Сергей Доровских
Выстрел в барских угодьях

Глава 1. Последняя петербургская пыль

Колёса лёгкой дорожной кареты однозвучно постукивали по столичной мостовой и вместе с часами «Брегет» в кармашке жилета мерно отбивали последние минуты опостылевшей петербургской жизни. Евграф Сергеевич Болдин — двадцати шести лет от роду, сын владельца довольно известной конторы по торговле лесом «Болдин и наследники» — откинулся на кожаную спинку экипажа и плавно закрыл глаза. Выдохнул и медленно вдохнул. Нет, покоя это не принесло.

Четверть часа назад он выехал с Английской набережной, где в достатке и роскоши жила их семья, свернул на Гороховую, и вскоре попал на Невский проспект. За окном мелькали вывески магазинов — «Венский шик», «Гостиный дом Штанге», «Кондитерская Блиггден». Проплывали чучела чёрно-бурой лисы и соболя на фоне роскошных горностаевых манто, манекены в кринолинах, гравюры из модных парижских журналов, огромный бутафорский лакированный ботинок, пирамиды из шоколадных плиток, сахарные фигуры и множество всего из того, что он теперь увидит нескоро, и то, если когда-нибудь вернётся сюда, в столицу вообще. Вместо высокого каменного дома в самом сердце России его теперь ожидал тронутый грибком почернелый рубленый особняк в глуши. Вместо звона хрусталя — скрип половиц, вместо утончённого запаха лепестков и пряностей из флакона для умывания, терпкого жареного кофе и свежего ветерка с Невы — дух квашеной капусты из погреба, дёгтя и конского пота со двора.

С такими мыслями он прощался с домом, милой сердцу российской столицей, проезжая по Литейному проспекту в сторону Московского тракта. Вскоре Петербург остался позади, но его призраки не отпускали. Младший отпрыск рода Болдиных отвернулся от окна, на которое плавно налипала пыль, и невольно воскрешал в памяти тихий, хриплый звук — тот самый, что преследовал его всю жизнь. Прерывистое, сухое покашливание отца.

Его отец, Сергей Иванович Болдин, некогда крепкий, как морёный дуб, ныне стал маленьким, иссохшим стариком, и тело его, некогда могучее, ныне даже не оставляло вмятины на перине. Чахоточная багровая усталость на впалых щеках была пародией на былую здоровую красноту лица — такого мощного и властного в прошлом. Этим летом он, очевидно, поняв, как близок конец, спешно, но с присущей ему деловитостью и точностью ко всем бумажным вопросам передал дела старшим сыновьям — Василию и Николаю. Они были значительно взрослее Евграфа и к тому же крепко напитались отцовской деловитой жёсткостью. Младший рос в их тени, ни на что не претендуя. Отец называл его «мечтателем с непрактичной головой», и в итоге отписал младшему сыну имение с чудным и редким названием Альтия — во глубине лесов Мстинского уезда.

«Лес — это основа нашего большого и общего семейного дела, и нам нужно, чтобы кто-то был там и следил за порядком, — хрипел отец, сжимая его руку холодными пальцами. Дышал близко, тяжело, пугающе, будто уже говорил из гроба. — Пойми, Евграф, я люблю тебя не меньше твоих братьев. Но ты не торговец, как они. Ты… выдался такой вот, ну уж какой получился. Так что – поезжай».

Чем дальше от центра, тем больше ухабов. Евграф подпрыгнул в кресле, коснулся темечком верхней обшивки экипажа. И мысль тоже ударила внезапно, выстроив разрозненные отцовские слова в пугающую логическую цепь. Этот седой лис угадал не только его душевную усталость, но и скрытое брожение в душе! В последние месяцы Петербург гудел, как растревоженный улей. В салонах, за рюмками, всё чаще звучали опасные шутки, нарастало глухое недовольство крепостным правом. Молодые люди из хороших семей с горящими глазами собирались по кружкам, читали какие-то книжки, толковали о прогрессе и народном благе. И отец, должно быть, заметил, как эта заразительная лихорадка начала касаться и его впечатлительного сына, всегда остро чувствовавшего любую несправедливость. Возможно, из своей пропахшей лекарствами затворнической комнаты он уловил опасный, ищущий блеск в его глазах. И завещание ему Альтии обретало иной смысл — это была не просто воля, а спасительная ссылка в глушь, подальше от ядовитых идей, которые могли увлечь на путь, где, как считал отец, кончается честь и начинается пропасть. И всё же старший Болдин зря боялся — нет, Евграф был органически чужд подобным кружкам и крикливым манифестам. И ему не было даже обидно, что старшим досталась прибыльная петербургская контора и связи, а ему — далёкая вотчина, о которой хоть кого спроси в Петербурге, никто никогда даже примерно не подскажет, в каком направлении туда ехать.

Евграф вновь и вновь представлял прощание. Лестница в отцовский кабинет была знакома до каждой трещинки в ступенях, однако он шёл по ней, словно преодолевал подножие неведомой и чужой горы. Ступени глухо стонали, словно чувствуя тяжесть этого последнего визита. В полумраке на стенах висели портреты, молчаливо провожали Евграфа взглядами, и будто посмеивались над ним.

Он открыл дверь, ощутив сладковатый дух старых книг, смешанный с нотами камфоры и какой-то микстуры. В неподвижном воздухе повила затхлость угасания. Братья, Василий и Николай, уже были тут — деловитые, полные здоровья, в дорогих сюртуках, от них веяло дорогим табаком и холодной, расчётливой самоуверенностью.

— А вот и наш новоиспечённый Мстинский помещик! — Василий — с таким же пунцовым лицом, что был когда-то у их отца в молодости, пробасил и крякнул. — Настоящее дело тебе отец доверил, верное и нужное! Следи за лесозаготовкой, чтобы всё чин по чину шло! А мы здесь с торговлей управимся!

— Смотри только, Сысоя Игнатьича не обижай! — добавил Николай, стараясь улыбаться, но в пышных усах пряталась ехидная усмешка. — Он там у нас царь и бог, без него наши леса мигом растащат! Хотя тебе, пожалуй, и не жалко?

Они посмеивались облегчённо и даже не замечали отца, который лежал, такой усталый и тщедушный, в роскоши постели. Над высоким пуховым ложем пышным балдахином висели тёмно-вишнёвые бархатные драпри, расшитые серебряными нитями. В центре этого богатства, утопая в груде шёлковых подушек, и лежал этот маленький иссохший старик. Когда старшие братья наконец умолкли и приняли внимательные сочувственные позы, глядя на отца, свистящее колыхание воздуха от дыхания старика стало единственным движением в этой застывшей, почти гробовой роскоши.

Евграф ждал наставлений, но услышал лишь тихое:

— Помни, что я говорил, мой мальчик, — прошептал старик. — Смотри на всё с оглядкой! Больше о хозяйстве думай и позаботься, а охотами там разными не увлекайся!

Братья, насколько только могли, беззвучно прятали смех, а Евграф взял сухую, холодную, почти невесомую руку отца. Кожа натянулась на костях, синие жилы напоминали дороги, по которым прошёл Сергей Иванович. Рука напомнила младшему Болдину корень небольшого дерева, вывороченного бурей — тот самый, что он когда-то в детстве нашёл в лесу Альтии. Изломанный, иссохший, но всё ещё хранящий причудливую, древнюю форму. Та же твёрдость и та же хрупкость. Это была рука человека, который крепко держал жизнь, пока она не стала ускользать сквозь пальцы.

Он знал, что видит отца в последний раз. И, поцеловав ладонь, долго держал и согревал её губами, а затем встал и вышел, не глядя на братьев. Их приглушённый смех он услышал в прихожей, и это был последний звук, который запомнился ему о холодном каменном доме на Английской набережной, где прошла и, похоже, завершилась его юность.

***

Теперь, в тряском быстром экипаже, это воспоминание жгло Евграфа Сергеевича всё же не сильнее, чем история с Лидией фон Фризен.

Уже давно растаяли столичные предместья, и почти ничто не напоминало о городе. Окошко всё больше набивалось пылью, и виды в нём, почти неразличимые, потянулись однотипным лоскутным одеялом, сотканным из летней усталости и скучного труда. Экипаж то и дело обгонял людей, телеги с сеном, по сторонам мелькали одноэтажные деревянные дома с наличниками, тёмными от постоянной влаги.

Евграф Сергеевич снял тонкую атласную перчатку и слегка провёл ею по окну — пыль плотным слоем набилась и внутрь. Он задумчиво всмотрелся в оставленную этим движением чёрточку, так похожую на запятую. Его высокий и чистый лоб напрягся, тёмные прямые брови сошлись на переносице, и спустя пару минут окно экипажа обернулось и стало холстом его памяти. Он спешно водил по нему пальцем, пытаясь уловить и обвести черты, которые по-прежнему больно и честно любил, но знал, что уже никогда не назовёт близкими и родными.

Он выводил линию — чистую, как фарфор, и над ней волосы цвета спелой ржи укладывались в безупречную, будто выточенную из благородного камня, причёску. Когда экипаж меньше качало, Евграф намечал ногтем брови — и это были тонкие, летящие дуги. Как мог точно вспоминал и передавал своей нелепой случайной картине глаза — большие, такие бывают у дикой кошки. И они так хищно манили, тянули его изо всех сил, хотя в них никогда и ни разу не замечал даже толики тепла, а лишь холодное, изучающее сияние, похожее на блеск шампанского в бокале; будто она смотрела и оценивала, подойдёт ли Евграф Болдин ей, как подбирают колье или брошь.

Он провёл пальцем по контуру губ. Получилась идеальная кривая, словно высеченная резцом. Верхняя губа — чуть тоньше, с едва заметным, насмешливым подъёмом в уголках, нижняя — полная, мягко очерченная, обманчиво нежная. Нет, он шёл ногтем-резцом не по пыли стекла, а по своему сердцу. Портрет оживал, улыбался этим до боли знакомым ртом, и улыбка слепила, но так, как слепит луч, играя по воде ледяного озера.

Евграф бросил рисовать на окне и откинулся на мягкую кожу. С новым больным уколом вспомнил, как недавно признался в любви, — в записке, переданной ей с верным другом. Ответ пришёл через два дня: краткое приглашение встретиться на празднике в Летнем саду. Евграф, как и его старшие братья, получил приглашение на это светское событие, так что оно как никогда лучше подходило, чтобы увидеться с Лидией и обо всём поговорить.

Они гуляли по идеально прямым аллеям среди стриженых кустов и мраморных статуй. Всё вокруг было выверено, симметрично и холодно, как и она сама. Евграф от смущения прятал лицо, его щёки горели, и невзначай покривился. Воздух под занавес лета пахнул увядающими розами. Навязчиво-сладко, до лёгкой тошноты и головокружения. И тогда он, тяжело вдохнув, пряча за спиной дрожь пальцев и сбиваясь, заговорил о своём восхищении, о том, что готов ради неё на всё. Она остановилась и слушала, слегка ударяя перчаткой о куст розы и глядя, как с него опадают к её ногам бурые, как кровь, лепестки.

Он томился и ждал ответа, но Лидия фон Фризен тянула с ним, и лишь изредка уголки её губ подрагивали в лёгкой, едва уловимой усмешке, которую Евграф сразу бы различил, будь он менее ослеплён. И она заговорила голосом, похожим на ледяной перезвон колокольчика:

— Мой милый дорогой Евграф Сергеевич, — начала она, и слова казались одновременно сладкими и холодными, как лимонное мороженое. — Вы так трогательны, и, безусловно, достойны восхищения… но не моего союза! Надеюсь, вы найдёте более... подходящую вашей натуре отраду.

И, откинув прядь, долго молчала, вглядываясь, как в симметричном и гладком, как зеркало, мраморном фонтане:

— Ах, август, а уже ощущается дыхание так близкой осени! Эти розы, милые розы! — она на мгновение отвернулась от него, и её взгляд скользнул по аллее. Она любовалась парковыми розами, и видела в них не живые цветы, а выцветшие акварели. — Евграф Сергеевич, а вы любите Пушкина? Интересно, как бы он описал нашу сцену, что бы вложил в уста героини, если бы ею стала я? — она медленно перевела на него взгляд, и её светло-карие глаза стали похожи на замерший янтарь, в котором он уловил лишь дрожащее отражение парковой аллеи, но не себя самого. — Пусть же наши дороги разойдутся с изяществом, достойным этой близкой к осени дивной поры! Прошу вас, милый друг, сохраните о нашей беседе лишь самые светлые воспоминания! Я также обещаю вам не говорить о ней совершенно никому, даже самым близким и дорогим людям!

В тот миг она сделала паузу, будто давая этим внешне беспечным словам поглубже вонзиться. Когда они возвращались по аллее к парковой беседке, где должен был начаться летний концерт, атмосфера стала для Евграфа Болдина окончательно невыносимой. Их разговор случился на ежегодном празднике в честь именин княгини Мингрельской. Он вдруг понял, что это событие, как и стриженый до идеала парк, было всего лишь декорацией столичных статусов и связей. Слышался лёгкий звон фарфора. Надменные официанты в ливреях расставляли на столах мороженое в хрустальных креманках и бокалы с шампанским. В воздухе витал запах кофе, дорогих духов, — искусственный, праздничный аромат, так идеально подходивший холодной изысканности Лидии. Она негромко произнесла ему свой отказ и будто вернулась на сцену, где его унижение завершилось её изящным триумфом. Ему казалось, что все в ту минуту смотрели только на него и знали, что ему отказали. Чокались, смеялись, поздравляя всех гостей праздника именно с этим. Светский гул и вся эта фальшивая столичная идиллия делали слова Лидии фон Фризен ещё более безжалостными.

Теперь, в карете, он водил пальцем по скрипучему стеклу, пытаясь стереть её образ, но тот проступал чётче, выжженный в памяти холодным золотом её глаз и ледяной кривой улыбки. В глухой пустоте экипажа, в одиночестве он воевал не с реальностью, а с глупой и чрезмерной фантазией своей юности, о которой нужно было забыть. За этими милыми чертами он так отчаянно хотел увидеть другого человека — иную Лидию. Тонкую не только станом, но и душой. Милую в своей искренности, а не в показной любезности. Верную, способную на жаркую и честную жертву, а не холодную расчётчицу, знающую от старших, что Евграф Болдин не станет наследником дела отца и потому не может составить ей достойную партию. А он хотел придумать её для себя и получить, как герой романа получает свою награду после долгих испытаний.

Он зло, решительно, с силой провёл белоснежной перчаткой по стеклу, вмиг сделав его грязным. Смазал контуры губ, лба, насмешливых бровей в одну лишённую формы некрасивую полосу. Стекло вновь сделалось обычным, холодным и пустым. Такой в туманные зимние дни становится ледяная плоскость Невы, когда в замёрзшей тусклой реке нет совсем ничего, даже отражения.

Евграф Сергеевич выдохнул и присмотрелся. Теперь он ехал и наблюдал только унылую однообразную дорогу. Свою, одинокую, по которой предстояло долго и скучно идти одному.

***

Ухать было его бегством. От сплетен — которые, он знал, пойдут от Лидии неизбежно, от дел, от самого себя — прежнего, петербургского. Наследство было пустяковым — сотня душ крепостных, просторный и тёплый, но всё же старый дом, лес да тихая река с непривычным для столичного слуха именем Кенжера. И, конечно, был управляющий. Сысой Игнатьевич.

Евграф ещё мальчиком, лет десяти, запомнил этого человека. В управляющем, уже тогда казавшемся юрким стариком, было что-то горячее и опасное, как у лесного паука в центре его замысловатого тонкого узора. Фигура, сухая и проворная, всегда возникала внезапно, будто Сысой, подобно мухомору, вырастал из земли. Он низко кланялся приезжим господам, гнусавил «сделаем-с, как прикажете-с», но его узкие татарские глаза оставались неподвижными и холодными. Когда он смотрел на маленького барчука Евграфа, в них не было ни любопытства, ни уважения — лишь спокойная изучающая пустота, словно Сысой, как меру зерна, взвешивал на невидимых весах будущую цену этого ребёнка.

А ещё Сысой Игнатьевич был зол с крепостными. Об этом в имении говорили шёпотом, но мальчику довелось увидеть это раз, случайно и навсегда. Маленький Евграф в детстве бывал с отцом в имении Альтия. В один из таких приездов он заигрался, представляя невидимый бой с французами, и убежал в заросли у конюшни. И увидел, как управляющий, держа в руке тонкую, гибкую ветку, подошёл к парнишке-конюху, который, как стало понятно по обрывкам фраз, не уберёг жеребёнка. Сысой Игнатьевич не кричал. Он говорил тихим, шипящим голосом, от которого стыла кровь:

— Руку, дурья голова, давай! Руку, я сказал, да, руку!

Мальчишка-конюх, долговязый, бледный, протянул дрожащую ладонь, но доверчиво, не понимая ещё, что будет. И тогда управляющий, с тем же мёртвым решительным спокойствием, занёс ветку. Не для того, чтобы хлестнуть по спине — нет. Он ухватился за предплечье подростка и методично, с отвратительной точностью, начал бить по кончикам пальцев, по самым чувствительным, живым местам. Каждый удар был негромким, приглушённым, и от этого — ещё страшнее. Видя это, глаза маленького Евграфа округлились. Он никогда не встречался с жестокостью и даже не знал, что та существует. Но теперь свирепость рвалась, хлестала, нависала тенью над вытянутым скуластым лицом Сысоя Игнатьевича. Он не кричал, не ругался, а бил сосредоточенно, будто выполнял важную, нужную и кропотливую работу. Нет, он не наказывал, а ломал под себя, унижал, утверждая свою твёрдую и незыблемую власть в лесном поместье Альтия. Он доказывал её до самых корней чужой боли.

На кончиках пальцев конюха выступали капельки крови, но тот, закусив губу, не смел даже всхлипнуть. Сысой Игнатьевич, закончив, бросив окровавленную ветку, вытер руки о полукафтан, как после долгой утомительной работы, и произнёс:

— Вот! Теперь будешь осторожлив в работе и памятлив! А теперича убирайся вон с глаз!

Евграф Сергеевич не раз вспоминал эту сцену. В конце её, повернувшись, управляющий скользнул, словно острой косой, по кустам возле конюшни. Они были глухие, он не мог увидеть мальчика в гуще листвы, но Евграфу показалось, что в мутных глазах управляющего блеснула насмешка. Будто Сысой Игнатьевич знал, что всё это, затаившись и давясь от ужаса, наблюдал маленький барин. Порадовался этому, ведь он преподал беззвучный урок и намекнул: «Вот как здесь, в сосновой глуши, надо править людей, и запомни это хорошенько!»

Теперь, шестнадцать лет спустя, Евграф Сергеевич ехал в имение, где все эти годы повседневным хозяином считался Сысой Игнатьевич, с его неживыми глазами и хищной злобой. Ни царя, ни урядника, ни попа с его обещаниями кары небесной так не боялись там, как этого тихого с виду человека в засаленном армяке и со взглядом, в котором читалась не злоба, а спокойное знание всех чужих слабостей и мест, куда надо ударить, чтобы стало больнее всего.

Старый хмурый дом, лес, извилистая речка вдоль него были лишь декорацией. Настоящим наследством, которое оставил ему умирающий отец, был этот управляющий имением.

***

Впрочем, мысль о бесконечных хозяйственных дрязгах, осмотрах амбаров и прочих строений, разборах жалоб крестьян была ему отвратительна. Нет. Он ехал не как внезапный карающий наследник. Экипаж уносил его как отшельника, монаха, спокойно принимающего свою участь. И нельзя сказать, что Евграф так уж тяготился ею.

Он вспомнил бережно уложенный багаж: два кожаных чемодана с бельём и костюмами для простой жизни, деревянный ящик с ровными рядами вытянутых горлышек отменного французского коньяку «Мартель», томики любимого писателя Аксакова с его записками о ружейной охоте и свежие, с неразрезанными страницами, номера журнала «Русский вестник». Этот консервативный толстый журнал, издаваемый Катковым, был духовной пищей его отца и братьев; Евграф взял его скорее из привычки, но теперь, вдали от их мира, ему было любопытно вчитаться в эти строки, чтобы понять, от чего, собственно, он бежал.

Но главное — с ним ехал длинный, обшитый дорогим сукном чехол. В нём лежало его новое сокровище, его талисман и предвкушение покоя: двуствольное казнозарядное охотничье ружьё системы французского оружейника Казимира Лефоше. Изысканная вещь, прекрасно сбалансированная, с резьбой на ложе и холодным блеском металла. Он купил его в самом элитном ружейном салоне Петербурга. Себе, любимому, накануне отъезда, как бы заключая договор с будущим. Уже этой осенью в бескрайних лесах вокруг поместья он станет бродить, скучать, неспешно думать, охотиться, читать и тихими вечерами, когда окончательно похолодает, неспешно пить коньяк под треск дров. И, кто знает, быть может, его потянет к перу, и он напишет сочинение — не радикальный памфлет, а что-нибудь основательное, о русском лесе и людях, в нём живущих, — которое будет достойно быть предложенным в тот же «Русский вестник» или князю Мещерскому. Отец уж вряд ли прочтёт, а вот братья — те переглянутся без усмешки, когда поймут, что из глухой Альтии имя их брата воссияло на недоступном им, торгашам, литературном олимпе.

Совсем стемнело. За окном проплывали чёрные силуэты спящих деревень, изредка мелькал одинокий огонёк. Убаюканный стуком колёс и усталостью длинного пути, Евграф Сергеевич стал засыпать. И в этом полусне ему уже виделось не прошлое, а будущее.

Он стоял на опушке густого, тёмного, почти чёрного мстинского бора. Воздух был прозрачен и звонок, как часто бывает в первые дни ранней золотой осени. Под ногами мягко хрустел мох. И вот, из чащи, бесшумным рыжим призраком, выскользнула она. Лиса! Рыжая, в тон этому сочному от богатых красок времени. Остановилась, смерив его умным, оценивающим взглядом. Он плавно поднял ружьё, почувствовал тяжесть приклада, вернее, его благородного дерева у щеки, поймал прицел… И в этот миг лисица махнула пушистым хвостом — не в испуге, а словно в насмешливом приветствии, — и растворилась в нарядной лесной гуще. Будто, как и все в этом мире, посмеялась, с лёгкостью отвергла незадачливого смешного Евграфа.

Экипаж резко остановился, возница крикнул:

— Трактир и смена лошадей, барин! Извольте отдохнуть, Евграф Сергеевич!

Болдин-младший вздрогнул и не сразу разомкнул сонные глаза. Выйдя из экипажа и вдохнув сырость вечера, не видел ничего, кроме тусклого света станционного фонаря где-то впереди. Он не знал, где находится, но почему-то решил, что уже близко к местам, где начиналась его новая, неясная и потому неведомая жизнь. Жизнь, в которой, он ещё не знал этого, не будет места ни спокойной охоте, ни старой тоске. И рыжий призрак из сна обернётся реальностью, требующей не охотничьего, а детективного навыка.

Глава 2. Трактир "Щи да каша"

Трактир «Ща да каша»

Ночи августа были здесь по-осеннему прохладными, а воздух густ и душист от запаха сена, что тянулся с убранных пустых полей. Евграф Сергеевич шагнул с экипажа. Нога не ступила, а уткнулась во что-то слишком уж податливое, вязкое, впитавшее сырость и вечную хлябь этих мест. Это была не столичная мостовая, отдающая в ступню чётким, звонким отпором. Это была совсем другая, чёрная земля. Мягкая, липучая, готовая принять и удержать след надолго, подобно гипсу. Он ощутил её всем телом — как тихое, глухое приветствие и как первое, неоспоримое доказательство, что здесь всё будет иначе.

Сумрак схватил, обволок его с почти осязаемой влажностью. Эта влажность была не та, что в Петербурге. Ему вспомнился солоновато-туманный пар, что беззвучно приходил и дышал утром в его комнате на Английской набережной, словно холодный невский призрак. Тот пар был холодным, он серебрил решётки оград и растворял лодочные силуэты в серой мути свинцовой реки. Здесь же влага была жирной, тягучей, как подземный сок. Он ощущал, как та оседает на его белой коже, стремительно впитывается в одежду, наполняет лёгкие болезненной сыростью.

В воздухе, как ему почудилось, незнакомо сплелись тление и плодородие. Этот запах хватал за горло: пахло мхом, грибницей, раздавленной переспелой ягодой, далёким костром, в который местные крепостные работники бросили сырые от частых дождей сучья.

Он боялся пойти и потеряться в этой непроглядной глубине, в этом молчании, которое было гуще и тяжелее любой столичной темноты. Там, в Петербурге, ночь всегда освещена, всегда слышен гул жизни. А здесь тишина была живой и всепоглощающей. Она не давила, а обволакивала, и в её гуле отчётливо слышалось лишь собственное робкое сердцебиение и тот древний, влажный запах земли, в котором жизнь и смерть, тление и рост были сплетены так тесно, что разорвать их казалось невозможным. Это была тишина, в которой можно бесследно раствориться, как звук в воде. Мир даже не заметит твоего исчезновения.

К счастью, его короткая дорога в этом незнакомом месте кончилась быстро: не у почтового двора станции, а у низкого, длинного сруба, что угнездился здесь тяжёлой, набухшей от дождей тушей. Жидкий мерцающий фонарь под широким карнизом освещал вывеску над крыльцом: «Щи да каша». Евграф остановился, в нём всё сжалось.

Лишённые и намёка на изящество название он принял за пощёчину столичному вкусу. Неужели он ещё вчера завтракал в «Кюба» — там, где воздух пах кофе, свежей выпечкой и дорогими духами, а из окон был виден чёткий, как чертёж, фасад Пассажа… Там он пил густой кофе, насыщенный, как чёрная смола. А вечером обедал в «Дононе» на Невском — в полумраке зала, при свечах, где близкие друзья в честь его прощания с Петербургом заказали соте из фазана под трюфельным соусом… и когда они приступили к трапезе, за окном, в сизых сумерках, мерно качались фонари набережной Мойки… Послевкусие того ужина приятно будоражило голову и теперь: терпкость красного вина, сливочная нежность соуса и горьковатая, знакомая тоска одиночества в центре самого шумного города огромной России.

А здесь — эта тёмная от дождей вывеска, «Щи да каша», широкая и рубленная, словно какая-то гробовина… Впрочем, он трезво понимал, что его петербургская глава закрыта. И ныла в груди лишь старая щемящая тоска, а душой он давно смирился, понимая, к чему готовиться дальше. Всё будет таким мрачным, и разве что грядущая охота грела душу.

Свет из небольших слюдяных окошек падал на землю маслянистыми пятнами. Евграф Болдин остановился, вдохнул хлебный дух, пронзительную, жирную ноту томящегося мяса, густой, наваристый пар щей, который дополняла разваренная гречка. Всё это звало. Это требовало. И голодный Евграф, забыв и усталость, и все свои столичные, лишние и пустые теперь предрассудки, рябчиков и трюфелей, уже не знал, как бежать к этой грубой, простой, невероятной духмяности.

«Эх, дорогая моя, любезная и милая когда-то Лидия фон Фризен. А в сущности-то, — подумал Евграф, медленно поднимаясь по скрипучим ступеням крыльца, — как бы то ни было, но жизнь-то моя теперь никак не с вами, а впереди. Надо только дать себе шанс, поверить в реальность счастья, да так и жить его ожиданием!»

Дверь, обитая для тепла стёгаными ватными лоскутами — чем-то совсем уж грубым и незнакомым Евграфу, с тихим скрипом поддалась толчку. Он шагнул — и словно пересёк невидимую черту. Снаружи ныл серый жидкий сумрак, а здесь встретила плотная, тёплая темнота, насквозь пропитанная парами бульона, хлебной корки и печного жара. Трактир был довольно просторен, но с низкими, закопчёнными потолками. Чтобы что-то увидеть, следовало привыкнуть: свет давали несколько керосиновых ламп, подвешенных на цепях к балкам; их колеблющиеся язычки отбрасывали на стены причудливо пляшущие тени. В зале царила сонная, ничем не рушимая тишина.

Евграф выбрал столик поближе к теплу, уселся на жёсткую, но добротную скамью. Перед ним, словно грибок из-под мшистой кочки, вырос щуплый мальчишка-половой лет пятнадцати, в длинном, до пят, покрытом масляными пятнами белом переднике и стоптанных сапогах. Испуганно-внимательно осмотрел незнакомую «птицу».

— Чем потчевать прикажете, ваше благородие? — прошептал он, избегая смотреть в глаза.

— Что есть из… горячего?

— Щи суточные в горшочке, баранина с гречневой кашей, пироги с ливером… Чай с лимоном сахарным, кофе настоянный…

— Щи и баранину. И хлеба ржаного, духмяного, настоящего нашего русского, изволь…

— Слушаюсь-с!

Пока мальчик скрылся в тёмном проёме, ведущем, видимо, на кухню, Евграф слегка расслабился, со вздохом расстегнул верхнюю пуговицу сорочки. Усталость от монотонной дороги накатывала волнами. Он закрыл глаза, и в темноте век снова проплыли огни Невского, холодный профиль Лидии, усмешка братьев. Он тряхнул кудрями, отгоняя видения. Все они не нужны, ведь здесь и сейчас был только он, эта тёплая, пахнущая едой тишина и обещание покоя.

Вдруг дверь снова скрипнула, впуская дыхание ночного воздуха и нового посетителя. Евграф взглянул искоса. Вошедший, как ему показалось, был лет сорока с небольшим. Он окинул зал быстрым, цепким взглядом. Глаза его, тёмные и живые, на миг задержались на Евграфе.

Болдин попробовал понять, кто перед ним. Незнакомец был одет с той аккуратной, но лишённой столичного лоска основательностью, которая выдавала в нём либо состоятельного провинциала, либо чиновника невысокого ранга: тёмно-зелёный сюртук, крахмальная манишка, неброский галстук. Но бросилась одна деталь. На мизинце его правой руки сверкал перстень — не просто золотой, а с крупным камнем цвета тёмной вишни или запёкшейся крови. Камень был обработан необычно — в форме восьмигранника, и при каждом движении руки он ловил свет лампы и на мгновение вспыхивал глубоким, зловещим багрянцем.

Незнакомец, посмотрев на Евграфа, выбрал столик неподалёку, по диагонали от него, так, что они могли видеть друг друга, не будучи лицом к лицу. Он заказал что-то мальчику-половому тем же тихим, но отчётливым голосом. Евграф, пряча любопытство, всё же отметил бойкую осанку господина, резкую чёткость его движений. Он не мог сидеть спокойно, а как бы заряжал пространство вокруг себя скрытым напряжением.

Пища Евграфа прибыла — горшочек с густо парящими щами, от которых исходил божественный аромат долгого печного томления, и тарелка с аппетитной бараниной, утопающей в рассыпчатой гречневой каше. Он погрузился в еду, и первые несколько минут прошли в блаженном забытье.

— Простите за беспокойство.

Голос раздался совсем близко. Евграф вздрогнул и поднял взглчяд. Незнакомец стоял у его стола, держа в руках бутылку и две стопки.

— Одинокому путнику скучно, а делиться бутылкой хорошего вина с достойным собеседником — большое удовольствие. Иван Павлович Адлерберг, — он представился, и в его улыбке было что-то одновременно обезоруживающее и изучающее. — Не откажите в кампании?

Это было настойчиво, почти бесцеремонно, но сделано с таким напором твёрдой жизненной силы, что возразить нельзя.

— Евграф Сергеевич Болдин. Очень приятно, — и добавил с гордость, будто пытаясь понять, как со стороны выглядит новая для него роль. — Помещик!

Иван Павлович ловко уселся напротив, наполнил стопки темно-рубиновой жидкостью.

— Ваше здоровье, Евграф Сергеевич! За новое знакомство на старых дорогах!

Они выпили. Вино было густым, крепким и согревающим.

— Вы, я вижу, тоже в пути. Не в обиду будет сказано — по лицу заметно, чувствуется столичная усталость, — продолжил Адлерберг, его тёмные глаза внимательно буравили лицо Евграфа. – Куда направляетесь?

Смысла уходить от ответа, хитрить, придумывать что-то не было. Вино ударило в грудь и раскрылось там пылающей розой, захотелось говорить начистоту:

— Еду в своё новое имение. В Мстинский уезд. Поместье моё красиво завоётся: Альтия! — и расплылся в добродушной хмельной улыбке.

— Не может быть! Какая игра случая! Моё имение — Томниково — всего в восьми верстах от Альтии, если ехать по широкой лесовозной дороге! Я как раз оттуда! В Петербург еду, по казённой надобности.

Масляная лампа в этот миг чуть прибавила яркости, и Евграф ещё лучше разглядел собеседника. Лицо было не широким, а суховатым, с острыми скулами и аккуратно подстриженными бакенбардами, которые тонкими полосками спускались к энергичному, резко очерченному подбородку. Усы, тёмные и щетинковые, были подкручены вверх с почти военной тщательностью. И всё это — скулы, брови, усы — складывалось в образ человека волевого, привыкшего к точности и контролю, что немного контрастировало с его только что бурной жестикуляцией.

Но не внешность его, а слова поражали совпадением! В этой глуши встретился не просто случайный попутчик, а сосед, с виду человек интересный, образованный. Евграф невольно оживился.

— А я как раз оттуда. Дела важные в столице?

— О, да! — Иван Павлович махнул рукой, и его перстень блеснул кровавой искрой. — Скучные, бумажные, но необходимые. Межевание, тяжба, и всё из-за клочка леса… Но закончу в две-три недели и вернусь. А знаете что, Евграф Сергеевич? — Он наклонился через стол, и его голос стал заговорщицким, горячим. — Как вернусь, вы обязательно должны ко мне приехать! Приглашаю от души! Устроим вечер! Поужинаем, побеседуем… и сыграем в штосс, а нет, к чёрту, лучше в вист или бостон, где не всё зависит от случая! Я обожаю, знаете ли, такие игры, где важны ум, расчёт, умение понять настрой противника!

Евграф смутился. Слова «карты» и названия игр отозвались в нём не просто неловкостью, а глубоким, почти физическим внутренним запретом, похожим на спазм. С детства отцовским голосом, жёстким, как удар костяшками счётов, звенело: ломберный карточный стол — «пропасть и погибель для праздных умов», «зелёное сукно, ведущее к чёрной нищете». Отец, Сергей Иванович, презирал картёжников наравне с мошенниками, считая, что азарт вмиг вытравливает из человека волю и совесть, оставляя лишь жадную, дрожащую пустоту. В их доме карты были под стеклянным колпаком всеобщего презрения; о них даже не смели говорить, а истории о разорённых семействах, чьи состояния «прошли через карточные руки и рассыпались в прах», порой всё же рассказывались как страшные поучительные сказки на ночь. Для таких людей даже слово особое было, отец говорил так, сжав губы: «Ишь, шельма, в карты весь проюрдонился!» Для Евграфа слово «вист» было не игрой, а символом нравственного падения, первой, скользкой ступенькой в бездну, куда он, воспитанный в строгости коммерсанта, боялся даже мысленно ступить.

И всё же где-то в самой глубине, под этим толстым слоем запретов, в ответ на горячие слова Адлерберга слабо, но отчётливо шевельнулось что-то другое. Лёгкий, почти предательский щелчок любопытства. Желание — нет, даже не желание, а намёк на возможность — прикоснуться к этому запретному миру, где царят ум, расчёт и психология. Миру, где его отец, Сергей Иванович, никогда бы не позволил ему оказаться. Но, с другой стороны, старшие указали ему место, а по сути ни за что отправили в ссылку. Теперь он сам по себе, и если захочет однажды переступить через отцовский завет — никто не увидит, не осудит, тем более в такой глуши! Эта мысль была одновременно пугающей и опьяняюще-свободной.

— Благодарю за приглашение, но… я, признаться, в карты не играю. Совсем. Воспитание, знаете ли, не позв… — решил честно и открыто ответить он.

Лицо Адлерберга окрасилось комическим изумлением, а затем вспыхнуло насмешливым негодованием:

— Воспитание? Молодой человек, а вы точно из столицы? Это такие предрассудки, бросьте! — он ударил ладонью по столу так, что стопки подпрыгнули. Бросив взгляд, собеседник тут же их наполнил. Его жесты стали ещё более резкими, широкими, в них живее проснулся холерический, необузданный темперамент. — Карты — это же высокое искусство! Математика, логика, чтение души по движению бровей! Это поединок аристократов духа! Это несравненно лучше, чем тупо пялиться в потолок или обсуждать сплетни, как принято среди людей нашего с вами круга! Взгляните на нашу жизнь! — продолжал он, понизив голос до страстного, убеждающего шёпота. — Что она? Торговля, беготня за рублём, обмен пустыми любезностями в гостиных. Люди прячутся за масками, как за ширмами. Но, садясь за игру, человек сбрасывает все эти тряпки! За карточным столом нет купцов, чиновников или помещиков, а есть только ум, воля, столкнувшиеся в честном бою. И вот видишь, как у соперника дрогнул палец, держащий карту, — и это откровение ценнее тысячи льстивых речей! Считаешь комбинации, ходы, как полководец — сражение. Карты — чистая, честная схватка, где удача не любит тех, у кого недостаток ума или выдержки!

Они чокнулись, жадно и со вкусом закусили, и дальше их разговор обрёл тёплую домашнюю интимность. Иван Адлерберг жестикулировал, и каждое его движение выхватывало из полумрака зала то отсвет медного самовара на прилавке, то грубую фактуру бревенчатой стены, то испуганный взгляд мальчика-полового, застывшего в тени у печи и боящегося пошевелиться, чтобы не привлечь гнев нагрянувших ужинать, быстро захмелевших господ. Их жаркий спор о висте и пороке, казалось, раскалял и без того душный воздух, наполняя пространство блуждающими искрами.

Евграф заметил, что в пылу спора рука собеседника описала широкий жест, и его перстень снова блеснул в свете лампы — на этот раз не кровавой искрой, а короткой, яркой вспышкой, будто подчёркивая верность каждого слова. Фразы у Адлерберга лились легко и остроумно, и Евграфу казалось, что они знакомы с этим господином чуть ли не с детства.

«Да, — мелькнуло у него в голове с ясной, почти радостной уверенностью, — я обязательно приеду в гости. А что ещё делать, не вечно же бродить с ружьём? Непременно! Моя жизнь в этой глуши точно не будет скучной!»

— А вот знаете! Вы… очень убедительны, Иван Павлович, — с лёгкой улыбкой произнёс он, и это была первая искренняя улыбка за много дней. — Возможно, вы и правы. Возможно, я просто… чего-то не понимал.

— Вот и отлично! Дело решённое! — Адлерберг снова хлопнул его по плечу уже по-дружески. — Этой жуткой холодной осенью, чтобы разбавить её и лишить грусти, жду вас в моём скромном Томникове! Непременно! У нас такие томные вечера, отсюда и название!

Они допили вино, расплатились и вместе вышли на крыльцо. Ночь стала ещё глубже и тише. Воздух, чистый и холодный, ударил в лицо, оттеняя приятную теплоту, разлившуюся от душистой народной еды, вина и беседы. И странное дело — эти осенние силуэты, пахнущая прелью земля и тёмная, неизвестно куда ведущая дорога уже не казались Евграфу такими уж чужими и враждебными. Их ожидали запряжённые свежими лошадьми экипажи.

— Доброй дороги, дорогой Иван Павлович! Удачи в Петербурге!

— И вам, Евграф Сергеевич, — с лёгким, почти театральным поклоном ответил Адлерберг, и последний раз его перстень мелькнул в свете подвешенного к лёгкой коляске фонаря, будто прощальный сигнал. — Не скучайте в Альтии! Помните о нашем висте!

Он ловко вскочил, и вскоре стук колёс растворился в ночной тиши. Евграф медленно прошёл к своему экипажу. Сев в него, он откинулся на подушки, и неожиданное чувство тепла и лёгкости наполнило его. Усталость куда-то ушла. Вместо гнетущей темноты будущего он видел теперь ясную картину: тёплый кабинет с книгами, стол, накрытый к ужину, сверкающие стопки и зелёное сукно, на котором развернется битва умов. Иван Павлович Адлерберг… Да, это был человек! Шумный, странный, с огненным темпераментом, но — живой! Настоящий.

Экипаж тронулся, увозя его дальше, в сторону спящей лесной Альтии. Евграф прикрыл глаза, но уже не видел ничего из прошлой жизни.

«Как здорово, — пронеслась в его голове ясная, почти радостная мысль, — что в этой глуши у меня будет такой сосед. Сосед и друг!»

В экипаже он откинулся назад и тут же заснул с лёгким, почти предвкушающим ожиданием того, что жизнь впереди — та самая, новая, — возможно, таит в себе не только тишину, но и интересные знакомства, споры, азарт и глоток настоящей, кипящей жизненной силы, которой ему, признаться честно, не очень-то хватало в доме на Английской набережной.

Глава 3. У порога Альтии

Ранний золотой луч прорезал предрассветный туман и разбудил молодого барина. Евграф зевнул, приподнялся на локте. Экипаж сильно потряхивало, и голова в такт с ним гудела, — то был отзвук вчерашнего вина и непривычно горячих и свободных речей. Образ Адлерберга с его размашистыми жестами, острыми скулами и тонкими, как щетинки, усами, за ночь поблек, рассыпался, как дым от полевого костра, и теперь казался лишь странным сном.

Он приказал кучеру остановиться.

— Солнце, барин, вон как в полях заливало, а тут, ваше благородие, его почти не видать. Здесь оно бывает лишь гостем, — сказал он, открыв дверь. Помог спуститься, а затем стал проворно, с тихим скрипом, счищать тряпицей налипшую дорожную пыль, сбрызгивая её из фляги с питьевой водой. — А солнце, вот хоть бы и сияет, а пыль-то всё равно от российских дорог — первая вещь. Всё запорет, коли не обтереть. Прямо как грехи наши.

— Красиво говоришь! – Евграф спрыгнул, размял ноги и глубоко вдохнул.

— Ох, ваше благородие, где уж мне красиво-то, — кучер смущённо ухмыльнулся, продолжая тереть стекло. — Слов-то таких у меня не водится, грамоты не хватало. А это так, от попа нашего, отца Софрония, в храме наслушался. Очень он про грехи эти убедительно так рассказывает! А храм в Альтии, к слову, красивейший, деревянный! В честь Покрова Пресвятой Богородицы! Только-только отстроили, аж бревна ещё янтарной смолой наливаются — так на солнышке и блестят! Приедете, батюшка, сами увидите!

Евграф представил рубленую церквушку на взгорке, желтеющую траву вокруг, и вдохнул ещё глубже. Он всё не мог надышаться этой тягучей смолистостью хвои, острой сладостью увядающих цветов, леденящей свежестью ночи, которая будто бы отступила туда, в непролазную чащу, где было его поместье.

Когда вновь тронулись, в чистом, будто заново рождённом окошке он наблюдал: едут они по бездонному, зелёному сосновому тоннелю, и лес медленно, неотвратимо поглатывает их, как морская пучина — маленький камешек. Солнце и правда сдавалось, пробивалось лишь изредка, выхватывая из вечного полумрака косые, пыльные колонны света, в которых медленно кружились золотые мошки. В этих мимолётных всполохах на миг вспыхивала изумрудная бархатная подушка мха у подножия сосен или серебрился папоротник, а потом всё снова проваливалось в величавый, сырой и мшистый покой. Этот лес не просто стоял — он молчал, затаив дыхание, и только редкий щелчок шишки под колесом нарушал его торжественную многовековую тишину, будто чью-то потаённую мысль.

Чащу вскоре сменил ухоженный сосновый бор. Стройные, прямые, как мачты невидимого флота, красноватые стволы уходили ввысь, а на головокружительной высоте их кроны смыкались в сплошной, шумящий на лёгком ветру полог. Евграф смотрел, не отрываясь. И постепенно тихий звон в голове сменился другим, нарастающим гулом — гулом осознания.

«Вот он... — пронеслось у него мыслью, ясной и холодной, как вода из лесного ключа. — Мой лес! Каждому деревцу здесь я теперь буду хозяин!»

Он видел эти сосны сотни раз — в виде аккуратных штабелей на петербургских лесных биржах, в колоннах счётных книг отца, в сухих строчках торговых контрактов, которые подписывали его братья. Там они были цифрой, товаром, статьёй дохода. Но здесь, в своей стихии, они были чем-то неизмеримо большим. Это была не просто древесина. Это была плоть и кость самой России. Из этого строевого леса рубили избы и терема, мачты для балтийских фрегатов и шпалы для чугунки. На этом красном, смолистом теле держалась вся коммерция их семьи. Без этих тихих, величавых гигантов, что столетиями копили в себе смолу и силу солнца, не было бы ничего. Ни дома на Английской набережной, ни, может даже, и самого Петербурга, ибо вся его имперская твердыня держалась не на болотах, а на этих самых, дышащих рядом с ним сейчас, живых сосновых сводах.

И, глядя в бесконечную, убегающую за горизонт стену леса, он понял. Понял не умом, а всем нутром, до мурашек по коже. Нет, его не сослали на задворки. Его поставили на стражу самого сердца. Отец, этот седой, умирающий лис, отправил его не в ссылку, а на самый важный пост их семейной империи. Братьям он доверил то, что на поверхности, — торговлю, суету биржи, движение капиталов. А ему, младшему, «мечтателю», вручил то, что в основе, — сам источник, саму суть их богатства и могущества. Ему доверили хранить и преумножать саму жизненную силу их рода, ту силу, что столетиями росла в этих молчаливых соснах. Он был не изгнанником. Он был наследником в прямом смысле слова — наследником не денег, а корней.

Он мечтательно откинулся на спинку, закрыл глаза. Хотел слышать шум ветра в вершинах, эту новую, невероятную музыку. Пыль Петербурга окончательно опадала с души. Здесь, в зелёном полумраке соснового царства, начиналась его настоящая биография. И первая её строка была написана не чернилами, а солнечным лучом на коре вековых сосен.

***

Дорога плавно повернула, и после стены леса открылся вид, от которого сердце Евграфа замерло. Деревянный мост, а под ним засеребрилась чудная, памятная с детства река Кенжера! Она текла в широкой зелёной долине переливным медленным потоком синевы. Солнце, поднявшись выше, ударило в её гладь, и вода не заискрилась, а загорелась сплошным, слепящим, спокойным блеском, как отполированная серебряная пластина. Течение почти не замечалось; уютная Кенжера царила в полном, почти сонном покое, отражая небо и высокий противоположный яр с такой ясностью, что граница между водой и кромкой высокого берега стиралась в блеске. Неторопливая ширь встречала Евграфа, дышала умиротворением и вечностью.

Экипаж замедлил ход, натужно и устало спускаясь, и тут Евграф Болдин заметил пешехода. Сутулый мужчина средних лет шагал по обочине. Его осанка выдавала человека, чья жизнь проходит в наклоне — но не над канцелярскими бумагами, а над травянистыми лугами, берегами рек или у постели больного. Плечи были слегка округлены и поданы вперёд, точно он только что разогнулся после долгого изучения растений в пойме реки. Впрочем, эта сутулость была деловой, рабочей, привычной. Даже на ходу незнакомец казался сосредоточенным.

Когда экипаж поравнялся с ним, стало ясно, что в одной руке он несёт самодельные складные удочки из тщательно отшлифованного и даже покрашенного орешника, отчего они в точности походили на заграничные, а в другой — ветку ивовой лозы, на которой густо мелькала крупная, с бронзовым отливом чешуя. На носу его держалось, почти невесомо, неброское пенсне в тонкой оправе. Узкие дужки терялись в прядях чуть тронутых сединой волос у висков.

Его лицо, освещённое утренним светом, было необычайно спокойным и отрешённым. В глазах, прищуренных от солнечных брызг, светилась тихая, глубокая удовлетворённость — не просто хорошим уловом, а самим порядком мира: ранним утром, рекой, тишиной и своим местом в этой гармонии. В его осанке, в мягкой поступи было что-то несомненно городское, образованное, но лишённое какой бы то ни было суеты или напущенной важности.

Экипаж по команде Евграфа Болдина остановился, взметнув облачко золотистой пыли, которое медленно осело на придорожные травы и полы простого, но чистого сюртука этого случайного путника. Мужчина, ещё издали услышав топот коней и скрип рессор, не испугался, не засуетился и даже не обернулся с тревогой. Он лишь еле заметно прибавил шагу, чтобы отойти к самому краю, освобождая путь, и продолжил свой мерный ход. Его спокойствие было не наигранным, а глубоким, идущим от уверенности человека; его взгляд из-под пенсне, живой и внимательный, с лёгким любопытством скользнул по кучеру, а затем перешёл на Евграфа в окне. В этом взгляде не было ни подобострастия, ни вызова — лишь спокойное наблюдение и открытость к тому, что будет дальше.

— Простите за беспокойство, сударь, — крикнул Евграф, открыв на ходу дверку. — Не соизволите ли составить компанию?

Сутулый мужчина остановился, перевёл спокойный, оценивающий взгляд на вязанку рыбы с упругим плеском и живым движением. На ивовом кукане поблёскивали тугие бока крупных, крепких лещей, отливаясь на солнце жирным серебром и розоватой медью жабр.

— Благодарю за любезность, — произнёс он голосом тихим и уверенным. — Если только вас не смутит соседство и малый запах свежей рыбы — то с превеликой готовностью приму ваше предложение. В Томниково иду, до него версты три-четыре отсюда неспешным шагом.

— Какие могут быть разговоры о запахе с таким великолепным уловом! Прошу вас, не церемоньтесь! Буду вам чрезвычайно признателен за право увидеть ближе таких красавцев!

Незнакомец точно понимал, кто перед ним, но сказал это без тени заискивания или извинения, в его глазах мелькнула лёгкая, добрая усмешка. Он передал кучеру удочки и, прежде чем запрыгнуть, наклонился, чтобы убедиться, что гибкие ореховые хлысты легли вдоль спинки сиденья ровно и ни одна из них не перегнётся. Удовлетворённо кивнув, он ловко вскинулся в экипаж.

В замкнутом пространстве кареты свежий, речной запах стал ощутим — вовсе не противный, а живой, чуть сладковатый, с ноткой тины и прохладой воды. Евграфа охватили воспоминания о детстве в Альтии, о вечерах на Кенжере. И представил, как эти крепкие, жирные лещи, будучи обваленными в мучице, запекаются на углях, покрываясь хрустящей золотистой бронёй. После вчерашней трактирной еды, вкусной, но довольно жирной, мысль о свежей рыбке показалась невероятно притягательной.

— Антон Никитич Руднев, — представился попутчик, сняв пенсне и бережно протирая стекла краем платка. — Уездный врач, служу в Мстинске, а тут находится mon petit pays. (моя маленькая страна) (фр.)

Евграф назвался и, желая заполнить паузу, добавил, что уже имел удовольствие встретить в пути барина, хозяина поместья и своего соседа, — Ивана Павловича Адлерберга. Имя это Руднев встретил неожиданно холодным молчанием. Он лишь медленно водворил пенсне на переносицу, бросив непроницаемый взгляд в окно, где по тёмной воде беззвучно проплывало бревно — облезлое, тёмное, как вытянутый в струнку мертвец.

— Да-а… — протянул он наконец. — Помещик наш здешний… un homme d’un caractère vif. (человек яркого вспыльчивого характера) (фр.)

И больше не проронил ни слова. Зато, когда Евграф Сергеевич сменил тему, охотно рассказывал о себе. Голос его был ровным, как река в безветрие. Он ещё раз подтвердил, что родом из этих мест, сын отставного военного хирурга. Получил медицинское образование, имел все шансы на хорошую столичную практику. Но выбрал службу в своём Мстинском уезде.

— Уж где родился, там и сгодился… на что-то, — Антон Никитич говорил просто, без пафоса. — Слова врач тут отроду никто не слышал, повивальные бабки да разные ворожихи, травки да припарки, вот и вся медицина. Выжил после такого лечения, молодец, а нет, ну что ж, — в его глазах мелькнула грустинка. — Родитель мой давно представился, матушка живёт с нами, хворает. И сестра моя, Елизавета, девушка в высшей степени наивная и смешная, решила последовать моему примеру. Тоже ведь подавала надежды, уехала и окончила дом девиц благородного звания… Только вот почему-то взяла и следом за мной переехала сюда, обратно, домой. Спрашиваю: зачем? Говорит: «Чтобы, как и ты, быть полезной!» Удивительная близорукость! Говорит, станет учить детей! Чему она может научить местных ребятишек, петь сентиментальные песенки на немецком? Ничего не понимает, хоть саму отдавай в kindergarten. (детский сад) (нем).Но желание у неё чистое. Искреннее. Хочется верить, что в далёком будущем наступит время, что не только в городах, но и в каждой деревеньке будут свой врач и учитель. А вы как на это смотрите?

Евграф поморщился и поначалу смолчал. Тема необходимости общественных реформ в их доме на Английской набережной не поощрялась, и даже здесь, вдалеке от отца, язык не поворачивался её нарушить. Но ему всё же захотелось высказаться в разумном консервативном духе: что благотворительность и долг просвещённого дворянства — вот ключ. Что не нужны коренные ломки, а нужно лишь, чтобы каждый на своём месте, как добрый хозяин, заботился о вверенных ему людях: строил школы при церквях, нанимал фельдшеров, а не ждал милостей. Прогресс должен идти не революцией, а тихим, разумным усилием, как сок по древесным жилам...

***

Евграф обрадовался пришедшему на ум сравнению, но пока обдумывал, уже по обе стороны дороги замелькали щетины крыш. Они въехали в Томниково. Сначала это были лишь отдельные, почерневшие от дождей и времени избушки. Потом они стали чаще. Евграфу домики из толстых брёвен напоминали лесных стариков-крепышей в соломенных шапках. Редко встречались люди, видимо, все были заняты работами, но те, что выходили, низко кланялись, провожая карету. Время здесь текло неспешно, а сама эта картина спокойной жизни, подумал Болдин, отвечала за него лучше всяких слов.

Вскоре карета, следуя просьбе Антона Никитича, свернула с главной улицы и остановилась у опрятного дома с мезонином. Он, как и другие постройки в Томниково, тоже был приземист, но всё же выделялся на фоне других: стены покрашены охрой, резные наличники на окнах — тонкой, почти кружевной работы, а крыльцо под выступающей кровлей выглядело уютно и гостеприимно, как будто ожидало кого-то.

Не успел экипаж окончательно затихнуть, как дверь распахнулась и на крыльцо стремительно вышла девушка. Евграф невольно вздрогнул — его ожидание увидеть «наивную и смешную» сестру, о которой говорил Антон Никитич с снисходительной нежностью, вмиг разбилось. Перед ним оказалась высокая, стройная девушка лет двадцати. Волосы её, цвета осенней меди, были собраны в небрежный, но живописный узел, из которого выбивались упрямые рыжие пряди, пылавшие на утреннем солнце. Лицо было не классически правильным, но удивительно выразительным: острый подбородок, едва заметные веснушки на переносице, и глаза — не очень большие, светло-зелёные, как весенняя листва. Но поразил в них не цвет, а выражение: это был взгляд одновременно любопытный, решительный и до обидного острый, будто она с первого же мига видела не только лицо незнакомца в карете, но и все его сомнения, столичные предрассудки и даже – его недавние предположения о её «глупости». Как и у брата, в её глазах не было ни застенчивости провинциалки, ни подобострастия.

Евграф невольно замер, чувствуя, что краска бьёт по щекам. Это было близкое чувство, чем-то похожее на то, что он испытывал в обществе Лидии фон Фризен, но всё же совершенно иное.

Антон Никитич, заметив направленный на крыльцо взгляд Евграфа и его замешательство, мягко улыбнулся:

— А, вот и Лизавета вышла. Rousse comme un renard¹, — произнёс он, чуть манерно картавя и не скрывая тёплой, почти отцовской иронии. Теперь, кажется, Евграф понял истинный настрой Антона Никитича по отношению к сестре: то была снисходительная, уставшая нежность к её неукротимому нраву. — И в юности я, признаться, был таким же огненным, пока не побелел, как лунь. И, увы, такой же излишне горячий. С возрастом, слава богу, это проходит у всех. Или почти.

— Идёмте, я вас познакомлю, — произнёс уездный доктор, уже приоткрывая дверцу кареты.

Но Евграф, внезапно остро ощутивший собственную невзрачность — лицо, пыльное и к тому же так некстати раскрасневшееся от волнения, помятый сюртук, — решительно запротестовал:

— Нет-нет, благодарю вас, Антон Никитич, обязательно в другой раз! Буду несказанно рад при более подобающих обстоятельствах!

Карета тронулась, оставляя врача и его сестру на пыльной дороге. Евграф, не оборачиваясь, почувствовал на спине пристальный, колющий взгляд.

Антон Никитич, подойдя к крыльцу, развёл руками с удочками и рыбой:

— Доброе утро, сестрица Лизонька! А это был наш новый сосед, новый молодой барин, из столицы. Получил в наследство Альтию. Велел тебе передать…

Елизавета, не сводя глаз с удаляющегося экипажа, фыркнула:

— Каков нахал! Даже не поздоровался! — и брат заметил, как от возмущения налились её веснушки, став похожими на крошечные спелые ягодки, рассыпанные по переносице и щекам.

Руднев виновато вздохнул и повернулся, чтобы пройти в дом, но на мгновение замер, обернувшись сутулой спиной к сестре. Его взгляд, задумчивый и чуть печальный, пробежал вслед за удаляющейся повозкой. Уездный врач переступил порог, унося с собой запах речной рыбы и тихого сожаления.

***

Евграф ловил себя на незнакомом тёплом чувстве, но в эту тихую радость вплелась острая, жгучая колючка. Он думал о той, что стояла на крыльце. О рыжих прядях и взгляде, который прожигал насквозь. Им овладела суетливая, прилипчивая мысль: она, без сомнения, сочла его заносчивым столичным франтом, возомнившим, что простая уездная девушка не достойна даже его короткого приветствия. Евграф Болдин, воспитанный в правилах светского обращения, пренебрёг простейшей вежливостью, испугавшись своей лёгкой дорожной помятости, а главным образом румянца, который не скрыть. Мысль казалась ему мелкой, почти смешной, но от этого — ещё более невыносимой.

Один раз он даже порывисто наклонился вперёд, готовый крикнуть кучеру: «Кондрат, а ну вернись! В Томниково!» Рука замерла в воздухе. Нет, это было бы ещё нелепее — явиться вторично, без приглашения, в том же самом виде. Логика, холодная и разумная, подсказывала выход: надо устроиться в Альтии, а через день-другой приехать с визитом — с подобающими извинениями и каким-нибудь скромным, но изящным гостинцем из столичных запасов. Так будет верно. Так будет достойно.

Но, откинувшись на подушки, он с горечью осознал, что правильное решение не принесло покоя. Он ехал дальше, а образ девушки — не «наивной и смешной», а живой, острой, насмешливой и при этом нестерпимо манящей к себе, — не отпускал, как пристальная тень. И только внезапно выросшая у самой дороги из мрака леса старуха смогла этот образ стереть одним лишь своим появлением. Она была невысокой, сгорбленной, и казалось, сама её заношенная, землистого цвета понёва сливалась с лесной мшистой подстилкой. Но не одежда, а лицо приковало взгляд — жёсткое и чуть смятое, словно скорлупа, с впалыми губами и глазами, похожими на две волчьи ягоды. Именно они, эти глаза, впились в карету, и всё прежнее — и смущение, и досада, и манящий призрак — отступило перед этим немым, недобрым всеведением.

Он услышал, как кучер, обернувшись к лошадям, негромко, сам себе, проворчал сквозь зубы: «Вот нелёгкая угораздила… эту ведьму на пути встретить. Похуже чёрной кошки примета…» Экипаж на мгновение замедлил ход, будто лошади сбились, сами почуяв неладное, а затем рванули вперёд.

Образ старухи вырвал у Евграфа из самой глубины памяти полузабытые, но оттого не менее жуткие страхи детства. Сказочные, те, что рождались в сумраке нянькиных рассказов, где леший водил путников по кругу, а избушка на курьих ножках поворачивалась к гостю скрипучим скелетом. Он с отчётливостью, от которой похолодела спина, вдруг подумал: а что, если это всё не выдумка? Что если здесь, в этих сырых, вечных лесах, таится своя правда, древняя и тёмная? И эта старуха — не просто согнутая временем крестьянка, а сама плоть от плоти потустороннего мира?

Лес отступил. Экипаж свернул, проехал мимо старой мельницы на запруженном ручье, и кучер, обернувшись, крикнул:

— Барин! Добрались с Богом! Вот и ваша Альтия!

***

Экипаж, миновав последний поворот, подкатил к деревянной церкви. С высокой колоколенкой она напоминала тянущуюся к небу свечу. Сбитая из свежих брёвен, она не утратила своей первозданной природной силы и связи с миром леса. На срезах маслянистыми, янтарными пятнами темнели подтёки смолы, будто церквушка о чём-то долго плакала. У входа в неё с появлением кареты зашумела, заколыхалась крестьянская толпа, встречая своего молодого хозяина. Мужики поснимали шапки, зыркая при этом внимательно и с опаской из-под кустистых бровей. Евграф заметил, что люди, быть может, от жизни в лесу и тяжкого труда с деревом, были приземистыми и коренастыми, с лицами, словно вырубленными топором. Но для того, чтобы поднести ему хлеб-соль, они выбрали девушку, которая выделялась среди них, как молодая сосна на опушке. Высокая, она стояла неподвижно, но с заметным волнением держа вышитый рушник с караваем так прямо и торжественно, будто встречала самого царя-батюшку. Её лицо, бледное и серьёзное под тёмным платком, с большими, слишком спокойными глазами, казалось, смотрело не на него, а сквозь — куда-то вдаль, за пределы этой суеты, в самую глубь леса.

Евграф спустился, созерцая бесконечные, как волны, поклоны в пояс и слушая шумный гул приветствий:

– Рады видеть, батюшка! Во всякий час ждали, переживали, как вы там в пути! Считай, с полуночи тут ждём вас, молимся! – слышались голоса.

То, что его ждут давно, новый помещик понял сразу по замученному, усталому виду детей. Они стояли, широко раскрыв глаза, и лишь некоторые, самые маленькие, сосали в тишине свои кулачки, словно пытались заглушить этим жестом и пустоту в животе, и общую, непонятную им тревогу.

На секунду его взгляд утонул в бездонной тишине глаз девушки, стоявшей с караваем. В них не было ни раболепия, ни страха — лишь глубокая, почти посторонняя отрешённость. Он машинально отломил духмяный кусочек хлеба, и тёплые крошки осыпались ему на ладонь. Но в тот же миг светлое, стройное видение заслонила солидная, широкая фигура священника в поношенной рясе. Отец Софроний двигался с такой поспешной, почти суетливой радостью, басил, благословлял.

Чуть позади батюшки, вполоборота, как тень за камнем, притаилась фигура Сысоя Игнатьича. И в тот миг, когда взгляд барина, ещё полный дорожной усталости и тревожных предчувствий, встретился с пристальным, плоским взором Сысоя, время будто споткнулось. В глазах управляющего не было и тени радушия, он его даже не пытался изобразить, а лишь холодная, словно выверенная на амбарных весах оценка, мгновенный и безошибочный замер повзрослевшего барчука. И в глубине этого взгляда, как в замерзшем колодце, читалась простая и страшная истина: вот с этой самой минуты в жизни своей пришлось ступить ему, Сысою, на ступень ниже. Кончилось его безраздельное тёмное царство. Теперь он за столько-то лет — слуга на вторых ролях, и то если на этом месте устоит.

Евграф, будто ища спасения от холода, что дул на него от этого человека, невольно поднял глаза. В пронзительно-синем небе над тёмной церковной маковкой медленно кружила чёрная лоснящаяся ворона. Она делала свой неторопливый круг, выкрикивая истошно, словно и она присоединялась к толпе и приветствовала нового хозяина. А затем вдруг чёрным камнем сорвалась вниз и полетела к густой зелени лесного окоёма.

«С докладом полетела, к той старухе лесной», — пронеслось в голове Евграфа леденящей, отчётливой мыслью, и сердце ёкнуло от невольного суеверного страха. Он бегло оглядел толпу, пытаясь найти и зацепиться взглядом на той высокой, стройной девушке с хлебом-солью, этом светлом и чистом образе посреди всей этой неясной, пугающей двойственности. Но её уже не было.

Глава 4. Барские хлопоты

Перед Евграфом предстала усадьба — именно такой, как помнилась из смутной детской памяти. Прошло немало лет, а она не изменилась, словно время здесь застыло. Дом был рублен с основательной вековой мощью, как умеют это делать в лесном краю. Огромные лиственничные брёвна лежали в венцах плотно, подогнанные друг к другу без единой щёлочки. Не покосились и не подгнили — лишь потемнели до благородного, тёмно-медового оттенка, напитавшись солнцем и дождями, став ещё крепче и надёжнее. Высокая, крутая крыша с тёсом, поседевшим от времени, и мох у самого конька — но мох этот не портил, а придавал дому вид старого лесного богатыря, что стоит на страже веков, не ведая усталости. Широкое крыльцо с двумя массивными, точёными столбами, ступенями, стёртыми до белизны бесчисленными шагами, а на крыльце этом и вокруг него – люди. Его многочисленная дворня.

«Ну что, здравствуй, моё родовое гнездо, – подумал Евграф, ещё не выходя и глядя на дом из окошка экипажа. – Вроде бы приехал, но всё так до конца не верил и спрашивал: – Неужели мне тут и правда предстоит теперь жить?»

Ещё не успела осесть дорожная пыль, как весь двор заметался, ожил. Казалось, сама усадьба, дремавшая долгие годы в ожидании хозяина, вдруг проснулась и задышала полной грудью. Не только с крыльца, но и со всех углов господского дома повалил народ — мужики в холщовых рубахах на ходу поправляли пояса, бежали бабы в сарафанах и пёстрых праздничных платках, из-под которых выбивались растрёпанные от спешки космы. Дверь хлопала без остановки, выпуская всё новых и новых людей.

Из-за угла господского дома, где виднелся вход в кухню и прочие хозяйственные пристройки, показалась кухарка Домна. Евграф узнал её сразу — та же кругленькая, быстрая фигурка, тот же неизменный белый платок, из-под которого выбивались седые теперь уже прядки. Только лицо изрезали морщинки, да движения стали чуть тяжелее, но суетливость была прежней. Евграф невольно улыбнулся. Из всего этого людского моря, из десятков незнакомых, одинаково чужих лиц он узнавал только её. И это вдруг кольнуло тёплым, почти детским чувством — она была живой ниточкой из прошлого, из той поры, когда он приезжал сюда мальчиком. И он обрадовался ей искренне, по-простому, как старой знакомой, которую не чаял уже увидеть.

Кухарка всплеснула пухлыми руками и, не стесняясь слёз, бросилась к барину:

— Батюшка, Евграф Сергеевич! Родной! Приехал! Дождались! Слава тебе, Господи!

Из-за флигеля, где помещались прачечная и кладовые, высыпала и тут же спряталась за углом ватага ребятишек — босоногих, лупоглазых и чумазых. Они таращились на невиданное зрелище — дорогой экипаж и приезд настоящего барина. Тыкали друг друга кулачками в бока, перешёптываясь и хихикая. Из дверей амбара, тяжело ступая, вышел старик-ключник с огромной связкой ключей на поясе, позвякивавших при каждом шаге. Крупный, широкоплечий, он остановился на пороге, опираясь на палку, и долгим, прищуренным взглядом оглядел экипаж, барина, суету — и лишь затем медленно, с достоинством, зашагал, похрамывая, к крыльцу, кланяясь на ходу редко, но глубоко. Даже из окон людской, из маленьких, подслеповатых окошек под самой крышей, выглядывали любопытные лица — девочки на побегушках и все те, кому запретили выходить и создавать лишнюю суматоху, но кто не мог удержаться от желания хоть одним глазком взглянуть на молодого барина.

Вся эта круговерть дышала, кланялась, крестилась, тянула руки к экипажу, словно тут встречали чудотворную икону, и гудела радостной, взволнованной и бестолковой многоголосицей. Над всем этим хаосом, над людской суетой и слезами, над причитаниями и шёпотом стоял он — старый, крепкий, тёмный дом. И смотрел на Евграфа подслеповатыми тёмными окнами, молча и тяжело. Смотрел так, будто ждал этот миг дольше, чем все они, вместе взятые.

— Приехал! Дождались! — всё не стихали голоса.

Евграф вышел, чувствуя себя неуклюжим и чужим под этим градом внимания. Дворня засуетилась вокруг экипажа. Двое рослых парней, почтительно кряхтя, принялись вынимать чемоданы, ящики, драгоценный длинный чехол с ружьём, который они перехватили с особой, благоговейной осторожностью. Всё это понеслось к крыльцу, в раскрытые двери дома, где уже мелькали тени и слышались торопливые шаги.

А Евграф всё стоял. Он смотрел на дом. Дом смотрел на него. Недавно помытые окна отражали зелень сосен, краешек неба и его одинокую фигурку посреди людской суеты, но в этой зеркальной глубине чудилось что-то большее — будто дом вбирал в себя его отражение, пробовал на вкус, решал: примешь ли ты меня, хозяин, и приму ли я тебя? И Евграф вдруг остро, до озноба, понял, что это не просто строение. Это живое существо, старый, усталый зверь, который много лет обходился без настоящего хозяина.

«Неужели это мой дом?» — вновь пронеслось в голове. Вопрос был наивным и страшным одновременно. Нет, он не чувствовал себя владельцем. Скорее гостем, причём незваным, поздним.

За спиной всё так же шумела дворня, сундуки с крыльца уже протащили в дом, Домна продолжала причитать и держалась ближе к нему:

— Уж мы так ждали, так готовились! Сысой Игнатьич велел, чтоб всё на совесть!

Евграф, услышав это имя, тотчас обернулся — и управляющий был за его спиной, как тень. Стоял на почтительном расстоянии, шагах в трёх, не ближе и не дальше, словно рассчитал эту дистанцию, чтобы в любой момент оказаться под рукой, но при этом не попадаться на глаза раньше времени.

Сысой Игнатьич чуть склонил голову, и на лице его застыло выражение почтительное, но с каким-то неуловимым, скользким оттенком — будто он не столько ждал приказаний, сколько наблюдал, изучал, примеривался. Глаза его, узкие и тёмные, поблёскивали из-под нависших бровей цепко и настороженно, как у старого, битого жизнью волка, который залёг в кустах и следит за каждым движением случайного лесного путника, не выдавая себя, но и не упуская из виду ни единого жеста.

Он переступил порог — и дом принял его. Евграф шагнул вперёд, и половица под ногой отозвалась не скрипом даже, а тихим, протяжным стоном, словно предупреждением. И в этом звуке ему почудился голос: «Ступай, дорогой хозяин! Только знай — ты здесь не один».

***

Он умылся с дороги, сменил дорожный сюртук на домашний, лёгкий, и вышел в столовую — небольшое, но светлое помещение с окнами в барский сад. По-хозяйски заметил: а всё-таки весьма запущен! Парадный вход в усадьбу успели привести в порядок, а вот там, в саду, видимо, не успели. Дорожки следовало бы почистить от заросли, кусты обрезать. Он подошёл ближе. За окнами густо зеленели кусты сирени, уже отцветшей, но ещё хранившей память о весне, а на самом подоконнике, в горшке, красовался какой-то цветок — яркий, безвкусный, но до того домашний, что Евграф невольно улыбнулся.

Стол был накрыт с той особой суетливой тщательностью, какая бывает только когда очень хотят угодить и ужасно боятся, что не получится. Скатерть — кипенно-белая, крахмальная, с вышитыми уголками — лежала идеально ровно, без единой складочки. Приборы — тяжёлые, старые, с потемневшими от времени ручками, но начищенные до солнечного блеска — строгим строем вытянулись по обе стороны тарелки.

В центре стола, как маленькое домашнее солнце, возвышалась фарфоровая ваза с яблоками. Яблоки были антоновские — крупные, жёлто-зелёные, с румяным бочком, и от них исходил тот неповторимый, чуть пряный, терпковатый дух, который бывает только в конце августа, когда лето уже устало, но ещё не сдалось осени. Рядом, на отдельном блюде, громоздилась гора только что вымытой, ещё влажной лесной ягоды. На белом фаянсе она уже успела оставить несколько ярких, прозрачных разводов — ягода дала сок, тёплый, густой, пахнущий нагретой лесной подстилкой, и эти алые капли, смешавшись с водой, блестели на тарелке, как россыпи тёплых рубинов.

У дверей, вдоль стены, замерли две девушки из прислуги — молоденькие, в одинаковых белых передниках, с напряжёнными лицами. Они переглядывались и тут же отводили глаза, боясь попасться на том, что переглядываются. Но главным действующим лицом этого обеда была, конечно, Домна. Она стояла в дверях, откуда доносились умопомрачительные запахи, и комкала в руках край фартука с таким видом, будто от того, понравится ли барину обед, зависела её жизнь. Руки её — красные, распаренные — мелко-мелко тряслись, и она то прятала их за спину, то снова вытаскивала и принималась тереть одну о другую, словно хотела стереть с них само волнение.

Девушки внесли первое — большую фарфоровую супницу, расписанную синими цветами, и бережно, затаив дыхание, поставили перед барином. Она была полна до краёв, так по-деревенски изобильно, что можно было бы накормить ещё десяток людей. А за столом сидел он один. И в этом несоответствии чудилась вся растерянная, суетливая, отчаянная любовь дворни, которая не знала, как ещё угодить.

Пар от супницы поднимался густой, аппетитный, щекочущий ноздри. Это были щи — но не те, трактирные, наваристые и тяжёлые, а лёгкие, летние, из молодой капусты, с кислинкой, со свежей зеленью, плавающей в золотистом бульоне, и с таким нежным, прозрачным запахом, что сразу становилось ясно: варили их не просто так, а с душой, с молитвой, с надеждой.

Евграф зачерпнул ложку, подул, попробовал.

И блаженство разлилось по его лицу медленной, тёплой волной. Он закрыл глаза на секунду, вдыхая, смакуя, чувствуя, как по уставшему с дороги телу разбегается приятное, уютное тепло. Щи были именно такими, какими должны быть — в самый раз, как будто само лето сварило их для него в своём солнечном горшочке.

Он открыл глаза, посмотрел на Домну и улыбнулся — открыто, по-доброму, чуть кивнув головой. И Домна, перестав дрожать, расцвела. Глаза сделались масляными и влажными от подступивших слёз. Она всхлипнула и замахала на себя руками, будто отгоняла мух.

— Ох, батюшка... — выдохнула она, и голос её дрожал от счастья. — Ох, родной... Слава тебе, Господи... Капустка-то нынче, знаете ли, капризная выдалась...

И, не договорив, она юркнула обратно на кухню, утирая глаза фартуком, и оттуда донёсся её приглушённый, счастливый всхлип и причитания, адресованные уже, видимо, поварятам: «А я ж говорила, говорила! Барин-то наш, он добрый, он понимает!»

Девушки, глядя на эту сцену, прыснули в кулачки и тут же сделали постные лица, но глаза их сияли. В столовой запахло не только щами, но и тем особым, ни с чем не сравнимым ароматом, который бывает только в доме, где наконец-то появился хозяин.

***

После обеда, сытый и разомлевший, Евграф устроился в кабинете. Он развалился в глубоком кожаном кресле, которое когда-то привезли сюда из столицы для его отца, и вдруг поймал себя на странной щемящей мысли. Когда он был маленьким, сюда, в этот самый кабинет, вход ему был строжайше запрещён. Особенно в те часы, когда отец работал — когда гремели костяшками счётов, когда шумно, на повышенных тонах, вспыльчивый Сергей Иванович обсуждал что-то с Сысоем, когда воздух здесь накалялся от цифр, споров, деловой отцовской хватки. Мальчишке можно было лишь приоткрыть дверь на палец, заглянуть в щёлочку — и тут же получить сзади нагоняй от строгой няньки: «Не смей, батюшка занят!»

А теперь он не просто сидел, а сыто развалился в этом самом кресле, да ещё широко и некрасиво расставив ноги! Один. И никто не мог ему запретить!

Он повернул голову налево, к рабочему столу — и там, в тяжёлой золочёной раме, висел портрет отца.

Сергей Иванович Болдин смотрел на него с холста — строго, осуждающе. Тот самый взгляд! Художник, видимо, писал отца в минуты его делового раздумья: брови насуплены, губы плотно сжаты, в руке — какая-то бумага. Говорили, что за весь сеанс отец ни разу не посмотрел на живописца — всё глядел в свои бумаги, подсчитывал что-то в уме, и художник в конце концов написал его таким, каким видел — погружённым в цифры, в дела, в ту бесконечную торговую круговерть, которая была для него важнее всякого искусства. Ни тени улыбки, ни намёка на тепло. Только суровая, сосредоточенная воля, битва за каждый рубль.

Евграф под взглядом отца невольно вскочил с кресла и принялся расхаживать. Кабинет был просторным, с высокими потолками, и оттого казался ещё больше из-за почти полного отсутствия лишних вещей. Вдоль двух стен высились дубовые стеллажи, плотно заставленные книгами — старыми, в потрескавшихся кожаных переплётах, с тиснением, давно потускневшим, но всё ещё различимым. Евграф лениво прошёлся вдоль полок, скользя взглядом по корешкам, и скучно поморщился. Сплошные хозяйственные трактаты да экономические выкладки: «О умножении и обогащении российского государства», «Опыт теории налогов», «О земледелии», какие-то многотомные отчёты Вольного экономического общества. Ни тебе Дюма, ни Тургенева. Один скучный, деловой мир отцовских забот, в который ему теперь предстояло вникать.

В тишине он прислушался к запахам — сами стены, казалось, дышали смолистым духом, который не выветрился за десятилетия. У окна стоял массивный письменный стол, тёмный, с медными накладками и выдвижными ящиками, запертыми на крошечные замочки. Евграф решил сесть за стол и поискать, нет ли где ключика, чтобы узнать об их содержимом, когда в дверь робко постучали.

Стучали не рукой, а кончиками пальцев, боясь потревожить. Евграф вздохнул — он знал, что этот разговор неизбежен. Знал с той самой минуты, как встретился глазами с управляющим. И откладывать его было нельзя, но и торопить не хотелось.

— Войдите, — сказал он ровно.

Дверь приоткрылась и в кабинет, чуть ссутулившись, вошёл Сысой Игнатьич. В руках он держал толстую засаленную книгу в твёрдом переплёте — с пятнами на обложке, куда более красноречивыми, чем любые слова. Он уже переоделся из праздничной рубахи в повседневную. Остановился на пороге, поклонился — коротко, без лишнего усердия, — и шагнул вперёд, но не к столу, а так, чтобы оставаться на почтительном расстоянии. Опытный старый лис, подумал Евграф.

— Ещё раз с прибытием вас, — начал он голосом тихим. — Всё ли в порядке? Не надо ли чего?

— Благодарю, Сысой Игнатьич, всё хорошо, — ответил Евграф, не меняя позы. Он сел ровно за столом. — Садитесь!

— Ничего-с, постою, — усмехнулся тот одними уголками губ. — Я с отчётом, Евграф Сергеевич. Надо бы ввести вас в курс.

И, не дожидаясь согласия, раскрыл засаленную книгу, перелистнул несколько страниц, исписанных неразборчивым, но твёрдым почерком, и начал говорить. Голос его тёк монотонно, как вода по камням, — ровно, без эмоций, цифра за цифрой, факт за фактом.

— Значит, по озимым неурожай, жито плохо взошло, местами вовсе пропало. По яровым лучше. По просянке... — он водил пальцем по строчкам, но Евграф не следил. Он смотрел в окно, на сосны, на облака, на пролетевшую мимо птицу.

— А земли здесь вообще, надо сказать, лесные, — продолжал Сысой, и в голосе его проскользнула едва уловимая, скользкая нотка, будто он заранее готовил почву для оправданий. — Никудышные земли-то. Песок да глина. Хлеб родит плохо, не то что в рязанских краях али тамбовских чернозёмах. Лес — да, лес наше богатство, а хлеб...

Евграф слушал вполуха. Палец его машинально ковырял под ногтем — он поймал себя на этом движении и удивился: откуда эта дурная привычка, никогда за ним не водившаяся? Должно быть, от скуки, от желания чем-то занять руки, пока уши заняты ненужным, заранее известным бормотанием. Сысой говорил, говорил, и слова его были как мухи — жужжат, но смысла в них нет.

Наконец управляющий перешёл к главному — к лесу. Он перелистнул несколько страниц, нашёл нужный раздел и заговорил уже бодрее, увереннее, чувствуя под ногами твёрдую почву:

— А по лесной части, Евграф Сергеевич, дела обстоят так. Заготовки в этом году шли исправно, делянки отвели по правому берегу Кенжеры, там сосна в самый раз, спелая вся стоит, строевая, и я о ней батюшке вашему не раз писал с подробным докладом. В прошлом месяце уже сплавляли в Мстинск, а оттуда по воде уж дальше. Цифры вот, извольте взглянуть...

Он протянул книгу, ткнув пальцем в столбец цифр, но Евграф даже не повернул головы. Он вдруг перебил — негромко, но твёрдо:

— Я вот собираюсь поохотиться, Сысой Игнатьич.

Управляющий замер на полуслове. Рука его, державшая книгу, чуть дрогнула, но лицо осталось непроницаемым. И только в тени глаз мелькнуло что-то быстрое, горькое, презрительное. Новый барин — не чета отцу. Тот дело уважал. А этот... баловень столичный, про развлечения спрашивает, когда ему о деле докладывают. Такой с хозяйством не справится!

— Кто бы мог мне составить компанию из тех, кто в здешних местах понимает? — продолжал Евграф. Но глаза его были спокойны, и в них читалось: «Разговор пойдёт так, как я хочу».

Сысой помедлил с ответом, будто вновь взвешивал на своих внутренних, невидимых весах. Потом осторожно ответил:

— Охота-с... Дело хорошее. Только нынче год такой, барин. Жара июлем стояла несусветная, гари случались. Птица, зверь — они отошли, попрятались. Не сезон, можно сказать.

— И всё же, — перебил Евграф, не давая ему увести разговор в сторону. — Хотя бы сходить на птицу. Дело не в добыче, а в самом, так сказать, процессе. Впрочем, что тут объяснять тебе! — Евграф быстро перешёл с вежливой учтивости на прямолинейность и обратился к управляющему, как к слуге. — Кто у нас здесь в этом понимает?

Сысой прищурился:

— На птицу-с? — переспросил он медленно. — Можно и на птицу. Только охотников у нас здесь, почитай, и нет. Никто почти не балуется. Разве что лесничий наш, Феропонт... Феропонт, бишь, Степаныч. Он человек знающий, по лесу ходить умеет, след читает. Он, пожалуй, и подскажет, и покажет, коли прикажете.

— Вот пусть ко мне и зайдёт, прям к вечеру сегодня. Поищите его, скажите, что жду, — кивнул Евграф и снова отвернулся к окну.

Сысой прижал к груди книгу:

— Ещё что-нибудь прикажете, барин?

— Нет, иди, — ответил Евграф, не оборачиваясь.

Сысой поклонился — коротко, как и входил, — и уже взялся за дверную ручку, когда за спиной раздалось:

— Постой всё ж, Сысой Игнатьич.

Управляющий замер. Обернулся медленно, с достоинством, но в глазах его мелькнула настороженность, — впрочем, тут же и погасла.

Евграф поднялся из-за стола и подошёл к нему почти вплотную. Теперь они стояли лицом к лицу — молодой барин и старый управляющий.

— Давай будем честны, Сысой Игнатьич, — сказал Евграф, глядя ему прямо в глаза. — Я здесь человек новый. А ты всю жизнь этому имению отдал. Дела идут, я вижу, хотя и не во всём хорошо, но ругать вот так, с порога, не собираюсь. Знаю, что дело своё любишь и знаешь, так и трудись! А дальше посмотрим!

Он протянул руку — вовсе не для рукопожатия, а просто так, жестом, означающим «договорились».

Сысой смотрел долго. Глаза его — узкие, тёмные — впились в Евграфа, но в них нельзя было прочесть ничего. Только где-то в самой глубине, на самом донышке этого тёмного омута, мелькнуло что-то быстрое, как рыба в мутной воде, — и утонуло, ударив невидимым хвостом.

— Хорошо, Евграф Сергеевич, теперь на всё воля ваша! И слово — как закон. Охота, значит — охота! — и уже собирался выходить, когда молодой барин его вновь окликнул:

— Да, Сысой Игнатьич, — остановил его Евграф, обернувшись к стене. — Прикажите снять и унести отсюда портрет батюшки. Узнайте в городе о толковом художнике, спросите, когда сможет приехать и погостить, чтобы написать мой. И зовите его, пожалуйста, как можно радушнее!

— Слушаюсь, барин, — ответил управляющий ровно, без тени эмоций. И вышел.

***

Евграф сидел в кресле, глядя в окно, но мысли его были далеко от шумящих сосновых вершин. Он невольно вспоминал о ней. О рыжей девушке Лизе. О той, что стояла на крыльце с таким острым, прожигающим взглядом, будто прошила его насквозь, невольно ввела в обезоруживающий и дурацкий румянец. И все его сомнения были сейчас с ним, превратились в маленьких смеющихся существ, расселись по отцовским книжным полкам и болтали ножками.

Елизавета. Он вдруг поймал себя на том, что уже репетирует визит: что скажет, как извинится за то, что не вышел поздороваться, какой гостинец привезёт. Что дарят таким девушкам? Он понятия не имел.

Мысли сбивались, неумело наматываясь одна на другую, но путаница выходила приятная — она согревала изнутри тихим, ровным теплом. В этом новом, незнакомом чувстве не было ничего от того, что он испытывал в столице — только живое, настоящее. Такое, что хотелось улыбаться без причины и строить лёгкие, беспечные и такие воздушные планы на будущее.

Он перевёл взгляд на стену — на старые, выцветшие обои с мелким растительным узором. Солнце, пробиваясь сквозь листву за окном, играло на них золотистыми зайчиками, и в этой игре света вдруг померещилось ему что-то знакомое. Точки, тёплые пятнышки, рассыпанные по жёлтому фону, — совсем как те веснушки, что он разглядел на её лице в короткий миг. Такие же рыжие, живые, дерзкие. И в этот спокойный, радостный миг, когда сердце было полно ею и только ею, в дверь постучали.

Евграф досадливо поморщился. Ну что ещё?

— Войдите.

На пороге появился слуга — парень в праздничной рубашке. От волнения он не знал, куда деть руки:

— Ваше благородие, — начал он, переминаясь с ноги на ногу, — там батюшка наш до вас пришли. Отец Софроний. Просят, если можете, принять.

Евграф вздохнул. Отказать было нельзя. И он подумал, что барин — самый несвободный человек. Купец волен торговать, мужик — пахать, чиновник — отсиживать часы в присутствии. А барин должен так вот встречать, улыбаться, выслушивать, хочет того или нет. Самый крепостной в своей крепости.

— Зови, — кивнул он, поднимаясь с кресла и одёргивая сюртук.

Дверь распахнулась шире, и в кабинет, заполнив собой почти весь проём, вошёл отец Софроний. Был он огромен — высок, широк в плечах и в поясе, с окладистой чёрной бородой, из-под которой едва виднелся массивный крест на груди. Ряса делала его похожим на большую, тяжёлую птицу — то ли на ворона, то ли на глухаря, который не летает, а только важно вышагивает по земле.

— Мир дому сему! Благослови, Господи, — прогудел он басом, осеняя Евграфа крестным знамением, и от этого гула в кабинете, казалось, слегка задребезжали стёкла.

Евграф не знал, как поступить с отцом Софронием. В их доме на Английской набережной священники бывали по большим праздникам, когда отец заказывал молебен. Тогда они чинно проходили в залу, служили, кропили святой водой. Иногда Евграф видел, как те принимали конверт с пожертвованием и удалялись. Но ему и в голову не приходило, что со священником можно советоваться, принимать как гостя. А тут батюшка стоял перед ним — живой, большой, шумный, пахнущий одновременно луком и ладаном, — и Евграф вдруг растерялся: как с ним быть? Но выдохнул, улыбнувшись:

— Присаживайтесь, батюшка.

Отец Софроний тяжело, с кряхтением и одышкой опустился в кресло — то самое, в котором Евграф только что мечтал о рыжей девушке, — и кресло жалобно скрипнуло, но устояло. Батюшка промокнул платком вспотевший лоб, хотя в кабинете было не очень жарко, и начал:

— С приездом вас, Евграф Сергеевич, с новосельем! Дай Бог вам здоровья и благоденствия в новом месте. Я уж и молебен отслужил за здравие ваше. Народ вас ждал очень!

— Благодарю, батюшка, — вежливо ответил Евграф, садясь напротив и принимая заинтересованный вид, которого совершенно не чувствовал.

— Паства у нас, знаете ли, — продолжал отец Софроний, и голос его лился ровно, монотонно, — простая, само собой, тёмная, но богобоязненная. К церкви тянутся, это главное. Слава Богу, построили такой храм! А то ведь в Томниково ходили на службы — восемь вёрст туда, столько же обратно. Теперь вот своя есть!

Евграф слушал вполуха, кивал, смотрел опять в окно, на сосны, и думал о своём. Про себя он отметил, что батюшка, кажется, умеет говорить бесконечно долго и исключительно о вещах, которые его самого, Евграфа, сейчас совершенно не волнуют.

Наконец, после долгих рассуждений о пользе поста и вреде пьянства, отец Софроний перешёл к делу:

— А просьба у меня, батюшка, небольшая. Насчёт леса для церкви. Дровишки-то нужны будут для топки, а зима, сами знаете, не за горами. На отопление храма, на просфорню, на сторожку... Своими-то силами не управиться, и без вашего слова этот вопрос не решить, — спохватился он. — И ещё маленький сруб думали поставить у святого источника. Есть тут у нас такой источник лесной, с чудесной водой, народ от него воду берёт. Мы с миром подумали и решили недавно, в честь святого Евграфа Александрийского освятили…

— Хорошо, батюшка, — легко согласился Евграф, радуясь, что разговор можно закончить быстро. — Я со всем согласен. Обратитесь с этим к управляющему. Он всем хозяйством заведует, он и распорядится. Скажите, я велел.

Отец Софроний слегка изменился в лице. Не то чтобы испугался, но что-то в его облике дрогнуло — брови чуть приподнялись, глаза на миг стали тревожными.

— К Сысою Игнатьичу, значит... — протянул он задумчиво. — Оно, конечно, понятно. Он человек хозяйственный, заботливый. Только...

— Только что? — насторожился Евграф.

— Только он, батюшка, больно крут нравом, — вздохнул отец Софроний, и вздох его был так глубок, что, казалось, вытянул из комнаты половину воздуха. — Я к нему с этим ранее подходил, до вашего приезда, так отказал бесцеремонно. Ревнив до дела своего, но чуть что не по его — в крик, а то и хуже. Я намедни невольным свидетелем был — еду себе лесной дорогой, а на полянке, у Кенжеры, шум, гам, словно дым коромыслом. Остановил лошадь, вышел, прислушался. И понимаю — а это Сысой Игнатьич с управляющим из Алкуж-Борков, с Кириллом Петровичем, сцепились. Из-за леса, видите ли, из-за грани. И так орали, так друг на друга кидались, что петухи драчливые. А Сысой-то наш, он горячий, кричит: «Я тебя, христопродавец, за ту деляну в лесу зарою, никто и не найдёт!» Смертью, стало быть, грозил. Я, грешным делом, перекрестился и потихоньку ушёл, не к добру это. Кирилл Петрович, тот тоже не подарок, ох не подарок, таких поискать, но чтоб смерть ему желать — это уж слишком, грех великий, Господи прости!

Евграф слушал, и в нём росло странное чувство — смесь тревоги и почти комического удивления. Лесные страсти, а батюшка рассказывает так, что немного смешно.

— Ну, батюшка, — перевёл он разговор, — может, это они просто по-соседски, сгоряча? Небось уже и помирились!

— Дай-то Бог! — перекрестился отец Софроний. — А только нрав у Сысоя Игнатьича тяжёлый. Вы уж, батюшка, приглядывайте за ним. Хозяин вы теперь, вам и следует!

— Пригляжу, батюшка, обязательно пригляжу, — заверил Евграф, поднимаясь, чтобы дать понять, что аудиенция окончена. — Спасибо за заботу и за визит. А по вашему вопросу — к Сысою Игнатьичу, он поможет. Скажите, я распорядился во всём помочь!

Отец Софроний тяжело поднялся, кресло облегчённо вздохнуло. Ещё раз благословил Евграфа, пожелал здоровья, благоденствия и вышел, оставив после себя облачко смутной тревоги.

Евграф снова опустился в кресло. В окно светило, опускаясь,слабеющее августовское солнце. Ни дуновения, лишь сосны стояли незыблемо. Он прислушался: внизу хлопотала Домна, заботясь об ужине. Он открыл окно. Пахло хвоей, сеном и яблоками. Но в воздухе, казалось, повисло и что-то иное — невидимое, но ощутимое, как первое дуновение ветра перед грозой.

Глава 5. Рассвет после грозы

После ужина, когда дом затих и лишь редкие звуки доносились из людской, Евграф вновь устроился в кабинете. Он приказал принести ему чехол с ружьём и отдельный патронный ящик — небольшой, окованный медью, с плотной крышкой и отделениями внутри, где аккуратными рядами лежали бумажные патроны, коробка с капсюлями, кожаный мешочек с дробью и пороховница с тугой пробкой. Всё это он разложил на столе, при этом с пренебрежением сдвинув в одну кучу оставшиеся от отца записки, пожелтевшие чертежи делянок и старые векселя.

Бумаги злобно зашуршали, съехав на край столешницы, и некоторые из них упали на пол, но Евграф даже не глянул — всё его внимание было поглощено охотничьими принадлежностями, блеском медных капсюлей и запахом пороха, таким острым и обещающим. Он откинул медные застёжки патронного ящика, и крышка с лёгким стуком откинулась назад. Высыпал горсть новых шпилек, звякнувших о столешницу дробным перезвоном. Развязал сыромятный ремешок, стягивающий горловину кожаного мешочка, и бережно высыпал дробь в фарфоровое блюдце — тонкое, лёгкое, то самое, в котором ему недавно подали в кабинет чай. Дробинки заструились тугой серебристой струйкой и посыпались с тихим, сухим шумом, улеглись ровной горкой, отливая свинцовым блеском при свете уютной настольной лампы. Роскошное блюдце звенело, будто возмущаясь, но притихло, смерившись с грубой участью. Мешочек опустел, сжался, как сдувшийся пузырь, и лёг рядом с блюдцем, храня едва уловимый запах кожи. Евграф положил голову на ладони, мечтательно всмотрелся и видел не свинец, а будущие выстрелы, падение птицы с высоты столетней сосны.

Потом достал войлочные пыжи — стопку кружков, пахнущих овчиной и животным салом, — и сложил их аккуратной пирамидкой. Всё это он расставлял с сосредоточенной, почти детской тщательностью, двигая фигурки туда-сюда, пока каждая не заняла своё, единственно правильное место. Именно здесь, на этом столе, рождалось его будущее, каким он его себе вообразил: тихие осенние зори, хруст валежника под ногами, меткий выстрел и дымок, тающий в сыром воздухе, а после — возвращение в тёплый дом, где ждёт уютное кресло, старый коньяк и ни одной заботы, кроме завтрашней, такой же удачной охоты. Он верил, что это и есть та самая жизнь, ради которой стоило покинуть блестящий огнями Петербург.

Он улыбнулся своим мыслям и, взяв латунную гильзу, принялся за работу, но в дверь тут же постучали — не робко, как стучал Сысой, а уверенно, но сдержанно, по-деревенски: два раза, с расстановкой.

— Войдите, — отозвался Евграф, не поднимая головы.

Дверь отворилась, и на пороге показался лесничий. Это был мужчина лет пятидесяти, коренастый, с красным обветренным лицом. Сапоги его были в капельках засохшей грязи — видно, что его разыскивали в лесу по приказу барина, и тот сразу пришёл. Глаза его, светлые и чуть навыкате, смотрели с почтительным любопытством, но без подобострастия. Евграф отметил про себя: за один только день он уже начал мысленно делить людей на тех, кто смотрит раболепно, и тех, кто держится свободно. И понял, что вторых намного меньше и он будет ставить их выше, доверять им больше, искать их общества.

Лесничий замер на пороге, бросив быстрый взгляд на стол, заваленный охотничьим снаряжением, на грубо сдвинутые бумаги, на самоуверенную позу молодого барина. И в этом взгляде мелькнуло что-то — то ли уважение, то ли насмешка.

— Феропонт Степаныч? — Евграф оторвался от своего занятия и указал на стул напротив. — Проходи, садись. Спасибо, что зашёл, я ждал.

Лесничий от такого прямого обращения и просьбы робко шагнул вперёд, но сел не сразу — переступал с ноги на ногу.

— Садись, садись, — повторил Евграф. — Чай будешь? Эй, как там... гарсон! — он щёлкнул пальцами, силясь вспомнить имя мальчика, что весь вечер маячил у дверей в праздничной рубахе. Тот вроде представлялся… и подумал: как много имён предстоит запомнить! — Чаю нам!

Тот показался, кивнул, изобразив радостное придурковатое лицо, и тут же исчез.

— Покорно благодарю, ваше благородие, — ответил лесничий, наконец решившись сесть на краешек стула. Голос у него был низкий, с хрипотцой, как у человека, привыкшего больше бродить среди деревьев и молчать, чем говорить.

Евграф набивал патрон и, повернувшись к нему, попросил, не поднимая глаз:

— А ну-ка, Степаныч, подай вон ту коробочку!

Феропонт Степаныч поднялся, взял небольшую жестяную коробку с откидной крышкой, когда-то выкрашенную в зелёный цвет, но теперь облупившуюся по углам до голого металла. На боку ещё угадывалась потускневшая надпись: «Тула». Внутри что-то дробно звякнуло.

Евграф, принимая её, кивнул:

— Садись теперь. Рассказывай! По-простому, как есть! Какие дела в лесу творятся, что хорошего, плохого. Ну и, само собой, посоветуй мне насчёт охоты!

Разговор завязался не сразу. Лесничий отвечал поначалу односложно, нарочно подбирая общие и казённые фразы. Всё следил, как пальцы барина ловко, но с какой-то столичной торопливостью насыпают из пороховницы меру пороха, вставляют пыж.

— Простите, ваше благородие, что вмешиваюсь, но... не совсем верно делаете, Евграф Сергеевич.

Евграф удивлённо вскинув бровь.

— Ну-ка покажи!

Лесничий поднялся, обогнул стол, но остановился в нерешительности, не зная, можно ли трогать барские вещи. Евграф ободряюще кивнул. Тогда Феропонт Степаныч взял чистую гильзу, бережно, словно живую, и начал показывать:

— Вот тут у вас, — он указал на край гильзы, — пыж вы слишком глубоко забили. Порох, он, знаете ли, любит простор, ему дышать надо. Если пыж вогнать плотно да глубоко — порох вспыхнет не сразу, выстрел потянет, дробь разбросает. А надо вот так, — он легонько, почти невесомо постучал палочкой, — только чтобы пыж коснулся пороха, а не утрамбовал его в лепёшку, как вы изволили делать.

Руки его — грубые, в мозолях и мелких шрамах от веток — двигались с неожиданной, почти ювелирной нежностью. После того как лесничий насыпал мерку пороха и вставил пыж, прибив его лёгким, точным движением, он засыпал дробь и сверху закрепил вторым, уже картонным пыжом.

— Вот теперь, — сказал он, протягивая готовый патрон Евграфу, — теперь правильно. Порох цел, дробь на месте, и выстрел у вас, ваше благородие, выйдет чистый. Дробь пойдёт как надо, то есть решетом.

Евграф взял патрон, повертел, усмехнулся. Смотрелся он как рюмочка с торчащим сбоку усиком-шпилькой. Барин представил, как вставит его в ствол переломленного ружья, взведёт курки и… бабах!

— Спасибо за науку, Феропонт Степаныч! Век живи — век учись. В Петербурге я, между прочим, состоял в охотничьем обществе, кое-что пытался освоить и понять, бывал на светских охотах, но такой науки не получал!

Лесничий смущённо потупился, но в глазах его мелькнуло довольство.

— Дичь-то у нас есть, барин, леса ваши на этот счёт отнюдь не пустые, — наконец заговорил легко и свободно Феропонт. — Только нынче год худой. Жара стояла, гари случились. Тетерева в крепи ушли, глухаря вообще не видать стало. Рябчик есть, но он теперь по чащобам разбрёлся, не увидишь его, не собьёшь. С охотой нынче лучше бы и подождать, вряд ли заладится, ваше благородие.

— Вот заладил: не заладится! А ты сам охотишься? — спросил Евграф чуть раздражённо, но всё же добродушно усмехнулся, мол, это ещё посмотрим.

— Я-то? — лесничий усмехнулся в бороду. — Я больше в лесном деле понимаю, в деревьях, ваше благородие. Лес — он понятней. Лес он что, стоит себе и стоит, бери и слушай его, понимай язык древесный, что ему нужно и чем помочь. А дичь... дичь, она своенравная. Так, балуюсь иногда, для стола. Но чтобы настоящим охотником быть — нет, не скажу. Дороги лесные знаю, след зверья объяснить вам смогу, а вот чтоб птицу взять… да ещё попасть в неё, на высокой ветке сидящую, а тем более влёт, не обессудьте, барин, никак не смогу.

Евграф отложил готовый патрон:

— Ну и ладно, — сказал он просто. — Всё равно я завтра или послезавтра пойду. Проводишь меня? Покажешь места, где птица держится? А стрелять уж я сам буду.

Феропонт Степаныч помолчал, пожевал губами, потом кивнул:

— Отчего ж не проводить? Провожу с радостью, ваше благородие. И завсегда готов! А то ведь…

Лесничий не договорил, но их глаза сошлись, и Евграф прочёл в них снисходительную усмешку: «А то ведь недолго и заблудиться, барин!»

— Места-то у нас знатные, да глухие. Наш глухарь тут на три губернии токует, — лесничий выразился мягче.

Они ещё поговорили с четверть часа — о лесе, звере, о том, где видели выводки тетеревов. Принесли чаю, и лесничий пил его наравне с барином, шумно прихлёбывая, и потому осмелел, заговорил свободнее, и Евграф слушал его уже не вполуха, а с настоящим интересом, с радостью откладывая в памяти необычные и красивые названия урочищ, болот и лесных полян.

Наконец Феропонт поднялся, поблагодарил за чай и душевную беседу, поклонился и направился было к двери:

— Благодарствуйте, барин! Всегда рад послужить!

— Погоди, — окликнул его Евграф. — А что же, неужели на всю округу ни одного стоящего охотника не найти?

Лесничий помедлил, почёсывая клочковатую бороду:

— Отчего ж, есть один, вернее был, — произнёс он негромко. — Это же ключник ваш, Евсей Лукьяныч. Может, вы его приметили, крупный такой дед, сердитый с виду. Он в своё время большой любитель был, почитай, лучший стрелок на всю губернию. Только... — он вздохнул. — Нынче он старый стал да хромой. Лет восемь назад на медведя ходил, зверь его тогда крепко помял. Еле выжил. С тех пор нога плохо ходит, и с ружьём он не промышляет. Но если совет какой нужен — он может подсказать, ваше благородие. Память у него светлая, всё помнит, каждую тропку. И за доверенным добром следит строго, недаром ключник.

— Евсей Лукьяныч, — повторил Евграф, вспоминая, что и правда обратил внимание на этого большого старика, что шёл по двору, словно раненый медведь. — Спасибо, Феропонт Степаныч! Больше не держу, иди!

Лесничий ушёл, закрыв дверь бесшумно, словно растворился в лесной чаще — ни скрипа, ни шороха, только тень в коридоре мелькнула и пропала.

Евграф остался один. Он взялся было за новый патрон, но пальцы словно не слушались. Голова стала клониться. Кивнул раз, другой — и вдруг поймал себя на том, что задрёмывает. Рука с очередным медным стаканчиком пустой гильзы замерла на весу, веки отяжелели. За окном совсем стемнело — только тёмная синева вечера, только неподвижные сосны, уходящие в чёрное небо.

Евграф откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. В кабинете было тихо, пахло порохом и старыми книгами. Где-то далеко, в людской, говорили монотонно, и это убаюкивало.

Дрёма накрыла быстро — тепло, глубоко, без сновидений. И только где-то на границе сна и яви мелькнуло рыжее пятно, похожее то ли на пушистую лису, то ли на веснушки, и пропало, растворилось в лесной чаще.

***

Что-то медленно вытолкнуло его из сна, и он проснулся от мягкой тишины, которая стала ощутимой, как вата. Но тишина эта не была пустой — она звенела, шелестела, дышала. Это были поздние, августовские шелесты из открытого окна, полные предчувствия близкой осени и той особой, щемящей грусти, с какой природа провожает тепло.

Но тишина не смогла смягчить ужаса. Он накрыл его мгновенно, холодной волной от макушки до пят. Сердце колотилось, дыхание перехватило. Всё смешалось перед глазами — сон и явь, вчера и сегодня, Петербург и Альтия. На миг, на одно бесконечное мгновение ему показалось, что ничего не было: ни прощания с отцом, ни долгой дороги, ни встреч. Он лежал в мягкой кровати, утопал в ней и понимал: где я, почему в кровати? Значит, ничего не было, всё сон! Он снова в своей комнате на Английской набережной, в той самой, где прошли все его долгие, никому не нужные годы. Там он долго был заперт в душной золотой клетке со всеми своими чувствами, с любовью к Лидии фон Фризен и со всеми мечтами, которым не суждено было сбыться. Там стены помнили его тоску, а окна выходили на тёмную, скованную в камень и потому бесчувственную реку.

Он привстал на локте, вглядываясь в темноту. За окном полыхнуло — ослепительная, ветвистая молния ударила где-то совсем близко, на миг залив комнату белым, призрачным светом. И в этом свете он плавно приходил в себя и увидел: нет, это совсем не Петербург! Другое окно, иные стены, новая жизнь! И свежесть, буквально льётся, тянет к нему влажные ладони из открытого окна!

Он огляделся. Комната была невелика, но уютна — настоящая господская спальня в старом помещичьем доме. Высокая кровать с пышной периной и подушками в белоснежных наволочках, расшитых гладью. Тяжёлый резной шкаф из тёмного дуба в углу. У окна — небольшой столик с умывальным прибором: фаянсовый кувшин с отбитым носиком и таз, синеющий в темноте. На стене — потемневшее зеркало в массивной раме, с чуть мутноватым стеклом, хранящим память о множестве отражений.

Евграф сбросил ноги с кровати, ощутив тёплый деревянный пол. Провёл по лицу, пощупал себя — голову, плечи, грудь. Нет, не сон. Мысли понемногу прояснялись. И вместе с ними пришло воспоминание: двое крепких дворовых ребят, вроде бы тех самых, что разгружали экипаж, бережно, почти благоговейно подхватили его обмякшее в кресле тело и понесли из кабинета куда-то. Он помнил это смутно, как в тумане: тёплые, надёжные руки, тихие голоса, шепчущие: «Осторожней, не уроните барина!» И кухарка Домна, идущая рядом с зажжённой свечой, и вся дворня, столпившаяся в коридоре, — они переносили его и смотрели с той особой, душевной тревогой, с какой смотрят на близкого, но слабого, уставшего, того, кто нуждается в заботе и поддержке. Будто он опять на миг стал тем мальчиком, что приезжал когда-то в Альтию, бегал по этим комнатам, прятался в саду и ещё не знал, что вернётся сюда хозяином.

Значит, это его дом. Его спальня. Его люди.

Он встал, подошёл к зеркалу. Молнии всё ещё полыхали за окном, и при каждой вспышке стекло на миг оживало, отражая его лицо — то возникая из темноты, то снова проваливаясь в неё.

Он всмотрелся в себя. Высокий лоб, тёмные брови вразлёт, глаза... глаза сейчас были тёмными, почти чёрными от расширенных зрачков, но при свете дня они, он знал, отливали тёплой карей зеленью, как лесной орех. Нос с лёгкой горбинкой, доставшейся от отца. И борода — не окладистая купеческая, а маленькая, аккуратная, клинышком, какие носили в столице молодые люди, желавшие казаться солиднее. Она росла неровно, и сейчас, нечёсаная после сна, торчала в разные стороны смешными кустиками.

При очередной вспышке молнии он увидел в зеркале не просто своё отражение, а что-то иное — словно сама судьба подсвечивала его лицо, спрашивая: ну что, готов? Готов к тому, что будет? Евграф резко отвернулся от зеркала, подошёл к окну и распахнул теперь обе створки настежь.

В комнату ворвалась ночь — свежая, влажная, пахнущая дождём и близкой осенью. Воздух был густ и душист: прелая листва, мокрая хвоя, намокшая кора, сено с дальних лугов, и ещё что-то неуловимое, сытое, уютное, чем пахнет только в старых деревенских домах после долгого лета. Дождь уже почти кончился, только редкие капли срывались с карниза и звонко били по подоконнику.

Евграф глубоко, жадно вдохнул, ловя ртом эту влажную свежесть, и вдруг замер. Очередная молния, последняя, самая яркая, распорола небо надвое — и в этом белом, ослепительном свете, в причудливых ветвистых очертаниях ему почудилось лицо. Рыжие пряди, острый взгляд, веснушки, рассыпанные по переносице.

Она.

Сердце ёкнуло и покатилось куда-то вниз, в самую глубину.

«Нет, — подумал он, глядя в успокаивающееся небо. — Не выдержу. Елизавета! Лиза! Завтра же поеду! Всё равно какая тут охота, по мокрому лесу бродить — только измокнуть до нитки. А к ним... к ней... можно!»

Он смотрел, как тучи медленно уползают за лес, как в разрывах облаков загораются и плавно набирают яркость первые робкие звёзды. Глаза его были чисты и спокойны — впервые за много дней, может быть, за много лет. В них не было больше ни петербургской тоски, ни страха перед неизвестностью. Было только предвкушение. Завтрашнего дня. Её.

***

Он проснулся, когда едва забрезжил рассвет, серый и влажный после ночного дождя. В распахнутое окно тянуло свежестью, той особой, утренней, когда пахнет мокрой травой, намокшей сосновой корой и ещё чем-то неуловимо сладким, лесным, чем пахнет только земля после долгой грозы в таких уютных глухих краях. Где-то далеко, в мокром саду, заливалась птица — одна, потом вторая, и скоро весь лес наполнился ровным душевным щебетом.

Он вскочил, умылся водой из кувшина, наскоро пригладил взлохмаченную бородку и оделся — не в домашнее, а в лучшее, что было: тонкую батистовую рубашку, тёмно-синий сюртук, начищенные сапоги. В зеркало глянул мельком, остался собой доволен. В коридоре нос к носу столкнулся с заспанным парнишкой — тем самым, что вечно дежурил рядом:

— Слушай, — перебил он его утреннее мычание. — А ну скомандуй там: духом в Томниково! К Рудневым, к врачу! Спросите, мол, желаю быть у них в гостях сегодня же, удобно ли им? Живо! Двух посыльных, на лучших лошадях! Приказ ясен? Пулей!

Парнишка испугался, поначалу не поняв столь неожиданного и резкого приказа, но, мгновенно проснувшись, кинулся исполнять, упав в итоге с лестницы и сбив кого-то с ног.

За завтраком Евграф сидел, нервничая и подёргиваясь. Перед ним стояла тарелка с утренней яичницей, но он её почти не замечал. Машинально резал ножом на мелкие кусочки, превращая яйцо в неаппетитное месиво, крошил туда хлеб, а затем резко отодвинул тарелку. Пил чай, наламывая маковые сушки в кулаке, и не брал ни кусочка. Мысли его были далеко — в Томникове, на том самом крыльце, где стояла она.

Домна, подавая на стол и стоя в сторонке у серванта, с каждой минутой мрачнела. Она видела, как барин ковыряется в еде, как недовольно хмурится, отодвигает тарелку, почти не притронувшись. Сердце её сжималось от тревоги: не угодила! Не так подала! Или яичница пересолена, или хлеб чёрствый, или вообще всё не так, как в столицах привыкли!

— Евграф Сергеевич, — робко начала она, — может, вы чего другого желаете? Я мигом, блинчиков со сметаной, или, может, сырников... А то не едите совсем...

— А? — Евграф поднял на неё рассеянный взгляд. — Что? Нет, всё хорошо, Домна, спасибо.

И снова уставился в окно, не замечая ни тарелки, ни Домны, ни её тревоги.

Евграф думал о Рудневе. Антон Никитич — врач уездный. Мог ведь уехать в Мстинск по делам, мог быть сейчас у больного или по своему обыкновению уйти на рыбную ловлю на весь день. И тогда всё пропало. Вернее, не пропало ничего, само собой, но придётся ждать, а ему так невыносимо не хотелось этого.

Он так углубился в эти мучительные мысли, что не сразу услышал, как во дворе застучали копыта. Карета вернулась на удивление быстро — те самые двое ребят, что вчера разгружали экипаж, а ночью несли его в спальню, спрыгнули с облучка и уже бежали к крыльцу. Его приказ и правда приняли буквально: обернулись туда и обратно меньше чем за час!

Евграф выскочил навстречу, едва не сбив с ног Домну.

— Ну?!

— Велели передать, ваше благородие, — выпалил первый, запыхавшийся, но сияющий. — Антон Никитич будут рады видеть вас сегодня к обеду. Сказали, ждать будут непременно вместе с сестрою ихнею!

Евграф выдохнул. Отлегло.

— Отлично. Молодцы! А ну, ребята, говорите, как вас звать!

Те представились. Он сиял, смотрел на утреннее солнце и знал, что не запомнит. На радостях велел дать парням водки.

Евграф развернулся и быстрым шагом направился в кабинет. Нужно было собраться с мыслями, привести себя в порядок, взять что-то с собой в подарок... Но, войдя, он вдруг остановился и замер.

На столе всё ещё лежали вчерашние патроны, пыжи, дробь в блюдце, пороховница, шомпол. Ружьё стояло в углу в чехле. Вчера это было главным, важным, единственным. Сегодня он смотрел на всё это с полным, непривычным для себя, но всё же абсолютным равнодушием! Весь его ум, все чувства, всё существо были заняты только одним — предстоящей встречей.

Не с Антоном Никитичем, разумеется. С ней.

Глава 6. Брат всегда рад

Полдень был до обманчивого ясным. Солнце, набрав силу, золотило верхушки сосен, потому и лес казался праздничным — ум

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Rousse comme un renard — рыжая, как лисичка (фр.)

Вернуться