Мирён Хван
Нежнее бабочки

Предисловие

Здравствуй, дорогой читатель, это не история о том, как спасти мир. Это – о том, как выжить в нём, когда внутри всё кажется чужим, когда каждый вдох даётся через силу, а зеркало отражает кого-то, кого ты больше не узнаёшь.

Главные герои этой книги – взрослые люди. Им больше восемнадцати. Они не дети, не подростки, не «просто переживают трудный период». Они – взрослые, которые смотрят в пустоту посреди обычного дня и не понимают, почему сердце бьётся, когда хочется, чтобы оно замолчало.

Эта книга не пропагандирует суицид. Она не пропагандирует самоповреждение. Она не даёт инструкций. Не романтизирует боль. Она просто говорит правду.

Правду о том, что такое бывает.Что есть люди, которые думают о смерти не как об угрозе, а как о возможном ответе на вопрос: «Зачем?». Что кто-то режет кожу не ради внимания, а потому что физическая боль – это единственный способ почувствовать, что ты ещё жив.Что кто-то плачет в ванной, потому что снаружи всё «в порядке», а внутри – трещина, которая не заживает.

Я писала это, потому что прошла через нечто похожее. Не для того, чтобы кого-то шокировать. Не ради драмы. А потому что мне не с кем было поговорить. Потому что я боялась, что, если скажу правду, меня сочтут слабой, опасной, «ненормальной». Потому что я думала: «Если скажу – станет хуже. Если промолчу – станет хуже». И выбрала молчание.

Но я хочу, чтобы теперь было иначе. Я хочу, чтобы кто-то, читающий эти строки, почувствовал: ты не один.Что твои мысли — это не приговор.Что ты не сломан.Что ты не «плохой».Что ты – живой человек, который переживает нечто невыносимое, но не одинокое.

Я не даю ответов. Я не говорю: «Всё будет хорошо». Я не знаю, будет ли. Но я знаю, что говорить об этом можно.Что просить помощи — это не слабость.Что быть невидимым – не значит быть никому не нужным.

Мне бы хотелось, чтобы рядом со мной в тот момент, когда я теряла себя, был кто-то, кто не сказал бы: «Да брось, у всех проблемы». Кто просто сел бы рядом. Молча. Или спросил: «Ты хочешь поговорить?». Или: «Я здесь».

Эта книга – мой способ быть рядом. Не как врач. Не как спаситель. Просто как человек, который знает: иногда достаточно знать, что ты не один.

Если тебе тяжело – пожалуйста, найди кого-то, кому можно сказать правду.Ты заслуживаешь быть услышанным.Ты заслуживаешь быть живым.

– Хван Мирён

Глава 1. "Бабочка во тьме"

Ночь. Ветер развевал последние листья на деревьях. Еще немного, и они упадут. Рена сидела на скамейке в пустом парке. Уже поздно, на улице прохладно, но она была в шортах и толстовке. Где-то вдалеке раздался шелест листьев, тень скрывала его. Движения быстрые и точные. Он остановился за её спиной и занёс над ней нож.

– Долго же ты, – тихо сказала Рена, не поворачиваясь. Она лишь взяла бутылку красного вина, которая стояла около её ног, и сделала глоток. – И за это я плачу?

Он остановился на миг, удивлённый её поведением. Он ожидал криков, страха, попыток убежать, но вместо этого она просто сидела на скамейке и ждала, будто встреча с киллером в тёмном парке – совершенно нормальна. Рена приподняла бровь, сделала ещё глоток вина из бутылки и включила музыку на телефоне. Заиграла тихая мелодия, немного печальная, но спокойная.

– Ну…? – скучающе спросила она.

Её спокойствие выводило его из себя. Он приблизился, его глаза стали холоднее стали. Она просто сидела, спокойно пила вино и слушала музыку, словно они встретились на вечеринке. Это разозлило его ещё сильнее.

– Ты знаешь, кто я? – спросил он низким и опасным голосом.

– Да… – Девушка прикурила сигарету и поправила свои красные волосы. – Я тебя и наняла…

– Ты меня… наняла? – он произнёс слова медленно, будто пытаясь поверить.

Мужчина нахмурился, удивлённый её ответом. Он ожидал страха, но вместо этого услышал полное спокойствие. И то, что она сказала, ещё сильнее сбило его с толку. Рена сделала ещё глоток вина и затянулась сигаретой.

– Угу, – шумно выдохнула она. – Да, я наняла тебя, – она притихла на мгновение, а потом продолжила хриплым голосом, – чтобы убить саму себя. Я тебе заплатила.

Киллер смотрел на неё, его глаза расширились от удивления. Он ожидал многое, но это… Это было последнее, что он думал услышать. Кто хочет себя убить? И почему она выбрала именно его?

– Это какая-то шутка? – спросил он, его голос звучал менее уверенно, чем хотелось бы. Взгляд скользил по её лицу в попытке найти ответы в ней.

– Нет… – она продолжала пить и курить, тихо подпевая песне из динамика телефона. – Вовсе нет, не шутка. Ну? Давай, делай своё дело, замети следы и исчезни в ночи… Или как ты это делаешь?

Он вдруг рассмеялся – резко, сухо, без тени веселья. Он шагнул ближе, наклонился, чтобы их глаза были на одном уровне, и выхватил у неё сигарету, затушив её резким движением.

– Нет. – Его голос прозвучал как лезвие, прижатое к горлу. – Ты думаешь, я твой инструмент? Что я просто выполню приказ, потому что ты заплатила? Я не собака на цепи. И если ты хочешь умереть – разберись сама. – Он резко выпрямился, отбрасывая окурок в сторону. – А деньги… оставь себе. На врача.

Развернулся, чтобы уйти, но в последний момент бросил через плечо:

– И выключи эту дурацкую музыку.

– Ладно, найду другого, – девушка опять взяла бутылку и немного покрутила её в руке. – А вообще, ты прав, я могу и сама разобраться.

Но не успела Рена сделать глоток, мужчина резко обернулся, шагнул обратно и вырвал у неё бутылку, разбив её о спинку скамейки. Стекло разлетелось, как хрустальный дождь.

– Прекрати. – Его голос был уже не просто холодным – он буквально горел яростью. – Ты думаешь, это игра? Что смерть – это способ убежать? Нет. Это конец. Без музыки, без вина, без шанса передумать. – Он схватил её за подбородок, заставив встретиться взглядом. – Если тебе плохо – скажи. Если не видишь выхода – ищи. Но не делай из меня своего палача. – Отпустив её, шагнул назад. – Живи. Или сдохни. Но без меня. – Он резко развернулся и исчез в темноте, оставив её одну с осколками и тишиной.

Рена подобрала осколок и начала вертеть его в руке.

– Хорошо, что там мало оставалось… – сказала она сама себе и прикурила еще сигарету, продолжая рассматривать осколок.

Киллер остановился за углом здания кофейни, его руки сжались в кулаки, а глаза снова переместились на скамейку, где она осталась одна. Он знал, что должен был уйти, но что-то удерживало его – беспокойство или… что? Слушал ли он свой разум или сердце – он не знал.

Но вдруг развернулся, возвращаясь в темноту, и остановился у дерева – достаточно близко, чтобы слышать её, но слишком далеко, чтобы его заметили. На бедре появилась полоска, но на лице всё так же было безразличие.

– Такая же, как и вчера… – появились красные капельки.

Мужчина двинулся вперед, как тень, выхватывая осколок из её руки быстрым, точным движением – так, чтобы не оставить ей даже шанса продолжить.

– Нет. – Его голос уже не был ледяным – он звучал почти… отчаянно? – Ты хочешь боли? Хочешь доказать себе, что можешь это выдержать? Хорошо. Тогда смотри.

Он резко закатал рукав, обнажив старые шрамы – неровные, грубые, как дорожная карта чужого ада.

– Видишь? Это не делает тебя сильнее. Это просто… остаётся.

Он схватил её за руку почти бережно.

– Домой. Сейчас. Или я закину тебя в ближайшую больницу, даже если придётся нести на руках.

Рена закатила свои рукава в ответ, где уже были не руки… А следы, рассказывающие мучительную историю её борьбы с самой собой. На них было больно и страшно смотреть.

– А я хочу, чтобы наконец-то пропало всё. – Голос Рены дрогнул от подступающих слёз безысходности.

Наёмник нахмурился, освещения было недостаточно, но и так было понятно, что руки были в плохом состоянии. Он аккуратно перехватил её под локоть, заставил встать.

– Никаких больниц. Пошли.

Он буквально потянул её за собой, уверенно направившись в сторону ближайшего здания. Он знал один небольшой, но чистенький отель недалеко отсюда. Нужно попасть туда, а там уже… что-нибудь придумает. Девушка пьяно шаталась, плетясь за ним и прихрамывая на одну ногу, красные капельки текли по бедру из пореза.

– Куда мы идём? Я не хочу… Отстань…

Он не отпускал её руку, шаги его были быстрыми и решительными, но при этом он следил, чтобы она не упала.

– Закрой рот и иди. – Голос звучал жестко, но в нём уже не было злости – только упрямая решимость. – Если не хочешь в больницу – значит, будем делать по-моему. Ты уже достаточно навредила себе. Хватит.

Он толкнул дверь ближайшего отеля – дешёвого, но чистого – и, не обращая внимания на удивлённый взгляд администратора, бросил на стойку пачку денег.

– Номер. Сейчас.

Его взгляд был настолько ледяным, что вопросов не возникло. Администратор быстро оформила документы и отдала ключ от номера. Мужчина повел Рену по коридору, втащил её в номер, резко закрыв дверь ногой. Бросил ключи на тумбу и тут же развернул её к свету – теперь чётко видны были все следы её "работы". Бледные шрамы, свежие порезы, синяки от старых попыток… Его лицо исказилось – не злостью, а чем-то другим.

– Сядь. – Толкнул её на кровать, достал из тумбочки около кровати аптечку, вытащил оттуда антисептик и грубо схватил её за запястье.

– Будешь вырываться – будет больнее.

Но его движения при обработке ран были… осторожными. Словно боялся сделать ещё хуже. Он обработал и свежий порез на бедре, и царапины на руках.

– Ты хочешь, чтобы всё пропало? – вдруг спросил он, не поднимая глаз. – Не получится. Даже если умрёшь, боль останется. Только уже не в тебе, а в тех, кому ты небезразлична.

Он заклеил самый свежий порез пластырем (с котёнком, потому что другого не нашёл).

– Теперь спи. А утром… разберёмся.

И сел в кресло у окна – словно часовой, который не позволит ей снова навредить себе. Она лежала на спине, а ноги в черных кедах оставались на полу.

– Да никому я не нужна, смысла в моей жизни тоже ноль, – Рена рассматривала потолок.

Он молча слушал её слова, но его взгляд снова переместился на старые шрамы на её руках. Он молчал слишком долго. Ему захотелось крикнуть, тряхнуть её за плечи, заставить посмотреть в глаза… Но он только с силой сжал кулаки, словно стараясь подавить вспышку эмоций.

– Ты нужна мне. – Он перебил её, голос звучал почти тихо, будто он делился самым сокровенным. Каким-то другим, давно забытым голосом.

– Это ложь, мы даже имён друг друга не знаем. Возможно, ты говоришь это из жалости.

– Да, мы не знакомы. – Он перевёл взгляд на неё, но его глаза всё ещё оставались темными, будто прячущие какие-то тайны. – Я не знаю твоего любимого цвета, вкусы в еде или музыку, которую любишь и ненавидишь. Я только знаю одно… – Он сделал паузу, словно подбирая слова.

Он резко встал с кресла, подошёл к кровати и наклонился так близко, что их дыхание смешалось. Его глаза горели – не холодом, а чем-то яростным и живым.

– Ты думаешь, я стал бы тратить время на случайную тварь с улицы? – голос сорвался на низкий шёпот. – Я видел сотни таких, как ты. Они либо сдыхают в переулках, либо стреляются в заброшенных домах. Но ты… – Он схватил её за плечи, не давая отвернуться.

– Ты заставила меня остановиться. Значит, где-то там, – ткнул пальцем ей в грудь, – ещё есть искра. И я вытащу её, даже если придётся сжечь себя. – Отпустил её, резко выпрямился. – А теперь сними эти чёртовы кроссовки. Мы оба знаем – ты не убежишь.

Рена помотала головой, алкоголь все еще не отпускал её.

– Не хочу, отстань, – она закрыла глаза и громко вздохнула.

Он резко наклонился, схватил её за щиколотки и начал развязывать шнурки с яростной точностью, словно это была бомба, которую нужно обезвредить.

– Заткнись. Ты уже сделала достаточно глупостей на сегодня.

Сорвал один кед, швырнул его в угол, затем принялся за второй. Голос сквозь зубы:

– Если будешь пинаться – привяжу простынёй к кровати. Проверено – работает.

Второй кед тоже грохнулся об пол. Он откинулся назад, оценивая свою "работу".

– Теперь спи. Завтра… – резко выдохнул, – …завтра разберёмся с этим бардаком.

И снова устроился в кресле на "вахту", закинув ноги на стол. Но на этот раз… положил перед собой её телефон.

– И да, я сменил пароль. На "не-умри-идиотка".

– Эй… Ну чего ты пристал? Отдай… – Рена вытянула руку. – Дааай… – она пьяно выдохнула – ик…

Он молча смотрел, как она тянется к телефону, словно котёнок, который хочет поймать мячик. Но как только её пальцы почти дотянулись, он резко перехватил запястье, удерживая на весу.

– Не так быстро, малявка. Ты думаешь, я идиот? – Отложил телефон подальше, продолжая крепко держать её запястье.

Девушка хмуро посмотрела на его руку, держащую её. – Эй… – потом хмыкнула и начала качать рукой.

Мужчина смотрел на её попытки вырваться с почти ироничным лицом, словно наблюдал за котёнком, который дёргает лапой попавшую в капкан мышку.

– Ты же понимаешь, что это ни фига не работает?

Его хватка была крепче стали, не давала даже чуть-чуть сдвинуться, а она и не особо пыталась вырваться. Он чуть склонил голову на бок, рассматривая её с лёгкой усмешкой. Рена обречённо вздохнула и закрыла глаза, всё ещё лёжа на спине поперёк кровати. Наёмник молчал некоторое время, просто смотря, как она лежит с закрытыми глазами, её запястье всё ещё в его ладони. Его взгляд снова скользил по её телу, останавливаясь на свежем порезе на бедре… В сознании мелькнула мысль…

– Можешь открыть глаза, – произнёс он наконец, не отпуская её. Голос был немного мягче, чем раньше.

Она открыла глаза и с трудом сфокусировала взгляд на нём.

– Чего ещё?

Его взгляд встретился с её. Он молчал, словно решал что-то в своей голове. Потом чуть наклонился, всё ещё держа её запястье, встряхнул головой.

– Не двигайся, – и свободной рукой начал расстёгивать свой ремень.

– Ты решил меня трахнуть? – опять пьяно икнула. – Только чур, я буду лежать бревном…

Он резко остановился, его пальцы замерли на пряжке ремня. Глаза сузились, в них вспыхнуло что-то между яростью и недоумением.

– Что? – Резко дёрнул ремень на место, будто обжёгшись. – Ты… – голос сорвался на хриплый шёпот, – ты серьёзно думаешь, что я…

Он внезапно резко отшатнулся от кровати, будто она внезапно загорелась. Его лицо на секунду исказилось – возможно, впервые за вечер он выглядел растерянным.

– Чёрт. Чёрт.

Развернулся к двери, схватился за косяк, словно для равновесия. Когда заговорил снова, голос звучал хрипло и прерывисто:

– Я… пойду… ванная… Холодная вода… Пять минут. – Киллер буквально вылетел за дверь ванной, хлопнув ею.

Девушка привстала на кровати, стянула с себя толстовку и майку и осталась лежать в шортах и лифчике. За стеной всё ещё слышался звук льющейся воды. Прошла почти целая вечность, но на самом деле всего две минуты, и вдруг дверь ванной открылась. Он буквально выпрыгнул оттуда, волосы мокрые, капли воды струились по лицу, на нём были штаны, футболка висела на плече. Он замер, увидев её на кровати. Рена приподняла голову на секунду и плюхнулась обратно, как будто ничего такого и не происходит. Он стоял словно оледенев. Его взгляд скользнул по её телу, задержавшись на груди в лифчике. Дышал он тяжело, словно пробежал марафон. А потом будто что-то внутри него сломалось. Он шагнул к кровати и в его глазах полыхало нечто другое, не злость и даже не холод… Наёмник резко выдохнул через нос, провёл ладонью по лицу и круто развернулся. Схватил свою куртку с кресла и накрыл её с головой, как будто запаковывая опасный груз.

– Хватит. Ты пьяна до чёртиков, у тебя в голове каша, а я не настолько ублюдок, – голос его звучал хрипло, будто он говорил сквозь стиснутые зубы. – Если завтра утром повторишь это трезвой – тогда поговорим. А сейчас спи.

Он отошёл к окну, распахнул его настежь, впуская ледяной воздух, и закурил, явно пытаясь успокоить дрожь в руках. Девушка съёжилась от холода на кровати, но ничего не сказала. Мужчина бросил взгляд на неё. Внутри всё буквально вопило: "Прикоснись к ней, согрей её, держи в своих руках… Не давай ледяной темноте поглотить её". Но он лишь сильнее стиснул зубы и снова отвернулся к окну, затягиваясь сигаретой. И вдруг услышал её хныканье, тихое, едва различимое под рёвом ветра. Его взгляд метнулся к кровати. Он видел, как она съёжилась под курткой, дрожала словно маленький замёрзший котёнок. В груди что-то сдавило, и он не в силах был больше просто стоять и смотреть, за три широких шага вернулся к кровати, резко сдёрнул куртку, и в следующий миг уже устроился позади неё. Он буквально вдавил её в себя, пытаясь своим телом согреть её. Его руки обхватили её, плотно прижимая к своей груди. Она почувствовала, насколько он горячий – как печка в зимнюю ночь. Он уткнулся подбородком в её макушку, прикрыв глаза, стараясь утихомирить бушующий сердечный ритм.

– Ты дура.

Рена немножко поёрзала, а потом успокоилась и сонно выдохнула:

– Знаю…

Он чувствовал, как её дыхание становится медленнее, глубже – её тело сдавалось усталости, алкоголю и теплу его объятий. Его руки слегка ослабили хватку, но не отпустили.

– И всё равно не отпущу, – прошептал он ей в макушку, слова почти терялись в её волосах. – Потому что кто-то должен держать тебя, пока ты не научишься держаться сама.

И так они и остались: её спина к его груди, его дыхание в её волосах, его руки вокруг её талии. Ветер за окном выл, но здесь, в этой дешёвой гостиничной комнате, было тихо.

Глава 2. "Бабочка, что больше не взлетит"

Он проснулся от собственного хрипа. Опять этот сон: мать, окровавленный пол, запах гари. Энтони резко сел, сжимая в кулаке серебряную звёздочку на цепочке. Металл впивался в кожу – больно, но это боль настоящая. Значит, он ещё здесь.

Он помнил всё – до мельчайших деталей.

Шестнадцать. Возраст, когда мир должен раскрываться, как книга. Для него он захлопнулся с хрустом сломанной кости.

…Тот день начался как любой другой. За окном буйно цвёл жасмин, его сладкий запах просачивался сквозь приоткрытую форточку. Мать в лёгком светло-голубом платье, словно бабочка, на её шее цепочка с звёздочкой. Волосы собраны в небрежный пучок, несколько прядей выбились, падают на лицо. Она нарезала яблоки для пирога. Она всегда пекла, когда была счастлива.

– Мой маленький рыцарь, – улыбнулась она, увидев его в дверях. – Поможешь?

Он кивнул, подошёл. Её рука коснулась его щеки – тёплая, пахнущая корицей и тестом. Он запомнил это прикосновение до мельчайших оттенков: мягкость кожи, лёгкое дрожание пальцев, будто она едва сдерживала радость.

Потом – звук. Скрип двери. Тяжёлые шаги. Отец.

Энтони замер. Мать резко опустила нож, её лицо изменилось – не страх, нет, скорее узнавание чего-то неизбежного. Она быстро шагнула к нему, прикрывая собой, прошептала:

– Иди в комнату. Закройся.

Но он не ушёл. Стоял как вкопанный, глядя, как отец приближается – пьяный, с глазами, пустыми, как выбитые окна.

– Опять печёшь? – хрипло спросил отец. – На что? На чьи деньги?!

Мать выпрямилась. В её голосе – сталь, которой он никогда не слышал:

– Уходи. Здесь тебе не место.

Удар.

Первый пришёлся ей в плечо. Она вскрикнула, но не отступила. Второй – в лицо. Кровь брызнула на нежно голубое платье, на стол, на недорезанные яблоки. Энтони закричал – или думал, что закричал, потому что звука не было, только безмолвный вопль внутри.

Отец схватил её за волосы, рванул назад. Мать упала, ударившись головой о край стола. В этот момент что-то в Энтони сломалось. Не страх. Не гнев. А тишина – холодная, абсолютная, как вакуум.

Он бросился вперёд. Не думая. Не чувствуя. Руки сами нашли нож на столе – тот самый, с резной деревянной ручкой, который она любила.

– Нет! – крикнула она.

Слишком поздно.

Нож вошёл в горло отца. Один раз. Второй. Третий. Кровь – горячая, липкая – залила его ладони, рубашку, пол. Отец упал, хрипя, царапая пальцами паркет.

Энтони стоял над ним. В ушах – звон. В глазах – красное марево. Он повернулся к матери.

Она лежала неподвижно. Глаза открыты. Смотрели на него. Не с болью. Не с гневом. С прощением.

– Прости… – прошептал он, падая на колени.

Её рука дрогнула. Пальцы потянулись к его лицу, но не дотянулись. Остановились в воздухе, как будто хотели что-то сказать, но слова уже ушли.

Тишина.

Только запах жасмина. И крови.

– Мама… – прошептал он, сжимая звёздочку. – Я не знаю, как дышать.

Тишина. Только дождь стучал в стекло, как его сердце.

Он лёг, закрыл глаза. Перед внутренним взором – бабочка, бьющаяся о бетон. Не о стекло. Не о стену. О мир, который больше не пропускает свет.

Но она всё ещё билась.

И это было страшнее всего.

Постепенно дыхание стало ровнее. Тело расслабилось – не полностью, конечно, но достаточно, чтобы усталость начала брать своё. Он чувствовал, как сознание плавится, растекается, словно воск свечи, которую забыли погасить.

В ушах всё ещё стоял шум дождя – монотонный, убаюкивающий. Капли отбивали ритм, похожий на сердцебиение. Тук-тук. Тук-тук. Словно кто-то невидимый стучался в дверь его разума, прося впустить.

Он не сопротивлялся.

Мысли стали тягучими, как мёд. Образы прошлого расплывались, смешивались, теряли чёткость. Мать. Отец. Нож. Кровь. Рена. Её глаза – серо-голубые, пустые, но в них что-то теплилось. Что-то, что он не мог назвать.

Тепло.

Это слово всплыло неожиданно. Не как мысль, а как ощущение – мягкое, почти забытое. Он попытался ухватиться за него, но оно ускользнуло, оставив лишь смутный след, как светлячок в ночи.

Он перевернулся на бок, уткнувшись лицом в подушку. Запах дешёвого гостиничного белья – выстиранный до жёсткости, но всё ещё хранящий слабый аромат кондиционера – на мгновение вернул его в реальность. Но реальность уже таяла.

Сознание начало проваливаться в тёмную, тёплую пустоту.

Ещё немного…

Он почти отпустил себя. Почти растворился в этой мягкой, обволакивающей темноте. Где нет вопросов. Нет вины. Нет прошлого. Только тишина. Только покой.

И в этот момент —

Тихий всхлип.

Не сон. Не эхо прошлого. Звук – здесь, в этой комнате.

Энтони резко повернул голову.

Рена лежала на боку, свернувшись, как ребёнок. Её лицо – бледное, с разводами туши, прилипшими к щекам. Волосы спутались, на губах – след от вина. От неё пахло перегаром, но сквозь этот резкий запах пробивался другой – тёплый, человеческий, почти забытый. Запах цветов, цитруса, тёплого весеннего дня.

Она плакала во сне. Беззвучно, только плечи вздрагивали, а пальцы сжимали в ком простыни.

В этот момент он вспомнил.

Вспомнил всё.

Картинки менялись одна за другой.

Он вспомнил ощущение: что-то не так. Не угроза – а скорее… несоответствие. Как будто он пришёл на спектакль, где все роли перепутаны.

Силуэт на скамейке. Неподвижный, почти сливающийся с ночью. Никаких криков, никаких попыток убежать. Только неторопливые движения: рука тянется к бутылке, губы касаются стекла, вспышка огня от зажигалки.

Музыка – тихая, печальная, словно саундтрек к чьему-то прощанию. Она звучит слишком спокойно для ситуации, слишком… буднично.

Обрывки фраз, приглушённые, как сквозь вату. Голос – её голос – ровный, почти безразличный, но с ноткой вызова или, может, усталости. Он не может разобрать.

Что-то про оплату. Про заказ. Про конец.

«Ты думаешь, я твой инструмент? Что я просто выполню приказ, потому что ты заплатила?» – его собственные слова эхом отдавались в голове.

Осколки стекла, разлетающиеся в свете редких фонарей. Его рука – сжатая в кулак, потом резко взмахнувшая. Звон, будто крик, оборвавшийся на полуслове.

Её лицо – без страха, без слёз. Только усталость, такая глубокая, что она кажется старше самой ночи.

Тень, скрывающая его. Взгляд, прикованный к её рукам. Движение – резкое, почти судорожное. Осколок в её пальцах, капля крови, медленно стекающая по её бедру.

Его собственный рукав закатан. Шрамы – неровные, грубые, как карта чужого ада. Он показывает их, но не помнит, что говорит. Слова теряются в гуле крови в ушах.

Только ощущение: он пытается донести что-то важное. Что-то, что знает по собственному опыту. Что-то, чего она, кажется, не хочет слышать.

Её взгляд – на его шрамах, потом на его лице. В нём что-то меняется. Не страх. Не благодарность. Что-то неуловимое, как тень на ветру.

Тогда он отвернулся. Ушёл.

Потом – вернулся.

Почему?

Потому что в её глазах было то же, что в глазах матери: прощение. Не за что-то конкретное, а просто – за то, что он есть.

Рена всхлипнула снова. Энтони сжал кулаки, пытаясь удержать поток воспоминаний. Они накатывали волнами – размытые, обрывочные, но от этого не менее болезненные.

Он смотрел на её спящее лицо – бледное, с разводами туши, – и понимал: она не просто случайная женщина. Не просто человек, с которым его свела судьба.

Она была зеркалом. Зеркалом его собственного отчаяния, его невысказанных страхов, его молчаливых вопросов.

«Я не собака на цепи», – говорил он ей тогда.

Но сейчас он лежал здесь, рядом с ней, и понимал: он уже на цепи. Только цепь эта – не из металла, а из её слёз, её дыхания, её тепла.

Перед внутренним взором снова возникла мать – её прощальный взгляд, кровь на светло-голубом,как небо, платье, запах жасмина.

Два мира. Два сна. Две женщины.

Одна – ушла навсегда.Другая – лежит рядом, живая, тёплая, плачущая. Её серо-голубые глаза сейчас закрыты, но он помнил, как они смотрели на него – без ненависти, без страха, почти… с надеждой. С надеждой, что все её мучения закончатся. С безмолвным прощением того, что он должен был с ней сделать… но по итогу, не сделал.

Можно ли коснуться?Что, если она проснётся и увидит его – того, кто должен был стать её концом?

Дождь за окном усилился. Капли били в стекло, будто пытались пробиться внутрь. Или – выбить наружу то, что он так долго прятал.

Рена всхлипнула снова. На этот раз громче.

– Нет… не надо… – прошептала она сквозь сон.

Он всё-таки коснулся. Лёгким движением провёл пальцами по её волосам, убирая прядь с лица.

Её дыхание стало ровнее. Она прижалась к его руке, даже не проснувшись.

А он замер.

Потому что впервые за годы его рука – рука убийцы – стала для кого-то убежищем.

И впервые за долгие годы ему захотелось, чтобы утро не наступало. Чтобы эта ночь, этот момент, это тепло – остались навсегда.

Чтобы бабочка наконец перестала биться о бетон.Чтобы мир снова стал прозрачным.

Хотя бы на мгновение.

Глава 3. "Бабочка на краю паутины"

Те же стены. Рена отлично их помнила – шершавые, тёплые от проходящих в них труб. Будто дом дышал сквозь них, медленно, тяжело, как старик с больным сердцем. И этот пол… Она помнила, как больно на него падать. Паркет, выкрашенный в приятный оттенок пепельно-коричневого, – он казался таким спокойным, таким уютным в солнечных лучах. Но Рена знала: он холодный. Слишком холодный. Она помнила, как лежала на нём, прижавшись щекой к жёстким доскам, и этот холод помогал хоть как-то успокоить боль после удара. Боль. Она жила в памяти отдельными вспышками: здесь – на щеке, там – в шее, в животе, спине, руках. Рена могла бы нарисовать карту своих шрамов, не касаясь кожи. Могла бы перечислить все места, где когда-то сломалось что-то внутри.

Она помнила этот зверский взгляд. Не глаза – нет, она не могла вспомнить их цвет или форму. Только ощущение: будто на неё смотрит не человек, а зверь, загнанный в угол и готовый рвать всё вокруг. Помнила, как воздуха становилось всё меньше, как слёзы затуманивали глаза. Но ей не нужно было видеть, чтобы знать: сейчас будет ещё хуже, чем пару минут назад.

Один и тот же сон слишком часто навещал её в последнее время. Перед ней – тёмная фигура того, кого она хотела забыть навсегда. Силуэт без лица, без черт – лишь сгусток тени, от которого веяло ледяным ужасом. Потом вспышка – но не света. Просто от боли в животе после удара в глазах всё вспыхнуло на секунду и тут же погасло. Ещё удар – в этот раз по ногам, чтобы она не могла убежать. Рена пытается закричать, позвать свою маму, но ничего не получается: вместо крика – лишь хриплые стоны, сдавленные, беспомощные. Вместо помощи – ещё град ударов: по спине, по рукам, по голове. На полу уже кровавое месиво. Капли крови на пепельно-коричневом паркете, будто жуткие символы, которые она не может расшифровать. Мир сузился до размеров этой комнаты, до запаха железа и пота, до тяжёлого дыхания над ухом. Она чувствовала, как силы покидают тело, как сознание начинает расплываться, словно акварель под дождём. Рена понимала, что не должна кричать и плакать – ведь будет только хуже. Слёзы лишь распалят его ярость, а крик только разозлит ещё сильнее. Она сжалась в комок, прикрывая голову руками, пытаясь стать меньше, незаметнее, будто если она исчезнет, всё это тоже исчезнет. Во сне она снова слышала этот голос – низкий, хриплый, искажённый злобой:

– Тише. Ты же не хочешь, чтобы стало ещё больнее? И она молчала, застывала, дышала через раз.

Рена резко проснулась, задыхаясь. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот пробьёт рёбра. Ладони были влажными, волосы прилипли ко лбу. Она села на кровати, обхватив себя руками, и уставилась в темноту. Только через время Рена поняла, что она не там, не там, где только что была. Кошмар отступил, оставив после себя липкий холод и дрожь в руках. Она сейчас где-то… но где? Рена оглянулась, пытаясь сфокусировать взгляд. Вокруг – не та комната с шершавыми стенами и кровавыми пятнами на паркете. Здесь всё иначе: мягкий полумрак, едва уловимый аромат лаванды в воздухе, ровное, спокойное дыхание рядом. Рядом кто-то лежит. Близко, почти касаясь плечом. Человек тихо и спокойно дышит, держит её – крепко, но бережно, так, словно боится потревожить. Рена почувствовала тепло его ладони на своей руке, услышала ровное биение сердца – не своё, чужое, но отчего-то такое знакомое и успокаивающее.

Когда в окно просачивался свет фар мимо проезжающих машин, она могла немного рассмотреть его лицо. Спокойное, безмятежное. Мягкие черты, гладкий лоб с едва заметной морщинкой, придающей интеллигентность. Брови слегка изогнутые, подчёркивающие выразительность взгляда – даже когда глаза закрыты, их форма добавляет лицу лёгкую нотку загадочности. Глаза с азиатским разрезом сейчас закрыты, но длинные ресницы создают ощущение глубины и чувственности. Рена поймала себя на мысли: когда он их откроет, наверняка взгляд окажется пронзительным и живым. Прямой, аккуратный нос с мягкими контурами. Пухлые губы, расслабленные во сне. Скулы выраженные, но не резкие – в них нет агрессии, лишь чёткость линий.

В нём сочетались внутренняя сила и хрупкость. Казалось, это лицо хранило множество нераскрытых историй, манило разгадать его тайну. От него веяло спокойствием – таким, какого Рена давно не чувствовала. Она невольно задержала дыхание, боясь нарушить этот момент. В груди что-то дрогнуло – не страх, а удивление, робкое любопытство. Кто он? Как оказался здесь? Почему держит её так, будто она – самое ценное, что есть в этом мире?

Рена осторожно коснулась его запястья – тёплого, живого. Пальцы чуть дрогнули под её прикосновением, но он не проснулся. Дыхание осталось ровным, спокойным.

Постепенно в её голову стали возвращаться обрывки вечера.

Она пьяная сидит в парке – на холодной скамейке, сжимая в руке полупустую бутылку. Бог знает, сколько она выпила. Алкоголь не принёс облегчения, лишь размыл края реальности, сделал мир ещё более чужим и враждебным. Она ждала. Ждала того, кто должен избавить её от мучений. Того, кто должен был лишить её жизни. В памяти всплывали фрагменты: тусклый свет фонаря, качающиеся ветви деревьев, чьи-то шаги вдалеке – то приближающиеся, то удаляющиеся. Она помнила, как он появился – из-за спины, будто возник из сумрака между фонарными столбами. Высокий, спокойный, с голосом, который звучал слишком ясно на фоне городского гула. Она помнила, как он пытался до неё что-то донести – что-то важное. Что-то про силу, про выбор, про то, что тьма не вечна, даже если кажется, что она поглотила всё. Слова звучали странно, почти нелепо в тот момент, когда внутри у неё всё кричало: «Хватит!». Но он повторял их снова и снова – тихо, настойчиво, без пафоса и пустых утешений.

Рена застыла, не отрывая от него взгляда, и её лицо начало полыхать. В памяти, словно кадры ускоренной киноплёнки, проносились обрывки. Потом он схватил её за руку и потащил за собой – решительно, но без грубости. Она едва успевала переставлять ноги, мир вокруг покачивался, а в голове шумело от выпитого. Они оказались в номере отеля – свет лампы под жёлтым абажуром, запах свежего постельного белья, тишина, нарушаемая лишь их неровным дыханием. Он толкнул её на кровать – не резко, а скорее настойчиво, чтобы она наконец села и перестала метаться по комнате. Затем опустился рядом на колени, достал из тумбочки аптечку. «Сиди смирно», – его голос звучал строго, но в нём не было злости. Он начал обрабатывать её раны: ссадины на локтях, разбитые костяшки пальцев, царапины на руках и бедре. Каждое прикосновение было осторожным, почти бережным. Рена чувствовала тепло его пальцев, слышала его сосредоточенное дыхание. , проносились обрывки прошлой ночи

Постепенно алкоголь отступал, а вместе с ним – туман отчаяния. Она присмотрелась к нему внимательнее: линии скул, изгиб губ, сосредоточенность во взгляде. И вдруг почувствовала притяжение – сильное, неожиданное, сбивающее с толку. Боже, она вспомнила свои пошлые мысли. Как сняла с себя футболку и толстовку, оставшись в одном бюстгальтере. Как смотрела на него вызывающе, почти провоцируя. «Ну же, – шептало что-то внутри, – возьми то, что я предлагаю. Забудь обо всём, просто будь со мной сейчас».

Стоп.

Рена приподняла одеяло, быстро проверила – трусы и шорты всё ещё на ней. Бюстгальтер тоже. Значит, ничего не было. Ничего же не было?

Она выдохнула с облегчением, но тут же поймала себя на странном чувстве – не только радости от того, что границы не были перейдены, но и… лёгкого разочарования?

Мужчина пошевелился во сне, перевернулся на бок. Ресницы дрогнули, но не открылись. Он выглядел таким беззащитным, почти мальчишеским – совсем не таким, каким был ночью: твёрдым, собранным, способным взять на себя ответственность за чужую сломанную душу.

Рена осторожно откинулась на подушку, стараясь не шуметь. Сердце билось неровно – то замирало, то пускалось вскачь. В груди клубилось что-то новое: благодарность, смущение, робкая надежда. «Он мог воспользоваться моей слабостью, – подумала она. – Мог сделать вид, что согласен на эту игру. Но не стал».

Она протянула руку, замерла в сантиметре от его плеча – хотела коснуться, убедиться, что он настоящий, что это не очередной сон. Но не решилась. Опустила ладонь обратно на одеяло. Рена какое-то время просто лежала и рассматривала всё вокруг: потолок с едва заметной трещиной, расходящейся от люстры, как паутинка; стены, оклеенные бежевыми обоями с тиснёным узором; окно с неплотно задёрнутыми шторами, сквозь которые пробивались первые лучи рассвета. Потом её взгляд снова и снова возвращался к нему – к мужчине, который спас её прошлой ночью, хотя должен был стать её концом. Он спал, чуть повернувшись набок, лицо расслаблено, дыхание ровное. В утреннем свете черты казались ещё более выразительными: мягкие линии скул, аккуратный нос, губы, в уголках которых будто застыла едва заметная улыбка. Ничего в его облике не напоминало о профессии наёмника – ни жестокости в чертах, ни напряжения в позе, ни ауры угрозы. Наоборот, он выглядел почти беззащитным во сне. «Как его зовут?» – подумала Рена. Вопрос возник сам собой, но почему-то казался невероятно важным. Она вдруг остро захотела знать не только имя, но и всё остальное: как он вырос, что привело его к такой опасной жизни, почему выбрал путь, который большинство людей стараются обходить стороной. Её взгляд задержался на его руках – сильных, с заметными мозолями, с тонкими шрамами, пересекающими кожу. Руки бойца. Но вчера эти же руки были такими бережными, когда обрабатывали её раны. В памяти всплыли детали: как он аккуратно промокал ссадины, как хмурился, заметив особенно глубокий порез, как тихо говорил: «Терпи, сейчас станет легче». «Как он решился стать таким?..» – продолжала размышлять Рена. В её представлении наёмник – это холодный, расчётливый человек, лишённый сострадания. Но тот, кто лежал рядом, не вписывался в этот шаблон. Он мог бы оставить её в парке – пьяную, потерянную, готовую на самый отчаянный шаг. Мог бы воспользоваться её состоянием. Но вместо этого он привёл её сюда, позаботился о ней, защитил – даже от неё самой.

Рена откинулась на подушку, продолжая наблюдать. В голове постепенно складывался новый образ – не безликого наёмника из стереотипов, а человека со своей историей, болью и, возможно, своими демонами. И ей вдруг отчаянно захотелось узнать эту историю. Узнать его. Рена тихо подползла к нему ближе и прикрыла глаза. Почему-то рядом с ним ей было тепло, спокойно – так, как не было уже очень давно. Не нужно было притворяться сильной, не нужно было прятать дрожь в руках или страх в глазах. Здесь, в этой комнате, в этом мгновении она могла просто быть.

За окном окончательно рассвело. Лучи солнца, пробившиеся сквозь щель между шторами, легли на пол золотистой полосой. Город просыпался: где-то вдалеке загудел первый трамвай, донеслись приглушённые гудки машин, голоса прохожих – всё это звучало не раздражающе, а как будто… правильно. Как фон для нового начала.

Рена глубоко вдохнула, чувствуя, как внутри зарождается что-то новое – не страх и не отчаяние, а робкая надежда. И странное, почти детское любопытство: что будет дальше? Будет ли он рядом, когда она проснётся? Расскажет ли о себе? Или исчезнет, оставив после себя лишь след на подушке и запах чего-то свежего, почти лесного – будто он пришёл из другого мира? Она прислушалась к его дыханию – ровному, размеренному. Почувствовала едва уловимое тепло его тела, даже не касаясь его. И вдруг поняла: впервые за долгое время ей не нужно бежать. Не нужно прятаться. Не нужно бороться в одиночку. Мысли стали расплываться, терять чёткость. Усталость, накопившаяся за месяцы, годы, наконец взяла своё. Рена расслабилась, позволила себе отпустить всё – тревоги, сомнения, тяжесть прошлого. Она уснула с этими мыслями. И сейчас ей не снился тот кошмар. Ни тёмная фигура, ни удары, ни холод пола. Только тишина. Только покой. И ощущение, что кто-то невидимый наконец-то прикрыл её спину, взял на себя часть груза, который она так долго несла в одиночку. Во сне она слегка улыбнулась – едва заметно, почти неуловимо. Её рука, будто сама собой, чуть сдвинулась в сторону, словно пытаясь нащупать его ладонь. Но остановилась в сантиметре – ещё не готовая к полному доверию, но уже не отталкивающая возможность быть рядом. Мужчина пошевелился, повернул голову. На мгновение его пальцы почти коснулись её руки – случайно или осознанно, неизвестно. Он не проснулся, но что-то в его позе стало ещё спокойнее, будто и его душа, какая бы тяжёлая история за ней ни стояла, тоже нашла минутку передышки. Рассвет разливался по комнате, наполняя её мягким светом. Два человека спали рядом – два незнакомых мира, случайно столкнувшихся в точке боли и спасения. И где-то глубоко внутри каждого из них что-то начинало меняться.