Дмитрий Коровников
Курсант Империи – 8

Глава 1

Кровь на руках уже начала подсыхать, стягивая кожу тёмной коркой, когда я вырулил аэрокар Таши на главную воздушную магистраль.

Автопилот я отключил ещё на космодроме – в тот момент, когда машина, оторвавшись от бетонной площадки, едва не снесла ржавую вышку на выезде. Автоматика визжала предупреждениями, требовала снизить скорость, вернуться на маршрут, пристегнуть ремни – и ещё тысячу вещей, на которые у меня не было ни времени, ни нервов. Я ткнул в панель, вырубая электронного надсмотрщика, и повёл машину вручную. Штурвал мелко подрагивал от набегающего потока, встречные аэрокары шарахались в стороны, мигая аварийными огнями, – мне было плевать. На всё плевать, кроме одного.

На заднем сиденье лежала моя Таша. Спортивный костюм, в котором она была, потемнел от крови по всему правому боку. Я обмотал рану своей курткой, но ткань уже пропиталась насквозь, и тёмные капли мерно стекали на обивку сиденья.

– Васильков… – её голос донёсся сзади, тихий и надломленный. – Если разобьёшь мне машину… я тебя убью…

Шутит. Значит, в сознании. Значит, есть шанс.

– Молчи, – ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Береги силы.

Голос-то звучал ровно. А вот руки – нет. Трясущиеся пальцы скользили по штурвалу, оставляя бурые разводы на белом пластике. Я перехватил покрепче и вдавил ускоритель до упора.

Подмосковная темнота осталась позади, и теперь аэрокар нёсся над столицей на высоте двухсот метров, ныряя между эшелонами воздушного движения. Ночной город расстилался подо мной, равнодушный к чужим бедам, – мозаика огней, рекламные голограммы, пляшущие на фасадах зданий, светящиеся ленты мостов через Москву-реку. Я срезал грузовой коридор, где тяжёлые транспортники тащились в нижнем эшелоне, – и едва не влетел в посадочные огни одного из них. Гигантская туша грузовоза заслонила полнеба, оглушительный рёв его двигателей ударил по ушам, аэрокар швырнуло в сторону воздушной волной – и только рефлексы спасли нас обоих. Я вывернул штурвал, уходя от столкновения. Машину крутануло, прижало к корпусу транспортника, потом отбросило обратно. Таша за спиной охнула – тихо, сквозь стиснутые зубы.

– Прости, – процедил я, выравнивая курс. На ладонях выступил пот, смешиваясь с засохшей кровью, и штурвал стал скользким, как намыленный.

Мысли путались, перескакивая с одного на другое, но я заставлял себя думать, пытаясь восстановить картину произошедшего и разложить всё по полочкам.

Таша ушла к своему информатору. Одна. Потому что я отпустил её – как последний идиот. Потом – хлопок, глухой и короткий. Петренко упал. Стрельба со второго этажа: винтовка с глушителем, точная позиция, расчётливый огонь. Снайпер. Я ворвался в здание, перестрелка с тенью в коридоре. Ранил стрелка – видел, как тот схватился за бок, как дёрнулся в свете вспышки. Стрелок ушёл через восточное крыло. От преследования меня отвлёк крик Таши. И вот эта ужасная картина: она на полу, рядом – мёртвый, скорее всего. информатор, у обоих рваные раны. Это точно Валера – сучий потрох.

Рваные раны. Не пулевые – рваные. Контактное оружие ближнего боя. Старые знакомые мне щупальца. Значит, их было минимум двое. Соответственно, это не одиночка-маньяк, загнанный в угол, а скоординированная операция. Нас ждали и знали, что мы придем. Но, откуда? Неужели этот орден убийц – ушкуйники и в самом деле настолько мощная организация?

Вопросы громоздились друг на друга, и ни на один у меня не было ответа. Только кровь на руках и тишина с заднего сиденья, от которой сердце проваливалось в пустоту.

– Таша?

– М-м…

Жива. Дышит. Держится молодцом.

Я набрал Корнея. Дядя ответил после второго гудка – голос был сонный, но мгновенно собранный, как у человека, привыкшего к ночным звонкам с плохими новостями.

– Что случилось?

– Таша ранена. Тяжело. Сейчас я лечу в медцентр корпорации.

Пауза – ровно полсекунды. Ни «как ранена?», ни «кто стрелял?», ни «где ты, чёрт возьми, находишься?». Ни одного из тех вопросов, которые задал бы любой нормальный человек, получивший такой звонок в час ночи.

– Я свяжусь с Мельниковым. Он будет на месте.

Щелчок – и тишина. Мгновенная логистика, ноль лишних слов. Дядя умел собираться, когда это нужно. Впереди мелькнули посадочные огни очередного транспортника, и я бросил штурвал влево, уходя в соседний эшелон. Пальцы сами перехватили управление, глаза считали дистанцию до ближайших бортовых огней, а мысль о Корнее – о его невозмутимости, о полусекундной паузе вместо шквала вопросов – мысль эта мелькнула и ушла, вытесненная рёвом двигателей и тёмным пятном крови на периферии зрения. Сейчас – главное её довезти. Всё остальное – потом.

Минут семь-восемь знакомый силуэт медцентра выплыл из темноты. Я посадил машину прямо у входа в приёмное отделение – криво, с визгом тормозных систем, так что охранник за стойкой подпрыгнул и потянулся к оружию, прежде чем разглядел кто за рулём. Не теряя времени, я выскочил наружу. Распахнул заднюю дверь.

Таша лежала на боку, свернувшись, прижимая руки к животу. Глаза закрыты, лицо белее бумаги. Пульс бился на шее – слабый, но ровный.

– Держись, малышка, – сказал я и подхватил её на руки.

Она была лёгкая, как пушинка. Или это адреналин превращал меня в подъёмный кран – чёрт его знает. Таша слабо шевельнулась в моих руках, пальцы вцепились в ткань рубашки на моей груди, и этот жест – машинальный, бессознательный – отозвался внутри такой болью, что я едва не споткнулся на пороге.

Ночная смена уже была готова – Корней сработал. Двери распахнулись, навстречу выбежали два ассистента с антигравитационной каталкой, а за ними – Мельников собственной персоной. Наверное, спал, потому, как был взъерошенный, халат поверх домашней одежды – но глаза уже не сонные, а цепкие, рабочие. Он перехватил у меня Ташу с уверенностью человека, который проделывал это тысячу раз, и уложил на каталку. Пальцы нащупали пульс на запястье – раз, два, три – считая удары. Приподнял веко, посветил фонариком. Зрачок. Реакция. Развернул куртку, осмотрел рану – быстро, но внимательно, прощупывая края, оценивая глубину. Лицо главврача даже не изменилось – ни тени паники, ни гримасы. Только брови чуть сдвинулись, когда пальцы прошли вдоль рваного края раны.

– Проникающее. Глубокое. Характер нетипичный, – произнёс он, больше для ассистентов, чем для меня. – Готовьте вторую операционную. Полный набор для абдоминальной хирургии, кровезаменитель второго типа, регенерационный комплект.

Заскочили в холл, затем, в лифт, буквально через полминуты уже были в коридоре нужного этажа.

Сёстры-андроиды катили каталку рядом, параллельно подключая датчики и капельницы. Мельников повернулся ко мне. Его взгляд задержался на моих руках – в крови по локоть – и на лице мелькнуло что-то вроде сочувствия.

– А вы, Александр Иванович, лучше останетесь здесь. В операционной от вас проку не будет.

Я открыл было рот, чтобы возразить.

– Это не обсуждается, – добавил он уже на ходу, скрываясь за дверями операционной вместе с каталкой и ассистентами.

Двери сомкнулись и я остался один.

Любое медучреждение ночью, даже самое элитное, – странное место. Гудение кондиционеров, мерный стук какого-то механизма за стеной, белый свет ламп, выхолащивающий все тени. Пахло антисептиком – сладковатым, назойливым, забивающим всё остальное. Звуки собственных шагов казались мне неприлично громкими в этой стерильной тишине.

Я сполз по стене и сел прямо на пол. Вытянул ноги. Затылок упёрся в холодный пластик стеновой панели. Потолок наверху – белый, ровный, безразличный, как лицо судьи, который уже вынес приговор, но ещё не зачитал. Кондиционер гнал прохладный воздух, и от него по мокрой от пота спине пробегал озноб.

Посмотрел на руки. Кровь забилась под ногти, затекла в складки кожи, впиталась в линии ладоней. Тёмная, засохшая. Ташина кровь. Я попытался её стереть – бесполезно, только размазал по коже бурые разводы. Мимо прошла медсестра-андроид, скользнула по мне равнодушным взглядом сенсоров и прошла дальше. Наверное, не запрограммирована приставать к людям, которые сидят на полу с пустыми глазами. Или запрограммирована, но решила не рисковать – вид у меня, полагаю, был соответствующий. Спасибо, что не одна из эпион.

Сколько я так просидел – не помню. Минуту, десять, полчаса. Время размазалось, как кровь по ладоням, – бесформенное и не желающее двигаться.

Вибрация браслета вернула меня в реальность. На экране – входящий вызов. «Папа».

Я ответил.

– Мажорчик! – голос сержанта Рычкова был одновременно злым и обеспокоенным, что создавало ту неповторимую комбинацию, знакомую каждому, кто хоть раз служил под его началом. – Ты где пропал?! Видел входящие от нас?! Их, если не заметил, уже с полсотни! Я тебе звоню, Толик звонит, Капеллан… этот молится, Кроха стены ломает, Мэри точит свой нож – весь дом стоит на ушах!

– А кто поднял шум? – устало спросил я.

– Твой дядя позвонил… но, только ничего не сказал.

– Понятно… Я в нашем медцентре. Таша ранена.

Пауза. Короткая, тяжёлая. Папа умел молчать красноречивее, чем иные говорят.

– Серьёзно?

– Серьёзно. Мельников оперирует.

На заднем плане послышался знакомый голос – мелодичный, с характерными модуляциями, от которых у сержанта Рычкова начинал дёргаться глаз:

– Виктор Анатольевич, ваш пульс повышен на сорок два процента по сравнению с нормой. Рекомендую принять горизонтальное положение и выпить тёплый напиток с содержанием магния и витамина B6 для стабилизации вегетативной нервной системы. Также рекомендую передать Александру Ивановичу, что при обширных ранениях критически важно горизонтальное положение тела и минимизация движений до прибытия квалифицированной помощи…

– Отвали, Аська! – рявкнул Папа с такой яростью, словно андроид предложила ему дезертировать. – Не до тебя сейчас!

Я дёрнул уголком губ. Даже в этой ситуации.

– Мы на низком старте, парень. Сейчас будем, – сказал Папа уже мне. Голос изменился – стал тише, серьёзнее. – Адрес знаю.

– Не надо, сержант. Чем вы тут поможете. Спите. Утром всё расскажу.

– Ты уверен?

– Уверен.

Ещё одна пауза. Я слышал, как он дышит – тяжело, с присвистом. Волнуется. Не за Ташу – он её толком не знает. За меня. За своего «мажорчика», который опять влип в историю, из которой его нужно вытаскивать. Это было приятно.

– Ладно. Но попробуй только не выйти на связь.

– Понял.

Связь оборвалась. Тишина вернулась – но уже не такая давящая. Где-то в пентхаусе на другом конце города мои друзья не спали, готовые сорваться по первому моему слову. Это знание – простое, тёплое, бесхитростное – было единственным, что удерживало меня от того, чтобы вскочить, вломиться в операционную и стоять над Мельниковым, пока тот не скажет, что всё будет хорошо.

Раздался второй звонок – незнакомый номер. Я ответил на автомате.

– Господин Васильков! – голос нервный, прерывающийся помехами. Это оказался Вилисов. – Вы где?! Капитан рвёт и мечет! Петренко мёртв, вы сбежали с места преступления, шеф жаждет крови! Вашей конкретно крови, если быть точным!

Несчастным Петренко. Здоровый, угрюмый мужик, с которым я обменялся всего парой фраз за весь вечер. Его пустые глаза, смотрящие в ночное небо, – эта картинка вспыхнула перед моими и не собиралась гаснуть.

– Слушай Вилисов, всё нормально. Не суетись. Я привёз раненую в медцентр «Имперских Самоцветов». Скажи своему Филину, что дам показания утром. И ещё: стрелок ушёл через восточное крыло здания, я его ранил. Пусть ваши криминалисты ищут следы крови на полу и у выхода. Да ты и так всё знаешь…

– Но капитан говорит, что вы главный подозреваемый!

– Вилисов. – Я тяжело вздохнул, и старался говорить спокойно, хотя хотелось проорать в микрофон что-нибудь нецензурное. – Ты был рядом. И видел, кто стрелял?

– Да, но непосредственно…

– Отстань. Утром. Всё – утром.

Я сбросил вызов и уронил руку на колено. Браслет мигнул и погас. Коридор тянулся передо мной – белые стены, белый пол, ряды закрытых дверей. За стеной по-прежнему мерно гудела аппаратура. Запах антисептика стал привычным, почти незаметным – как на Новгороде привыкаешь к запаху джунглей. Просто часть фона. Часть реальности, в которой ты находишься и из которой не можешь выбраться.

Я закрыл глаза. Попытался не думать – и, разумеется, не преуспел. Мысли крутились по одному кругу.

Раздалось тихое шипение пневматики, двери открылись и раздались шаги. Я открыл глаза. Мельников вышел из операционной – без хирургической робы, в обычном халате, перчатки стянуты. Лицо усталое, но не мрачное – и от этого выражения у меня что-то отпустило внутри, словно разжали тиски, о существовании которых я не подозревал.

Я поднялся на ноги. Колени хрустнули – затекли.

– Состояние стабилизировали, – сказал Мельников, останавливаясь передо мной. Он стянул хирургическую шапочку и провёл рукой по редеющим волосам – жест усталого человека, который сделал свою работу и может себе позволить секунду слабости. – Проникающее ранение брюшной полости. Глубокое, рваная рана с неровными краями. Характер повреждений необычный – не нож, не осколок, а что-то… – он помедлил, подбирая слово, – гибкое. С режущей кромкой. Я такого раньше не встречал. Но жизненно важные органы, к счастью не задеты, крупные сосуды целы. Ей повезло.

– Слава Богу, – выдохнул я.

– Мы купировали кровотечение, провели первичную обработку и поместили в регенерационную капсулу. Шесть-восемь часов интенсивной регенерации, к утру будет значительно лучше. – Он замолчал. Потом добавил – тише, словно размышляя вслух: – Но я хочу провести расширенное обследование, когда она полностью стабилизируется. Комплексное. Кое-какие показатели… требуют уточнения.

Его брови чуть сдвинулись. Взгляд на мгновение ушёл куда-то внутрь – туда, где врач анализирует то, что увидел на операционном столе, и не может сложить картинку. Что-то его смутило. Что-то, чему он не нашёл объяснения – или не хотел озвучивать раньше времени.

– Что-то не так? – спросил я.

Мельников поднял на меня глаза и мгновенно вернул себе выражение спокойной профессиональной уверенности – как надевают маску, привычную и удобную.

– Всё под контролем, Александр Иванович. Утром поговорим предметнее. А сейчас вам самому не помешало бы отдохнуть. – Он окинул меня взглядом – бурые руки, мятая рубашка, лицо, на котором, видимо, было написано всё, что я чувствовал. – Вы выглядите так, будто провели ночь в окопе.

Недалеко от истины, доктор. Недалеко.

– Можно к ней?

Мельников помедлил, потом кивнул.

– Пожалуйста. Она под седацией и вас не услышит. Но если вам станет легче – пожалуйста.

Он провёл меня в палату реанимации. Палата была маленькой, тихой, залитой мягким голубоватым светом. Регенерационная капсула занимала центр – прозрачный кокон, наполненный мерцающей субстанцией, которая пульсировала в такт сердечному ритму. За стеклом – Таша. Лицо расслабленное, спокойное, без следа боли, без следа той мертвенной белизны, от которой час назад хотелось выть. Датчики на стойке ровно мигали зелёным. Пульс. Давление. Насыщение кислородом. Скорость клеточной регенерации. Цифры, за каждой из которых – жизнь. Ровные, стабильные – и от их монотонного мерцания на глаза вдруг навернулись слёзы. Эй, штрафники не плачут. Главы корпораций – тем более.

Я подошёл и прижался лбом к тёплому стеклу капсулы и закрыл глаза. Внутри – под рёбрами, в том месте, где у нормальных людей живёт покой, – ворочалось что-то тяжёлое, тёмное, с острыми краями. Обещание. Решение, которое не нуждалось в словах, потому что было принято телом раньше, чем разум успел его сформулировать.

– Кто бы ни стоял за этим – Валера, заказчик, орден, – я найду каждого. И каждый ответит…

Глава 2

Шесть утра.

Я почти не спал. Провёл всю ночь в кресле у регенерационной капсулы – ноги на подлокотнике, шея в положении, которое военный хирург квалифицировал бы как «предумышленное издевательство над позвоночником». Каждые полчаса вставал, разминал затёкшие мышцы, проверял зелёные цифры на мониторе – и снова опускался обратно.

Таша по-прежнему лежала в голубоватом сиянии капсулы – неподвижная, спокойная, похожая на спящую красавицу из сказки, которые бабушка читала мне перед сном. Только сказочные красавицы не лежат с проникающим ранением брюшной полости и не подключены к дюжине датчиков. Хотя кто знает – может, в оригинале всё было именно так, и его просто цензурировали для детских изданий.

За шесть часов я не прочитал ни одного сообщения, не проверил новости, не думал ни о чём, кроме цифр показаний, будто в них разбирался. Весь мир сузился до размеров палаты – и мне этого было достаточно.

Дверь тихо открылась. Мельников вошёл боком – планшет в одной руке, две чашки кофе в другой. Чёрный, без сахара, крепкий – запах ударил по обонятельным рецепторам с точностью снайперской пули, и после бессонной ночи этот аромат был почти физически болезненным.

– Доброе утро, Александр Иванович. Хотя, судя по вашему виду, «доброе» – преувеличение. Так и не отошли?

Я взял чашку. Горячая. Хорошо.

– Как она?

Мельников пробежал пальцем по данным на планшете.

– Капсула работает штатно. Регенерация даже опережает график. Гемоглобин восстанавливается, воспалительные маркеры в норме. Девушка оказалась на редкость сильная.

– Знаю.

Он закрыл планшет. Помолчал. Сделал глоток из своей чашки. Снова помолчал – и это второе молчание было другим. Тяжёлым, как камень.

– Что-то не так, док?

Мельников поставил чашку. Аккуратно, точно по центру подноса – движение человека, который тянет время.

– Ночью, я провёл более тщательный осмотр. – Он подбирал каждое слово, как сапёр подбирает инструмент. – Рваные раны от так называемых щупалец ушкуйников имеют определённую специфику. Этому посвящены несколько статей в голонете, я с ними ознакомился. Так вот, они имеют рваные края, неровный профиль, характерный рисунок повреждений. Кстати, я и раньше сталкивался с подобными ранениями.

Голубой свет капсулы играл на стёклах его очков.

– Так вот рана на теле госпожи Николаевой не вполне соответствует. Края слишком ровные. Угол нанесения странный – если нападавший стоял перед ней, траектория должна была быть другой. Как если бы…

Движение за стеклом.

Мы оба повернулись к капсуле – синхронно, как по команде. Таша шевельнулась. Пальцы дрогнули, а веки девушки разомкнулись. Глаза ещё сонные, чуть расфокусированные, но живые – нашли меня сквозь стекло.

И она улыбнулась. Слабо, одними уголками губ, сквозь остатки седативных препаратов. Я выдохнул.

Мельников уже был у пульта управления, пальцы главврача порхали по сенсорной панели.

– Активация протокола пробуждения. Давление в норме, сатурация девяносто семь…

Крышка капсулы приподнялась с тихим шипением. Регенерационная жидкость была в резервуаре, который в свою очередь покоился на животе Таши. На животе, где ещё несколько часов назад было рваное месиво, а сейчас, после того, как Мельников отсоединил резервуар, осталась розовая полоса свежей кожи – тонкая, нежная, как шрам на молодом дереве.

– Привет, – сказал я. Голос вышел хриплый.

– Привет. Ты ужасно выглядишь.

– Мне уже второй раз сегодня это говорят.

– Значит, надо задуматься, – пошутила она.

Мельников осмотрел рану – быстро, профессионально. Таша поморщилась от его прикосновения.

– Как вы себя чувствуете, дорогая? Боль? Тошнота?

– Тянет немного. И пить хочу. Ужасно.

Медсестра-андроид поднесла воду. Таша сделала несколько жадных глотков, откинулась на подголовник. Цвет лица уже менялся – с белого на бледно-розовый. Мельников задержал на ней взгляд – на секунду дольше, чем требовала врачебная проверка. То, что он начал говорить про ровные края и странный угол, мелькнуло в его глазах и спряталось обратно за профессиональную маску. Он ввел какие-то препараты, и Таша снова уснула – быстро, почти мгновенно, как засыпают младенцы, когда набегаются и просто отключаются, будто села батарейка.

– Я побуду рядом, – негромко сказал Мельников. – Она проспит ещё несколько часов.

Я хотел было наругать своего начмеда, что не дал мне с Ташей и парой фраз перекинуться, но сдержался, кивнул и вышел в коридор.

Мысль зацепилась за край сознания про то, что хотел сказать Мельников перед тем, как Таша очнулась, но додумать и вспомнить я не успел. Дверь лифрта открылась и передо мной вырос дядя Корней.

Свежинький. Выбритый до синевы. Тёмно-серый костюм с матовым блеском четырёхзначного ценника, белоснежная рубашка, запонки с сапфирами. И запах дорогого одеколона, который ворвался в стерильность палаты, как незваный гость на похороны.

Шесть утра – а он выглядел так, словно провёл ночь в спа-салоне.

– Санёк, привет.

Обнял меня крепко, по-родственному. Пуговица пиджака впилась мне в рёбра. Отстранился, держа за плечи, – холодные глаза быстро обежали моё лицо, руки, помятую одежду. Считали информацию. Оценили ущерб.

Первый жест после объятия – поправил запонку на левом рукаве. Привычный переключатель из режима «родственник» в режим «исполнительный директор большой корпорации».

– Ну, рассказывай, как дело было.

Я рассказал. Коротко, как рапорт. Космодром. Оперативники на хвосте – люди Филина. Таша пошла на встречу с своим информатором. Потом стрельба – снайпер сверху. В итоге, информатор мёртв. Один из оперативников убит. Таша ранена. Оба нападавших, а их было минимум двое, скрылись.

Корней слушал как принимают сводку – с каменным лицом и работающим мозгом.

– Плохо, что опера завалили, – констатировал он. – Филин наверное в ярости.

– Вилисов ночью звонил.

Пауза. Потом глаза дяди сузились.

– Ладно, замнем. А теперь объясни мне, какого чёрта ты полез на заброшенный космодром ночью, без охраны, с двумя полицейскими щенками вместо прикрытия?

– Корней, хоть ты не начинай…

– Ты – глава корпорации. Не курсант, уже не штрафник. У тебя есть собственная служба безопасности. Ты мог просто позвонить – одним щелчком я поднял бы группу за двадцать минут. Но нет. Ты решил поиграть в героя.

– Ташин человек не стал бы ждать, да и Валера тоже.

– Ты вообще знал, кто этот информатор? Откуда он? Ты же понимаешь, что попал в ловушку?

Справедливые вопросы. На которые у меня не было ответов.

– Ладно, – Корней выдохнул. – Что сделано, то сделано. Как твоя девчонка?

– Стабильна. Приходила в сознание. Сейчас спит. – ответил я и тут же перевел разговор на другую, не менее интересующую меня тему. – Как там по демобилизации у нас дела? Увольнительная подходит к концу. Чтобы успеть на Новгород-4, вылетать нужно крайний срок завтра. Полёт – примерно четверо суток. Задержимся хоть на день – объявят дезертирами. Это трибунал.

Корней на секунду завис, и на его лице мелькнуло что-то похожее на вину.

– Твоя демобилизация решена. Приказ полковника Кнутова подтверждён – героизм при защите гражданского населения рудника. Документы в работе, даже подмазывать никого не пришлось. Так что тебя в дезертирстве никто не обвинит, ибо больше ты не в штрафбате.

Я выдохнул. Медленно, глубоко. Неужели не нужно возвращаться на Новгород-4. Не нужно снова в джунгли, где каждый куст может оказаться богомолом. Свобода – простое слово, за которым целая жизнь.

Эйфория продержалась секунды три. Потому что за эти секунды я вспомнил пять лиц.

– А остальные?

Корней взял мою чашку кофе – остывшую – и сделал глоток. Тактика затягивания.

– С остальными сложнее, – признал он. – Слишком много натворили твои штрафники до встречи с тобой. У каждого такие скелеты в шкафу, что странно, как они отделались штрафбатом, а не расстрельным взводом.

Он провёл рукой по лацкану – машинальный жест, который выдавал его больше, чем любые слова.

– Я тут почитал их досье – нападение на старшего по званию при отягчающих, убийство сослуживцев. Да там лучше вообще не заглядывать в дела, если хочешь спокойно провести ночь. Плюс столичные подвиги – «Эпионы», налет на «КиберСистемы», смерть Крылова… Твои архаровцы отметились так, что в военной прокуратуре при Адмиралтействе при их именах начинается нервный тик.

– Последнее – по моей инициативе, – сказал я максимально строго посмотрев на Корнея, который явно не хотел заморачиваться с какой-то там солдатнёй. – Не важно. Повторяю ещё раз, последний, используй все имеющиеся связи. Все. И столько денег, сколько понадобится. Но вытащи их.

– Это так непросто.

Тишина. Две секунды. Мой прожигающий дядю взгляд.

– Да, сделаю я, не переживай. Обещал же, – Корней нехотя кивнул. Снова поправил запонку. Потом переключился – резко, без перехода:

– Насчёт раута. Зосима звонил трижды, лично. Совет директоров ждёт точного времени. Если отменим – рынок прочитает как слабость, акции просядут.

– Какой раут? Таша в капсуле, Филин жаждет моей кровушки…

– Именно поэтому нельзя отменять. Приглашения разосланы, партнёры ждут. Одна отмена – и мы потеряем больше, чем стоит весь твой столичный хаос.

Он был прав. И я ненавидел себя за то, что это понимаю.

– Итак, сегодня вечером.

– Сегодня, – повторил я, как приговор.

Вернулся Мельников – в свежем халате, с планшетом и маленьким портативным инъектором.

– Она уснула глубоким сном, это хорошо. К вечеру сможет вставать, но ночь под наблюдением. – Он посмотрел на меня поверх очков. – И вам, Александр Иванович, нужно поспать. Вот, возьмите.

Он протянул мне инъектор.

– Одной дозы достаточно, чтобы снять напряжение и проспать от трех до четырех часов. Вам это сейчас крайне необходимо.

– Только не переборщи, – усмехнулся дядя, – наш Гиппократ мне уже давал такие успокоительные. Я сутки потом глаза открыть не мог.

– Не потому ли, что вы впрыснули тогда в себя всю обойму, Корней Николаевич? – парировал Мельников, и видя стушевавшегося дядю, снова повернулся ко мне. – Не переживайте. Если вдруг поймёте, что ввели лишнюю дозу, нажмите на вот этот рычажок. Там капсула с тонизирующим. Это вас сразу взбодрит.

Я кивнул, соглашаясь и пряча инъектор в карман, ведь и так еле стоял на ногах. Мы вышли с Корнеем на улицу. Утренний воздух ударил мне в лицо – свежий, с привкусом выхлопных газов и жасмина с больничной клумбы. После бессонной ночи под люминесцентными лампами солнце казалось невыносимо ярким.

– Мне нужно домой, – сказал я. – Душ, сон, чистая одежда.

– Везунчик. – Корней потёр переносицу. – А мне разгребать с организацией светской вечерники. Твоя бабушка улетела на Деметру-3 не одна. Как оказалось вредная старушка забрала с собой практически весь штат поваров. Шеф-повара, двух су-шефов, кондитера. И робота-мажордома в придачу.

– Зачем ей на Деметре-3 три повара?

– Затем, что это – Кристина Ермолаевна Василькова, – Корней вздохнул с обречённостью человека, давно переставшего искать логику в действиях своей матери.

Я хмыкнул, соглашаясь с дядей и без слов.

– Возьми Ипполита, – неожиданно вспомнил я. – Он, конечно, серия устаревшая, но двадцать лет проработал мажордомом в нашем особняке. Протоколы приёмов, рассадка, координация – всё до сих пор в базе. Он этот дом знает лучше собственных микросхем.

Корней остановился – и посмотрел на меня так, словно я предложил ему атомную бомбу против тараканов.

– Ипполит. Наш старый вредный Ипполит. А ведь и правда… Александр, ты гений. Залечу к тебе, заберу его.

– Только не трогай при нём вазы. Он до сих пор не простил Толику одну китайскую.

Корней уже набирал что-то на браслете, двигаясь к своему чёрному аэромобилю. Развернулся на полушаге:

– К семи будь в особняке. Парадный костюм и всё такое. И – выспись, пожалуйста.

– Есть, сэр, – буркнул я ему вслед.

Он улетел. А мой план на утро был тут же пересмотрен – без моего участия.

Ко входу в медцентр, как только машина Корней взмыла в воздух, приземлился полицейский бобик – угловатый, потрёпанный, покрытый вмятинами, как ветеран уличных войн. В салоне сидел Вилисов. При виде меня выскочил, одёрнул куртку и попытался совместить приветливую улыбку со служебной строгостью. Получилась гримаса.

– Александр Иванович! Капитан Филин направил… вы обещали утром показания…

– Ладно, поехали.

Северное Медведково – двадцать минут в полицейском бобике, где пахло дешёвым освежителем и несбывшимися мечтами о карьере. Вилисов вёл осторожно, объезжая воздушные ямы с трепетностью хирурга. Молчал, поглядывая украдкой, словно хотел что-то спросить, но не решался.

– Спрашивай, – сказал я, когда его косые взгляды стали невыносимы.

– Как она? Девушка ваша. Живая?

– Поправляется.

– Слава богу. – Он сглотнул, потом, тише: – А вот Петренко… вы его знали?

– Нет.

– Хороший был мужик, – Вилисов стиснул штурвал. – На пенсию через полгода. Дачу строил, баню поставил, теплицу… Фотографии показывал на прошлой неделе.

Его голос дрогнул. Я не стал ничего говорить. Иногда молчание – единственное, что можно предложить.

Прилетели. Снова кабинет Филина. Капитан ждал за столом, заваленным бумагами и одноразовыми стаканчиками. На стене за его спиной – карта района с красными булавками-маячками, фотографии подозреваемых, схема космодрома «Южный-7», похоже, того самого, на котором всё это случилось, обведённая красным маркером.

– Садитесь, гражданин Васильков.

О, как. Гражданин. Без «Александр Иванович». Как подозреваемого. Стул для посетителей – жёсткий, неудобный, рассчитанный на то, чтобы допрашиваемый чувствовал себя как на электрическом стуле. Я сел и позволил себе внутреннюю усмешку, вспоминая и этот стул и кабинет, в котором был уже раз десять.

Допрос продолжался примерно минут сорок. Филин, строя из себя великого сыщика, давил методично, возвращаясь к одним и тем же вопросам с разных углов – как боксёр, работающий по корпусу. Зачем я был на космодроме. Кто информатор. Откуда у журналистки эти контакты. Знал ли я, что будет стрельба. Почему я улетел с планеты, несмотря на то, что подписал бумаги о запрете покидать столицу. Я отвечал максимально ровно, по фактам, решив не вступать ни в какие споры, чтобы вся эта волокита поскорее завершилась.

Когда он в третий раз попытался вывернуть мои показания, намекая, что возможно стреляли вообще мои штурмовики. Что у него в голове твориться! Я не стал даже отвечать, поднялся и подошёл к его столу, чтобы поставить электронную подпись под протоколом допроса.

Филин как всегда побагровел. Рот открылся и закрылся – как у рыбы, выброшенной на берег.

– Не покидайте столицу, Васильков, – бросил он мне в спину, когда я подписал протокол и повернулся, чтобы выйти.

– В прошлый раз я тоже не покидал. Чётче формулируйте запрет. Астероидный пояс, который я посетил, вообще-то, находится в столичной звёздной системе. – Я обернулся в дверях и на последок бросил. – Вас не предупреждали, что со мной нужно разговаривать вежливее?

Вышел, не дожидаясь ответа.

В коридоре Вилисов подскочил ко мне как пружинный чёртик.

– Как прошло? Шеф сильно злился?

– Переживу. Спасибо, что подвёз.

Мы пожали друг другу руки. Его ладонь – влажная, нервная. Парень за одну ночь повзрослел на пять лет: потерял коллегу, участвовал в перестрелке стрельбу, получил разнос от начальства. Хотя к последнему он явно привык.

Я вышел на крыльцо отделения и полной грудью вдохнул утренний воздух. Половина девятого. Так возьму такси, прилечу, приму душ, покимарю – вечером на чёртов раут.

Хотел был уже вызвать машину, как заметил у обочины, метрах в двадцати, стоящий золотой аэроджип. Пафосный – тонированные стёкла, хромированные антигравы. Машина, которая кричала «у моего хозяина больше денег, чем вкуса».

А рядом – знакомая фигура. Невысокий, худой, с нервным тиком – голова дёргалась влево каждые несколько секунд. Кожаная куртка, золотая цепь, беспокойные, бегающие глазки.

Я его сразу узнал. Это же Зёма. Подельник Скуфа.

Он заметил меня первым. Оттолкнулся от джипа, подошёл развязной походкой человека, который провёл всё утро в ожидании и устал от собственного терпения. Тик усилился – голова дёргалась как испорченный метроном.

– Э, выглядишь паршиво. Что, мусора прессовали?

– Есть дело?

Он огляделся по сторонам – быстро, инстинктивно, как зверёк, привыкший к тому, что за каждым углом может быть ловушка. Шагнул ближе. Понизил голос.

– Скуф просил передать. Помнишь, мы обещали кое-кого найти?

Сердце замерло.

– И вы нашли?

Зёма усмехнулся – кривой, нервной усмешкой, в которой было больше страха, чем торжества. Даже ему, привыкшему ко всему, тема ушкуйников стояла поперёк горла.

– Нашли. Садись. Поехали…

Глава 3

Я, не задумываясь, запрыгнул в золотой аэроджип Зёмы, и тот рванул с места так, словно за нами гнались все демоны преисподней.

Утренняя столица мелькала за тонированными стёклами – размытая, полуреальная, как сон, от которого не можешь проснуться. Я не спал уже больше суток. Тело об этом помнило, но мозг отказывался признавать – его подпитывал адреналин, горький кофе из медцентра и слова Зёмы, которые кардинально перевернули мои планы на утро: «Нашли».

Зёма вёл агрессивно, виляя между грузовыми тележками и ранними пешеходами, которые шарахались от золотого, сверкающего чудовища как от чумного катафалка. Его руки на штурвале были в постоянном движении – не нервном, а привычно-параноидальном, как у человека, для которого оглядываться по сторонам стало такой же базовой функцией, как дыхание.

Устав лавировать, Зёма включил тумблер и джип поднялся в воздух…

– Рассказывай, – сказал я, которому самому стало крайне интересно, как это Валера оказался в центре Москвы.

И он рассказал.

Не связно, нет – связный рассказ явно не входил в набор навыков Зёмы. Обрывками, перескакивая с факта на факт, дёргая головой влево после каждого второго предложения, словно ставил невидимые запятые тиком вместо пауз. Но суть я уловил.

Разветвлённая сеть Артёма Скуфского работала почти свое суток. Не случайная удача, не счастливое совпадение – методичный, упорный, по сути полицейский поиск, только вместо оперативников в нём участвовали таксисты, бармены, мелкие торговцы, ночные сторожа и прочий невидимый люд, который составляет кровеносную систему любого большого города. Те самые люди, мимо которых проходишь каждый день, не замечая, – а они замечают всё.

За это время было три ложные наводки. Ещё два раза они выходили на людей похожих – но не тех. Одного даже пришлось задерживать и проверять, прежде чем отпустить, конечно без извинений и компенсаций. Тупик за тупиком – и каждый раз Скуф заставлял людей продолжать. Потому что дал слово.

А сегодня ночью – буквально пару-тройку часов тому назад – таксист из подмосковных маршрутов подобрал пассажира с приметами. Очки в тонкой оправе, замкнутый, немногословный. Но главное – под рукавами куртки что-то постоянно двигалось. Не рука, не мышцы, а нечто самостоятельное, живое, как змея под тканью.

– Таксист этот, – Зёма мотнул головой, – не простой барыга. Он когда-то по молодости и неопытности имел дело с ушкуйником. Не спрашивай – какое, лучше не знать. Короче, мужик опознал твоего Валеру по этим штукам. – Он изобразил пальцами что-то вроде шевеления, и его передёрнуло. – Пассажир расплатился наличными, вышел у ночлежки в Хамовниках, что у реки. Пробили по-тихому – он там по-прежнему. Номер на втором этаже, из которого он не выходил…

Подмосковье. Маршрут от заброшенного космодрома «Южный-7» вёл как раз через подмосковные транспортные узлы. Валера после нападения на нас ушёл – раненый или нет, неважно – и двигался в сторону города. Логично: затеряться в столице проще, чем в пригороде. А дешёвая ночлежка – идеальное место, где не задают вопросов и не просят документов.

– Подмосковье, – кивнул я. – Он, скорее всего, оттуда и ехал. С космодрома.

Зёма покосился на меня, и в его взгляде мелькнуло что-то среднее между любопытством и категорическим нежеланием это любопытство удовлетворять.

– С какого ещё космодрома?

– Вчера ночью этот самый Валера напал на меня и мою девушку. Вдвоём с кем-то из своих подельников-киллеров. Мою девушку ранил, убил оперативника и ещё одного человека, а потом…

Я осёкся, потому что увидел пресное лицо Зёмы. Точнее – не увидел. Оно закрылось, как ставня на окне: раз – и пусто. Глаза стеклянные, губы сжаты, тик участился до непрерывного подёргивания. Каждая клетка его тела транслировала одно-единственное сообщение: я этого не слышу, не знаю и знать не хочу.

– Слушай, – произнёс он тихо, не поворачиваясь, – я не подписывался слушать подробности. Мне вообще не надо знать, что там было. Чем меньше знаю – тем дольше живу. Базовая арифметика.

Он замолчал, потом добавил – ещё тише, почти себе под нос:

– Я в принципе не готов сегодня умирать. Тем более за какого-то золотого мальчика, которому Скуф по какой-то непостижимой причине решил быть должным. Меня дома мать ждёт. Старая и больная. Если я не вернусь – кто ей лекарства будет покупать?

Он сказал это без жалости к себе, без мелодрамы – просто констатировал факт, как констатируют расход топлива или курс валюты. Голая правда, за которой стояла реальная жизнь реального человека, которую я втягивал в свою орбиту хаоса.

Я промолчал. Что тут скажешь? «Извини, что из-за моих проблем ты рискуешь жизнью»? Бессмысленно. Извинения не останавливают щупальца ушкуйников. Не заживляют раны. Не воскрешают убитых.

И только тут до меня дошло. Медленно, как опаздывающий поезд, который всё-таки подкатывает к перрону: мы не просто едем обсуждать план захвата. Мы едем прямо сейчас. Прямо туда, где находится Валера. К той самой ночлежке. Зёма не вёз меня к Скуфу в бар на совещание – он вёз меня на операцию.

– И так, – медленно произнёс я, уточняя. – Мы сейчас едем брать Валеру?

Он скривился, словно надкусил лимон, и голова дёрнулась влево дважды подряд.

– Скуф решил – значит, так и будет. Он на месте уже два часа. Ребята пасут подходы с раннего утра. Если этот твой призрак дёрнется и решит сменить локацию – это ему сделать не удастся.

– А вы уверены, что это тот самый… мой Валера?

– Скуф за слова отвечает. – Зёма посмотрел на меня, и впервые в его бегающих глазах я увидел не раздражение, а настоящий, неподдельный страх. – Мы не лезли близко – себе дороже. Но ребята пасут. Приметы один в один. Очки, рукава. Такого не спутаешь. Щупальцевидных, знаешь ли, не так много расхаживает по Москве.

Согласен. Но, тогда где его напарник? Скорее всего они разделились, чтобы было легче затеряться…

Джип покачивало в восходящих потоках – утренний город прогревался, и тёплый воздух от крыш создавал турбулентность на нижних эшелонах.

– Ты понимаешь, что мы делаем? – Зёма заговорил снова, и его голос стал глуше, как будто слова приходилось протаскивать сквозь горло по одному. – Ушкуйники – это не шутка. Это другой уровень, совсем другая лига. Если они узнают, что мы преследуем их человека…

Он не договорил. Пальцы на штурвале побелели, а тик стал таким частым, что голова почти не переставала дёргаться – словно невидимая рука постоянно поворачивала её, заставляя смотреть в сторону, куда не хотелось.

Я отвернулся к окну. Город внизу менялся – стеклянные башни центра уступали место промышленным кварталам, элегантные аэротрассы – грузовым коридорам с тяжёлыми транспортниками. Мы постепенно снижались.

Мысли вернули меня назад. Таша в голубом свечении капсулы. Розовая полоса свежей кожи на месте раны, которая несколько часов назад была рваным месивом. Пустые глаза Петренко – мужика, который собирался на пенсию, строил дачу. Мёртвый информатор на бетонном полу космодрома – человек без имени, без лица, без истории, потому что я не успел узнать о нём ничего. Снайпер – второй, которого я так и не видел толком: только вспышка, только звук выстрела сверху и падающий замертво оперативник.

И всё это очередной эпизод в длящейся вот уже неделю эпопее: «Ликвидация Александра Василькова». Валера явно знает имя заказчика. В любом случае он – единственная нить, которая ведёт к тому, кто стоит за всем этим: за убийством Крылова, за атаками на меня, за нападением на космодроме. Единственная. Живая. И если эта нить оборвётся…

Хватит. Я заставил себя отсечь лишние эмоции. Бессонная ночь размывала мысли, заставляла их расползаться, как чернильное пятно на мокрой бумаге. Сейчас – одна задача. Взять проклятого Валеру. Допросить. Всё остальное – потом.

Джип буквально рухнул на дорогу, продолжив движение в качестве обычного автомобиля. Хамовники – нижний район – открылись передо мной как панорама другого мира. Склады с проржавевшими стенами, штабеля грузовых контейнеров, портовые краны, замершие на фоне утреннего неба, как скелеты доисторических животных. Река – широкая, серо-стальная в утреннем свете – несла на себе грузовые платформы. Здесь столица сбрасывала маску, открывая под блеском витрин и неоновых вывесок своё рабочее, потное, некрасивое нутро. Здесь пахло мазутом, речной сыростью и ранним утром – тем особым утром, которое знакомо только тем, кто работает руками.

Ночлежка стояла на углу, где портовый переулок упирался в бетонную набережную. Серое четырёхэтажное здание, облупленная штукатурка, окна – где мутные, где задернутые дешевыми занавесками. Над входом – вывеска, когда-то неоновая, а теперь тусклая и кривая: «Речная Заря. Мотель. Почасовая оплата». Тот тип заведения, где не спрашивают имя, не требуют документы и не удивляются ничему – ни крови на одежде, ни щупальцам под рукавами, ни тому, что постоялец не выходит из номера четвёртые сутки.

Зёма остановил джип в переулке за контейнерами, и золотое пафосное чудовище спряталось между ржавыми стенками, как павлин в курятнике.

Первое, что я увидел, выйдя из машины, – Скуфа.

Он стоял у капота потрёпанного чёрного аэрокара, припаркованного вплотную к стене склада. Массивный, широкоплечий, в той же кожаной куртке, в которой я видел его в последний раз, – расстёгнутой, несмотря на утреннюю прохладу. Борода – рыжеватая, с проседью, – выглядела так, будто её не расчёсывали с момента моего отлёта на астероиды. Он курил – глубокими, медленными затяжками, и сизый дым смешивался с паром от дыхания.

Увидел меня – и шагнул навстречу. Без улыбки, без показной бравады. Обнял – коротко, крепко, хлопнув меня ладонью по спине, как старого знакомого. От него пахло табаком и чем-то крепким – то ли самогон с ночи, то ли утренний стакан для храбрости.

– Здорово, – произнёс он негромко. Только это. И отступил на шаг, окидывая меня взглядом – быстрым, оценивающим, привычным. Отметил бессонницу, мятую одежду, бурые пятна на манжетах. Кивнул и усмехнулся – словно подтверждая какой-то внутренний расчёт.

За его спиной маячил Пыж. Правая рука Скуфа – в буквальном и переносном смысле, потому что его собственная правая рука была из металла. Бандит прислонился к стене, скрестив руки на груди, и от этой позы шрам на его лице – от уха до подбородка – казался ещё глубже, а слепой молочно-белый глаз – ещё мертвее. Рядом – двое ребят из бригады, которых я не знал по именам: один коренастый, с бритой головой, другой – длинный, тощий, с татуировкой на шее. Оба явно при оружии, впрочем, как и все остальные. В Хамовниках же находимся…

– Приветствую, Артём, – сказал я, и в этом имени уместилось всё: благодарность, вина, понимание того, чем он ради меня рискует. – Спасибо. Но дальше – необязательно. Ты нашёл его и выполнил обещание. Теперь моё дело.

Рядом Зёма энергично закивал, и его тик слился с кивками в непрерывное подёргивание.

– Вот! Слышь, Скуф? Молодёжь верно говорит – это его дело. Мы нашли, мы молодцы, всё по чесноку. Теперь пусть сам…

Скуф повернулся к нему, и его голос упал на полтона, что было хуже любого крика:

– Ты, б…, на чём сюда приехал?

Зёма непонимающе моргнул.

– На… на джипе.

– На каком, сука, джипе?

Пауза. Зёма оглянулся на переулок, где между контейнерами отсвечивал золотой бок его аэрокара – заметный, как маяк в тумане.

– На… – голос стал тоньше. – На своём.

– На золотом, мать его, аэроджипе, – Скуф произнёс каждое слово раздельно, как вбивал гвозди. – Который видно за два километра. На который каждый мусор в радиусе трёх кварталов уже навёл камеру. Я тебя зачем посылал за пацаном? Чтобы ты на всю округу прокукарекал, что мы здесь? Думай башкой, дебил, а не только ей дёргай!

Зёма съёжился – весь, целиком, как воздушный шарик, из которого выпустили воздух. Пыж у стены издал звук, который мог быть смешком, а мог быть скрежетом сервоприводов в металлической руке – поди разбери.

Скуф выдохнул, провёл ладонью по бороде – жест, которым он сбрасывал раздражение, как другие стряхивают пепел с сигареты. Повернулся ко мне.

– Теперь ты. – Его глаза – тёмные, тяжёлые, с красными прожилками от бессонницы и алкоголя – смотрели прямо, без уклонений. – Не надо мне этих «спасибо» и «дальше сам». Мы уже это проходили. Я дал слово – и слово держу. Ты мне вернул больше, чем жизнь – ты мне помог сохранить честь. А честь – это не монета, которую отдал и забыл. Это долг, который живёт, пока живу я.

Он затянулся сигаретой, выпустил дым – медленно, сквозь зубы.

– Так что не благодари и не извиняйся. Просто скажи – что ты хочешь сделать с этим ушкуйником? Грохнуть? Сдать мусорам? Или что? Один ты точно не справишься – это я тебе говорю как человек, который знает, на что эти твари способны. Мы поможем.

За его спиной Зёма задёргал головой чаще обычного, но смолчал – после разноса за джип инициатива покинула его вместе с остатками храбрости. Пыж сжимал и разжимал металлический кулак – ритмично, неторопливо, и скрежет сервоприводов в утренней тишине звучал как чётки, которые перебирает монах перед боем.

Им тоже было страшно. Всем – страшно. Даже Скуфу, хотя он прятал это за бородой и сигаретным дымом. Ушкуйники – каста, о которой в криминальном мире говорили шёпотом и от которой держались на максимальном расстоянии. Связаться с ними – значит подписать себе приговор. Скуф это знал. Его люди это знали. И всё равно стояли здесь, в промозглом утреннем переулке Хамовников, готовые идти за своим боссом, потому что так устроен их мир: слово вожака – закон, страх – не повод его нарушить.

– Живым, – сказал я. – Валера мне нужен живым. Его надо захватить и допросить.

Скуф хмыкнул. Не удивился – но и не обрадовался.

– Живым – это сложнее, чем мёртвым. Последнее проще: пальнул и ушёл. Живой ушкуйник – это как живая граната без чеки. Но ладно. – Он бросил сигарету, придавил каблуком. – Слушайте, все.

Мы сомкнулись теснее – невольно, инстинктивно, как солдаты перед штурмом. Скуф говорил негромко, но каждое слово ложилось точно и весомо.

– Ушкуйника нельзя брать толпой. Забудьте. Услышит шум на подходе – уйдёт через крышу, и ищи-свищи. А если прижмём, то в коридоре – щупальца в узком пространстве работают как мясорубка. Он там один стоит десятерых. Поэтому делаем умнее.

Он присел на корточки и начертил на пыльном асфальте пальцем контуры здания – удивительно точно, явно изучил ночлежку загодя.

– Вот фасад. Вот чёрный ход. Вот пожарная лестница – со стороны двора. А вот, – палец ткнул в соседний прямоугольник, – здание напротив. Между крышами – метра четыре, если с разбега – перепрыгнуть можно.

Он поднял глаза на Зёму. Тот побледнел, предчувствуя.

– Зёма – на крышу. Возьмешь свой «винт», поднимаешься по пожарке соседнего здания, перепрыгиваешь. Твоя задача – верх. Если призрак полезет туда, встречай.

– Слушай, я… – начал Зёма, но осёкся, встретив взгляд босса. – Понял.

– Пыж – чёрный ход. Блокируешь. Если он ломанётся к реке – ты его единственное препятствие.

Пыж кивнул. Молча. Его металлическая рука сжалась в кулак – и осталась сжатой.

– Я встану на этаже, у запасной лестницы. – Скуф выпрямился и посмотрел на меня. – А ты, парень, идёшь с этими двумя с фасада. – Он кивнул на бритоголового и тощего. – Делаешь это громко. Максимально шумно. Как обычно делают наши московские оперативники при задержании… Хватаешь за шкирку администратора с ресепшена, машешь у него перед носом чем-нибудь блестящим – неважно чем, хоть корпоративной карточкой – и топаешь по коридору, создавая панику. Пусть наш клиент слышит: идут. Со стороны фасада. Несколько человек.

Он обвёл нас взглядом – медленно, убеждаясь, что каждый понял.

– Что он сделает? Он побежит. Профессионал не будет сидеть в мышеловке, если слышит, что мышеловка захлопывается. Рванёт к запасному выходу, к чёрному ходу или к крыше. И окажется на открытом пространстве – перед кем-то из нас. Там ему и конец.

– А если он не побежит? – спросил я. – Если решит обороняться в номере?

– Тогда услышим шум, – Скуф пожал широченными плечами. – Стены здесь тонкие, в этой дыре перегородки как из картона. Прибежим к тебе на помощь. И всё равно возьмём – только грязнее.

Он замолчал на секунду, а потом обвёл собравшихся взглядом – таким, каким командир обводит строй перед атакой, отмечая каждое лицо, запоминая каждое на случай, если видит в последний раз.

– Оружие – в режим парализаторов, – произнёс он. – Так как, к сожалению, господин Васильков решил поиграть в благородство и не убивать нашего ушкуйника. Всем всё понятно?

Пауза. Короткие кивки. Зёма сглотнул. Пыж разжал металлический кулак – медленно, палец за пальцем, как раскрывают замок.

– Тогда пошли…

Глава 4

Пистолет лежал в руке непривычно – тяжелее, чем армейский, с другим балансом, с чуть смещённым центром тяжести. Скуф сунул его мне молча, без комментариев, но я поймал его взгляд: проверь. Я проверил – обойма полная, предохранитель, режим переключения. Парализатор. Синий огонёк на индикаторе.

Живым. Валера нужен мне живым.

Двое парней Скуфа шли по бокам – бритоголовый слева, тощий с татуировкой на шее справа. Ни имён, ни кличек – я так и не спросил, да и они не предложили. В их мире имена – валюта, которую не тратят на чужих. Оба двигались собранно, пистолеты вдоль бёдер стволами вниз, шаг пружинистый, головы на поворотах. Не солдаты – но и не любители. Что-то среднее, выкованное улицей, а не уставом.

Вход в «Речную Зарю» – узкая дверь с мутным стеклом, за которой обнаружился вестибюль размером с тюремную камеру. Запах ударил первым – сырость, дешёвая дезинфекция и что-то органическое, от чего хотелось дышать ртом. Под потолком гудела лампа – не ровным гулом, а прерывистым, зудящим, как насекомое в стеклянной банке. Половина трубки не горела, и коридор за стойкой тонул в желтоватом полумраке.

За стойкой – администратор. Тощий тип с сонными глазами и волосами цвета болотной зелени – не от природы, а от дешёвой синтетической краски, которая уже полиняла до неопределённого оттенка. Поднял взгляд от планшета, на экране которого мелькало что-то яркое – игра или порно, я не разобрал и не хотел.

– Вам номер?

Мы прошли мимо.

– Эй! – он вскочил так резко, что табурет за ним опрокинулся и загремел по кафельному полу. – Без регистрации нельзя! Вы куда? Эй!

Мы уже были на лестнице. Ступени – бетон, истёртый тысячами подошв, с металлическими вставками на краях, кое-где выкрошившимися до арматуры.. Зелёноволосый администратор семенил следом, и его голос метался по лестничному колодцу, отражаясь от стен, усиливаясь, нарастая.

– Я сейчас ментов вызову! Слышите? Здесь порядочное заведение! У нас правила!

Порядочное заведение. Конечно.

На площадке второго этажа я развернулся, схватил его за грудки и прижал к стене. Не больно – но плотно, чтобы почувствовал бетон лопатками.

– Тип в очках, – сказал я. Громко. Так, чтобы слышал каждый, кто прятался за тонкими дверями этого «порядочного заведения». – Заселился сегодня ночью. Какой номер?

– Я не обязан…

– В каком он номере?

Администратор дёрнулся, попытался вывернуться – куда там. Его тощее тело в моих руках весило меньше, чем рюкзак с боекомплектом на Новгороде-4. Глаза забегали – влево, вправо, к моим спутникам, которые стояли по бокам, заполняя собой лестничную площадку, как два шкафа в прихожей.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.