимую и бесконечно одинокую глубину космоса.

Этот образ был ему особенно неприятен еще потому, что Алан и у себя внутри ощущал что-то подобное…

Шекли хотел одного – вернуться на Землю, под родные небеса. Домой.

Космос. Мертвые звезды. Холодные миры.

***

– Запас… кис… дост… критическом зн… – пищало в шлеме. – Через… будет… вкл… рез…

Сквозь гул и писк в ушах еле пробивался безэмоциональный женский голос.

Я попытался открыть глаза, далось это ой как нелегко: веки, словно воском слепили.

– Автомат… система поврежд… пожал…

Осторожно переворачиваюсь на спину, тело, как будто грузовиком переехали, но руки-ноги двигаются, уже хорошо, а боль в каждой мышце и суставах спишем на падение и резкую перемену давления.

Перед глазами стояли ядовитые желто-коричневые пятна. Так, нет, это… Я с трудом поднял руку и провел по смотровому стеклу, оттирая его от налипшего песка.

Надо мной металось низкое темно-желтое небо. Буря уже утихла, но ветер еще носил тяжелую пыль, бросая её из стороны в сторону, создавая причудливые очертания и образы. В воздухе помимо песка и пыли метались какие-то еле заметные мушки, напоминающие легкую рябь от радиопомех. Существовали они на самом деле или это последствия моей травмы, сказать было сложно.

– Внимание, – нудил голос внутри шлема. – Запас кислорода достиг критического значения…

Я неловко перевернулся на бок и попытался встать. Даже в скафандре SL-11, предназначенном для исследования планет с невысокой гравитацией и не слишком агрессивной средой, двигаться было не слишком удобно. Впрочем, значительно легче, чем в его более основательных собратьях.

Кое-как я поднялся на ноги. С минуту постоял с прикрытыми глазами, восстанавливая дыхание и ожидая пока пройдет головокружение. События последних нескольких часов крутились в голове неоформленной массой, словно нарезка забытого фильма. Ладно, оставим это на потом, сейчас есть более важные вопросы.

– …Автоматическая система переключения повреждена, просьба подключиться к резервному баллону вручную.

Да, воздух, вот главная задача. Я отстегнул кармашек под левой подмышкой, нащупал нужную кнопку, нажал. В скафандре что-то пикнуло, щелкнуло, три секунды пошумел насос, выравнивая давление, и все затихло.

Резервным баллоном мне еще пользоваться не приходилось, воздуха там часа на три – слишком мало для работы в полевых условиях, достаточно, чтобы добраться до базы или корабля, для пополнения основного запаса.

Я осмотрелся. Разумеется, ни кораблей, ни баз здесь не было, только рыже-желтая пустошь, где сквозь пыль еле различались очертания камней и невысоких скал. Плохо дело.

Планета обладает атмосферой.

– Воздух, вероятнее всего, пригоден для дыхания, – услужливо возник голос Климова в воспоминаниях. – Разве что кислород ниже нормы, и примесей многовато особенно гелия, но дышать, думаю, можно, только не слишком долго.

Нет уж, рисковать не будем. К тому же вероятнее всего на планете много органики, подхватить неизвестную инфекцию или грибок мне бы хотелось меньше всего, даже ,если ученые уверяют, что это практически невозможно.

Что же делать?

Связь молчит. Пробую разные частоты, результат один – белый шум, да заунывно подпевающий ему ветер…

Я посмотрел наверх. Небо заволокли тяжелые желтые тучи. Просто отлично. Так, сосредоточиться… Капсула!

Но как её найти? Судя по тому, что основной запас кислорода уже закончился, я пробыл без сознания часов десять, не меньше. Разумеется, все следы уже замело песком. Аварийный маяк.

Контузия еще не прошла, соображать было сложно, мысли были вязкими и путанными. Стянув со спины рюкзак, отыскиваю через минуту сканер – чудо, что уцелел – и настраиваю нужный сигнал. Есть! Хоть где-то повезло. Точка метрах в двухстах от меня.

Путь занял больше, чем я рассчитывал, и дело тут не в притяжении или атмосферном давлении, они-то на планете близки к земным, просто последствия падения. Удивительно, как я вообще в живых остался, да еще не переломал себе ничего, ведь из капсулы меня выкинуло при скорости километров в восемьдесят-сто. Если бы не песок, защита скафандра, пусть и незначительная в этой модели, да приличная доля везения, меня бы размозжило о поверхность так, что пришлось бы по кускам собирать. Интересно, как там Михаил?

Я невольно обернулся. Нет. Сначала капсула. Вот уже показался её светло-зеленый корпус, чуть не наполовину въевшийся в песок. Позади, метрах в двадцати развевался на ветру тормозной парашют, остался всего один купол из трех, он трепыхался на двух строфах, словно крыло подбитой птицы.

Крышка капсулы была оторвана, внутрь набился песок, но оборудование работало. Я запустил сканер, здесь он был гораздо мощнее, чем у скафандра. Затем я подключил костюм для зарядки и стал рыться в запасах.

Так, кислородные картриджи. Все не унести, ну, хотя бы две-три, часов на тридцать должно хватить. Капсула с водой, что еще…

Я вдруг замер. Ощущение дикого, почти панического страха тугим комком скрутило легкие и желудок. По спине побежали мурашки. Я здесь не один. Что-то прячется в клубах мечущегося на ветру песка. Что-то невообразимо злобное и чуждое.

За почти сто лет активного освоения космического пространства человечество открыло всего несколько планет с органической жизнью, и всего четыре, где она развилась в сложноорганизованные структуры. Почему бы этой мерзкой планете не стать пятой?

Я затравленно обернулся, до рези в глазах стал вглядываться в желто-рыжие клубы пыли. Сознание, конечно же, стало искать во мгле зловещие очертания. Я тряхнул головой. Нет. Просто паника. Когда я последний раз спускался хоть на какую-нибудь планету, лет пять назад? Даже если бы здесь и водились злобные твари, мечтавшие закусить человечиной, они наверняка бы сожрали меня, пока я лежал в отключке. Да и Баркли что-то говорила о том, что жизнь здесь маловероятна из-за… из-за… Не помню, редко я слушаю их обсуждения.

И все же чувство страха никуда не уходило, жестокое, мрачное, древнее, как сама жизнь. Что-то давно нами забытое и в то же время сложное и непонятное. Не инстинкт, не предчувствие. Что-то…

Песок и пыль. Вой ветра и глухие удары ткани парашюта…

В капсуле что-то запищало. Я вздрогнул, проклиная своё неуместно разыгравшееся воображение. Сканер дал ответ. На мониторе три точки. Самая дальняя километрах в десяти на юго-западе (стороны света я обозначил условно, для себя), это «БиоЛаб-16». В шести километрах на юге – «Прыгун-3». Далеко же улетел после отказа систем и нашего катапультирования. Так, и самое главное – точка в двух километрах на запад, подписанная «Вернадский».

Не известно, выжил ли Миша или нет, но сомнений у меня не было: следующий пункт назначения в двух километрах на западе.

***

– И все же эта часть у Аристотеля очень путана. Что есть субстанция? Индивидуальность, определяющая индивида? В таком случае, индивид – это универсалия или все же субстанция? Очевидно, он полагает, что субстанция есть что-то абсолютное вроде платоновской идеи, но тут же вводит в заблуждение, рассуждая о форме и материи.

В кают-компании находилось двое. Увлеченно рассуждающий молодой на вид человек с черными как смоль волосами, дерзким, но умным взглядом и никогда не сходящей наивной хитринкой возле губ. Внешность его была даже несколько лихой. Второй, напротив, сдержанный, степенный, с мягкими чертами лица, темными скучающими глазами и невыразительной, как будто все время несколько недовольной, мимикой. Ему было чуть за сорок, но выглядел он моложе своих лет.

– Я тебе уже говорил, – лениво ответил мужчина, – мне не слишком интересна эта область.

– Да ладно тебе, Алан! С кем мне ещё вот так поболтать?

Любителя философских дискуссий звали Михаил Вернадский, он был бортинженером. Несмотря на то, что из университета парень выпустился всего пару лет назад, его талантам пророчили большое будущее, но пока он служил на «Церебруме», быстром транспортном корабле, участвующем в основном в научных экспедициях.

Михаил был энергичным юношей, он обладал на редкость оптимистичным характером, был общителен, слегка наивен и обладал неутолимой тягой к знаниям, даже если они не несли никакой пользы. Особенно юноша любил поговорить о философии, и жертвой дискуссий в этой экспедиции, которая длилась уже восемь месяцев, неизменно выбирался лишь один человек.

Собеседник, не отрывавшийся от своего планшета, оставил Михаила без ответа. Повисло длительное молчание, что в присутствии бортинженера было редкостью. Алан искоса взглянул на юношу. Кажется, Вернадский слегка обиделся, и мужчине стало несколько неловко, тем более что Михаил был единственным участником экспедиции, который вот так запросто и открыто с ним общался, и общение это не было связано с работой Алана.

– Может, тут дело в трактовке и переводе, – неохотно сказал мужчина.

– Да! Я тоже об этом думал… – оживился Вернадский, но Алан его тут же перебил:

– Или системность философских взглядов Аристотеля сильно преувеличена, а на самом же деле его теории полны логических, и не только, дыр.

– У-у, – недовольно протянул Михаил. – Чувствуется влияние Рассела.

– Ты имеешь ум ученого, который хочет верить в чудо, – улыбнулся Алан.

– Что в этом плохого? – вернул улыбку собеседник. – Разве развитие науки и техники не есть чудо?

– Так или иначе, – ничуть не смутился Алан. – Теории первоначал и всеединства мне не очень близки. Слишком легко и слишком банально связывать непонятные и неизведанные нами конструкции абсолютными формами. Бог…

– О-о, – прищурился Вернадский. – Так и знал, что ты к этому придешь. Хорошо, если не первопричины, если не Аристотель, тогда что?

– Юм, например.

– Хе-хе, похоже на тебя. Скептицизм и эмпиризм.

– Для меня, в первую очередь – редукционизм.

Алан нахмурился и замолчал: в кают-компанию вошел Роберт Бейкер – глава ремонтников «ДексотКо». Поскольку контракт Церебрума подходил к концу – оставалось лишь доставить ученых на Землю, – капитан принял решение захватить застрявших в системе Глизе 887 инженеров-контрактников, специализирующихся на системах жизнеобеспечения кораблей и мобильных колоний. Как-то сразу вышло, что ни группе ученых, ни членам экипажа ребята не понравились, особенно вызывал напряжение их мрачный и немногословный управляющий. Какими-то инженеры были странными и вели себя порой нагло, даже вызывающе.

Бейкер налил из кулера воды и стал медленно попивать из чашки, поглядывая на Алана и Михаила.

Бортинженер поморщился и постарался непринуждённо продолжить разговор:

– Выходит, не первопричина, а много маленьких причин?

– Простое объясняет сложное, – с улыбкой кивнул Алан. – Структура элементов, скажем, объясняется их атомным строением. Химические свойства – самими элементами и так далее. В физике, биологии, даже в гуманитарных науках: истории, социологии…

– А психологии?

– А? – не понял Алан.

– Что является субстанцией человека? Первопричиной? Его мотивов, действий.

– В каком-то смысле – особенности его нервной системы, – задумчиво проговорил Алан. – Но, если выражаться белее поэтично: чувства и эмоции.

– Эмоции, – чуть недовольно протянул Михаил, видно было, что объяснение его совсем не удовлетворило.

Алан незаметно улыбнулся и снова уткнулся в планшет. В последнее время настроение его было значительно приподнято, в чем он сам боялся себе признаться. Связана эта робкая нотка оптимизма, конечно же, с возвращением на Землю. Осталась всего пара недель. А там новое слушание, которое впервые за много лет было назначено на родной планете, и… Даже страшно представить, что дальше, но несмелая, вымученная надежда вытесняла все страхи.

– Все-таки… – наконец, сформулировал возражение Вернадский, но тут же замолк: на корабле раздался низкий тревожный сигнал, затем голос капитана спокойно объявил:

– Экипажу и пассажирам срочно собраться в зале для брифинга.

Под обеспокоенным взглядом Вернадского Алан почувствовал, как что-то внутри обрывается, и место теплой, пусть и далекой надежды занял ком досадливой тревоги: путь до дома может оказаться значительно дольше.

1

Зал для брифинга – это просторная смежная комната, между камбузом и кают-компанией, где в основном проводились совещания по поводу исследуемых планет. Посередине стоял большой массивный аппарат – стол, на котором транслировалось трехмерное изображение поверхности сканируемой планеты. На одной из стен висел большой экран, на который обычно выводилась различная информация: цифры, графики, таблицы, или транслировались съемки с камер и телескопов. Несмотря на то, что комната была довольно большой, диаметром метров десять, сейчас в ней было даже тесно от собравшегося здесь народа. В общей сложности восемнадцать человек: пять членов экипажа, шестеро ученых участников экспедиции, шестеро ремонтников, неожиданно прибившихся к рейсу. Ну и человек, которого ни к одной группе отнести было нельзя. Он стоял в стороне от всех, прислонившись к стене и скрестив руки на груди. Мужчина, хмурясь, смотрел на капитана «Церебрума», который, делая пометки на карте, изображенной на экране, спокойно говорил:

– Это где-то здесь, в Системе GJ-1002. Сигнал в диапазоне военных. Если бы наши новые друзья не подлатали оборудование, – капитан взглянул на одного ремонтника, тот, улыбнувшись, кивнул, – хрен бы мы его обнаружили.

– GJ, – протянул Вернадский. – Большой крюк.

Капитан бросил на него мрачный взгляд, но ничего не ответил, вместо этого посмотрел на главу научной экспедиции Элис Баркли. Та, по своему обыкновению, строго и несколько меланхолично обвела взглядом присутствующих и ровно сказала:

– Я полагаю, вопрос не требует обсуждений. Правила космических перелетов разночтений здесь не предполагает: мы обязаны откликнуться на сигнал.

– Или, – неуверенно подал голос Роберт Шоу, старший помощник, желчный, педантичный и до ужаса неуверенный тип, – мы должны передать сведенья ближайшему патрулю или базу в течение семи дней.

Время в космосе, по традиции, считали по земным меркам.

– Сколько для сигнала до ближайшей базы? – без интереса спросила капитана Баркли.

– Ближайшая, – почесал мужчина бороду, – либо назад, на Глизе, либо к Тау Кита. До первой это недели две, до Кита дней двадцать.

Баркли равнодушно пожала плечами, мол, вопрос решен и пошла к выходу.

Про патрули говорить, разумеется, никто не стал, они были почти мифом. Вместо этого Аяме Аоки, совсем юная, улыбчивая девушка – ботаник из группы ученых, неуверенно спросила:

– А до GJ нам сколько?

– Дней пятнадцать, может, чуть больше, – неохотно ответил капитан, посмотрел на ученых, понял суть вопроса и добавил:

– А вообще наше путешествие увеличится где-то на месяц. При условии, если не застрянем нигде.

По залу прошли тяжелые вздохи: все хотели домой, но спорить никто не стал, сигнал бедствия игнорировать нельзя.

Молодая девушка с короткими черными волосами и игривой родинкой под левым глазом – Леона Милс, кибернетик команды, – поймала взгляд Алана и ободряюще улыбнулась.

Капитан чуть-чуть постаял, упершись руками в стол, в ожидании вопросов и комментариев, но поскольку таковых не последовало, кивнул и отправился на мостик. Остальные тоже начали разбредаться кто куда.

Леона улучила момент и подошла к Алану, незаметно взяла его за руку и тихо спросила:

– Ты как?

– В порядке, – стараясь звучать легкомысленно, ответил мужчина.

Девушка склонила голову набок и в недоверии скривила губы, тогда Алан вздохнул и добавил:

– Да правда, всё нормально. Если подумать, я уже семь лет в экспедициях, месяц ничего не изменит.

Он хотел добавить: тем более месяц с тобой, но подумал, что прозвучит это слишком слащаво и потому просто тепло улыбнулся. Леона вернула улыбку и пошла на свой пост.

Сейчас корабль будут готовить к маневру: рассчитывать курс, разворачиваться, разогревать двигатели… Сигнал о помощи – дело серьезное, так повелось еще на самой заре покорения космоса. Но что-то здесь Алану не нравилось: эти странные ремонтники, этот военный корабль. Откуда бы ему там взяться? Система GJ-1002, по началу очень перспективная для колонизации, уже давно ни у кого не вызывала интереса: слишком неудобно она была расположена, вдали от основных маршрутов, а значит снабжать её было слишком дорого, тем более, рядом было открыто несколько систем с не менее богатым потенциалом.

Человеческая экспансия космоса была еще слишком молода. Охватив пространство примерно в шестьдесят световых лет, освоение проходило крайне неравномерно и сосредоточено было в основном в направлении Кассиопеи. Потому часто так получалось, что в погоне за прибылью, научным интересом или из-за обыкновенной хаотичности процесса, некоторые системы, расположенные ближе к Солнцу, оставались малоизученными, брошенными или ими и вовсе никто так и не заинтересовался. GJ-1002 была как раз из таких, хоть ближайшей назвать её можно было с натяжкой. Впрочем, что такое пятнадцать световых лет в масштабах вселенной.

Алан посмотрел на карту региона, все еще выведенную на экран, и недовольно скривился.

***

Ориентироваться было нелегко. Пыль, однообразный пейзаж, сумятица в голове – всё это сильно осложняло моё продвижение.

Примерно через час я вышел к невысокой каменной гряде. Что-то вроде песчаника с замысловатым орнаментом линий разных парод и неглубокими пещерками, углублениями с округлыми арками и колоннами.

Связь молчала, сканер на костюме тоже. Причина была связана с электромагнитным излучением. Оно увеличивалось во время бури. Так, кажется, говорил Климов. Что-то его ещё в этом удивляло, но я не мог вспомнить, что именно.

Головная боль и легкая дезориентация постепенно проходили, хотя сознание работало всё еще несколько приглушенно. Чувствовал себя иногда, как во сне. И вот странное дело, серебристые мушки до сих пор хаотично мелькали вокруг меня. Проведя несколько простых экспериментов, я убедился, что это все же не зрительные галлюцинации. Какая-то мелкая, вроде бы металлическая крошка, хрупкими снежинками вспыхивающая то тут, то там в потоках пыли. Черт с ней, не до этого.

Я сверился с созданной мной на планшете картой, которая при помощи лазерного сканирования, показывала моё расположение относительно обнаруженных мною у капсулы объектов. Примерно, конечно, с приличной погрешностью, но лучше, чем ничего. Иначе бы я просто ходил кругами.

После того, как у шаттла отказала система управления, нами было принято решение эвакуироваться. Я покинул «Прыгуна» почти сразу, а Михаил чуть замешкался, пытаясь хоть немного стабилизировать траекторию падения. И тут до меня дошло: сканер не определил место положения другой капсулы, он зарегистрировал именно Вернадского, значит ли это, что Миша… не успел. Я тряхнул головой. Будем надеяться на лучшее.

Через несколько минут я набрел на беспорядочно стоящие колонны, тоже, кажется, из известняка, ну, или чего-то на него похожего. Вроде бы ничего особенного – многолетняя работа ветра, песка и воды (в южном полушарии планеты есть огромный океан, водоросли на дне которого, как полагает Климов, и обеспечивают атмосферу кислородом). Но все же вид этих чуждых нелепых исполинов с куполообразными и почти круглыми головами своеобразно отрезвил меня, заставил взглянуть на ситуацию со стороны, поселив в душе глубокую тревогу.

Чужая, неизвестная планета. Огромный бездушный булыжник, болтающийся в космосе. И я на нем один… Совершенно. Нет «Церебрума», зависшего на орбите и ожидающего контакта. Нет первой группы, отправленной на помощь «Аматерасу-1». Нет и команды Баркли, которая отправилась на втором челноке-лаборатории для исследования планеты. Никого. Только пыль, камни и шепот инородного ветра.

Пыль и шепот. Я закрыл глаза и попытался восстановить дыхание. Разумеется, это все шок от пережитого стресса, падения и… и высадки на чужую планету. Мне ли не знать. Пульс успокаивается. Пора идти дальше. Но только я открыл глаза…

Какая-то тень справа. Шелест. Словно тысяча маленьких лапок.

– Что за черт?!

Я резко, насколько это позволял скафандр, повернулся вокруг своей оси. Что-то как будто мелькало на периферии зрения, но никак не уловить. Вот оно! Большая тень со змеиной грацией ныряет за камни и через секунду показывается с другой стороны.

Проклятье!

Я развернулся и стремглав понесся к гряде скал. Вокруг шуршало, мелькало, шептало. Вот-вот настигнет. Спина и плечи одеревенели от напряжения. Звук тяжелого дыхания наполнил шлем.

Разумеется, подобная беготня в ограниченной видимости, да еще в скафандре, не могла закончиться хорошо. Я споткнулся и кубарем покатился под откос. Стремительный спуск продолжался подозрительно долго. В глазах тошнотворно мелькало жёлтое и черное. Наконец все закончилось. Быстро перевернувшись на спину, я понял, что десятиметровый, довольно крутой желоб затянул меня в пещеру.

В пыльном мраке ядовитым пятном горел выход на улицу, который сейчас приковал всё мое внимание. Я напряженно ждал. Ветер со свистом врывался в пещеру и разгульно резвился под её сводами. В арке прохода клубились облака песка, как будто пытались принять какую-то осязаемую форму, но каждый раз, в конце концов, передумывали.

И больше ничего.

Неужели показалось. На руке осторожно, словно боясь накалить и без того напряженную атмосферу, пикнул сканер. Взяв себя в руки, я перевел на него взгляд. Ага, скафандр наконец-то поймал сигнал Вернадского. Инженер был всего в двухстах метрах – я обернулся – за моей спиной. Там царил непроглядный мрак. Какая нелегкая понесла его в пещеры? Впрочем, есть и плюсы: выходит, Михаил не разбился на челноке.

Я осторожно поднялся, бросил последний взгляд на выход и включил фонарь на скафандре. Сердце в груди отыгрывало сумасшедший ритм, идти в царство тьмы очень не хотелось, тем более, после пережитого там, наверху. Время шло, а я все не решался сделать шаг. Черт! Рационализируем. Баркли и Кан говорили на эту тему: чего-то там мало в воздухе, низкая радиация и еще что-то… короче, даже если органическая жизнь (кроме растений) и есть, то в зачатке, максимум – мелкие насекомые.

Мне просто привиделось. Стресс, игра тени и света, пыль с песком. Да и почему монстр не последовал за мной. Испугался пещеры? Смешно. Это слегка помогло взять себя в руки. Так, связь!

– Вернадский, прием! – проговорил я на нескольких частотах, основных и аварийных. – Миша, ответь.

Тишина. Либо радиосвязь всё ещё не может пробиться через помехи, либо… Вернадский не отвечает.

Ладно, надо идти, вдруг инженеру требуется срочная помощь.

Система пещер была не слишком запутана: основная дорога уверенно вела вперед, а немногочисленные ответвления быстро заканчивались тупиками. Сканер, в который была встроена функция лидара легко помогал найти правильный путь. Мне всего пару раз довелось свернуть не туда, но уже через пару минут прибор определял впереди тупик.

Путь, пусть и немного, но все же шел под уклон.

В пещере тоже мелькали голубые искорки. Я на несколько секунд выключил фонарь. Да, снежинки не отражали свет, они сами излучали его короткими электрическими вспышками, словно светлячки. Может, какая-нибудь примитивная жизнь?

Я машинально попытался оттереть испарину со лба и конечно наткнулся на стекло шлема. Чертова планета выматывала. Психологически в первую очередь. Не известно, чего от неё можно ожидать. Сначала пропала связь с первой группой, что, наверное, не слишком удивительно, учитывая здешние загадочные электромагнитные вспышки и бури. Но что случилось с управлением на «Прыгуне»? Тоже последствие бури? Вряд ли, челнок оснащен внушительной защитой, в том числе и от магнитного излучения.

Всё это, конечно, вызывало тревогу и нервировало, наряду с недавними видениями, но решать эти вопросы я не собирался, оставлю их ученым нужного профиля. Сейчас главная задача: отыскать Михаила, а потом попытаться найти основную группу. Будем надеяться, что с командой ремонтников всё в порядке, да и Баркли со своими людьми приземлилась гораздо удачнее нас с Вернадским.

Я двинулся дальше, внимательно осматриваясь вокруг. Как бы не столкнуться с угрозой. Опасные инопланетные твари – это, конечно, яркий образ, но свалиться в какую-нибудь каверну, или быть расплюснутым сорвавшимся камнем – сценарий намного более реальный.

Через несколько десятков метров сканер показал впереди то, чего я опасался больше всего – многочисленные разветвления и полые пространства. Искать в таком лабиринте Вернадского будет очень нелегкой задачей, и опасной. Сканер здесь не слишком поможет, в подобных условиях он не справится с адекватным трехмерным моделированием.

И все же мне повезло. Тоннель, выводивший к многочисленным разветвлениям, с противоположного конца немного освещался. Свет был не искусственный, самый что ни на есть настоящий, в смысле, естественный. Видимо, здесь было недалеко до поверхности, и лучи здешнего светила пробивали вековой мрак пещер. Но это было не важно. Самое главное – в конце тоннеля я обнаружил человека, неподвижно сидевшего на каменном парапете, тянувшемся вдоль правой стены. Космонавт. В таком же скафандре, что и у меня. Не нужно быть гением…

– Михаил! – воскликнул я и бросился к товарищу.

Мягкий свет, падающий откуда-то из проходов, освещал его еле-еле, так что осмотреть инженера как следует я смог только когда подошел вплотную и направил на него луч фонаря. Первое, что я увидел заставило меня слегка отшатнуться: стекло скафандра изнутри было плотно забрызгано кровью.

Одернув бестолковый рефлекс, оттереть забрало – все же отвык я от скафандров, – я бросился проверять жизненные показатели Михаила. Он не оказывал никакого сопротивления.

Худшие опасения не оправдались: показатели были в норме, пульс разве что высокий.

– Миша! – снова позвал я.

Ноль реакции. Легкая встряска тоже не помогла. Тогда я приблизил свою голову к его: мне показалось, что он что-то говорит. Из-за забрызганного кровью забрала разглядеть что-либо было сложно: глаза открыты, напуганы, но бессмысленны, на лице крови почти нет, губы шевелятся, однако слов не разобрать.

– Миша!

Не реагирует. Ладно, попробуем иначе. Я включил его радио и настроил свою частоту. Первое, что прорвалось в эфир – тяжелое хриплое дыхание. Затем послышался слабый голос Михаила:

– Нет… я не буду… тебе не удастся… я… сопротивляться…

Потом что-то неразличимое, и так по кругу.

Похоже, сильно ударился головой. Но как тут поймешь, нужно снимать скафандр. Я сел на корточки и снова посмотрел на жизненные показатели: температура тела, уровень кислорода, давление – все в норме. Но на деле это очевидно не так.

Вдруг сбоку послышался какой-то шум. Что-то осыпалось. Затем, как будто шаги. Я замер, всматриваясь в тоннель, который через несколько метров разветвлялся на множество проходов. Снова что-то осыпалось и прошуршало. Я выкрутил внешний микрофон скафандра на максимум.

В тоннелях кто-то бродил. В отдалении слышны были звуки, похожие на шаги. Не успел я толком напрячься, как на руке снова просигналил сканер. Кажется, этот парень специально выбирает подобные моменты.

На дисплее появилась ещё одна точка: Ааорон Данор. Кто это? А, стоп! Один из людей Бейкера. Ремонтник. Я сверился с лидаром, да, звук шагов исходил примерно из того места, где обозначился Данор. Ну, наконец-то повезло!

Я поднялся, сделал было шаг в сторону, но Миша неожиданно сильно схватил меня за руку, я даже вздрогнул. В шлемофоне послышался его четкий, уверенный голос:

– Держись, ты должен бороться!

После этого Вернадский снова обмяк и продолжил бубнить себе что-то под нос.

– Все в порядке. Скоро вернусь, – неуверенно произнес я и отправился к разветвлению тоннеля.

Многие пути вели в разные части огромной светлой пещеры. Потолок здесь в нескольких местах отсутствовал, пропуская лучи света и осыпая сверху водопады песка. Получилось что-то вроде песчаного бассейна с многочисленными каменными островками и расставленными в хаотичном порядке кривыми изъеденными временем колоннами.

– Это Алан Шекли, прием, – вызывал я по рации, затем поменял частоту, и еще раз:

– Вызывает Алан Шекли, ответьте.

Тишина, только шум помех. Через один из тоннелей я вновь вышел к упомянутой пещере – бассейну с песком. Желтая дымка здесь особенно обильно мерцала бело-синими снежинками. Сканер начал барахлить: точка с подписью «Аарон Данор» периодически исчезала и появлялась в разных местах, но локализована всё время была где-то в этой пещере.

Взгляд мой привлекло еле заметное движение. Песок на дне пещеры менял свои очертания: выводил линии, закручивался в спирали. Он словно пытался что-то сообщить, казалось, вот-вот, и линии обретут какой-то осмысленный образ.

Внезапно радио взорвалось бурей звуков. Я поморщился и машинально попытался закрыть руками уши. Шум был какой-то странный: смесь старого модема в поисках модуляции, высокого писка и каких-то звуков совсем неподдающихся описанию. Во всей этой мешанине, будто угадывался какой-то механический голос, но слов разобрать невозможно. Я убрал звук почти до минимума, открыл глаза и с удивлением обнаружил, что песок в бассейне буквально встал дыбом. Пещера наполнилась желтым туманом. Но это еще не самое худшее: в рыжей мгле мелькнул силуэт неведомой твари.

Я упал на землю и поспешно отполз к колонне, которая росла из каменного парапета, тянувшегося вдоль стены.

Шуршание лапок оказалось совсем близко. Нечленораздельный звук – что-то среднее между стрекотанием и шепотом. Я даже не мог толком понять, слышу ли его из динамиков рации или он исходит от монстра.

Секунды длились бесконечно долго. Я всё ждал, что тварь вылезет из-за колонны и бросится на меня. Но ничего не происходило, разве что шелестящий звук всё нарастал.

Я немного осмелел и потихоньку приподнялся, опираясь спиной о колонну, тихонько, миллиметр за миллиметром, стараясь не дышать, выглянул из-за столба и ужаснулся. Прямо передо мной болтался покорёженный, окровавленный шлем астронавта. Надпись сбоку гласила: «Аарон Дарон».

Я сжал челюсти, чтобы не издать ни звука. Шлем потянулся вверх, а затем куда-то вбок. Он как будто зацепился за тело твари. Хотя мне привиделось, словно он был её частью. Сложно объяснить.

Я поспешно отвернулся и вжался в колонну. В голове навязчиво стучала одна мысль: уходи, уходи!

Шелестящие звуки начали удаляться. Противный скрежет наполнил пещеру, затем раздался глухой удар и шум бьющего в разные стороны песка. В этот момент радио снова взорвалось звуком, несмотря на то что громкость была выведена почти в ноль.

Ждать я больше не стал, рванул в сторону тоннелей. Не разбирая дороги, рискуя заблудиться в этом рыжем мареве, угодить в трещину, споткнуться.

Мне повезло, до прохода добрался быстро, это был, кажется, не тот, по которому я пришел, но не важно.

Пробежав ещё пару десятков метров, я укрылся в тени, чтобы перевести дыхание и оценить ситуацию. Тишина. Погони не было. Радио успокоилось. Даже пыль была не такая густая, какой должна была бы быть при таком взрыве песка. Черт! Как будто ничего не случилось. Ну уж нет. Все эти события слишком странные, чтобы я остался здесь ещё хоть на минуту! Надо забрать Михаила и сваливать отсюда.

Но тут меня ждал очередной неприятный сюрприз. Когда я добрался до знакомого тоннеля, то с огорчением обнаружил, что Вернадского на месте уже нет.

2

– Как она прекрасна! – восхищенно заявила Аяме Аоки.

В зале для брифинга опять собралось много человек, правда, в этот раз в основном ученые. Час назад Церебрум вышел на среднюю орбиту планеты, с которой поступил сигнал бедствия, и спутник только-только начал производить съемку.

Ученые были в явном возбуждении, даже вечно холодная валькирия Баркли напряженно всматривалась в экран, на котором транслировалось изображение планеты. Алан Шекли же этого восторга не разделял.

Он стоял в стороне от всех и неприязненно смотрел на экран. Восклицание Аяме для него так и вообще было непонятно. На вкус Алана планетка была абсолютно непривлекательна. Во всяком случае, Шекли встречал гораздо более интересные образцы. Взять хоть бы HD189733b, на задворках изученной вселенной, с её стеклянными дождями. Да, сущий ад с температурой до тысячи по Цельсию и ветрами почти в десять тысяч километров в час. Но зато какая красивая!

А это? Рыже-коричневый с голубым дном карлик. Унылые очертания слегка разбавляли серо-белые облака. Огромный океан, занимающий большую часть южного полушария, пытался придать внешнему виду планеты изюминку, но справлялся, по мнению Алана, не очень. Контраст голубого и коричневого – такое себе. Впрочем, о вкусах не спорят, эстетика – вещь сугубо индивидуальная, кому, как не Шекли знать об этом.

– Ну что?! – ворвался в зал Алекс Парсонс – микробиолог группы. – Пляшите! – он взмахнул над головой флешкой. – Коля зафиксировал первые наблюдения!

Ученые, как дети малые, кинулись к компьютеру, и через несколько секунд возбужденные голоса загомонили, перебивая друг друга:

– Атмосфера, ну разумеется…

– Смотри-смотри, газовый состав!

– И температура!

– С учетом плотности воздуха, температуры, давления, силы притяжения… Какого черта мы пропустили этот бриллиант?! Всего-то пятнадцать световых лет от Земли! – в негодовании схватился за голову энергичный и слегка дурашливый Парсонс.

– Похоже, тут все условия для возникновения жи… – поддержала Аяме, но её тут же перебил суровый голос Баркли:

– Рано делать выводы. Тем более обратите внимание на малый уровень радиации, кислорода и…

Алан дослушивать не стал: вышел из зала. Он чувствовал, как в нем поднималось раздражение. Люди – настоящие фанаты своего дела, полные энтузиазма, перед ними неизученная планета, новая задача, и они с головой уходят в дело, получают удовольствие от этого. Профессия Шекли не давала скрыть очевидный факт: он завидовал. А ещё злился. Злился на то, что они не разделяют его раздражения. Экспедиция заняла почти год, неужели они не хотят вернуться домой! Алан понимал, что не справедлив и пытается мерить реальность своими ощущениями, но поделать со своей злостью ничего не мог.

Вернее, почти ничего. Был один метод.

Мужчина направился в рубку ИИ. Так называли небольшую комнату, увешанную мониторами – центр управления искусственным интеллектом. На полу, потолке, стенах змеились бесконечные пучки проводов, а в центре стоял массивный столб с мерцающим внутри светом: переливами красного, синего и зеленого. Сердце управления кораблем. Ядро искусственного интеллекта. Но самое главное, здесь большую часть времени находится тот, кто обслуживает и контролирует всю эту махину.

Алан посмотрел по сторонам, тамбур был пуст. Мужчина энергично открыл дверь, и взгляд его тут же потускнел. Внутри никого не оказалось…

Через несколько часов капитан «Церебрума» снова собрал всех в зале брифинга. Вид у мужчины был слегка раздраженным, но он тщательно пытался это скрыть.

Эрик Майер, что называется, старый волк. Он начал походы в космос, когда они ещё были особенно опасными и непредсказуемыми. Человек железной закалки, строгий, но справедливый. Таким он всегда старался казаться. Иногда получалось, когда-то нет. Может быть, если бы не пристрастие к алкоголю и слишком непокладистый, неуступчивый характер сидел бы сейчас Майер в кабинете на неприлично высоком этаже и руководил бы, или делал вид, что руководит, каким-нибудь очередным серьезным проектом, как многие его знакомые, с которыми он начинал карьеру. Но жизнь сложилась, как сложилась. Впрочем, справедливости ради, надо сказать, сложилась не худшим образом. Капитан, пусть и не самого престижного, но все же хорошего корабля, которому до выхода в тираж было ещё далеко. «Церебрум-6» класса «Астра» был отличным быстроходным кораблем с хорошей для его габаритов вместительностью и отсутствием необходимости в большом командном составе. Корабль, конечно, не являлся личной собственностью Майера, но был надежно закреплен за ним. Недостатка в работе и заказах не было, востребованность экипажа и корабля была высокой по меркам корпоративной конкуренции, а значит, капитан и его команда всегда были при достатке. И Майер с возрастом научился это ценить. Пить не бросил, но стал относиться к выпивке гораздо спокойнее, свой неуступчивый характер попытался обернуть себе на пользу (любой скажет, надежнее капитана не найти) и вообще, стал более зрелым и сдержанным.

И все же сейчас на его лице нет-нет да отражалась прежняя нотка неукротимости. Она боролась с выдержкой, закалённой возрастом. Борьбу эту, скорее всего, видел только Шекли, остальные замечали только необычайное раздражение капитана.

– Значит так, – хрипло заговорил Майер. – Мы расшифровали сигнал с «Аматерасу». У них там поломка какая-то. Однако на связь с экипажем выйти не удалось. Сильные электромагнитные импульсы создают помехи. Профессор Климов уверен, они связаны с постоянными бурями в этом секторе, сигнал от аварийного маяка проходит, остальное нет. Короче, – капитан бросил раздраженный взгляд на Бейкера. – Наши друзья ремонтники любезно вызвались помочь потерпевшим бедствие.

Глава инженерной бригады холодно улыбнулся, Алан ещё раз отметил про себя, что мужчина ему абсолютно не нравится, было в нем что-то холодное и отталкивающее.

– Через час мы подготовим челнок для вылазки. Наён, ты полетишь с ними, – обратился он к маленькой хрупкой женщине с добродушным лицом – медику команды. – Остальные остаются на борту.

– Но капитан, – подала голос Баркли. – Мне с командой тоже хотелось бы высадиться. Планета представляет необычайную ценность для исследования.

Майер пожевал губами и отвел взгляд, всем своим видом показывая, что знал, куда все повернется, но сценарий этот не одобрял.

– Боюсь в контракте не указана GJ…

– Мы оба знаем, что этот пункт в контракте открыт, – холодно прервала Баркли. – И если в ходе экспедиции мы обнаружим планету потенциально пригодную для жизни…

– Для начала – мистер Бейкер с командой, – раздраженно перебил Майер. – Если я решу, что внизу всё спокойно, черт с вами, дам добро на посадку.

Элис Баркли кивнула и удалилась, за ней неуверенно последовали её люди, все были несколько смущены недавней короткой перепалкой и тоном капитана.

Перед уходом Шекли бросил последний взгляд на Майера. Капитан был мрачнее тучи, вцепился руками в столешницу скана, челюсть сжата, взгляд уставился в пустоту. Но как Алан не думал, понять причину такого состояния Эрика Майера он не мог.

***

– Проклятье! – процедил я сквозь зубы.

Следы уводили куда-то в тоннели, но там терялись. Точка со сканера исчезла. Я спустился на нижние уровни. Несколько переходов вывели меня в гигантский зал. Он имел форму почти идеального круга. Если стены и потолок, возвышавшийся надо мной на расстоянии двадцати метров, еще можно было рассмотреть, то дно пещеры терялось в бесконечной темноте, луч фонаря мог выцепить только несколько мостиков и хрупких каменных наростов, в беспорядочном расположении они образовывали как бы уровни пещеры. Примерно точно такой же мостик был передо мной, но он никуда не вел, заканчивался тупиком.

Я в который раз включил рацию, настроившись на ту частоту, которая была у Вернадского.

– Миша?

Каждый раз я боялся услышать в шлемофоне те непонятные звуки, что взорвали динамики там, возле песчаного бассейна. Но ничего такого не было, как, впрочем, и ответа Вернадского, только легкое шипение.

Я в нерешительности замер на месте. Сознание рвалось как можно быстрее покинуть это место. Но Михаил. Как же оставить его?

Так, нет, нужно рассуждать логически. Мне не найти его здесь. Черт знает, насколько эта пещерная система огромна. Непонятно, почему вообще инженер вдруг ушел, в его-то оглушенном состоянии. Может, спасался от чего-то? Бесполезно, все равно не разберусь, произойти могло все что угодно. Что же делать?

«БиоЛаб»! Правильно. Шаттл приземлился… Я достал планшет и включил свою грубо накиданную карту с пометками. Место посадки челнока, определенное сканером капсулы, в нескольких километрах на юго-запад от точки с подписью «Вернадский».

Что ж, решено. Сначала надо выйти на команду ученых, а затем, с их помощью отыскать Михаила. Только бы он остался к тому времени жив.

Скрепя сердце, я выбрался из пещеры тем же путем, что и пришел. К моему удивлению, буря совсем утихла. И пусть пыль и песок еще не совсем улеглись, видимость стала чище.

Передо мной раскинулась необъятная равнина. Ничего интересного на ней, впрочем, не было: песок, каменные плиты, различные монументы из песчаника, разбросанные в хаотичном порядке. Чем-то отдаленно место напоминало Белую пустыню в Египте, только цвета здесь были преимущественно желто-рыжие.

Небо было беспросветно затянуто быстробегущими песочного цвета облаками, иногда между ними искрились разряды электричества.

Гряда песчаника тянулась далеко с севера на юг, и казалась нескончаемой, но мне повезло, через пару километров я нашел перевал. Карабкаться долго не пришлось: гряда была невысокой, но её приземистость с лихвой компенсировалась не только протяженностью, но и шириной. Забравшись на одну из самых высоких точек, я так и не смог разглядеть, где начинается спуск с противоположной стороны. И все же я решил идти по каньону, пересекающему гряду. Ну, во-первых, других путей я не видел, а во-вторых, перевал, вроде бы, вел в нужную мне сторону, петляя между невысокими обрывами и камнями, он упрямо следовал на запад.

Путешествие затянулось на часы. Желудок уже сводило от голода, с питьём было все проще: жажду можно было утолить, не разгерметизируя скафандр, через трубочку на воротнике. А вот с едой… А я еще хотел вернуться к капсуле после того, как вышел из пещеры, чтобы еще раз свериться с маяком. Хорошо, что передумал, иначе загнулся бы от голода. Впрочем, это может ждать ещё впереди. С момента старта с «Церебрума» ничего не ел, а это было уже часов двадцать назад.

Постепенно пейзаж начинал меняться, незначительно, но все же. Песок становился все темнее, со временем он даже стал походить на почву. Появились первые растения – колючие невзрачные кусты, покрытые какой-то блестящей слегка пульсирующей ржавчиной. Я с отвращением поглядывал на заросли, которые становились все гуще и выше, и старался держаться от них подальше.

Становилось жарко. Система охлаждения скафандра была повреждена и работала со сбоями, а встроенный внешний термометр показывал плюс двадцать семь по Цельсию. Чем дальше я продвигался, тем выше становилась температура. Впрочем, связанно это было, пожалуй, не с географическим положением, видимо воздух был охлажден бурей, а после её завершения, вновь стал нагреваться.

Черт, жары мне только не хватало. Я устало присел на подвернувшийся плоский камень и провел языком по засохшим губам. Если так пойдет дальше, то у меня и вода закончится. Я поменял картридж с воздухом и возобновил путь.

Каньон через тридцать метров скрывался за поворотом. Что там, очередная вереница переходов, или, наконец, долгожданный спуск. Самое печальное, что окончание нагорья не давало мне гарантий обнаружения «БиоЛаба». Но хоть путь смогу выбирать, а не плутать по лабиринту троп.

Я так вымотался, что недавно пережитый страх, и вообще все, что случилось в пещере, казалось забытым сном. И если первое время я вздрагивал от каждого шороха и поминутно озирался, то сейчас всё больше уверялся, что мне многое привиделось. Может, взрыв какого-нибудь газа, который поставил песок дыбом, а на фоне стресса воображение дорисовало всё остальное. Нет страшного инопланетного монстра, нет окровавленного шлема. Всё что есть, это бесконечный лабиринт между скал песчаника, да эти отвратительные кусты.

К реальности меня вернула неожиданная вибрация на правом запястье. Я уже забыл, что перевел сканер в беззвучный режим после того, как его пиканье несколько раз чуть не довело меня до инфаркта.

Ну, наконец-то! На дисплее появилась точка «БиоЛаб-16».

Идти еще прилично, километров десять, но определенность придавала сил.

Через пару часов перевал пошел на спуск. У подножья ржавые заросли составляли порой непроходимые джунгли, держаться от них на расстоянии становилось всё сложнее, благо раскинулись они не слишком широко. Через километр кустарник резко заканчивался, подпирая небольшую не то скалу, не то холм. С его вершины я, наконец, увидел «БиоЛаб», вернее его двигатель. Он торчал из-за расщелины высокой скалы, которая начинала горную цепь. До челнока было километров пять, не меньше.

В низине, между моим холмом и челноком, раскинулся самый настоящий инопланетный лес, с самыми настоящими деревьями. Не такими, конечно, как на Земле, но очень похожими. Их широкие, но короткие стволы были сделаны словно из серого металла, на немногочисленных необычно изогнутых, словно растение пробивалось из камня, ветках росли крупные, размером с ладонь взрослого человека, листья. Они были темно-коричневого цвета и блестели, словно покрытые чем-то маслянистым.

Лес был не слишком густым, деревья стояли неплотно. Пройти не составит труда. Но идти не хотелось.

Что-то было неприятное и отталкивающее в этой картине. Мне кусты-то были неприятны, а здесь целый биом, ну или экосистема. Я давно уже заметил за собой несколько брезгливое отношение к другим планетам, но тут это чувство было особенно сильным.

Я попытался связаться с челноком. Бесполезно. Аварийные маячки на скафандрах и кораблях работали иначе, и поймать их сигнал было проще, да и били они на очень большое расстояние. Вон маяк «Аматерасу» мы запеленговали почти за семь световых. Хотя на этой планете связь работала крайне плохо. По словам Климова и «Аматерасу-то» мы заметили исключительно по счастливому стечению обстоятельств, некоторыми из которых явились погодные условия.

Вот и сейчас, после бури, оборудование начало потихоньку оживать. Впрочем, за вязкую кисею песочных облаков было всё равно не пробиться, и «Церебрум» молчал. Может, «БиоЛаб» поддерживал с ним связь, оборудование там куда мощнее.

Ладно, гадать бессмысленно, надо выдвигаться, тем более, судя по всему, скоро начнет темнеть: облака на горизонте уже окрасились в темно-красный цвет.

Внизу, под холмом, там, где примерно начинался лес, земля сильно менялась. Я ступил на коричневый ковер: переплетение множества маленьких отростков, очертания каждого из которых еле угадывалось и отдаленно напоминало структуру дождевых червей. Почва (если это была почва) мягко пружинила под ногами. Неприятно, но вроде бы безопасно.

Я старался обходить стороной всё подозрительное, а это, в общем-то, всё, что попадалось на пути, но позже любопытство взяло верх, и я решил подойти ближе к одному из деревьев.

Растение и вблизи выглядело так, будто вытесано из камня или металла, кора имела почти такой же рельеф, что и у земных деревьев, разве что рисунок был несколько необычным, он линиями, закручивающимися в спираль, бежал от корней к верхушке. Большие мясистые листья действительно сочились чем-то жирным, а еще их плотно покрывали тоненькие ростки с круглой головкой, они-то и имели коричневый цвет, сами листья были темно-зелеными. Эти загадочные наросты – то ли грибок, то ли часть растения – тихонько шевелились, причем явно не от ветра.

Трогать я ничего не стал, побрел дальше.

Лес жил своей жизнью, это ощущалось в мелочах: в тихом покачивании «почвы» под ногами, в еле заметных хаотичных подёргиваниях листьев, в колыхании ветвей, шепоте ветра. Я ускорил шаг.

Идти стало легче: мягкая слегка пружинящая земля, как будто подталкивала вперед. И всё же путь предстоял неблизкий, тем более, когда не чувствуешь от усталости ног, спина одеревенела, а желудок, кажется, готов был уже пожирать другие органы.

Через пару часов лес кончился, «дорога», которая снова стала каменистой пошла на подъем. Это я добрался до широкого подножья горной цепи, где-то там, на вершине нагорья, приземлился «БиоЛаб». Погода снова начала меняться, поднялся ветер, снова закружив хороводы искрящихся снежинок.

На середине подъёма в динамиках рации ожил какой-то едва различимый шум. Поковырявшись в настройках, сквозь помехи я стал улавливать звук. Музыка? Что за черт? Мелодия была едва слышима и, кажется, знакома. Но с чего бы кому-то транслировать здесь музыку. В душе снова начала нарастать тревога.

Со временем через мелодию стали пробиваться другие звуки. Сначала они были слышны в рации, но чем дальше я продвигался, тем четче их улавливал микрофон скафандра. Вот их источник стал совсем близко. Глухие ритмичные удары. Кажется, здесь, за этим камнем.

Я осторожно подкрался к развилке. Система скафандра любезно вывела мне на забрало предупреждение о повышенном пульсе. Опять творится какая-то чертовщина. Что не так с этой планетой!

Я прижался спиной к камню и медленно выглянул из-за угла.

В середине круглой площадки, обрамленной валунами, скрючилось человеческое тело. Во всяком случае, похожее на человеческое. Я видел конечности, кажется, ноги и половину туловища. Тело неестественно дергалось и подрагивало, словно под ударами электричества. Разглядеть подробно мешала пыль, бившая, будто из-под земли.

Шум в наушнике стал невыносимым, заунывная мелодия теперь слышалась четко, но стресс, казалось, окончательно блокировал способность мыслить трезво – узнать я её всё равно не мог. Тело в середине площадки вдруг дернулось особенно сильно и стало совершать возвратно-поступательные движения, словно раскачиваясь.

Я в ужасе снова скрылся за камнем. В голову пробралась паническая мысль: а что, если на планете не осталось никого в живых, что если, я иду к разбившемуся кораблю с горой трупов, а вокруг мечутся странные, страшные, немыслимые порождения планеты в поисках, чем бы полакомиться.

Так, Алан, стоп, приди в себя! Тебе мерещилось уже черт знает что, и не одно видение не оправдалось: никто не сожрал, никто не напал, никто даже не показался.

Я снова выглянул из укрытия и в ужасе застыл: площадка была пуста.

– Чёрт! – вырвалось у меня.

Музыка исчезла, остались только мерные удары, и, кажется, они исходили из облака пыли в середине площадки. Сердце кричало: надо уходить. Разум хотел проверить, будто это спасло бы его от страха, помогло бы разъяснить ситуацию и успокоиться.

Я сделал пару шагов вперед. Ещё. И ещё. И вот, когда разум был готов согласиться с сердцем и дать команду сваливать отсюда со всех ног, в мое плечо что-то вцепилось.

Я дернулся и изо всех сил рванулся вперед. Не устоял на ногах, завалился, но тут же перевернулся на спину, поднимая руки в защитном жесте.

Передо мной стояло что-то белое, гуманоидное – я даже сразу не понял – человек в скафандре. Он примирительно поднял ладони и медленным движением убрал с забрала золотой светоотражающий фильтр.

Передо мной стоял Ривер Адамс – геолог группы Баркли. Мужчина шевелил губами, но ничего не было слышно из-за глухих ударов где-то за спиной, тогда Ривер указал себе на грудь и показал пальцами «три». Ах да, рация. Я отключил микрофон и настроил приемник на нужный канал.

– Привет, Алан, – послышалось в шлемофоне. – Как же я рад, что ты жив! Мы думали, вы разбились.

3

Напряжение на «Церебруме» с каждым днем все возрастало. Причин было несколько. Например, мрачное и раздражительное настроение капитана, его частые ссоры с Баркли по поводу высадки на планету. Биолог настаивала, что данных достаточно и пора действовать, но Майер по непонятным причинам медлил.

На третий день после высадки команды Бейкера сканер «Церебрума» зафиксировал присутствие корабля. Это оказался военный дрон «Оса-12». Он неожиданно активировался и начал стремительно сближаться с «Церебрумом». При том никаких попыток связи не было, дрон молчал. Команда сильно напряглась, хоть модель была старая, но выстоять против боевого дрона некогда передового военного крейсера – задача нелегкая, тем более «Церебрум» был в первую очередь пассажирским кораблем.

Команда в напряжении следила за мониторами. Капитан отдал приказ разворачивать вооружение. Но дрон неожиданно остановился, все системы в секунду отключились.

– Что за черт? – проворчал Майер.

– Энергия закончилась, – неуверенно ответил Шоу.

– Выглядит, – протянул Вернадский. – Будто вышел на огневую позицию и выжидает.

– Не сглазь.

Так экипаж несколько часов не спускал глаз с застывшего в десяти тысячах километрах боевого дрона «Аматерасу», но тот признаков жизни не подавал. Экран показывал полураспустившийся цветок с тремя острыми лепестками, посередине, между ними, была установлена капсула с двигателями и оружейным комплексом: пулеметом и торпедной установкой.

Команда решила, что оживший дрон – это попытка «Аматерасу» установить с ними контакт, скорее всего, крейсер специально вывел на орбиту беспилотники как раз для такой цели – преодолеть блокаду связи планетой. Но мощности дронов не хватило, даже для такого незначительного по меркам космоса расстояния, видимо слишком долго они курсировали на орбите. Теорию косвенно подтвердил ещё один оживший через несколько часов дрон. Но он заглох почти сразу, через несколько секунд полета.

В общем, ситуация с беспилотниками довольно быстро зависла, и к ней потеряли интерес. Вернадский предложил, слетать на прыгуне и попробовать подключиться к дрону вручную, но Майер, имевший опыт в подобных вещах, махнул рукой, объяснив, что эта техника абсолютно непреступна.

В итоге, главной причиной упомянутого напряжения так и остались постоянные перебои со связью и споры руководителя научной экспедицией с капитаном «Церебрума».

Высадка Бейкера и команды прошла без происшествий. Первые сутки – тоже всё спокойно. Обнаружили точное местоположение «Аматерасу», установили маршрут, снарядили экспедицию. Но тут значительную часть планеты накрыла буря, что, по словам Климова, было обычным местным явлением, и связь практически накрылась. Поначалу короткие сеансы ещё получались, но вот уже четыре дня от группы инженеров новостей не было. И это при том, что буря отнюдь не была колоссальной, даже по меркам земли – ерунда: жиденький циклон и скорость ветра пятнадцать-восемнадцать метров в секунду. И все же связь не работала.

Ученые погрузились в работу, анализируя данные с планеты. У экипажа корабля тоже забот хватало. Только Алан бездельничал. Впрочем, это обычное явление: когда все заняты работой, у Шекли как раз работы нет.

Наконец Майер сдался и дал добро на десант второй группы. В этот же день Бейкер вышел на связь, правда, сеанс был коротким и, со слов капитана, не содержательный. А вечером случилось совсем уж странное событие: Майер вызвал к себе в кабинет Алана Шекли.

***

– Мы уж готовились к худшему, – спешно рассказывал профессор Адамс, пока мы поднимались к кораблю. – Видели, как «Прыгун» упал где-то на окраине пустыни, но долгое время не могли обнаружить его, мы, знаешь ли, тоже не слишком гладко приземлились, много чего пострадало, пока мы всё… В общем, ты уж прости, – геолог виновато взглянул на меня.

Вполне в стиле Ривера Адамса. Добрый, мягкий, снисходительный и неуверенный в себе, все эти качества особенно усугубились в нем из-за возраста. Семьдесят два – для человека, занимающегося наукой, ерунда, особенно, если он живет на Земле. Но космические полеты – совсем другое дело. Любая экспедиция могла стать для Адамса последней, и он очень переживал по этому поводу. Профессор безумно любил свою исследовательскую деятельность в космосе, изучение планет, путешествия, и очень боялся, что в скором времени его всего этого лишат, что называется, спишут на сушу. И как это часто бывает с подобными людьми, Адамс становился все более чувствительным, ранимым и предупредительно внимательным к окружающим.

Слегка рассеянный, неуклюжий, он, тем не менее, отличался завидной энергичностью. Как-то профессор признался мне, что больше всего боится, стать немощным, утратить волю к жизни. Вот и сейчас, несмотря на кризисную ситуацию, он не смог усидеть на месте, упросил Баркли сделать вылазку, чтобы провести анализ пароды. За этим занятием я его, собственно, и застал, с помощью добывающего оборудования, он долбил слои камня.

– Всё в порядке, – отмахнулся я. – Все мы стали заложниками ситуации. Вы лучше скажите, что с остальными?

– О, всё слава богу, – оживился профессор. – Разве что Элис слегка пострадала, но это пустяки, на корабле, – он указал наверх, – её мигом поставят на ноги.

– Так, – кивнул я, хотя в скафандре это движение вряд ли было заметно. – А что говорит «Церебрум», какой у них план?

– Эм, видишь ли, Алан, – неуверенно ответил Ривер. – Нам до сих пор не удалось связаться с кораблем.

– О, – удивился я. – Всё так плохо?

– Да, циклон экранирует всё, что мы отправляем наверх. Коля говорит, надо подождать.

– И сколько ждать?

– Пару дней. Он сказал, завтра-послезавтра начнется ещё одна буря, а потом циклон слегка отступит, будет просвет.

– Ясно, – кажется, разочарования в голосе у меня скрыть не получилось. – А что с первой группой?

– Тоже непонятно. Мы сели далеко от них, связи не дотянуться. Мы маяки с твоей капсулы и «Прыгуна» запеленговали еле-еле…

– Как там Миша, интересно? – печально добавил Адамс. – Ты уверен, что с ним всё было в порядке?

– Не то чтобы в порядке, – замялся я, – но видимых повреждений не было, да и жизненные показатели были в норме.

– Но его странное поведение… – задумчиво протянул профессор.

– Результат шока, – в голосе слышалась напускная уверенность, и я, чтобы сгладить это, поспешно добавил:

– Самое главное, поскорее найти его.

– Да, да. Разумеется.

Через час мы миновали самую крутую часть нагорья и вышли к широкой тропе, наверное, когда-то тут было устье реки.

– Ну, вот… собственно… и на месте, – пытаясь совладать с тяжелой отдышкой, произнес Адамс.

За поворотом открылся вид на то самое ущелье, которое я заметил несколько часов назад. Вблизи стало очевидно, что «БиоЛаб» не приземлился, ну, во всяком случае, не в штатном режиме. Это больше было похоже на крушение, да им, в общем-то, и являлось. Фюзеляж сильно покорежен, один из двигателей превратился в бесформенное месиво. Но совсем уж критичных повреждений, свидетельствующих, скажем, о нарушении герметичности, я не заметил.

Стандартная процедура шлюзования, хотя тут – скорее формальность: давление на планете было почти таким же, как на борту. Затем стерилизация, и можно было зайти внутрь и снять осточертевший скафандр.

Нас уже ждали: Адамс ещё на подходе сообщил о нашем возвращении. Парсонс – несколько взбалмошный, грубоватый и совсем молодой ещё ученый с копной вечно нечёсаных рыжих волос и насмешливым саркастичным прищуром, стоял в тамбуре, соединяющем шлюз с центральной каютой.

– О! Не думал, что когда-нибудь скажу это, мистер Шекли – весело заговорил он, – но я чертовски рад вас видеть. Эм, без обид, – впрочем, выражение его лица раскаянья не содержало.

– Угу, – пробурчал я, стягивая скафандр.

Мы прошли в центральную каюту – самое большое помещение на корабле, служившее и кают-компанией, и лабораторией, и столовой.

– Ох, Алан, слава богу, вы целы!

Тут же бросилась ко мне Аяме Аоки. Всегда энергичная, добрая и совсем молодая ещё девушка, сверстница Парсонса. Любимица и что-то вроде талисмана всей команды. Даже со мной девушка старалась держаться открыто, выходило, правда, с трудом, но тут, я думаю, виновата не моя профессия, а особенности моей личности. В каком-то смысле, я был её полной противоположностью, но настолько сильной, что ни о каком притяжении не могло быть и речи. Аяме отстранилась от меня, осмотрела с ног до головы и, немного смутившись, отошла в сторону.

Я обвел взглядом зал. Все ученые были в сборе. Николай Климов что-то увлеченно рассчитывал на компьютере, он оторвался лишь на секунду и коротко кивнул. Как всегда чопорный и хмурый Ксинг Кан стоял рядом с Элис Баркли, на моё появление он ожидаемо никак внешне не отреагировал. Руководитель экспедиции сидела в кресле, правая нога её была вытянута и уложена на ящик, под штанами угадывались очертания шины.

– Доктор Баркли… – начал я.

– Вам необходимо пройти процедуру сканирования, Алан, – холодно перебила она. Тон её голоса не выражал отношения ко мне, Баркли всегда была такой. Снежная королева.

– Но, Миша…

– Профессор Климов уже занимается этим. Связи пока нет. Но зная теперь его примерное местоположение, мы будем точечно сканировать территорию. Уверяю вас, будет сделано всё необходимое. А вам нужно пройти процедуру сканирования.

– Да, – уныло кивнул я и поплелся в медотсек.

Это совсем маленькая полукруглая комнатушка, скорее даже кабинка. «БиоЛаб» был самым крупным шаттлом на борту «Церебрума», но всё же транспортный корабль не в состоянии был вместить совсем уж большие челноки. В его ангаре располагалось два «Прыгуна» – легкие трехместные шаттлы, предназначенные для быстрого десанта на планету или разведки, и два корабля побольше: корветы «Биолаб-16» и «Азимов-3». Первый предназначался для развертывания исследований в полевых условиях. Второй – для перевозки грузов и пассажиров.

Анализ крови, жидкостей, температуры, давления и прочее. Лампочки загорались одна за другой. В основном все зеленые, пара желтых, что вполне объяснимо, после пережитого стресса, голода и усталости.

Я воспользовался ситуацией и принял паровой душ (он располагался тут же) и вышел к остальным.

В центральной каюте были только Адамс, он увлеченно изучал недавно добытые экспонаты грунта, и Баркли, она что-то рассматривала под микроскопом.

– Есть какие-нибудь новости о Вернадском? – подошел я к биологу.

– Пока нет, – не отрываясь от микроскопа, ответила она.

– Но я думал, его поиск – первостепенная задача, – я многозначительно обвел руками почти пустой зал.

По некоторым причинам меня очень беспокоила ситуация с Михаилом. Наверное, в первую очередь, потому что он был мне симпатичен, нас даже, пожалуй, приятелями можно было назвать. И я, вроде как, его бросил… Понятно, это не совсем так, но чувство вины меня скребло.

Элис наконец оторвалась от своего проклятого микроскопа и устало посмотрела на меня.

– Одна из первоочередных задач, – ответила она, явно выделяя первое слово. – Ребята сейчас заняты починкой модуля связи. Нам нужно установить соединение с «Церебрумом», и мы полагаем, передатчик поможет обнаружить сигнал костюма Вернадского.

– Ясно, – неохотно кивнул я и беспомощно посмотрел по сторонам.

– А вам, – спокойно продолжила Элис, – нужно поесть – еда на столе, – она указала в дальнюю часть комнаты, – и поспать. Не менее, – биолог взглянула на монитор, где, очевидно, были изображены результаты моей недавней медицинской проверки. – Не менее восьми часов.

– От еды, пожалуй, не откажусь, а вот со сном придется…

– Это не было рекомендацией, – вздохнула Баркли. – Вы должны поесть и поспать, это приказ.

– Боюсь, вы не в праве мне приказывать, я не ваш подчиненный.

Прозвучало гораздо грубее, чем я рассчитывал. Голос и поведение собеседницы были абсолютно спокойными, возможно, это и вывело меня из себя.

– В отсутствии квалифицированного врача, я выполняю его функции, – так же меланхолично ответила Элис. – Вы не мой подчиненный, но в данном случае следовать моим указаниям должны.

Повисло несколько напряженное молчание. Кажется, даже Адамс оторвался от своих камней и, затаив дыхание, наблюдал за нашей небольшой перепалкой. Пожалуй, нервы были у всех взвинчены. Я увидел ситуацию со стороны и понял, как она нелепа. Моё поведение недопустимо. Кого угодно, но только не моё.

Агрессия сдулась, как воздух из воздушного шарика.

– Простите, Элис, я… Да, похоже, это из-за стресса и переутомления.

– Вам нужно подкрепиться и поспать, – кивнула Баркли, принимая извинения, и вернулась к своему микроскопу.

Я же побрел к столу с едой. Тело разом растеряло копившийся за время путешествия к «БиоЛабу» адреналин, а вместе с ним утратило и все силы. Я чувствовал себя так, как будто в несколько смен подряд работал в шахте.

Сон был беспокойный, несмотря на то, что уснул я быстро, в голову постоянно лезли невнятные образы: окровавленный, помятый шлем, безжизненное тело Вернадского в потрепанном скафандре, неясные силуэты невиданных монстров, что ворвались на «БиоЛаб», они проникали во все помещения, рвали людей на части, всюду слышались крики боли и ужаса. Вот одна из тварей врывается в спальный отсек, скользит к моей кровати…

Я открываю глаза. Во рту пересохло, голова раскалывается. Ощущения, как после крепкого похмелья. В ушах стоит раздражающий писк, но быстро соображаю, что это наручные часы. Отключаю будильник. Перед глазами, на днище верхней койки карандашом нашкрябано «борись!» и рядом, в другом стиле – «со скукой!», не иначе работа Парсонса.

Преодолевая дурное ощущение, поднимаюсь с кровати и прячу голову в ладонях. Сижу так какое-то время, прислушиваясь к окружению. Тихо. Даже как-то слишком тихо. По спине вдруг побежали мурашки. А что, если…

– Коля, – послышалось в центральном зале, – я займу спектрометр?

– Угу.

Фух. Эта планета сводит меня с ума. На тумбочке тихо пикнул планшет. Сообщение от Баркли: «Как проснётесь, пройдите, пожалуйста, на мостик». Сначала в гальюн.

Умыв лицо холодной водой и закинувшись анальгетиками, я взглянул в зеркало. Видок сильно так себе.

Что я есть?

Что со мной будет?

Что у меня есть?

Чего я хочу?

Смысл ритуала уже давно поистёрся. Остались только вопросы, в ответы я и раньше-то не сильно верил, а теперь они лишь пустая оболочка, я даже в мыслях их не озвучивал. Но ритуала зачем-то придерживался. Может, он дарил мне надежду? Копаться в этом не хотелось…

Вытерев лицо полотенцем, я отправился на встречу с Баркли.

В центральной каюте были только Климов и Адамс. Ученые так увлеченно занимались своими делами, что на меня никакого внимания не обратили, и я останавливаться не стал, быстро пересек каюту и нырнул в дверь на мостик.

Баркли мельком взглянула на меня и коротким жестом предложила сесть. Мы заняли место возле приборов связи.

– Какие-то новости о Мише? – тут же перешел к делу я.

– Нет, – мотнула головой Элис. – С передатчиком ещё не закончили. Мои ребята не слишком сильны в инженерном деле, тут бы как раз господин Вернадский… В общем, нет, – оборвала она сама себя. – Я позвала вас по другому поводу. Мне нужно ваше профессиональное мнение.

– Так? – невольно удивился я.

– Что вы думаете о Бейкере и компании?

Я напрягся, вспоминая разговор с Майерсом до отлета.

– А что такое?

– Да вся эта ситуация… – Элис устало потерла лоб. – Например, наше крушение и перебои связи.

– Пока мы до вас добирались, Адамс рассказал, что у вас есть теория относительно этого. Наэлектризованные металлические снежинки. Магний, кажется.

– Цинк, – думая о чем-то своем, поправила меня биолог. – Да, из большого количества крупной цинковой пыли и частых бурь, в атмосфере, особенно в верхних её частях образуется что-то вроде сетки из наэлектризованного цинка…

Повисло молчание. Элис о чем-то размышляла, я ждал. Что-то во всей этой истории и мне не давало покоя, но разобраться, что именно никак не получалось. Казалось, чуть поднапрягись, и вот оно! В голове даже возник образ: мы с Вернадским в «Прыгуне», челнок сильно тряхануло, Миша смотрит на меня с испугом и удивлением. Но стоит мне только углубиться в воспоминания, в попытке понять, что же тут не так, как образ разваливается на части и тает.

– Ну и что же вас смущает? – тряхнув головой, чтобы отогнать утратившие осмысленность образы, спросил я.

– Подумайте сами, – горячо, что для неё было совсем непривычно, зашептала Баркли. – Современное оборудование способно послать сигнал чуть не на несколько световых лет, от планеты к планете, и ни атмосфера, ни ионизация, ни радиация этому не препятствуют. А тут сколько, двадцать тысяч километров, и никак? Странно. Ладно ещё рации в скафандрах сбоят, но на «Церебруме», да и здесь, на «БиоЛабе» оборудование гораздо мощнее.

– Да, но вы же сами сказали, оно повреждено.

– Лишь часть, – отмахнулась Элис. – Того что осталось достаточно и без самоделок, с которыми сейчас мучаются ребята.

– Что же, – после минутного раздумья спросил я, – вы подозреваете Бейкера?.. Но в чем? В том, что он глушит связь?

– Не знаю, – вздохнула Баркли и откинулась на спинку кресла. – Но его поведение…

– Слушайте, Элис, при всем уважении, я согласен, Бейкер – скользкий тип, но вам не кажется, что перебои со связью – не веский аргумент, подозревать его в чем-то, тем более в подобных условиях.

– Да, разумеется, – устало ответила Элис. – Но есть еще кое-что, – она нажала на кнопку, и из колонок послышался треск и шорох помех, сквозь них почти сразу, пробился голос:

– Вам следует… потому как… не нужны… это то, что останется… вы все останетесь… вы станете… будут наказаны, но награда…

Дальше речь становится совсем неразличимой из-за помех.

– Это голос Бейкера, – медленно проговорил я, не в силах скрыть удивление.

– Да, несомненно.

– Это с «Азимова»?

– Нет, прямо с «Аматерасу».

– Вам удалось установить её местоположение?

– Да, примерно. В пятнадцати километрах на северо-западе.

– И сигнал дошел, – задумчиво пробубнил я, потирая подбородок.

– Дошел, – кивнула Баркли. – Но разве это главное. Содержание сообщения вас не смущает?

– Да, безусловно, – машинально ответил я, думая о другом.

– Как вы думаете, он… в своем уме?

– А? – удивился я, но почти сразу понял, о чем она. Просто не был как-то готов к такому повороту событий. – Сложно сказать. В отрыве от контекста… Может, это официальная угроза.

– От лица кого?

– Ну, например, военных, – осторожно предположил я, наблюдая за реакцией Баркли.

Она спокойно кивнула. Очевидно, глава экспедиции не знала о том, кто такие Бейкер и его группа. Мне же не давала покоя ещё одна мысль: если всё же глава инженеров действительно спятил, тогда не то же ли самое происходит со мной. О моих похождениях в пустыне и пещере я пока никому не рассказывал. Во-первых, потому что сам толком не разобрался в своем состоянии. А, во-вторых, честно говоря, боялся. Моя репутация и так оставляла желать лучшего, и подрывать её еще больше, особенно сейчас, мне никак было нельзя.

– В любом случае, мне надо изучить запись. Но ничего не обещаю, было бы материала побольше…

– О-о, материал я вам предоставлю, за этим и позвала. Только могу я вас просить, чтобы это осталось между нами. О сообщениях знаем только мы и Климов.

– Разумеется, – кивнул я. – А что же, запись не одна?

– Мы получили от него двадцать четыре сообщения.

Я озадаченно вздохнул: дело принимало совсем уж неожиданный и мрачный вид.

4

– Здравствуй, Алан, присаживайся.

Майер указал на кресло напротив. Шекли принял предложение и выжидательно уставился на капитана. Повисла пауза.

– Завтра Баркли с командой летят на планету, – вздохнув, заговорил капитан. – Я дал добро.

– Да, я слышал.

– Ты летишь с ними.

– Что?! – Шекли тревожно поёрзал в кресле. – Капитан, насколько вам известно, я не обязан покидать корабль. Согласно контракту корпорации…

– Клал я на корпорацию, – грубо перебил Майер. – Пока ты на моём корабле, ты подчиняешься мне!

Повисло напряженное молчание. Собеседники смотрели друг на друга: Майер – набычившись и упрямо, Шекли – сощурившись и зло.

– Насколько мне известно, – холодно заговорил Алан, – последний оплот рабовладельчества ликвидировали лет триста назад. Впрочем, понимаю, что ввело вас в заблуждение. Условия моего контракта действительно напоминают рабство. И все же это не даёт вам право распоряжаться мной, как захотите.

Майер тяжело вздохнул, примирительно поднял руки и устало откинулся на спинку кресла.

– Знаю, прости. Не следовало мне так резко. Просто в последнее время творится лютая хрень.

Капитан достал из ящика початую бутылку бурбона и два стакана, вопросительно кивнул Шекли, и после того, как тот отрицательно покачал головой, убрал один стакан назад.

– Не против, если я? – робко и с надеждой спросил Майер.

Алан снова дернул головой, тогда капитан плеснул себе в стакан и, довольно крякнув, снова откинулся на спинку.

– Что случилось? – выждав несколько секунд, спросил Шекли, он впервые видел Майера в таком состоянии, впрочем, не то чтобы они были давно знакомы: всего два рейса, чуть больше года.

– Да много чего, – махнул рукой капитан. – Сраный Бейкер сегодня утром вышел на связь, чтоб его.

– И что он сообщил?

– Какою-то дичь, поэтому, собственно, я тебя и позвал. Но обо всем по порядку. Вначале пару слов об этом мудаке Бейкере и его команде. Они бывшие солдафоны.

– Угу, – спокойно кивнул Алан, о чем-то подобном он уже давно догадывался.

– Но главная проблема в том, что к «Дексоту» эти уроды имеют номинальное отношение. Они до сих пор работают на военных.

– Наёмники?

– Что-то типа того. Падальщики, мародёры! Мне с самого начала не понравилось то, как их навязали мне в рейс. Сейчас же многое встает на свои места.

– Что вы имеете в виду? – нахмурился Шекли.

– Думаю, что кто-то с самого начала планировал использовать нас, чтобы доставить группу Бейкера в GJ.

– «Аматерасу»?

– Угу.

– Чем он так важен?

– Понятия не имею. По сводкам и доступным документам – старый военный хлам. Но, очевидно, всё не так просто. Черт, оставить бы этих козлов здесь, свалить по-тихому.

–Так, – осторожно заговорил Алан, видя, что капитан впадает в задумчивость. – Ситуация неприятная, согласен, но я-то здесь причем? Зачем мне на планету?

– Ну, вообще-то, заниматься своей непосредственной работой.

Шекли удивленно приподнял бровь. Капитан вздохнул и встал с места.

– Да, в этом, пожалуй, основная проблема, – он подошел к карте местного сегмента галактики. – Как я уже сказал, Бейкер связался с нами сегодня утром, не напрямую, послал два файла. В первом говорил, что его людям плохо: приступы дезориентации, дисфории и даже легких галлюцинаций, сообщил так же, что на борту «Аматерасу» в живых, похоже, никого не осталось, маяк работал в автоматическом режиме. Во втором сообщении он вообще нёс ахинею, о каких-то исследованиях, награде, изменениях, в конце даже угрожал не понятно кому.

– Погодите, – нахмурился Алан. – Если там никого нет в живых, кто же тогда отправил дроны?

– Они тоже, вероятно, были настроены автоматически. Есть такой протокол на случай, если на потерпевшем крушение корабле полетит вся электроника.

– Ясно. Что же, речь Бейкера была похожа на речь сумасшедшего?

– Да как будто нет, – задумчиво сказал капитан. – Не знаю. Хрен знает, что там происходит. Может они из-за добычи поругались, может, предписание у них какое, может, и правда крыша поехала от чего-нибудь на борту «Аматерасу» или на этой сраной планете. Не знаю! Но говна мы с ними хлебнем, уверен.

– Может, тогда план улететь без них не такой уж плохой?

– По документам они официально на моём борту. К тому же сигнал бедствия мы уже зарегистрировали. Ну и, самое главное, я же с ними Наён отправил.

– Мда, – мрачно протянул Шекли, чувствуя, как в груди все сильнее сжимается узел тревоги. Спускаться на планету предельно не хотелось. Алан и так-то в последнее время не любил посещать чужие миры, испытывая к ним отвращение и страх. А тут после всего услышанного… Но отказаться он не мог, ведь речь тут идет о его прямых обязанностях.

– Короче, связали меня по рукам и ногам. Тут ещё Баркли со своими исследованиями, и самое мерзкое, отказать я ей не могу согласно контракту. А мне сейчас меньше всего хотелось бы отправлять кого-то на планету. Хрен знает, чего там ждать, – Майер снова сел за стол и внимательно посмотрел на Шекли. – Вы сядете недалеко от «Аматерасу», чтобы в случае необходимости оказать тем болванам помощь, но на достаточном расстоянии, чтобы, в случае чего, успеть свалить оттуда.

– Какова моя задача? – мрачно спросил Шекли. – Оказать, в случае необходимости, психологическую помощь Бейкеру и его людям?

– Да насрать мне на них, – поморщился Майер. – Главное, Наён вытащить. Нет, я хочу, чтобы ты присматривал за людьми Баркли. Вдруг там и правда какое-нибудь помешательство из-за планеты, или корабля… В общем, хочу, чтобы ты был начеку.

«Черт бы побрал «Аматерасу», эту планету, Бейкера и все что с ними связанно», – раздраженно думал Шекли, разглядывая космос через иллюминатор. Он перебрал в голове тысячи возможностей для отказа от этой миссии, однако не одна не подходила. Как психолог-эмпат он обязан обеспечивать психологическое здоровье экипажа и пассажиров не только на корабле, но и за его пределами, если это потребуется. Такое случалось нечасто, за свою почти пятнадцатилетнюю практику Алан смог вспомнить всего два случая. Вот третий…

Его плеча кто-то легонько коснулся. Конечно же, Леона. Она застала Шекли врасплох, легонько поцеловав его в губы.

– Эй, я думал, ты хотела соблюдать осторожность, – посмотрев по сторонам, проговорил Алан.

– Это тебе наудачу, – Леона обворожительно улыбнулась.

– Ты веришь в удачу? – вернул улыбку Шекли, впрочем, вышло неискренне.

– Волнуешься, – Леона кивнула на иллюминатор, ясно намекая на скорую вылазку.

– Нет… Да. Не знаю. Дурное предчувствие. Неприятно…

– О, глубокомысленно. Особенно для психолога.

Шекли вдруг остро захотел заключить эту игривую шутницу в объятия и поцеловать, но тут в тамбуре появился Вернадский. Он широко улыбнулся, увидев Алана и Леону, и энергичной походкой двинулся к ним.

– А я как раз вас ищу, – радостно объявил Михаил. – Ну что, напарник, похоже нам предстоят немыслимые подвиги?

– Напарник? – удивился Шекли.

– Ага. А что кэп тебе не сказал? Мы с тобой летим на «Прыгуне». Наша задача провести разведку, посмотреть, как там дела на «Аматерасу» и, по обстоятельствам, либо вернуться к «БиоЛабу», – он сядет где-то недалеко – либо остаться там. Ты проверишь, не спятили ли инженеры, а я помогу по технике, если надо будет. Таков план!

– Ясно. Нет, Майер об этой части не рассказал.

– А, ну, вот я рассказал. Ну что, – Вернадский ударил Алана по плечу, – готов к новой дуэли? Я как раз хотел обсудить с тобой онтологические основы Лейбница и Спинозы.

– Э-э, – растерялся Шекли. – Не думаю, что у нас будет на это время.

– Да шучу я!

Леона, весело наблюдавшая за ними, не сдержалась и хохотнула, Вернадский тут же переключился на неё:

– О, принцесса! Ты-то мне и нужна. Поможешь мне подготовить «БиоЛаб» и «Прыгуна» к вылету? А то, если я ещё и мозгами заниматься буду, на это целая вечность уйдет. А ты спец, тебе раз плюнуть!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.