Алексей Котаев
Чертог смерти

Не пыльная работенка

Глава 58

– Меня зовут Артем Морохов, я родом с Земли, из России, мне двадцать четыре года от роду. Образование у меня среднее, специализации нет.

– Артем, вы ветеран?

– Что? А… Да… – черт, забыл написать это в резюме. Теперь эта красотка будет думать, что я что-то скрываю. – Да. Но я отслужил всего полгода, и война кончилась.

– Мы с вами говорим сейчас про шестую мировую?

– Ну… да.

– Не поймите неправильно, это важно. Одно дело, когда вы попали под всеобщую мобилизацию, но другое дело, когда участвовали в локальных конфликтах по контракту…

Так… надо ей ответить так, чтобы ей понравилось. На работу по резке космических кораблей ей хотелось бы принять бравого бойца, или бедолагу, которого на войну отправили за компанию?

– Простите, мисс…

– Маркова. Татьяна.

– Да… – черт, она русская. Странно, но ладно. – Татьяна. Простите, не буду врать. Не сразу запомнил имя, у меня с этим с трудно, люди называют, и я тут же…

– Ничего…

– Да… я… не хочу вам врать. Я служил, да. Да. Я думал про контрактную основу и все такое, но ваша вакансия выглядит… надежнее.

– У вас полимерная кора головного мозга?

Блядь.

– Да…

Ну вот. Сейчас она меня подрежет и пойду я дальше мыкаться по разным паршивым подработкам. Ну да, у меня есть полимер в коре головного мозга. И что теперь? Я что, теперь хуже остальных? Хуже нее или…

– Славно. Это было важным критерием.

– Серьезно? То есть, это – плюс, а не минус?

– Да. Но в следующий раз было бы хорошо, если бы вы сразу указывали столь важные вещи в резюме…

– Простите…

– И не переживайте так по поводу этого собеседования. Мы молодая развивающаяся организация, в перспективной сфере деятельности…

Нифига ее понесло… Ладно, пусть болтает. У меня аж камень с плеч. Я-то уж думал, что меня опять развернут на втором собесе. Никому нынче не нужен человек с странной штукой в мозгу.

В мозгу…

Да. В мозгу. Если не акцентировать внимание на этом, то я и забываю, что что-то не так. А может и так, просто люди очень предвзято к этому относятся. Я всего лишь не хотел умирать…

Вот и подписался под программу «восстановимого резерва».

Солдаты на передовой мрут, как мухи. Артиллерия, дроны, газ… А меня мальчишкой призвали. А мальчишке очень жить хочется. Все ездят на дорогих тачках, летают на курорты за пределы планеты, пробуют невесомость, едят лобстеров и креветок… А я школу окончил и под призыв попал.

– … мы подключимся к вашему полимеру и снимем резервную копию. Точнее, копия будет сниматься автоматически и храниться на станции…

Меня год мурыжили в учебке и после первого же замеса предложили подписать договор на эту новую тему с неумирающими солдатами. Шанс не один. Их множество. Умер раз, потом другой. Воскрес и снова умер. И нет этого животного страха в бою, который шепчет, что каждый шаг может стать последним. Бывало, парни из моего отделения, когда ловили дрон руками, тут же просили пустить им пулю в лоб, чтобы завтра уже целеньким в наряд заступить, а не болтаться с обрубками по локоть, в ожидании, когда медики их восстановят.

– … резка кораблей – один из основных видов нашей деятельности. Мы скупаем их и утилизируем. Работа не сложная, словно вы сортируете мусор…

Противно это, те времена вспоминать. А ведь на самом деле полгода всего там пробыл, на передовой, а воспоминаний на всю жизнь хватит. И каждое из них может быть считано с этой полимерной коры. Чтобы в случае утраты ценной единицы, эту единицу можно было восстановить.

– … так, мистер Морохов, сколько раз вы умирали?

Смерть вообще за полгода стала делом привычным. И когда война кончилась, я, пробывший там всего-ничего, с трудом вернулся назад. Сложно переучиться от полного расточительства к скромной экономии. Руки, куда не следует, не суй. Голову береги, смотри по сторонам, когда переходишь дорогу… Ведь, когда все закончилось, то тебя, глупо сдохшего, никто оживлять не будет. Ты просто гражданин проигравшей страны. Не бравый солдат. А просто серая масса. Смерть на гражданке значила лишь смерть. Но это только если у тебя нет денег…

– Мистер Морохов?

– Два раза. Два раза меня восстанавливали.

Вру. Я умер пятьдесят семь раз. Я точно это помню. Не все разы смерти помню, потому что копия снималась раз в несколько минут, но что-то в памяти есть.

– Являетесь ли вы участником культов смерти?

– Что? Нет! Бред… – уж чудиком, который пробует умирать раз за разом я становиться не планировал. Как ни крути, а это противное ощущение.

– Убивали ли вы себя ради развлечения?

– Что? Нет, я же умер всего два раза! О таком и речи быть не может!

Блядь! Она все знает. Им что, военные архивы слили по скидке? Какого черта я тут как уж на сковороде кручусь? Весело ей что ли? Ловить меня на моей мелкой и безвредной лжи?

– Ну и напоследок, остались ли у вас вопросы?

Ура. Мой выход. Сейчас, я достану из-под ноутбука своей девушки мой телефон с заметками и начну разнос. Отыграюсь.

– Да. Есть парочка. Неужели утилизация космических кораблей прибыльна? Основное количество машин еще не отходили свой срок эксплуатации, а если отходят, то их восстановят. Много ли будет работы и будет ли оплачиваться простой?

– Как я и сказала, мы работаем на перспективу. Не сегодня, так через год хлынет поток списанной техники. Спутники, шаттлы, туристические корабли. Корабли военного назначения тоже утилизируем мы. Работы будет много и хотелось бы подготовить персонал к будущим задачам. А оплата у вас будет не сдельная. Вам положен оклад с премией за фиксированные показатели выработки, которые будут устанавливаться в начале календарного Земного года на весь срок годового контракта.

– Так… понял, – правда, я понял. Почти все. Понял, что у них подвязки с военными и все такое. – Про обучение и содержание персонала…

– Обучение будет длиться около недели, за это время вас обучат ориентироваться и передвигаться в невесомости, обучат принципам демонтажа различных узлов и агрегатов и правилам их утилизации. Во время действия контракта вы будете проживать в личной каюте со всеми необходимыми удобствами. Инструмент и спецодежду выдаст организация.

– Контора у вас…

– /////////

– Да, точно. Так, а как поддерживается связь с Землей? Я смогу общаться с близкими?

– Сообщение до Земли доходит за четыре с половиной часа, в среднем. Зависит от положения станции. Так что да, родные про вас не забудут.

– Ваша организация, в какой стране она базируется?

Это был немаловажный вопрос, хотелось понимать, нужна ли мне виза или загранпаспорт, как вообще юридически оформляется работа за пределами ПЛАНЕТЫ.

– Компания европейская. Союзные нации первыми решили урвать часть этого бизнеса, все-таки контроль над ресурсами очень важен в современных реалиях…

– Ну да… – пробормотал я.

– … к тому же, многие узлы и агрегаты с космических кораблей имеют в своем составе драгоценные металлы, а также синтетические материалы, производство которых на данный момент времени связано с большими трудностями.

– А как я попаду к месту работы?

– До Кербера, спутника Плутона, будет идти специальный шаттл. В пути вы проведете около недели, старт с Казахстанского Байконура.

– А документы…

– Предвидя ваш вполне логичный вопрос, скажу, что работа в космосе на данный момент не регламентируется никакими кодексами. Свободная экономическая и юридическая зона. Ваши права будут сохранятся в соответствии с конституцией союзных наций, но прочей юридической волокиты за этим не последует.

– Вы же не в рабство меня берете? – нервно отшутился я. И вправду, не хотелось бы оказаться на краю солнечной системы без шансов вернуться домой.

– Нет, – сухо и без энтузиазма ответила девушка. – Если ваши вопросы иссякли, то я направлю вам контракт. Ознакомьтесь с ним и свяжитесь со мной в течении двух дней. Группу работников мы отправляем на станцию в конце недели. Нужно лишь ваше согласие, и, по возможности, подпись в документах.

– По возможности… ладно. Высылайте. Я ознакомлюсь с ними сегодня.

– Кстати, Артем, если не секрет, в какой части планеты вы служили?

– Мы вели бои за Орегон.

– Базировались на Аляске?

– Ага.

– Вам крупно повезло вернуться оттуда невредимым. Сейчас – это ядерная пустыня.

– Знаю. Спасибо.

Вот только целым я оттуда не вернулся. Сложно представить, что кто-то вообще способен был пережить то, что творилось на захваченных территориях. Вообще – странно, наши столько времени по кусочку отрывали территории, а потом были выдавлены из Орегона серией термоядерных взрывов. Ну и толку-то было… Теперь там лет сто никто жить не сможет.

Но как же там было красиво. Я такое только на Алтае видел. Горы, леса. И небо там казалось таким голубым и высоким. Таким красивым, что на короткое время мне думалось, что я воюю именно за эту красоту. Чтобы, спустя долгие годы упорного труда, однажды уехать туда в отпуск и сказать Юльке, что это мы с парнями эту землю себе забрали. Не вернули домой, а именно забрали. По праву.

А сейчас там все сгорело.

Я видел.

– Ты все? – из-за стеклянной межкомнатной двери выглянула Юля. Мы встречаемся с ней уже довольно давно. Лет девять, если мне память не изменяет. Моя первая школьная любовь. Дождалась меня с войны, пусть и пробыл я там не долго. Натерпелась…

– Да, – закрыл я ноутбук, чтобы он ушел в спящий режим и не тратил даже те мизерные ватты энергии, под которые был рассчитан. – Кажется, мои поиски увенчались успехом. Можешь меня поздравить, я прошел второе собеседование.

– Да…? Поздравляю… – совсем не радостно ответила она.

– Эй, малыш, – я встал и приобнял ее. – Там нормальные условия, и цена годового контракта как раз позволит нам внести первоначальный взнос за ипотеку, или купить машину. Ну… или мы можем сыграть свадьбу. Как тебе?

– Не знаю, Тем. Ты опять уйдешь. И мне опять сидеть и ждать тебя. Я очень не хочу. Очень-очень. И как бы глупо это ни звучало, может ты найдешь что попроще, может, не такое прибыльное, но… тут?

– Юль, да тут нет ничего! Голод и разруха! Даже на место дворника конкурс! А у меня и так за душой нет ни черта. Ни образования, ни связей. К тому же, еще и ветеран… а ты сама знаешь…

– Знаю, – сдалась Юля. Знает. Знает, что нас не берут на работы. Знает, что сколь хорошим человеком ты бы ни был, ярлык бывшего солдата на тебя вешают не задумываясь. Сколько бы войн не прошло, а после них все одно и то же. Интеграция в общество, и сопротивление этого самого общества. Я салага, который толком-то и не воевал, а все равно считаюсь бывшим солдатом.

– Мне тоже жаль, но подожди еще чуть-чуть. И мы съедем с этой дрянной халупы, сыграем свадьбу, заживем как все или даже лучше. Ты же меня знаешь, я инициативный. Я может там должность себе выбью. Начну с работяги, а потом до начальника пробьюсь. Это у меня в крови, я пробивной, как ни посмотри!

Я ее успокаиваю и самому легче становится. Хорошо, когда хотя бы ты о себе хорошего мнения.

– Кстати, а ты родителям сказал?

– Не, я думаю, что мое годичное отсутствие они и не заметят… – за окнами пролетел военный вертолет и пришлось на секунду прерваться. Все равно я его не перекричу. – У них есть Ванька, пусть им и занимаются, а я, как порядочный старший ребенок… ну ты поняла.

– Тем, да любят они тебя!

– Знаю. Просто любят как старшего ребенка. А это, знаешь ли, как любить отвертку или молоток. Или хороший гайковерт.

– Все, завязывай с этой ерундой, – усмехнулась Юля и ее длинные черные ресницы сверкнули на солнце. Лицо с веснушками заблестело и ямочки на щеках оттенились.

– Красивая у меня ты. Красивая и добрая, – я снова обнял ее, только в этот раз куда крепче. – Не хочу никуда лететь. Хочу тут остаться с тобой. Но надо.

– Да поняла я уже, поняла. Куда ж я денусь… – она попыталась выскользнуть из объятий, но была не готова к тому, что я сожму ее еще крепче.

– Да погоди ты. Не суетись. Давай еще немного постоим так, ладно?

– Ладно…

В маленькой квартирке на окраине Находки были только мы с ней. Да и вообще, казалось, во всем подъезде только мы. Нет ни соседей сверху, ни соседей снизу. Людей по улицам тут тоже почти не ходит. И в моменты полной тишины кажется, что этот полуразрушенный войной город теперь только наш.

А потом пролетает вертолет и приходится возвращаться в действительность.

Две тысячи сто шестой год. Многие города надо восстанавливать, вот только деньги на это никто не выделяет. Работы много, но ее не дают делать, а таскать кирпич и бой бетона за бесплатно просто некому. Нет ни волонтеров, ни энтузиастов. Даже тут, на краю страны, в месте, которое не подвергалось массированным ударам и экспансии – разруха. А в центральной части и того хуже. Мы сюда поэтому и сбежали с Юлей. Я потащил ее за собой. Опять. И опять не угадал. Опять не нашел работу, не нашел место. Снял за дешево квартиру и просидел без дела уже несколько месяцев. Работы нет. Денег нет, и если завтра нам нужно будет строить семью, то я лишь выжму свой пустой кошелек и разведу руками.

Может, оно и к лучшему. Перекантуюсь год в этом вашем космосе, который после войны вновь стал всем интересен, а там, того и гляди, на Земле работенка найдется. Вдруг все опомнятся, что пора бы и свои города восстанавливать, а не только чужие разрушать. И пойдет массовая стойка. Да я хоть в строители, хоть в уборщики. Да в кого угодно, лишь бы платили, лишь бы рядом с Юлей. Не важно где, но лишь бы так. А не как выходит.

– С пацанами попрощаешься?

– Они спят еще, там же время…

– Да не прямо сейчас.

– А, это да. Да. Да…

Пацанов-то почти не осталось. Со двора едва ли пара с войны вернулась, а одноклассники все погибли. Столько баб одиноких оставили, что невольно задумываешься: а кто же их теперь обхаживать будет?

Мысли в голове глупые.

Это от нервов. Будто предстоит долгое путешествие, неизвестно куда, и нужно быть ко всему готовым. Но всю свою готовность ты можешь положить в пару карманов. Паспорт – в правый, а пустой кошелек с тройкой нерабочих банковских карт – в левый.

Я еле ощутимо кивнул. И от кивка этого Юлька съежилась. Поняла, что я решился. Но не приняла.

***

По долгу службы… нет. Не так. Пока был в учебке, что занимала год со всеми процедурами и интеграцией в ряды вооруженных сил, я довольно часто летал на самолетах. Но это были большие и неповоротливые машины, на борту которых можно было играть в футбол. Так что, к полетам я привыкший. Но комфортабельная гражданская авиация, пусть и скудная от послевоенной разрухи, все еще меня удивляла. Ты взлетаешь в мягком кресле, и садишься в нем же. Не выкидываешь окурок в щель в фюзеляже или дырку от зенитки, а сидишь в полностью герметичном салоне. Тебе приносят кофе и просят застегнуть ремень… ремень. Роскошь.

Плавное приземление по всем законам русской летной школы, и я уже в другой стране. Однако, иду от аэропорта до космодрома по нейтральной земле. По «Свободному экономическому коридору». Это как довоенный дьюти-фри, только в виде целого шоссе, с кучей рядов заборов. Тут и палатки с различными товарами, что не облагаются налогом, и магазинчики с всевозможной едой. И как они сюда попали…?

Местные власти за дорого продали этот маршрут мировому сообществу. Нейтральная земля…

Голову вверх задираешь, и видишь крылья стальных птиц. Все снова возвращается в норму. Еще год назад одни конвертопланы бороздили небо, а сейчас что-то простое и мирное возвращает его себе. Нет больше необходимости в универсальности военных летательных аппаратов. Не нужно садить его то тут, то там. Простые взлет и посадка. Как раньше. И пусть война сделала очередной скачек в развитии техники, я рад, что у мирной авиации все еще то старое доброе лицо.

Конденсационный след начал медленно растворяться над моей головой.

– Документы… – глядя с подозрением пробормотал сотрудник пропускного пункта космодрома.

– Документы… – выдал я свой паспорт с багровой обложкой, свою идентификационную карту, разрешение на работу на территории союзных наций, договор найма и свой мобильный телефон.

Проверили все. И тщательно. Просканировали все отметки, просветили каждую бумажку ультрафиолетом. И даже после всего этого еще не были уверены, что я – это я, и я не заблудился по пути домой.

– Цель полета? – вздохнул контролер.

– Работа за пределами планеты. Найм. Вы же видели договор.

– Я не занимаюсь чтением чужих договоров, – его голос был ровный, но все еще чувствовались нотки недоверия. Напряженность, политическая и социальная, со всеми сыграла злую шутку. А может, он просто хотел бы свались с этой планеты на годик-другой, чтобы переждать, когда все вернется в норму.

Что ж… я бы с радостью поменялся с ним местами.

– Я могу идти? – потянулся я за своими документами, но мужчина сунул мне их под руку быстрее.

– Да. Ваши коллеги уже ожидают вас в туристическом терминале «А». Счастливого полета, наверное… – как-то по-простому сказал он.

– Наверное… – как-то по-простому ответил я. – Спасибо, что ли…

– Ага. Не за что.

Ну точно. Такой же бедолага. Может, тоже воевал и с трудом приткнулся даже сюда. А может, воевал на другой стороне и в целом не сильно рад был видеть мой паспорт. А может, и то, и другое, и еще какое-нибудь третье… Черт его знает.

И как я вообще Юльку оставил одну? Что тогда, что сейчас… На душе кошки скребутся. Может отказаться? Может, ну его, эту работу?

Нет. Нельзя давать слабину. Этот год мне нужен, чтобы на ноги встать покрепче. Вернусь домой уже другим. Хотя бы пойму, в каком направлении теперь двигаться.

Но Юля…

Да черт возьми! Артем, Темыч, Темказавр… Успокойся!

Я шлепнул себя по лицу ладонями, пока стеклянные двери передо мной медленно разъезжались в стороны.

Я преодолею кризис, планета преодолеет кризис. Мы все преодолеем кризис и будем жить как до войны. Хорошо и сытно. И по улицам ходить будет хорошо и приятно. Хорошо и хорошо будет, черт его дери.

– О, ты че, тоже на шаттл?

– Че? – не успел я среагировать. Взгляд поднял и кучку мужиков обнаружил. Разношерстные какие-то. – Да, а че?

– Че-че, коллегами будем, малой! – высокий и рыжий. Викинг что ли? Или варвар? Такими раньше явно бреши в обороне закрывали. – Где служил?

Ну вот, сейчас начнется. Если это все поголовно военные, то они явно попытаются пользоваться старыми званиями и прочим, чтобы завоевать место получше в бедующей иерархии…

– Шестая армия, девяносто четвертая рота РЭБ и связи, прикомандированная к триста первому батальону специальных штурмовых сил… – я посмотрел на здоровяка. Он недолго подумал и улыбнулся.

– С Аляски что ли?

– Ну да.

Его тяжелая рука упала мне на плечо и рыжий развернулся к кучке людей, с которой стоял. – Еще один из наших!

– Чего? – все эти дружеские обнимания и покачивания мне не очень-то понравились, я тихонько выскользнул из-под крупной мясистой руки и встал рядом, ухватившись за лямки рюкзака по старой привычке. – Вы все оттуда что ли?

– Нет, малой, просто мы все воевали за одну сторону. А вот те, – рыжий кивнул в направлении другой группы людей. – Они короче на другой стороне были. А ты, получается, воевал за Орегон?

– Да.

– Да… ну и наворотили же там дел… Все в ядерную труху!

– Так не мы же…

– Да… неважно! То есть, ты связист?

– Можно и так сказать.

– Славно. Меня звали «Рыжий», можешь ко мне так и обращаться. А ты у нас кто?

– Артем, – просто и сухо ответил я. Мало приятного быть связанным с таким сомнительным прошлым. Я вообще на гражданке никому и никогда не рассказывал кем я был и где служил. Если и узнавали, что бывший солдат, то в расспросах упирались в непреодолимую стену нежелания говорить на эту тему.

– Артем… Артем. Тема… А позывной у тебя какой был, Артем? Может, проще будет так, по старым прозвищам? Мы же почти друзья с тобой!

Твою мать! Ну вот какие мы друзья? Мы с этим здоровяком никак не можем быть друзьями. Я, конечно, может что-то и подзабыл, но с ним я дружбу точно никогда не водил.

– Мор. От Морохова. Фамилия такая. У меня, – получилось только пожать плечами.

– Мрачно, пацан, – отозвался кто-то из кучки бывших солдат. – Айда к нам, а то у нас жены еды в дорогу надавали, а в шаттл с ней, оказывается, нельзя. Поможешь употребить, так сказать.

Я посмотрел на них, на свои кроссовки, посмотрел на иностранцев, что трутся в другом конце терминала. Ладно. Поесть – это хорошо.

За импровизированным столиком я узнал ребят чуть лучше и выяснил, что не все из них бывшие солдаты. Только те, у кого прозвища есть. А те, что с именами, раньше работали кто где, но все профессии опасные и малоприятные. Шахтеры-подрывники, пилоты-испытатели, пара человек с оборонных предприятий. Итого, из десяти человек только шестеро оказались вовлечены в прошедшею войну, как участники.

А я так надеялся, что больше не буду об этом думать. Не хотел быть частью этой чудовищной сущности.

– … поэтому, не особо горю желанием как-то светить эту тему и прочее, ну… нас ведь на гражданке не сильно жалуют… – сдался я и рассказал вообще все, что касалось моего отношения к солдатам, войне, государственности. – Хочу жить и работать, будто и не было этого всего. Вот и все.

– Мда, – прохрипел Рыжий, поедая пирожок с луком и яйцом. – То есть, гордость тебя не берет, да?

– Гордость? Я отмотал там половину года. Ну и год в учебке. Даже и не знаю, чем тут гордиться. Зато проблем с трудоустройством теперь выше крыши. Иначе че я тут делаю?

– Ладно, понял, – Рыжий продолжал жевать. – Тебя больше не дергаем.

– Вот так просто?

Меня это не на шутку удивило. Я чуть не поперхнулся яблочным пирогом чьей-то жены.

– Ну да. Вот так просто. Или ты думал, что я из тех, кто футболку на себе рвет, когда брата-солдата видит?

– Ну, впечатление такое и создавалось… – мужчины услышали это и невольно усмехнулись.

– Ладно пацан, ты у нас тут самый молодой, так что не успел еще срастись со своей военной жизнью. Не серчай. Мы-то думали, что ты из этих, из тех, кто горд и рад.

– Нет-нет, я горд и рад, но в глубине души. А так – я обычный парень, что ищет себе работу.

– Круто, да. Кайф… – один из бывших солдат отложил старый зеленый термос с автоподогревом. – Ладно, а на какую ты вакансию откликнулся?

– Прошу минутку внимания, господа! – раздался звонкий и крепкий голос от стойки регистрации. – Подойдите ко мне.

Все группы, что коротали время в ожидании, зашевелились. Их модули уловили речь и тут же перевели ее на родной язык. Бесшовный перевод – тема. Я даже понять не сразу смог, на каком языке говорит говорящий. Высокий светловолосый мужчина. Молодой. На вид, лет тридцать пять, если не меньше.

– Меня зовут Михаэль Баум, я буду сервисным инженером, что сопроводит вас на станцию. Там вы попадаете под мое непосредственное руководство. Я слежу за работой систем и вашего оборудования, параллельно являясь и вашим куратором. Содержать бесполезный персонал на станции нет возможности, так что я и ваш слуга, и ваш начальник в одном лице. Буду рад познакомиться со всеми и каждым в этом пути, но для начала посвящу вас в подробности нашего старта. Сейчас вы все получите форму и пройдете медицинский осмотр, по результатам которого мы выясним, подходите ли вы, или с вами придется попрощаться, – мужик легким жестом указал на дверь медицинского кабинета. – Также, немаловажно и то, что мы проведем проверку ваших систем экстренного восстановления. У кого сроки обработки коры еще не вышли за эксплуатационные пределы, направятся на посадку, остальным придется восстанавливать проходимость связей.

– От чего зависит? – наконец-то доел пирожок рыжий. Самый шумный из всех, как мне кажется.

– Факторов много. Качество полимера, скорость и спешка при изготовлении подменного тела. Мы осмотрим, а там каждому, кому необходимо, назовем причины. Вас такое устроит?

Здоровяк пожал плечами. Я понял… ему просто поболтать хотелось. Разбить длинный монолог, показать, что он тут тоже есть… Мда. Проблем бы не было с ним там, на станции. В замкнутом пространстве. А то не горю желанием заглядывать за угол, прежде чем сделать шаг.

– Сколько раз вас восстанавливали? – надо мной нависло лицо женщины, закрытое плотной белой маской с клапаном. Каждый выдох сопровождался щелчком этого клапана, что выпускает теплый влажный воздух. Не знаю, почему я так сильно обратил на это внимание.

Я никогда не любил обследования. Наверное, поэтому лежал и подмечал разные маленькие детали, стараясь скрыть свою тревогу. Установка только закончила гудеть подо мной и стала мертвецки холодной.

– Два раз, – вновь соврал я.

– Тогда могу вас заверить, что система для вашего восстановления была довольно плохого качества. Полимер имеет износ, свойственный людям, чье восстановление происходило бесчисленное множество раз. Такое мы исправить не сможем, но если вы не планируете больше умирать, то ничего критичного в этом нет.

– Погодите, а что это значит?

Мне вообще никто и ничего не рассказывал. Никогда. В полевых госпиталях, или в военных лабораториях не считают нужным доносить до простого солдата такие подробности.

– Могут быть нарушения памяти, координации, перепады настроения. Полимер изношен и нейроны мозга иногда выстраиваются хаотично. Головные боли вас не мучают?

– Нет. Ничего из перечисленного не было. По крайней мере, я этого не замечал.

– Ладно, в принципе, вы годны к работе. Однако, рекомендую вам… заменить тело. Там, на станции, стоит самое новое оборудование и может появиться проблема с интеграцией вашей старой системы, с системами нового образца.

– Менять тело… – я посмотрел на свои ладони, что за долгие месяцы жизни с Юлей перестали походить на руки грязного землекопа. Это тело мне нравится. Оно как будто связано с домом больше остальных. – А какие могут быть проблемы?

– Начиная от задержек с восстановлением, вплоть до полной невозможности вас восстановить. Проблемы записи памяти с полимера одного типа на систему, предназначенную для другого типа…

– Это… смерть? – с какой-то неподдельной тревогой вырвалось у меня. Спустя столько раз… я все еще боялся, что однажды не восстану из мертвых.

Если бы не эта система, то я так бы и остался лежать грудой мяса, раздавленный артиллерией. Раздавленный простым снарядом, что оставляет метровую воронку в рыхлой черной земле. Меня бы разбросало в разные стороны. Без права вернуться домой.

– Думаю, да. В полном ее понимании.

– Тогда меняйте. У меня ведь нет других вариантов?

– Вы всегда можете направиться домой и прожить жизнь с этим телом. Главное, не забывайте, что при отсутствии страховки, восстанавливать вас…

– Страховки? Да там уж не до страховки, – нервно отшутился я. – Давайте. Это ведь не больно?

– Нет. Мы лишь пропустим через полимер слабый электрический импульс, и произведем опечаток на новом полимере. Вы даже не заметите, как переместились.

– А это тело?

– Утилизируем. Без мозговой активности оно все равно обречено.

– Даже как-то жаль…

– Мы начинаем? Ваш профиль ДНК, конструкция тела и прочее уже давно было воссоздано. Нужно только ваше согласие на перенос. Даже языковые модули установлены и настроены на вашу речь.

– Да, пожалуйста, – я почувствовал, как на мою голову опустилась тяжелая крышка магнитно-резонансных датчиков.

Иссиня-белый кафель медицинской комнаты скрылся от моего взора. Я не отступился. Не побоялся. Сейчас я сделаю первый шаг к тому, чтобы начать новую жизнь. Я взрослый, и намерения у меня самые серьезные. Год. Я отработаю год и вернусь. И мы с Юлей будем жить как нормальные люди. Просто нужно сделать шаг. Нужно найти точку опоры. О Боже, как же я надеюсь, что это она самая. Иначе Юля не простит меня за еще один потерянный год.

Ключ на старт, наверное

Глава 59

Я открыл глаза и оказался одет. Черно-серая форма с красными полосками по рукам и ногам. Прочная. Больше походила на гидрокостюм, чем на спецовку. Пусть гидрокостюм я в жизни и не трогал ни разу.

– Господин Морохов, как себя чувствуете? – та же женщина в маске открыла дверь. Там, в дверном проеме, я увидел краем глаза босые ноги, что лежали в аппарате для обследований. Мои бывшие ноги.

Я поморщился и ответил. – Нормально, вроде…

– Славно. Тогда на этом закончим. Я сейчас вынесу документы и можете направляться дальше.

По ощущениям, прошло всего мгновенье с тех пор, как я был там, в соседнем кабинете. По факту, так и было. Бесшовный перенос. Плавный и ровный. Секунду назад был там, а теперь тут.

Ногти чистые. Удивительно редкое явление для неряшливого меня.

– Как ты там? – раздался Юлин голос в моих наушниках. Я смотрел на мир вокруг в ожидании. Я ждал, что вот-вот все изменится. Я оторвусь от Земли и полечу через всю солнечную систему на встречу спутнику Плутона. Но, пока я тут, я хочу слышать ее голос.

И я слышу его. Слышу Юлины слова, слышу ее тревогу. И все звуки вокруг затихают.

– Да я-то нормально, – довольно фальшиво соврал я. – Ты там как? Это ведь тебя опять оставили одну, хе-хе…

– Эх ты… я скоро привыкну ждать. А это очень плохо. Ты знал, что если женщины все время ждут, то они быстро стареют и рано умирают?

– Чего? Правда?

– Не думаю, но все же… Перепроверь карманы, посмотри, ничего ли не забыл? Тебя там хоть встретили?

– Как же много вопросов, – улыбнулся я, но не уверен, что связь передала эту улыбку за тысячи километров от космодрома.

– Какой он, космодром?

– Странно, но, наверное, он обычный… Только грохот от взлета грузовых ракет выдает, что это именно КОСМОДРОМ. А так… поля бетона. Пусковые площадки…

– Ты не забыл свое обещание?

– Нет.

Нет, не забыл. Я обещал отправлять ей сообщения так часто, как могу. Невзирая на жутко долгое время доставки.

– Знаешь, Тем… я ждала, пока ты созреешь, чтобы признаться. Ждала, когда мы съедемся. Ждала тебя с войны. Я привыкла ждать. Но только не надо заставлять меня ждать очень долго, ладно?

– Год. И я вернусь.

– Смотри! Ты сам сказал. И чтоб больше никаких отъездов. С твоего возвращения и впредь тебе запрещено меня покидать, понял?!

Я громко рассмеялся. Сам себя оглушил. – Понял.

– Тогда удачи тебе в полете. Иди давай, а то я расплачусь и прощание будет ну совсем унылым.

– Люблю тебя.

– И я тебя люблю. Хорошей дороги.

Щелчок помех и вызов сбросился. Я посмотрел на часы с ужасным осознанием того, что она ждала этого звонка весь день. И даже сейчас, когда у нее уже почти ночь, она сидит с телефоном в руках и ждет.

Ждет…

Я больше не хочу, чтобы меня ждали. Я всегда где-то в другом месте. Не в том, в котором я должен быть. Пройдет год, и я поставлю точку. Этот контракт точно поднимет меня на ноги.

– Всем общий сбор у выхода из терминала «А»! – сотряс воздух громкоговоритель. – Все работники по контракту компании ///////// должны немедленно подойти к выходу у туристического терминала «А»!

Вокруг началась суета. Мужики, что разошлись по площадке вокруг терминала, начали спешно брести к выходу. Кто-то курил, кто-то ловил связь, чтобы попрощаться с родными. Я достал из ушей две маленьких заглушки-наушника и сунул их в разъем на своем телефоне. На место.

Посмотрел на свое отражение в черном глянцевом экране. Мне двадцать четыре. Я с большой неохотой побрился перед вылетом. С большой неохотой подстригся. Я должен был выглядеть прилично, но на этом новом теле все выглядит не так, как было, когда я покидал дом. Интересно, Юля заметила, что я опять сменил свою… оболочку.

Тут волосы растрепаны. И трехдневная щетина. Будто тело вытащили из печатной камеры, и оно обрастало, лежа тут. На каком-нибудь «складе».

Мир семимильными шагами двигался вперед.

Сначала электричество, потом ДВС. Лазеры, быстрая и мощная связь. Мирный атом, а за ним и мирная термоядерная реакция. С переменным успехом мирная, но все же. Холодный синтез, клонирование. Электроника то тут, то там, залезающая прямо в головы, как модули перевода речи… Космос, незанятый никем, а за ним и колонизация планет подоспеет. Все движется. А мои шаги настолько ничтожные, что даже жаль…

Жаль, что я так жалок.

Родись я в другое время, или в другом месте, мог бы стать ученым, разрабатывал бы новые способы продления жизни, чтобы люди не до ста пятидесяти жили, а больше. В перспективе, бесконечно долго. Или работал бы в сфере космических путешествий. «Ионно-импульсные двигатели – прошлый век» – говорил бы я. И был бы прав. Продвигал бы массивно-шаговые ускорители. Показал бы, что можно путешествовать на скорости, что превышает скорость света. На скорости, которой нет. Разрывал бы космическое пространство тоннелями. Добрался бы до края в группе исследователей, покорил бы центр вселенной или коснулся бы ее конца. Добрался бы туда, где реликтовое излучение уже потухло, а энтропия заставила все остыть.

Но я тут. Сажусь на шаттл до Плутона, что все еще в нашей системе, чтобы… утилизировать старую технику.

Я почитал на досуге и понял, почему так далеко.

Почему не на орбите Земли.

Да потому, что вся эта летающая техника, подпитываемая термоядерными и химическими реакторами, просто-напросто взрывается, при неудачном обращении. И чем выше износ аппарата, тем менее стабильно работают его узлы и агрегаты.

Хотя, это, наверное, не все причины…

Я так нервничал, что кажется освоил за пару ночей курс по ядерной и квантовой физике. Вспомнил и повторил все части астрофизики и механики. Я за эти дни выучил больше, чем за одиннадцать лет в школе. Пусть лишь поверхностно и очень скудно. Но я читал все это, будто боялся того, что на экзамене с меня это спросят. Но все это не экзамен. Это просто работа. И, как мне показалось, никто тут не разделяет моих настроений.

Большинству из присутствующих вообще плевать. И ладно те, у кого нет семей, с ними все понятно, они просто отправляются в приключение. Но те, у кого есть жены и дети… почему они так спокойны?

Я впал в ступор, пытаясь осознать, в каком моменте пространства и времени, в каком моменте человеческой эволюции и технического прогресса я оказался.

Слишком поздно, чтобы быть первооткрывателем на Земле. Слишком рано, чтобы быть первооткрывателем в космосе. Я проживу свою короткую жизнь как маленькая крупица человечества. Песчинка в пустыне. Не способная ни на что. Жалкая глупая песчинка.

И мысли эти говорят лишь об одном.

О том, что я не хочу быть тут. Быть тем, кем никогда не хотел быть. Быть никем. Разнорабочим в космосе. Да, в космосе, но люди и так каждый день летают в космос. Строят базы на Луне, тянутся до Марса. Пытаются потрогать Солнце. Это обычно. Обыденно. И нервничал я не от того, что я летел в космос. А от того, что лично я никогда в космосе не был.

О Боже, да я нахожусь сейчас в туристическом терминале! В туристическом!

«Дорогая, мы сегодня в Италию, или на Луну?» – спрашивал чертов сноб в моей голове у своей снобки-жены.

«Италия приелась. Ты не знаешь, какие блюда подают на Луне? А там есть море? Хочу на Лунное море!»

Тупая овца. Отвечаю я. На Луне нет моря. Там не растут креветки и мидии, там нет говяжьей ноги, которую обычно дарят на свадьбы. Такой ноги, которая на деревянной подставке. Цена которой – месячное жалование рядового контрактной службы.

Черт, попрошу родителей или брата подарить нам с Юлей эту чертову ногу на подставке. Хочу посмотреть на их лица, когда они выволокут эту хрень к банкетному столу. Подумать только, чертова нога на деревянной подставке.

Я усмехнулся от того, что мысли о мире пришли к чертовой ноге на деревянной подставке. Говяжьей ноге. Сушеной, если не ошибаюсь.

Ценой в месячное жалование.

– Выглядишь счастливым, – Рыжий толкнул меня в спину, когда подошла моя очередь подниматься по трапу. Электробус привез нас на край взлетной полосы для космического транспорта, и за размышлениями я не заметил, как зашел и вышел из этого электробуса.

– Рыжий, – почесал я трехдневную щетину. – Говяжья нога на деревянной подставке. Это че?

– Хамон.

– Она типа вяленая или сушена?

– Да мне почем знать? Я вот че думаю, Темыч… а не опрометчиво ли было набивать брюхо перед невесомостью?

– Там еще перегрузки будут, – отмахнулся я и поднялся в просторный салон шаттла.

– А вдруг блевать начнем?

– Блюй в рюкзак, – вспомнил я времена бурной молодости. Тогда, когда водку пить было нельзя, но очень хотелось.

– Да это понятно, но вонь же будет стоять…

Я принялся пристально разглядывать шаттл изнури, так как его внешний вид я почти весь пропустил в раздумьях.

Тут всего десять рядов сидений, по креслу у каждого иллюминатора. Туристический, явно. Чтобы господа туристы не пропустили ничего, глядя в «окна». Однако, в половине этих «окон» было видно лишь крыло. Короткое крыло, которое помогало маневрировать в условиях атмосферы.

Ковролин под ногами, лампы над каждым креслом. Почти как в самолете, только просторнее, удобнее, и места тут было достаточно, чтобы лечь спать.

Так, погодите-ка, а как мы тут десяток дней проведем?

Я вновь огляделся и не увидел ни столов, ни кухни. Тут просто сиденья, и все.

– Смотрю, все из вас заняли места, – толстая дверь в кабину пилотов открылась и к нам в салон вышел этот светловолосый Михаэль. – В каждом кресле вы найдете специальные пакеты. Первые шесть часов полета нам придется провести бодрствуя, и я очень вас прошу пользоваться ими. Многие из вас, с непривычки, будут испытывать тошноту. Но я очень прошу вас удержать это все в рамках предоставленных пакетов.

– А если наблюем?

– Будете мучаться шесть часов до выхода на скорость, и часа четыре при замедлении. Запах и капли рвоты не будут отфильтровываться местной вентиляционной системой. Так что вы в полной мере испортите впечатления от первого полета на дальние рубежи системы.

– Простите, – поднял я руку, словно школьник. – А как мы тут проведем десять дней?

– Меня перебили, и я не успел вам об этом рассказать. Давайте по порядку, – Михаэль облокотился на дверной косяк и проследил, чтобы дверь в салон закрылась, намертво отрезав нас всех от внешнего мира. В этот момент я невольно сглотнул слюну. – Для начала, каждому из вас необходимо пристегнуть ножные ремни, а следом за ними и поясные. Их сила прижима регулируется, но я не рекомендую оставлять в них хоть какое-то пространство для перемещения. Упаси Господь, нам представится шанс столкнуться с космическим мусором…

Интересно, а если я сейчас скажу, что передумал, откроют ли они мне эту чертову дверь?

– … когда все будут пристегнуты и готовы к вылету, я покину вас, и займу свое место в кабине для персонала. Вы, как пассажиры данного судна, медленно будете переводиться, так сказать, в режим гибернации. Температура в салоне опустится, в воздухе слегка возрастет процент содержания кислорода, и вы погрузитесь в сон, который будет поддерживаться магнитным излучением и безвредным газом. Показатели здоровья каждого из вас будут передаваться на мои мониторы посредствам ваших имплантов, доступ к которым вы выдали нам ранее. Мониторинг состояния позволит оказывать первую помощь по мере необходимости.

Как же много он говорит. Целая лекция. Ладно хоть не начинает рассказывать старикам, как это все работает.

Как же хорошо быть в чем-то осведомленным. Я еще в учебке разобрался как работает связь имплантов и центра приема данных, по каким протоколам и шифрам это все передается. Именно поэтому без особого отторжения передал все данные этому Михаэлю. Все равно через это железо мне не навредить. Максимум – узнают, что у меня несварение, и где я от него избавляюсь.

– Вас тут двадцать человек, все вы из разных стран, и с разных континентов. Наша компания понимает, что буквально год назад у вас были весомые разногласия, но мы так же уверены, что вы забудете о них, как только приступите к совместной и дружной работе. А теперь, если у вас остались вопросы, то можете их задавать.

Я снова поднял руку.

– Артемий?

– Артем. Не Артемий. Артем я. Вопрос: если я вдруг передумаю, смогу ли я сейчас отсюда уйти? – сам от себя не ожидал, что спрошу это.

– Да, конечно. Пока мы не взлетели, вы можете нас покинуть. Мне организовать трап?

– Нет. Нет. Просто не люблю ситуации, когда нет выбора. Спасибо.

Кто-то перешептываясь усмехнулся.

– Итак, господа… Я надеюсь, что все из вас доберутся до станции в добром здравии и хорошем настроении. А еще я надеюсь, что все выложили еду из своих рюкзаков, ведь в пути у вас не будет возможности ее употребить и она сгниет, испортив и ваши личные вещи в том числе.

Возня началась и тут же стихла. Михаэль откланялся и закрыл за собой дверь в кабину пилотов. Скорее всего, он эти десять дней проведет бодрствуя. Хотя, судя по размерам шаттла, места у него с пилотами там достаточно. Как номер в отеле, если не больше.

Прогретые двигатели сменили тон и техника медленно поползла к началу ВПП. В салоне тут же погас свет. Секунда, потом другая, и скорость начала расти. А потом меня вдавило в кресло. Спина и желудок почувствовали, как шасси оторвались от бетона, и тяжелая стальная машина поднялась в воздух. Турбореактивные двигатели под фюзеляжем начали реветь сильнее, но чем выше мы поднимались, тем более пустой звук они издавали.

Небо было голубое, но вскоре начало менять цвет. И с темно-синего, в итоге, стало черным.

И именно тогда я увидел звезды.

И самый черный цвет в своей жизни.

Вес моего тела пропал, и мозг начал думать, что я падаю. Живот схватило, схватило пах, но как только я сосредоточился на том, что есть за бортом, все эти мелочи перестали меня волновать.

Я не мог оторвать взгляд от иллюминатора. Казалось, что все те разы, когда я смотрел на небо, я смотрел на него неправильно. Будто в очках. Будто секс в презервативе. Будто… Будто что-то мешало мне увидеть его истинный облик. Даже ночью.

А теперь я смотрю на аутентичные, не очищенные, не разбавленные звезды. Яркие точки. На черном-черном фоне. И нет у меня примеров, с которыми сухопутная Земная тварь может это все сравнить. Это не темная комната, внутри которой сделали отверстия из дробовика. Это не лампочки в ночи. Это – звезды. Каждая из которых будто лазером светит тебе в глаза. Лазером, что миллионы лет назад покинул место своего рождения, чтобы ты, жалкий и ничтожный Землянин, попытался сравнить его с сексом без презерватива.

А еще эта говяжья нога на деревянной подставке в башке крутится.

А потом кого-то вырвало. И рвота побрела по салону, время от времени пытаясь собраться воедино с помощью силы межмолекулярного взаимодействия. К концу полета она либо соберется в вонючий рвотный шар, либо впитается в чью-то одежду или обивку кресел.

Я бы с радостью засунул этот ком белевотины обратно в того, кого вырвало, но я не хочу ее трогать. И думать о ней не хочу.

Мерзость.

***

Холодно и больно. Первая мысль после пробуждения была лишь о том, что чертовы ремни натерли мне все, что могли. И не ясно было, натерли они мне это все до крови, или я ненароком обмочился в своем десятидневном сне.

Светловолосый немец открыл дверь и поморщился. Где-то тут, в салоне, припарковалась старя блевотина. Он кое как сдерживал тошнотворные позывы, и не мог понять, почему мы тут все не устроили настоящую рвотную феерию.

Но все было довольно просто.

Мы привыкли.

Перед тем как уснуть, кто-то устроил истерику, но успокоился так же быстро, как завелся. А потом все… Сон.

Хотя, если заострять внимание, то все это время, без гравитации, без связи с реальностью, да еще и в замкнутом пространстве посреди бесконечного черного космоса, у всех вызывает легкий приступ тошноты. Точнее, приступ волнения. А оно уже вызывает тошноту. И даже сейчас, сколько не смотри в окно, я не вижу ничего, кроме черноты. А она и за прошлые шесть часов мне успела надоесть. Яркие впечатления быстро прошли. Так что теперь я болтаюсь в невесомости, привязанный ремнями к стулу посреди салона пропахшего несвежей рвотой.

– Через пару минут вы все вновь почувствуете воздействие гравитации. Прошу вас не делать резких движений, потому что ваше сердце не успеет справиться с нагрузкой, и кровь от мозга отольется. В лучшем случае – головокружение. В худшем – обморок. Когда будете вставать, не забудьте забрать свои вещи. Я это все вам говорю лишь потому, что вы пробыли в анабиозе десять дней. С непривычки всякое может произойти.

Ох как же он оказался прав. Когда в тело вернулась тяжесть, я чуть не блеванул на свои колени. Так паршиво не было даже после самого ужасного похмелья. А тут еще и рвотой воняет.

Мутным взглядом пытаясь разглядеть защелки, я с трудом отстегнулся. Взял свой рюкзак и… не встал. Мышцы долго не работали, забрали мигом всю кровь и в глазах потемнело.

– Ты как? – через звон в ушах прорезался чей-то голос.

– Нормально, нормально, щас… просто мутного словил.

– Дыши глубже. Разгонишь сердце.

– А… ага, – я все еще не мог разобрать, кто надо мной говорит, но раз он уже встал, то знает в чем секрет.

Я сделал десяток глубоких вдохов и ясность взора ко мне вернулась.

– Вот, а теперь медленно пытайся подняться, – это был один из тех, кто с рыжим стоял. Серега, если не ошибаюсь. Точно… Серега его звали. Летчик-испытатель.

– Щас, погоди… – я уперся в подлокотники и вытянул себя из кресла. Кожа на спине и ногах болела жутко. Будто пролежни выросли за несколько дней.

– Тише, тише. Постарайся не двигаться резко. Светлый-нефильтрованный немец не упомянул про тромбоз конечностей. Печально будет, если ты это того… ек.

– Не страшно. Завтра меня нового вам выдадут, – отшутился я, но совету последовал.

Выбрался из шаттла и оказался в закрытом ангаре. Серый. Голубые полосы диодных лент на посадочной площадке. Полосы желтых лент на стенах. Сзади – герметичный шлюз. Космос отсечен от нас, и не угрожает. Но все равно не комфортно.

Благо, я не пропустил вводный инструктаж. Повезло, что тромб не телепортировал меня в следующий день. Или, не дай Бог, в другое место. А то мало-ли, точка сохранения окажется на Земле. Я тогда, получается, уволюсь одним махом.

– Вы все получили в пользование наручные ПК. Или – НПК. Они довольно простые и их система не подразумевает сложных вычислений или возможности взаимодействия с Землей. Компьютеры будут связаны лишь с терминалом станции, и с вашим личным терминалом в каюте. По этим часам, или НПК, вы будете иметь возможность открывать и закрывать двери, следить за рабочим временем и получать уведомления, что бродят по местной локальной сети. Также, на первое время, вам будет удобно пользоваться картой. Там, в открытом космосе, с помощью этого ПК вы сможете управлять своими скафандрами, мониторя показатели или выбирая плоскость, в которой вам удобно находиться…

Как много… голова пухнет. Если он сейчас решит провести полный рабочий инструктаж, то я с ума сойду.

– … двери, шлюзы, порты, которые представляют угрозу герметичности станции вы открыть не сможете, пока не подготовите к выходу все необходимое. Завтра я проведу вам экскурсию, и организую обучение. А пока, прошу вас, займите свои каюты и приведите себя в чувства. Душ и физические упражнения отлично для этого подойду.

Я задумался о том, какая у меня каюта, и гибкий широкий экран на левом предплечье выдал мне номер. А потом и показал на карте маршрут.

Я сделал шаг в сторону, и моя позиция на карте изменилась на этот шаг.

А ведь точная штука.

Я подумал о трехмерном пространстве, и интерфейс изменился. Теперь я видел свою позицию в трех плоскостях, и был способен вращать трехмерную карту рукой, скользя по матовому экрану пальцами.

– Извиняюсь, – я снова отвлек немца в несвойственной местным манере. Он фальшиво улыбнулся. – А как нам связаться с Землей? Могу ли я послать им сообщение?

– Все на ваших терминалах в каютах. Думаю, вам нужно время, чтобы разобраться с функционалом личных вещей. На это вам выделен весь сегодняшний день. На ваших наручных ПК вы можете заметить, что время на данный момент общее, однако, по истечению нескольких дней, мы рассинхронизируем всех вас без ущерба для жизненных функция, чтобы Чертог мог работать в непрерывном режиме.

– Чертог? – не понравилось мне это слово. Мало знакомое оно для меня, но я его множество раз слышал. В крылатых выражениях, например.

– Нет. Чертог.

– Я об этом и говорю. Это место называется «Чертог»?

– Нет, господин Морохов. Это место называется «Чертог».

Я недоуменно посмотрел сначала на немца, а потом и на толпу за моей спиной. И двадцать человек глядели на меня в ответ, как на дурака.

– Рыжий, у меня проблемы с модулем перевода?

– Угу. Он говорит «Дворец», а ты слышишь «Чертог». Хотя, в первый раз я тоже услышал «Чертог». Мой модуль скорректировался. А эти, – здоровяк кивнул на иностранцев. – неруси, они вообще не понимают, о чем ты споришь.

– Михаэль, у меня проблема с модулем перевода. Но, кажется, я понял, как называется это место. Спасибо. С остальным я разберусь сам, – я блондину кивнул и обратно к своим прибился.

Мы немного поболтали, обсудили происходящее и разошлись по своим каютам. Тихо. Без спешки. Время в Чертоге было раннее, а впереди и вправду был целый день. Я долго думал над тем, чем мне придется заниматься, когда я начну тосковать от безделья, но оказавшись перед входом в свою каюту понял, что на это у меня не будет возможности.

Герметичная дверь щелкнула механизмами и скрылась в двухслойной стене. Я зашел внутрь, и та же самая дверь вернулась на свое место. Прошипела и вдавилась так, что воздух через нее пройти теперь не сможет. Везде резиновые уплотнители и металл с металлом не соприкасается. Одно только окошко из толстого прозрачного пластика соединяет каюту с общим коридором.

Окошко светонепроницаемо с внешней стороны, а вот из комнаты отлично видно, что происходит.

Я развернулся к мрачному пространствую своей каюты и свет начал лениво зажигаться. Везде вечные диоды. Холодные, пусть и светят белым. Все равно в этом свете не чувствуется жизнь.

Стены из стали. Нержавейка, тяжелая, но такая же вечная, как диоды. Мутная местами. Везде ниши для оборудования, полки, какие-то датчики и системы, с которыми мне еще только предстоит разобраться. По левую руку – стена, в которой спряталась душевая, что совмещает с собой и туалет. Дальше – шкаф и койка. Над койкой места для хранения вещей. Два ящика, что висят под самым потолком. Дверцы у них тоже зачем-то герметичные. Кровать простая, всего метр в ширину. Заправлена так аккуратно, будто в этом люксовом номере на краю Солнечной системы ждали важных гостей. А приехал я. На дальней стене встроенный холодильник. Справа от него стол с экраном и лампа. И за этим столом большое пластиковое окно. Затертое вечными попытками сделать его прозрачным.

– Два с половиной на шесть, – измерил я шагами вслух эту комнату.

Странным показалось и то, что в моей же каюте есть специальное пространство. Шлюз. Он соединяет эту мелкую комнатушку с открытым космосом. А справа от входа – витрина со скафандром. Сколько бы я ни пытался, свет в этой витрине все никак не мог загореться. Хотелось рассмотреть его, мой новый костюм. Понять, как выглядят космонавты, что разбирают на части космические корабли. Тщетно. Защита от дурака, не иначе. Доступ откроют после инструкций.

Я посмотрел на просторный верстак с тисками и паяльной станцией, что занял целый угол в комнате, спрятавшись за витриной. Невольно подумалось, что мне и чинить что-то придется тут. Не только разбирать, но и собирать. Благо, на такое я не подписывался…

От непонимания, что теперь делать, я достал телефон и запечатлел все местное убранство на фото. Отправлю его Юле, при первой же возможности.

А потом лег. Койка оказалась твердой. У изголовья панель управления климатом. Тут же экран с задачами, которых у меня пока не было. Я полежал с минуту и снова встал. Как неприкаянный. Приглушил на панели свет в комнате и присмотрелся в окно.

Трудно было понять форму Чертога. Он был похож на кольцо, внутренняя часть которого разделена перегородками. Снизу, если это низ, большие тоннели, что ведут в ярко-красную плавильню. Сверху – мириады прожекторов, что освещают рабочее пространство. Везде фермы, кабеля, условные обозначения зон и пространств. Пространств… Казалось, что внутри Чертога, внутри его кольца, может поместиться целый город. Места было так много, что я с трудом разглядывал свет в окнах кают напротив меня.

– Что это? – пальцем я ткнул на пространство за окном.

«Это – доки. Семь доков. Общая площадь четырнадцать миллионов семьсот сорок тысяч кубических метров. Высота рабочей зоны сто десять метров. Площадь рабочих зон варьируется от десяти тысяч квадратных метров, до двадцати пяти, в зависимости от типа утилизируемой техники. При спец заказах, фермы – разделители, служащие для безопасности отдельных исполнителей, могут быть сдвинуты»

Ничего себе справка на НПК. Кое как в экран влезла.

– Как попасть в доки?

«Сигнал о герметичности скафандра на пользователе деактивирует замок на шлюзе. Производится декомпрессия. Сигнал декомпрессора и скафандра блокируют замок каюты и деактивируют замок доступа в рабочее пространство»

– Для чего верстак?

«Рекреационные задачи. Модернизация и ремонт оборудования. Дополнительное пространство для работы. Может замещать обеденный стол»

– Ограничения на пользование душевой есть?

«Отведенное время варьируется в зависимости от напора воды. Допускается проводить в душевой не более тридцати минут в сутки при полностью открытых кранах»

– А холодильник для чего?

«Столовая в Чертоге работает по одному графику. Завтрак или ужин вам будет выдаваться в замороженном виде, в зависимости от вашего графика. Рекомендуется хранение пищи в специализированной камере – «Холодильнике». Допускается хранение непищевых предметов»

– Скажи на английском «Чертог».

«Palace»

– Дворец, получается… Почему такое название?

«На момент создания станции, проект был самым амбициозным и самым дорогим из существующих. Станция «Palace of changes» предполагалась как туристический центр со всеми удобствами для коммерческих рейсов. Первоначальное место базирования – высокая орбита Луны. Чертог подготавливал и тренировал туристические группы перед спуском на Лунную поверхность. Ошибка перевода. Максимально близкое название «Чертог перемен». Модуль перевода будет восстановлен из резервной копии. Название станции претерпело изменения. Излишняя помпезность была удалена»

– Так, а ты… Что за ИИ?

«Система поддержки персонала станции «Чертог», версия 4.4.132. Являюсь умным помощником персонала, способным ответить на любые вопросы, касающиеся работы или проживания в пределах Чертога. Осуществляю поиск и структурирование справочной информации. Синхронизирую расписание, организовываю работы с учетом личных качеств персонала»

ИИ… ожидаемо и ни разу не удивительно. Я сначала думал, что немец будет вместо ИИ, но нет. Оно тут есть. Славно. Так проще.

– Кто я?

«Морохов Артем Юрьевич, рожден 8 июня 2082 года в Свердловске, Россия. Бывший специалист по связи ВСР, сержант. Образование полное среднее, пройден курс спецподготовки ВСР. Общий/расширенный/специальный. Квалификация не требует подтверждения до 2111 года. На станцию Чертог прибыл 21 октября 2106 года в составе первой группы утилизаторов. Принят на должность утилизатора космического транспорта и беспилотных космических аппаратов»

Хм… квалификацию подтверждать надо? Я и не знал. Впрочем, на кой черт мне военная квалификация? Я же тут, а не там.

– А на других я могу такое же посмотреть? Рыжий… – черт, как же его звали то? Не помню, блин… – Рыжий здоровяк из нашей группы, он кто?

«Доступ будет предоставлен с согласия пользователя. Сделать запрос?»

– Не, не надо. Как весточку домой отправить?

Удобный инструмент этого ИИ оказался весьма кстати. Сам бы я тут долго гадал, что и куда. А ИИ все по полочкам разложил. Видимо, все в нем есть, что касается станции. Сейчас только Юле напишу, а там продолжу изучать функционал. Молоток – хорошо, но хорошо, если это умный молоток.

– Первое мое сообщение тебе отсюда. С самого края, наверное. Так далеко я от тебя еще не уезжал, – смотрел я в голубой глаз камеры на терминале в своей каюте. – Тут есть все необходимое, за исключением тебя и нормального интернета. Гравитация, еда, место для сна, даже одежду выдали. Хочу сказать тебе две важных вещи: во-первых, это последний раз, когда я ухожу от тебя далеко, клянусь. А во-вторых, тут на станции одни только мужики и нет ни одной девушки, так что можешь за меня не волноваться. Как ты там? Не успела еще соскучиться?

Я поднял большой палец вверх и улыбнулся что есть сил. Натянул улыбку с таким трудом, что аж тошно стало.

«Сообщение будет доставлено на Землю через 4 часа 48 минут»

– Прекрасно. Когда придет ответ, я смогу его посмотреть с НПК?

«НПК не поддерживает потоковое воспроизведение видео. Рекомендуется просматривать видеозаписи со стационарного терминала в каюте»

Я, честно говоря, хотел, чтобы Юля видела мое лицо. Там, на войне, я не мог этого делать. Слал жалкие сообщение, в надежде, что ответ придет быстрее, чем я отъеду на респаун. Сейчас иначе. Я хочу, чтобы она видела меня, мою щетину, скуку по ней на моем лице. Чтобы она видела холодный свет ламп и понимала, что тут, без нее, я словно в пустоте космоса болтаюсь. Хочу, чтобы видела и понимала, потому что словами я не смогу этого объяснить. Каждый раз, когда я хочу сказать ей что-то доброе и нежное, в горле ком, а рот будто ватой набит. Мычу, мямлю, но единого и цельно предложения выдавить из себя не могу. Меня растили в строгости, и на примере своего отца я понял, что можно выражать свои чувства иначе. Не так, как это делала мама, говоря нам с братом, что мы ее сокровище, смысл жизни, надежда, опора, что мы ее милые дети, которых она любит.

Отец просто одобрительно кивал, когда хотел проявить свою симпатию.

Он никогда не говорил, как показывать чувства. Да и мама этому не учила, но почему-то именно у отца я забрал эту привычку – держать в себе то, что, казалось бы, можно сказать и словами.

Нет. Я вернусь домой, налажу жизнь и все будет нормалью. Поступки гораздо важнее слов, пусть сейчас и кажется, что я делаю шаг назад.

– Мам, пап, привет. Короче, я прибыл на место работы. Все нормально. Тут кормят и одевают. Выделили комнату. Завтра будут инструктажи и прочая ерунда. Как пойму что к чему – расскажу. До связи. Можете слать письма голубиной почтой на Плутон. Там разберутся. Брату подзатыльник дайте, чтобы учился хорошо. От меня. До скорого, через год заеду с сувенирами.

«Сообщение будет доставлено на Землю через 4 часа 48 минут»

– Вовка, привет, – записывал я сообщение своему непутевому брату, хотя на самом деле непутевым был именно я. – Я в отъезде, так что мамка с папкой на тебе. С меня пиво. А, кстати, я в космосе. Сюрприз!

«Сообщение будет доставлено на Землю через 4 часа 48 минут»

Вот Вован обзавидуется, когда узнает куда меня занесло.

Я отправил пару сообщений своим старым знакомым и открыл холодильник. Поднос с ячейками, накрытый пластиковой крышкой. Я только успел подумать о кое чем важном, и НПК выдал мне очередное сообщение.

«Верхняя ячейка шкафа терморегуляции продуктов отвечает за микроволновый нагрев пищи»

Микроволновка!

Я сунул поднос туда и подождал пару минут. Ничего не крутится, не светится. Зато греется.

– Гадство! – выругался я, прижигая руку об нагретый поднос. – Это что, константа вселенной, что микроволновка греет не еду?

НПК промолчал. Не понял. Или понял, но решил не вмешиваться.

Макароны в сырном соусе, котлета из рубленого мяса и тушеная капуста. Нет ни чая, ни кофе. НПК подсказал воспользоваться стаканом и краном в душевой, объясняя это тем, что вода проходит семь стадий фильтрации через осмотические фильтры, и на выходе оказывается чище, чем могла бы быть на Земле.

Прекрасно. Я перекусил и снова лег. Пять часов пролетели совершенно незаметно. Усталость от перелета брала верх и меня подмывало вздремнуть, но я боялся, что если собью режим, то завтрашний день пройдет для меня как в тумане.

И снова неприкаянные мотания по каюте. Я открыл все шкафчики, посмотрел все места, в которые могу залезть. От безделья я даже проверил вентиляционные решетки и щели между панелями. Попытался от скуки поискать камеры видеонаблюдения, боясь, что угодил не на работу, а в какое-нибудь реалити шоу. Мода на них прошла лет сто назад, но вдруг какой-нибудь умник решил возродить это…

Пусто. Хотя, не удивительно.

По вибрациям от металла я понял, что в коридоре началась возня. Люди, которые обустроились тут, уже начали выбираться наружу, ведомые любопытством и желанием узнать что-то новое. Я долго не решался подойти к двери, потому что единственными моими собеседниками в последнее время были те бравые русские парни. Нет, это хорошо, что соплеменники тут есть, но я все еще чувствовал какое-то отторжение. Они хорошие. Просто, я немного не готов становиться с ними друзьями.

Стук в дверь.

– А, Рыжий… – с нескрываемой досадой в голосе произнес я, когда створка скрылась в стене. – Бродишь тут, да?

– Не тильтуй, малой. Пошли кофемашину помучаем, – усмехнулся он. Он не дурак. Далеко не дурак. Понимает, как я к нему отношусь, но намеренно с этим ничего не делает. – Познакомимся получше. Я уже придумал нам отличную команду. Я, Серега и ты. Еще пендоса какого-нибудь возьмем к себе и будет четко.

– Какую к черту команду, Рыжий?

Этот тип реально заставил меня усмехнуться.

– Ты же не будешь сидеть весь год в этой каюте, малой! Человек без социума – животное. А я, знаешь ли, не хочу превратиться в рыжую одичавшую обезьяну за этот год.

– Ты на полпути, – выдохнул я и вышел за дверь. – Ладно, веди к своей кофемашине, дикий зверь.

– Вооот! Вот так-то лучше, а то ты унылый с тех пор, как мы встретились. Нет, если рожу мамка с папкой такую и дали, то оно понятно, но сдается мне, что ты не поэтому грустишь.

– Ага, – надо чаще напоминать себе, что недооценивать этого типа может быть вредно. – Кем ты был на Земле?

– До войны я был инженером-строителем, возводили мегаструктуру в пределах ТТК, в Москве. Работенка многому меня научила, так что парой мудростей я с тобой поделюсь.

– Мудростей? Сколько тебе лет то?

– Тридцать один.

– Не шибко много, не думаешь?

– Не думаю. Ну, а на войне я попал в одиннадцатую штурмовую бригаду, – Рыжий посмотрел на меня и на мое полное непонимания лицо. – Бои на Казахтанской границе. Юго-восточный фронт. Сто седьмая армия.

– А. Понял теперь. Так погодь, там же почти не было боевых столкновений.

– Ага, почти. В моем послужном списке не очень много достижений.

– Тогда… сколько раз ты умер?

– Я? Ноль. Вообще ни разу. То есть, я ветеран, который прошел всю войну без сохранений. А служил я четыре года, почти полный срок.

Он меня удивил. Очень удивил. Обычно, те, кто имеют возможность отлетать к точке сохранения, на респаун или «домой», как это было обозначено на нашем сленге, не особо заботились о сохранности своей жизни. Но вот чтобы прямо ни разу не умереть… это я встречаю впервые.

– Удивил. Не гонишь?

– А смысл? – закинул руки за голову здоровяк и шаг его стал короче. – А сам-то?

Я отодвинул НПК за спину. – Пятьдесят семь. На космодроме был пятьдесят восьмой.

– Охренеть… ты точно был связистом?

– Да. Просто на Аляске и в Орегоне было очень жарко. Не мне задавать вопросы, но я до сих пор не понимаю, зачем мы туда полезли…

– Обмен территориями. Мы им возвращаем Орегон с Аляской, а они нам отдают Аравийский полуостров, который нашим никогда и не был. Политика.

– Политика… – пробубнил я.

– И как оно? Умирать.

Больно. Холодно. Страшно до одури, и каждый раз всю память дыбом подымает. Каждый раз лица родителей перед глазами, лицо Юли, посиделки с пацанами в подъезде за баночкой пива и просмотром какой-то ерунды из сети. Каждый раз сожаление и обида. А еще паршивое ощущение неотвратимости. А потом бычье смирение, как у скотины какой-то, которая дохнет и ничего с этим не делает, потому что уже не понимает, что с этим делать. Скот. Я даже стадии для себя в этой отвратительной последовательности выделили. Сначала непонимание, потом приходит страх, за ним отторжение, попытка что-то поменять. А потом приходит бессилие, и иногда смирение. В самом конце ты просто сдаешься на волю смерти. Уходишь далеко от своего тела. И каждый раз надеешься очнуться. Надеешься, что это лишь временное состояние.

Так обычно умирают люди. Борются, пока не кончаются силы. А у кого-то жизнь заканчивается быстрее сил, и они тянут руки вверх, пребывая в бреду или предсмертной агонии. Тело еще живо, а вот души в нем уже почти нет. Или это они так цепляются за последний свет…

– Паршиво, Рыжий. Не рекомендую. Лучше фильм посмотри на досуге.

– Порекомендуешь?

– Нет.

– А че так?

– А че я тебе порекомендую? Посмотри «Полумрак».

– Муть, видел. Это где они под землей бродят?

– Ага.

– Да не, это и на ужасы не тянет, и приключениями не назвать. Так, мышиная возня…

– Да можешь не обсуждать это со мной, я не большой знаток кинематографа. Я больше по книгам, или по музыке… – отмахнулся я.

Я не знаток. И тем более не фанат. Слишком много времени уходит, чтобы посмотреть что-то. Прочитать быстрее. И деталей больше. Вот как я должен в фильме вычленить выражение «И лишь дуновение июльского, слегка сырого и приторно летнего ветра заставило ее волосы распуститься…»? Как это на картине показать? Я, читатель, понял все. А зритель что? Где он увидел июльский ветер?

– Тогда может книгу посоветуешь?

– Полумрак.

– Да ну тебя, малой…

– Артем я. Не «малой». Давай как-то так, а то раздражает…

– Ну вот, видишь, уже есть сподвижки. Того и гляди – воспрянешь духом.

Чего у людей не отнять, так это способности создавать очередь у предельно примитивных вещей. У санитайзеров, туалетов, аппаратов с кофе. Иногда еще очереди в магазинах бывают, но я такого не видел.

Аппарат с кофе был довольно внушительный. Видимо, делали на века, чтобы не пришлось сервисного специалиста поднимать с Земли на какую-нибудь орбиту. Дорого, наверное, обходятся билеты в космос.

Вот и построили аппарат, что сам себя обслуживает и чинит. У меня дома ни одного шкафа не было, которые могли бы потягаться с этой кофемашиной. Она тарахтела, жужжала, и наливала кофе. А еще умудрялась сыпать туда сахар и лить молоко. Хотя, я сомневаюсь, что это молоко.

– На, – протянул мне пластиковый стакан горячего кофе Рыжий. – Латте, прямо как ты любишь.

Угадал ведь… – Так мы встречались?

– Быть может…

Нет. Конечно мы не встречались. Просто разыграли интригующую сценку.

– Артем, я тебя задалбываю не потому, что ты мне понравился и все такое. Как я уже, наверное, говорил, я просто не хочу, чтобы ты бродил тут с унылой рожей. Мы и так в паршивых условиях тут все оказались. И психическое здоровье для вахтовика очень важно. А еще я не хочу, чтобы ты унывал. Ты вроде парень серьезный, но не слишком серьезничай, а то выглядишь, будто тебя на каторгу отправили.

– Ага…

– Мы тут все не шибко рады происходящему. Так что давай дружить, пока все это не закончится.

– Пендосов когда задалбывать пойдешь? – усмехнулся я и протянул руку.

– Завтра. Сегодня наших обрабатывать буду, – Рыжий руку пожал и улыбнулся. – Меня Мишей звать. Михаил Андреевич Ощепкин.

– Ладно, Михаил Андреевич. Ты не обессуть. Я не унылый тип, что с мрачной рожей планирует бродить тут год. Просто не все сразу. Я еще раскроюсь как положительный персонаж, обещаю.

– Это радует. Ну так что, книгу посоветуешь какую?

– Бойцовский клуб.

– Серьезно?

– Ну да.

– Мыло варить после смены будем?

– Будем, а как же. Только из кого?

– Обижаешь. Из подменных тел…

– О Боже… – а он меня прям удивил. До такой жути я додуматься не сразу бы смог. А он ведь смекнул.

– Найдем самого жирного из нас и будем его…

– Все, хватит, – рассмеялся я. – Не надо, все, перестань. А то я начинаю думать, что разговариваю сам с собой.

– Я – это ты, парень. Тот, кем бы ты хотел быть. Рыжий, здоровый, общительный….

– Бойцовский клуб? – подошел к нам Серега, держа в руках пластиковую кружку с остывшим кофе. – Можно к вам?

– Правила знаешь? – подыграл Рыжий.

Серега лишь кивнул.

– Ладно, парни, – пожал плечами здоровяк. – Это все здорово и весело, но я побрел дальше исследовать станцию. Вы со мной?

– Ага, – хором ответили мы с Серегой и побрели за провожатым по длинному закругляющемуся коридору.

Сталь под ногами, решетки, в которые стекает вода во время уборок, чтобы отфильтроваться. Диодные лампы на потолке и диодные ленты на стенах. Свет тусклый и слабый, но его хватает, чтобы разглядеть все в деталях. Мы прошли мимо нескольких десятков дверей к чьим-то каютам. Комнат тут больше, чем персонала, а значит, что тут могут разместить еще людей.

Каждый шаг раздавался гулким эхо. Почти металлический лязг сотрясал воздух, и когда мы отошли далеко от людей, что штурмуют кофемашину, стало жутко. Тут явно не будут ходить люди. Получается, эта часть Чертога необитаемая. И это только один этаж. А по данным с НПК этажей больше трех, включая тех помещения.

– Так откуда ты…? – обратился я к Сергею.

– Изначально – Курган. Закончил летное и отправился в Москву. Налетал пару тысяч часов и в ОКБ. Всегда хотел летать на чем-то интересном. Таком, чтобы небо чувствовать. В гражданской авиации нет такого. Там пилот нужен, чтобы ответственность за ошибки системы на него вешать. В военной авиации самолеты простаивали, за исключением редких учебно-тренировочных полетов. А вот в ОКБ тестировать разное надо было часто…

– Ты на одном дыхании это сказал, – удивился я. – Серьезно?

– Да, есть у меня такой грешок. Быстро и много говорить.

– Умирал? – задал свой вопрос Рыжий.

– Умирал…

– И как оно?

– Не очень, – после недолгого размышления ответил Серега. Я-то знаю, что он там в голове у себя прогнал. Серега посмотрел на меня и пожал плечами. – А вообще, сами-то вы кем будете?

Рыжий рассказал немного о себе, и постарался уложиться всего в пару предложений. Чтобы потом за чашечкой кофе или за баночкой пива было что еще выдать про себя. Передал мне эстафету рассказчика, и я впал в ступор.

– Я… – понятия не имею, что рассказать. – Я окончил школу и пошел на фронт. Отслужил год в учебке и половину года на передовой. Умею мало. Не умею много. Не тупой, но и умным меня не назвать. Средне…

– А че ж пошел-то сюда? – удивился бестолковой биографии Сергей.

– Работы дома мало. А у меня на носу свадьба и создание новой семьи. Хочу, чтобы нормально все было. Свадьбу, жилье, чтобы опыт рабочий появился…

– Хм… – летчик поморщился. – А невеста-то, вообще, как к этому отнеслась?

– Плохо, – я вдруг осознал, что сейчас мне прочитают лекцию о том, о чем я и сам в курсе. – Серега, а тебе лет-то сколько?

– Двадцать семь.

– Одногодки почти…

– Все мужики от двадцати двух и до шестидесяти – одногодки, – отрезал Рыжий. – Нам всем в душе по шестнадцать, и мы любим заниматься ерундой.

Миша прислонил НПК к какой-то двери и электронный замок загорелся красным.

– Доступ у нас есть не везде…

– Логично.

– Ага…

Какой странной ерундой он занимается. Он еще небось из тех, кто, заходя в общественный туалет, идет и дергает двери кабинок, пока не найдет свободную. Чтобы люди, и без того напряженные, напряглись еще сильнее.

Блуждания по станции так ни к чему и не привели. Мы нашли зеленую площадку, столовую, нашли лестничные марши и лифты на прочие этажи, но все было закрыто.

– Миш, ты че искал-то? – сдался Серега.

– Спортзал.

– Он напротив твоей каюты, судя по карте, – поднял я предплечье с НПК. – Темнишь, Рыжий.

– Раскусил, – усмехнулся тот. – Хочу понимать, где мы и что мы делаем. И есть ли тут еще кто-то, помимо нас двадцати, и кучи разной техники?

– Ты мог дождаться завтрашнего инструктажа. Немец тебе бы все рассказал.

– Все, да не все. Лучше же своими глазами увидеть, так?

Мы с Серегой переглянулись. Миша наседал на наши кислые лица, и на тревогу, которую они излучают, но сам, по-видимому, нервничал не меньше нашего.

Это он еще не умирал. Я ехидно улыбнулся и силой поволок всех обратно. Бесцельные скитания завершили первый день. И по расписанию началась ночь.

***

Из сна меня выдернул НПК. Компьютер на руке просигналил подъем, пусть я и не ставил будильник. Я искренне верил в то, что проспать двенадцать часов к ряду для меня является чем-то невозможным. Ошибся.

Удивительным было скорее то, что я впервые в жизни так хорошо спал. Идеальным было все: жесткость кровати, тяжесть одеяла, тишина, на которую не способны Земные ночлежки. Даже воздух тут был таким чистым и таким влажным, будто приготовлен был специально для меня.

Бодрость, которой не чувствовало мое тело никогда, переполняла. Это один из тех редких случаев, когда ты открываешь глаза и готов свернуть горы. А не валяться в постели, пока сторонняя сила не заставит тебя подняться.

Я успел принять душ, почистить зубы, предоставленной мне зубной щеткой, и одеться. Я готов.

Мда… если я так буду просыпаться каждый день, то оно того стоит. Ни космос, ни долгий перелет, ни сама станция Чертог не вызвали у меня таких бурных эмоций, как хороший сон. Я и раньше спал не плохо, но в этот раз… даже сравнить не с чем. Восхитительно. Настроение у меня вновь стало лучше. Да и спокойное пробуждение, сборы без спешки… Своя личная комната со всеми удобствами… Я, по-видимому, в хорошем отеле. Пусть я в таких и не бывал никогда.

– Добрый день, дорогие работники, – светлый немец тоже был на удивление бодр. – С сегодняшнего дня и до конца вашего контракта мы будем завтракать, обедать и ужинать в нашей столовой. Запасы еды хранятся в камерах глубокой заморозки или в вакууме космоса. Свежесть продуктов, доставленных с Земли ничуть не хуже тех, которые вы сможете приобрести дома. Я настоятельно рекомендую вам присмотреться к полезному и питательному меню. Вариативность в выборе блюд исключена в угоду простоты организации трапезы, однако, смею вас заверить, ваши вкусовые предпочтения учтены и в еду не будут добавлены ананасы.

Иностранцы посмеялись, а мой языковой модуль, кажется, сгладил углы.

– Питание сбалансированное, так что те, кто из вас страдает лишним или недостаточным весом, должны прийти в форму. Однако, не стоит забывать, что параметры копируемых тел будут взяты с изначальных данных, которые были зафиксированы в момент начала действия контракта…

Слова светловолосого натолкнули на одну очень интересную мысль. Мысль, которая в голову не помещалась тогда, когда на войне был. Она и сейчас-то прижиться ней не может. Но что если…

– … приятного всем аппетита!

Черт с ним. Еда вкусная. Куринные стрипсы и картофель. Кажется, эта работа нравится мне все больше.

– Мор, – аккуратно прощупывал мое прозвище Рыжий. – Ты сообщения получил от родных?

– Да, – не отвлекаясь от еды ответил я. Странно будет, если он начнет меня расспрашивать о том, что я говорю своим близким в моменты глубокой тоски.

– И как? Нормальная связь?

– Качество видео не очень. А сообщения – как сообщения.

– Мне пока не ответили. Вот, решил уточнить, в связи дело, или это со мной просто не хотят общаться.

– Я тоже получил ответ, – отложил ложку Серега. – Так что дело не в связи.

– Кстати, Мишаня, – начал прощупывать пределы дозволенного я. – А у тебя семья-то есть?

– Жена и двое детей, а что?

– Когда успел… – вздохнул я. – И ты, добрый и порядочный семьянин, отправился на край света…

– Не нуди, малой. Сам же говорил, что у тебя все плохо с работой. Ну так вот, у меня тоже. Строительство – это хорошо, когда на него бабки выделяют. А сейчас, среднестатистический покупатель жилья либо мертв, либо в долгах.

– Либо просто не имеет денег, – прокряхтел я, прожевывая мягкую курицу в хрустящей панировке. – Можешь не продолжать. Странно только, что нас тут не много. Почему отобрали именно нас, а не толпу Джонов из штатов, которые и говорят по-ихнему, и работу делать умеют?

– Тестовая партия, – Серега каждый раз откладывал ложку, чтобы что-то сказать. Выглядело это подозрительно. Он будто ставил одно дело на паузу, чтобы начать другое.

– Думаешь, мы тестовые образцы работяг? Не, звучит логично. Получается, если наша братия покажет хорошие результаты, то в следующем отборе буду участвовать более крепкие умелые и смекалистые пацаны? – улыбнулся здоровяк.

– Охренеть, конечно, как ты все завуалировал… – я не мог поверить своим ушам. Нет, я конечно тоже люблю свою страну и людей в ней, но вот так… – Тебе не тяжело это скрывать?

– Эй! Не переиначивай! Я просто патриот. Обычный патриот. И я тоже иногда хаю принятые властью решения. Так что я не ватный патриот. А такой, ну…

– Ешь давай, а то остальные столы уже закончили почти.

– Мда, парни, слушаю вас и понять не могу, – за столиком сидел еще и четвертый человек. Имени котного я пока еще не знал. Точнее, я его не запомнил. – Сильные, смелые, ловкие, а торчите тут, на задворках любой рабочей сферы. На самом краю. Как же вас таких родина-то отпустила?

– А ты сам-то откуда будешь? – возмутился Миша. – Говоришь по-нашему, рожа наша. И имя у тебя какое-то нашинское… да, Никита?

– Терпимость. Слышал такое слово?

– Ну началось, – поднял я свой поднос и встал. Даже знать не хочу, к чему идет весь этот разговор. Меня, пожалуйста, избавьте от морально-этических лекций. Я, вроде как, не самый чистый на душу человек, в свете последних событий. – Я на инструктаж, как закончите драться за правду – догоняйте.

Миша и новенький неодобрительно посмотрели друг на друга, но решили не продолжать. Просто молча доели и пошли следом за мной. Взрослые дядьки, а ведут себя как два ребенка.

– Мор, – Мишаня сел позади меня в зале для лекций. Проектор в темном помещении высвечивал голубым светом образы на белой стальной стене. – Это че получается, мы посменно будем тормошить один корабль, да?

– Ага.

– Типа, одна работа на несколько бригад что ли? Так же хрень выйдет, как они показатели эффективности считать будут?

– Господа, – возмутился немец, прервав свой рассказ. – Будьте тише, пожалуйста.

Я поднял руку, чтобы задать свою пару вопросов. – Михаэль, я немного не понял порядок вывода людей в доки. Сколько человек будет занято на работе?

– Смена по семь часов, отдельно перерыв на обед. Работу производит один человек. Связано это с опасность, которая исходит из вашего оборудования. Плазменные резаки имеют полезную длину струи в одиннадцать метров. Есть риск повреждения напарника.

«Ранения», вообще-то… но немцу виднее. Может просто модуль перевода так все переиначил? Не хочу, чтобы меня тоже считали оборудованием.

– А сколько всего загрузка?

– Планируется, что все семь доков будут функционировать непрерывно. Артем, вы вообще меня слушали?

Я злобно зыкнул на Рыжего.

– Прошу прощения.

– Тогда позволите мне продолжить?

Вот ловкий какой. Если отвечу «Да», то сойду за дурачка, который дает свое жалкое разрешение человеку, который умнее и опытнее. А еще и старше по должности…

– Продолжай, – выкрикнул Рыжий. И хлопнул меня по плечу. Улыбнулся. Прикрыл что ли?

Немец жест не оценил, но все же продолжил с того места, на котором остановилась вся группа. – В вашем распоряжении будут рабочие скафандры, в которых присутствует большое количество вспомогательной электроники. Модель эта не самая новая, но ваша работа не подразумевает тонкого взаимодействия с техникой и ее электрической или топливной частью. В ваших скафандрах будут присутствовать следующие системы…

Система позиционирования. Система пеленгации, система контроля положения в пространстве, удержания точки относительно отметки на объекте. Есть система поддержания скорости и курса. Поясной ранец-привод, установленный на относительном центре человеческой массы, будет позволять перемещаться в пространстве. Каждая конечность будет оснащена специальными клапанами для маневрирования, что является вспомогательной системой.

Я смотрю на схему скафандра и не чувствую ничего. Нет ни удивления, ни восторга. Мрачный серо-красный скафандр, с бронированным визором из стали, с тяжелыми стальными предплечьями, плечами. Грудь закрыта стальными пластинами… Как будто военный костюм для космоса. Даже рукавицы и те – трехпалые. Да, такие удобнее делать, да, они не теряют форму от перепада давления, но хотелось бы чего-то человеческого. Немец говорит и говорит. А я слушаю…

Наверное, скафандр во всей этой истории и вправду самая важная часть. Все эти магнитные захваты, упоры, крюк-кошки на свободных безполюсных магнитах… Всё это и вправду нужно. Все это технологично и эффективно. Но я смотрю на лицевую пластину и не понимаю, как через кусок стали можно что-то видеть?

А потом немец рассказывает и это. Верхний визор – стальной, но под ним будет находится визор из обычного прочного пластика. Если идет космическая пыль, или искры от резки сильно разлетаются по сторонам, то рекомендуется опускать стальной визор, тем самым уберегая себя и нежный пластик от вредоносного воздействия чего-то быстрого или чего-то горячего.

А под стальным визором уже включается внутренний интерфейс. Две плоские всефокусные линзы проецируют изображение с маленьких наружных камер. Резкость картинки, конечно, хуже, чем у человеческих глаз, но работать можно. Михаэль это сравнил с погружением в виртуальную реальность, когда ты не контактируешь с работой ни кожей, ни слухом, ни обонянием. И даже ни зрением. Будто бы сидишь в коконе и отдаешь команды чему-то далекому.

– А теперь, уважаемые друзья, мы перейдем к вашему инструментарию, – слайды сменились, и появилось изображение двух разных устройств, предназначенных для резки оборудование и его перемещения. – Установка на верхней части слайда служит для разрезания обшивки и несущих конструкций космических кораблей. Она способна производить струю плазмы, как уже было ранее сказано, до одиннадцати метров стопроцентной эффективности. Однако, не стоит забывать, что в наши задачи так же входит и сортировка металлов, поэтому, в аппарате плазменной резки существуют несколько режимов работы, позволяющие как с филигранной точностью срезать или выжигать заклепки, так и отрезать целые части фюзеляжа.

А второй аппарат проще. «Кинетическая лебедка», или «Кинетическое лассо»… странно, авто перевод дал этой штуке оба названия… Впрочем, это не важно. Кинетическая лебедка подхватывает отрезанное оборудование и прочий лом, компонует это своеобразным магнитным полем и позволяет переместить вплоть до тридцати метров вокруг себя. При том, при каждом перемещении, данная система берет за точку опоры одну из частей массивного Чертога, потому что если брать в открытом космосе как точку опоры человека, то он просто будет вращаться вокруг металлического мусора и не более.

На самом деле, это понятно. Странно было бы, если бы это было чем-то сложным для понимания. Немец объяснял очень простые вещи очень простыми словами. Многие даже начали зевать.

Но то, что он сказал далее, повергло всех в шок.

– … пробных вылетов нет, потому что я, дорогие мои друзья, не являюсь восстановимым специалистом. Для меня большой риск обучать вас в открытом космосе, да еще и проводить эти уроки для большого числа людей. Высок риск, что за всеми вами я не услежу, поэтому было решено поступить другим, более разумным способом. НПК каждого из вас поможет облачиться в скафандр и разобраться с его функциями, после чего вы выйдете в открытый космос. Там, на инструментальном стенде, вас уже ожидает и резак и лассо. В процессе самообучения вы будете внимательнее и аккуратнее, чем на мероприятиях вроде этой лекции. Верно, Артем?

Я кивнул.

– Ваш первый учебный выход будет еще и способом прикоснуться к работе. Только прошу вас, не пытайтесь контактировать друг с другом в космическом пространстве. Не исключены случай непреднамеренного воздействия на товарища рабочим инструментом, что неминуемо приведет к гибели как скафандра, так и человека внутри него.

– А мы можем пользоваться этим оборудованием внутри станции?

– Исключено. На всем оборудовании стоят защитные блокировки. Резак не будет функционировать, пока вы не отлетите на безопасное расстояние от корпуса Чертога, – беднягу то и дело сбивают с мысли, но он еще держится. – И напоследок. При утрате тела вы будете восстановлены. Стоимость восстановления составляет двести тридцать тысяч североамериканских долларов. Срок восстановления варьируется от одного, до семи дней, в зависимости от нагрузки на восстановительную систему. Не удивляйтесь, очнувшись в своей кровати. Станция Чертог оснащена большим количеством роботизированной техники, поэтому вас подготовят и доставят непосредственно к месту вашей работы и отдыха. И прошу вас, не ломайте роботов. Они ваши друзья, а не… «назойливые мухи».

Двести тридцать тысяч…

Не дорого. Месячная аренда однокомнатной квартиры в центральном регионе.

Я думал, что будет дороже. Хотя нет, не так. Я думал, что тут это будет бесплатно. А в целом, казалось, что создание человеческого тела будет обходится в куда большие суммы. Неужели это и вправду так дешево, или для нас, работников, есть какие-то скидки? Хотелось бы уточнить, но я, кажется, скоро доведу нашего инженера до истерики.

– А как мы покинем станцию? Будут ли еще рейсы с Земли? – спросил кто-то из сидевших сзади, но блондин опять скользнул взглядом по мне.

– Рейсы с Земли будут раз в три месяца по земному времени. Также, обращаю ваше внимание на то, что мы, инженерный состав, будем работать не по годовым контрактам. Через половину года меня сменит мой коллега, который так же будет отвечать за безопасность станции и поддержание ее в работоспособном состоянии, включая ваше оборудование.

– Михаэль, – я все-таки решил тоже поучаствовать в опросе. – Что подразумевается под ремонтом оборудования? Вы своими руками будете чинить резаки и лассо, а также восстанавливать скафандры?

– Верно, Артем. Также буду следить за роботами, кухней, и вашей всеми любимой кофемашиной. Через меня будет проходить списание отработавшего свой срок оборудования. Также, я отвечаю за системы жизнеобеспечения. Есть еще вопросы?

– Да, – я очень внезапно зацепился мыслью за одно недавнее обсуждение. – Мы первые тут?

– Верно. Станция была перемещена на высокую орбиту Кербера относительно недавно. Вы – пробная партия утилизаторов. От вас зависит успех данного предприятия. И, соответственно, его целесообразность.

Понятно…

***

«Застежки в области ботинок не зафиксированы. Застежки в области рукавиц не зафиксированы. Коэффициент герметичности скафандра – 0%»

Юля прислала мне видео. Простенькое видео из какого-то местного парка. Знакомого парка. Но я с трудом его помню. У нее все хорошо. Она жутко скучает по мне и ждет с нетерпением окончания года. Уже строит планы на будущее. Знает, что вернусь, и поэтому терпеливо ждет. А еще она порадовала меня тем, что устроилась на работу. Ее взяли в администрацию района, заниматься делами восстановления инфраструктуры. И, пусть в этом прекрасном городе и не было войны, но там и до нее было что восстанавливать. Хорошо, что ей не приходится сидеть у окна и ждать, когда же я промелькну где-нибудь внизу, между деревьями. Я рассказал ей то, что узнал на сегодняшней лекции и отправил видеозапись.

Мама с папой были не особо многословны. Им затея работать на краю системы казалась возмутительной. И пусть они и сами по молодости летали туристами на околоземную орбиту, работа в таких условиях веяла для них чем-то сомнительным. Их поколение еще романтизировало космос. Мое в нем уже давно работает.

А брат промолчал. Я бы сказал, что он тупой и не разобрался с тем, как отправить мне письмо, но… к сожалению, это было не так. Брат в обиде на меня. На старшего. Я рано оставил семью, ушел на войну, а потом и на край страны свалил. А теперь вообще… в космосе, мать его. Я с каждым днем все дальше и дальше от родного дома. Но он не может понять, что я делаю это все не специально.

«Герметичность скафандра – 100%. Проверка систем маневрирования. Проверка систем слежения за показателями тела. Проверка…»

И еще много-много проверок. Эта груда стали шевелилась сама по себе. Я будто обмотался роем змей, которые кружат на мне в своеобразном танце, тянут меня то в одну сторону, то в другу, сначала сжимают, а потом пытаются от меня отлипнуть. Экран НПК сел ровно в предназначенное для него место на внутренней стороне моего левого предплечья. Он за пластиковым защитным экраном стального предплечья скафандра. И я четко вижу все, что на нем написано.

Беглая проверка всего и вся закончилась, прошипели клапана маневрирования и экран сменился на незамысловатый интерфейс со списком параметров.

Кислород.

Температура.

Давление.

Сердечный ритм.

Заряд скафандра.

Заряд системы маневрирования.

Как только я подумал о том, что нужно попробовать опустить защитный стальной визор, как механизм автоматически отрезал мои глаза от внешнего мира.

Секунда темноты и зажегся свет. Он был тусклый и совсем неотличимый от того, что вокруг… Я крутил еле подвижной шеей, и вид менялся так, будто я и вправду смотрю своими глазами. Взгляд замыленный, усталый, но такой, какой и должен быть тут, в унынии Чертога. И все это ощущалось, будто я закрылся в стальной скорлупе, отрезал себя от мира. Смотрю на происходящее вокруг не своими глазами. Глазами не живыми, механическими. И стало тесно.

Визор сдвинулся вверх, и я понял, что внутри скафандра стало жарко. Терморегуляция включилась с опозданием и прохладный воздух с трудом проталкивал влагу между слоями одежды.

Отметка на НПК.

Все окей. Я могу выходить.

Тесный шлюз закрыл сзади дверь, и воздух начал медленно уходить из пространства вокруг меня. Мне даже делать ничего не пришлось, чтобы шагнуть в эту пустоту космоса. По факту, я уже в нем. В безвоздушном пространстве. Меня всего-то отделяет от него одна герметичная дверь. Но и тут, и там, воздуха уже нет и никогда не будет.

Вы когда-нибудь были на краю?

Будь то вершина горы или открытый борт вертолета…

Все это ерунда. Край оказался другим. Он тут. Ты поднимаешь взгляд вверх, и видишь черноту, усеянную нефильтрованными звездами. Впереди та же пустота, разбавленная видом Чертога. А внизу, между техническими коммуникациями и глотками плавильни, я вижу пустоту. Высоко. Я очень высоко. И стоит изогнуться, чтобы глянуть под ноги, как понимаешь, что это не просто высота. Это бесконечная высота. Бесконечная, во всем ее проявлении. В ее безысходности, неотвратимости. В безвыходности.

Я сделаю шаг, и упаду. И буду падать так долго, как хватит воздуха в моем костюме. Но даже если бы я научился дышать космосом, никогда бы не увидел дна этой черной всеобъемлющей ямы. Его нет.

Миллиарды, триллионы километров превращаются с световые тысячелетия, миллиарды световых лет под ногами обнаруживаются только движением света и реликтовым излучением. Все это настолько эфемерно, настолько неосязаемо, что даже бессмысленно.

Я просто стою на краю пропасти, в которую надо шагнуть.

НПК коснулся моей руки вибрацией и вывел из оцепенения.

«Для удобства обучения рекомендуется перейти на интерфейс защитного визора»

Сталь скрыла мое лицо и страх тут же пропал. Я просто человек в стальной скорлупе посреди теплой комнаты. Вижу картинки через два монитора перед глазами. Смотрю цветные сны наяву. Бодрствую. Играю в игру.

«При выходе в безвоздушное пространство система искусственной гравитации деактивируется, и воздействие поля вашей каюты на костюм окажется минимальным в момент перехода в рабочий режим»

Шаг, так шаг. Я его делаю и все мои кишки вдруг поднимаются вверх. Будто падаю в эту яму. Секунда паники, сердцебиение подскакивает на мониторе, но тут же приходит в норму.

Это все равно не страшнее, чем агония смерти. Быть может, именно поэтому набрали нас, тех, кто может умирать…

Система позиционирования заставила меня выбрать плоскость и точку закрепления, относительно которой я буду перемещаться. Я выбрал плоскость «ХУ» и вернулся в привычное положение для обитателя Чертога.

«Перемещение производится посредствам воздействия тела на внутреннюю поверхность скафандра. Для разворота вокруг своей оси необходимо плечами сымитировать поворот, словно делаете его в естественной среде»

Я обернулся назад и посмотрел в окно своей каюты. С этой стороны и не разобрать, что там. Свет улавливается специальным волокном, которое преобразует его в энергию, отсекая то, что находится внутри. Отсюда, из черноты космоса, я будто смотрю в зеркало.

Это я.

Я, в серо-красном скафандре резчика. Я, пацан, что оказался на краю существующего для людей мира. Зонды отправлены на десятки световых лет от Земли, но людей на них нет. Только ИИ. А я тут. Настоящий живой человек. Коснулся края, болтаясь над пропастью.

Стальной визор поднялся вверх и глаза обожгло светом прожекторов.

Я смотрю на свое лицо, которое обросло легкой щетиной, и не могу поверить, что все это время ходил так.

Видела бы это Юля…

Сердце в груди заныло невыносимо. Почему я тут? Зачем я вообще на это решился? Я настолько мал и ничтожен на фоне этого космоса, что потеряюсь тут. Как пыль на ветру. Как песчинка, что падает в необъятный синий океан. Я человек, но на фоне того, что вокруг меня, я вообще не имею смысла называться хоть как-то. Я… ничто.

– Артем, – раздался голос немца внутри моего шлема. – Вы впервые в космосе?

– Да, – не задумываясь ответил я. Не знаю, нужно ли было что-то нажимать, или голос и так достигнет нашего инженера.

– Это прекрасно. Тогда прошу вас, не спешите. Обдумайте все и приступайте к обучению. Я слежу за всеми вами и стараюсь давать советы. Вы впали в прострацию, поэтому я решил вас из нее вывести.

– Спасибо. А то на меня напала такая безграничная тоска, что я думал уже вплавь до дома отправиться.

– С чем связана ваша грусть?

– Нет, я не грущу, я…

Бред. Модуль перевода никак не передаст немцу то, что я хочу сказать. Мне двадцать четыре. Я прожил четверть века, хотел стать кем-то, но вдруг осознал, что я никогда не стану «кем-то». Я навсегда останусь человеком. Простым человеком. Если я не смогу за свою жизнь сдвинуть космос, то и «кем-то», значит, я не стал.

Как же глупо звучит описание моей тоски.

– Прошу, продолжайте обучение.

– Конечно. Спасибо за помощь.

Человек в серо-красном скафандре недолго поглядел на меня из окна моей каюты и снова закрыл свое лицо сталью.

– Почему скафандр вибрирует?

«Безвредная космическая пыль. На данный момент ваш скафандр находится под воздействием внешней среды. Облако пыли покинет эту зону через сорок семь минут»

Даже так…? То есть, тут не совсем пусто. Даже как-то легче стало. Я поднял свой искусственный взор на ящик с инструментами, и толстые стальные створки раскрылись. Я наконец-то «вживую» увидел плазменный резак и интерфейс выделил мне его тускло голубым цветом. Я могу его взять.

Рука в трехпалой рукавице взялась за станину, и внутренний монитор расширил сетку показателей.

Перегрев.

Заряд резака.

Одно в самом низу, а другое заполнено до отказа.

Если бы я не служил в армии, то держал бы сейчас эту штуку менее уверено. Больше всего это было похоже на тяжелый станковый пулемет, ствол которого имел целую магистраль охлаждающих трубок, а в самом конце, вместо пламегасителя, имел сменную насадку, которая регулировала ширину и плотность луча раскаленной плазмы.

Я держал в руках то, что стреляет внутренностями нашего Солнца.

Безумие. Как люди не догадались использовать это на войне?

«Функционирование системы плазменной резки допустимо лишь в безвоздушной среде. Наличие вокруг струи плазмы атмосферного или гравитационного воздействия выводит из строя стабилизационную матрицу, что приводит к немедленному рассеиванию струи, перегреву и взрыву»

Понятно…

Интерфейс подсветил мне зарядную станцию, и я смекнул, что при разрядке резака или лассо, мне просто нужно будет сменить один аккумулятор на другой, продолжив работу без длительных перерывов.

Тот же интерфейс выделил для меня станцию подзарядки скафандра. Тут кислородный клапан, и набор аккумуляторов для него. На моем поясе, в специальных защелках, рассчитанных под мою неуклюжую тройню пальцев, держались два аккумулятора. Почему два? Потому, что менять их нужно по очереди, чтобы питание в скафандре не пропало, и я не оказался брошен в открытом космосе без системы стабилизации и жизнеобеспечения.

Не изящно. Можно было бы придумать защиту от дурака и встроить резерв внутрь самого костюма, однако, кто бы его тогда менял?

Я провозился несколько часов, учась перемещаться в безвоздушном пространстве. Понял, как ставить маяки, как двигаться от поверхности к поверхности. Попробовал магнитное лассо и выяснил, что если убрать якорь, то с его помощью можно перемещать самого себя. А это полезно на тот случай, если газ внутри маневрового привода кончится.

Я поставил скафандр в витрину и слил из емкости все выделения, что накопились за время работы. Пот, слезы и моча. Из меня за сегодня ничего другого и не выходило. Контейнер чист и пуст. Скафандр работает. А я нет. Я устал, пусть и болтался в безвоздушном пространстве, без тяжести рук, ног, костюма… Но от чего-то сильно хотелось прилечь и отдохнуть. Целый рабочий день прошел незаметно для меня и десятка таких же работяг, как я.

***

Единственная важная вещь, которую я смог сюда принести – мой старый телефон. Без связи он превращался в самую обычную шкатулку воспоминаний, и то… ограниченную. Целые терабайты фото и видео я по привычке хранил в сети, лишь малую часть оставляя в памяти устройства. Всегда казалось, что несколько тысяч фотографий – много, но вот так, вдали от дома и связи, пролистав их все за несколько десятков минут, понимаешь, что половина из этих сокровищ – мусор, который не несет ничего важного. Фото моей жизни до войны, фото войны, которые не тошно было оставить, и несколько сотен фото меня, который прошел через ад. И Юли там едва ли сотая часть. Она никогда не любила фотографироваться. Говорила, что я всегда могу посмотреть на нее вживую, и что эти фото мне не нужны. А наших совместных фотографий итого – пара штук.

Но их мало. Мало. Очень мало. Я наконец-то отсортировал свое цифровое наследство и взгрустнул. Хотелось бы больше.

Я уже третий вечер подряд записываю для моей девушки видео. Я рассказываю все, что вижу и все, что чувствую. Чтобы хоть в этот раз она ощущала, что я не так уж и далеко. Чувствует ли она то, что я пытаюсь донести?

Я вновь засыпаю с тяжелым сердцем, отторгая все, что происходит вокруг. Космос мне чужд. Как чужд и Чертог. Я был бы рад быть простым дворником в маленьком и тихом городке. Или, когда восстановят производства всего и вся, пошел бы слесарем или электриком. Пусть и пришлось бы учиться всему с нуля, но я бы был дома. На Земле. Теперь даже целую Землю не жалко домом назвать.

Дожил.

Я завтракаю едва теплой кашей и забираюсь в свой скафандр. Аккуратно и без спешки провожу все процедуры, жду, когда воздух из шлюза будет стравлен. Пристально слежу за дверями, за собой и за своим большим и неповоротливым телом. Я делаю шаг и начинаю бесконечное падение в черную бездонную пропасть, оставаясь в тоже время на уровне пола Чертога. Мы вместе с ним летим куда-то далеко, и кажется, что с каждой секундой становимся все дальше и дальше от Земли.

Сегодня первая смена. Я жду, когда команда швартовщиков установит якоря на фюзеляже зонда, что вышел из строя полсотни лет назад, в пределах Сатурна. С Земли ему смогли задать импульс, ударив по нему из лазерного ускорителя, и он точно ко времени прилетел сюда. В свое последнее пристанище, на Чертог.

– Мор, готово, забирай на переработку!

Я поднял большой палец вверх. – Принято, парни. Отходите.

Из ящика с инструментами я забрал и лассо, и резак, перекинул оба орудия через себя и оттолкнулся от стены, прыгнув в сторону груды покореженного металла.

Мой скафандр замедлился ровно тогда, когда я телом попытался остановить себя в пространстве. Внутри моего кокона слышно, как шипит газ, толкающий меня то вперед, то назад, то на разворот. Я поднял свое стальное забрало и посмотрел на остатки космической программы, что началась чуть ли не сотню лет назад. Посмотрел на печальный вид зонда, зажег плазменную струю и прикоснулся к железу.

«Рекомендуется опустить защитный визор, во избежание проплавления основного»

НПК вибрировал на моей руке, но я не поднимал ее. Я был занят. Я был занят усердным выполнением работы. Вдалеке, где-то за фермами-заграждениями, начали сверкать резаки у других работяг. Я тут не один. Мы сегодня вышли все вместе, чтобы заработать на жизнь за этот год.

Сталь моментально закипает под струей. Плазма режет метал будто раскаленный нож чуть охлажденное масло. Я для удобства опер одну ногу на корпус зонда и почувствовал через вибрации, как сталь превращается в жидкость и газ. Капли расплавленного металла отскакивают в разные стороны, бьются мне в грудь, в руки, в лицо. Какие-то пока не успели отдать свое тепло через излучение, умудряются слипаться в капли крупнее, чтобы остыть твердым железным шариком, покрытым окалиной. Через десяток минут вокруг меня уже много этого железа. Словно кто-то выстрелил в меня из сотни дробовиков, но я ловко остановил время в последний момент, заставив дробинки навсегда замереть в пространстве.

Прыжок назад, и я пытаюсь не потеряться в невесомости. Убираю в сторону резак и достаю лассо. Область подсвечена на вспомогательном мониторе. Поле магнетизма незримо сжимает стальную шелуху в кучку, и остается только задать ей направление.

– Забрало.

Визор падает мне на глаза, и я отчетливо вижу пометки на глотках плавилен. Это – «серый» металл. Его в правую глотку нужно швырнуть. Аккуратный взмах руки по дуге, палец отпускает панель взаимодействия, и куча дроби медленно начинает ползти вниз, перемешивая саму себя.

Две минуты потребовалось мусору, чтобы попасть прямо в открытый приемник металла. Отправленное перестало светиться в визоре, и я продолжил резать зонд. В этот раз уже не поднимая забрало.

Я понял, чем оно полезно. Оно не просто дает подсказки, как двигаться. Оно делит предмет на составляющие. Тут – сталь с высоким содержанием драг металлов. А тут металл попроще. А вот это – керамика. Ее отдельно надо выбрасывать.

Внизу четыре глотки. Теперь я четко могу их различать. Одна для высоколегированных сталей. Вторая принимает только цветной металл. Третья для драгоценных металлов и их производных. Четвертая для стекла, керамики, пластика, и всего прочего, что повторно использовать смысла нет. Этого в достатке, и по второму кругу гонять не выгодно.

Струя плазмы отсекла четыре плавника зонда, и я по очереди отправил их вниз. В этот раз, с помощью электронного помощника, я нарисовал линию, по которой лассо должно придать ускорение. Плавники один за другим скрылись в плавильне и пропали с экрана визора.

Мда… какой же он бесконечный… Этот космос. Я отпускаю инструмент, и он продолжает висеть рядом со мной. Защитная пластина снова уходит с моего лица и я пытаюсь наверстать то, что упустил во время обучения. Я пытаюсь насладиться этим моментом. Когда я вернусь на Землю, все это будет очень далеко от меня. Такого космоса я, возможно, больше никогда не увижу. Черный, глубокий, бесконечный. Эти человеческие слова оказываются бессмысленными. Просто набор звуков, которые несут в себе какой-то маленький, мышиный смысл.

Плазменная струя срезает кусок обшивки, я отпинываю его в сторону, компенсируя удар маневровым приводом. Пластинка отодвигается и остывает. Внутренности у этой штуки почти все сделаны из золота, и их нужно резать аккуратно. Резак становится послушным, узким и коротким, я вырезаю платы и провода, стараясь достать это все одним пучком.

Кто бы мог подумать, что, спустя сотню лет, это сокровище будет потрошить такой, как я. Гениальные инженеры и ученые своего времени создали аппарат, который один из первых покинул земную орбиту и устремился вдаль. А я… человеческий отброс, ломаю это, чтобы переработать для будущих гениальных инженеров и ученых.

Яркая вспышка ослепила мои глаза, и тело толкнуло в сторону. Я сразу понял, что произошло, но чтобы увидеть все своими глазами потребовалось несколько секунд. Забрало тут же отсекло меня от космоса, но костюм потерял очень много кислорода. Что-то внутри этого чертового гениального зонда взорвалось, повредив мой визор. Благо, железяка вовремя упала.

Я разглядываю внутренности зонда, которые разворотило взрывом какой-то батареи, или еще чего похожего, пока он медленно отдаляется от меня.

Дергаю лассо.

«Сатурация падает»

Я приближаю к себе обломки и пытаюсь поднять резак.

Руки не слушаются.

«Сатурация падает»

Надо отправить его вниз. Пусть и с примесями, но это драг металлы.

Визор становится тусклым. Два экрана очень паршиво передают изображение. Качество снизилось.

Так. Глубокий вдох. Это просто последствия небольшого взрыва.

– Анализ повреждений выдай.

«Визор разрушен. Нарушена герметичность скафандра в зоне живота и правого бедра. Потеря кислорода составляет 100%. Аварийный ремонт невозможен. Произведена травматическая ампутация пальцев левой руки. Введено обезболивающее. Связь с поврежденной конечностью заблокирована на спинально-мозговом уровне. Вероятность выживания 0%»

– Подними забрало.

«Данное действие приведет к потере остатков воздуха»

– Поднимай.

Космос перед глазами оказался глухим и тусклым. Уши тут же заболели, пусть и кровь была полна чудодейственного яда. Я моргнул раз, потом второй, пытаясь сбить пелену со своего взора…

Выбился из графика

Глава 60

И очнулся на койке в каюте.

Спустя два дня.

***

– Ну ты конечно выдал, Мор. Помереть в первом же рабочем выходе. Ты специально, или тебе просто не везет? – радовался не пойми чему Рыжий.

– Отстань.

– И как оно? Умирать от того, что оказался в открытом космосе?

– Скафандр накачал меня обезболивающим. Я ни хрена не понял.

Серега покачал головой, доедая свой обед. – Ничего хорошего. Ты выбился из графика и хрен пойми, как теперь работать будешь. Немец откорректировал твое расписание?

– Да, добавил по два часа к рабочему времени, чтобы я быстрее наверстал упущенное. Ну… мы сошлись на этом, но пока что я еще не вернулся к работе.

– Я тебе даже немного завидую, – поднял свой мрачный взор Никита, что уже застолбил себе место за нашим столом, пусть рыжий Мишаня и не был этому рад. Они не поделили что-то на фундаментальном уровне морали.

– А напомни-ка, – еда чуть в глотке у меня не застряла. – Кем ты был на Земле?

– Полевой врач. До этого – анестезиолог в первой клинической больнице Оренбурга.

– Ладно, понял, – бросил я затею разобраться в мозгах Никиты. – Позывной у тебя какой был?

– Темыч, ты же сам хотел отойти от этой темы? – Миша припомнил мне мое первое выступление перед ребятами.

– Морфей, – отозвался Никита.

– А… Анестезиолог. Понятно. Наркотой баловался? – продолжил я наседать на него. Его густые черные брови слегка приподнялись и светло зеленые глаза пристально уставились на меня.

Тот непринужденно кивнул. Даже с какой-то насмешкой. Будто я глупость спросил.

– Так и чему ты завидуешь? Тому, что я опозорился и первый подох в этом долбаном Чертоге? Или тому, что мне тут киснуть на два дня больше, если не повезет?

Морфей-Никита прожевал кусок проспиртованного хлеба. – А ты не понимаешь?

– Нет.

– Сколько раз умер? На передовой.

– Ну… С полсотни, – решил не юлить я.

– Мммм… и до сих пор не понял?

– Неа.

– Темыч, да брось ты его. Он же явно кукухой поехал!

– Но-но, – Никита остановил Мишаню указательным пальцем. – Я умер больше сотни раз. Медик, как никак.

– Ну и к чему это? – я уже положил локти на стол. Хочу, мать его, откровение, которое все поставит на свои дрянные места с этой жизнью и смертью.

– К тому, что смерть, это…

Серега толкнул пластиковый стакан и тот опрокинулся, разлив чай на колени Никите. Морфей осекся и замолчал. Улыбнулся противно так.

– Не поднимай эту тему тут, – летчик-испытатель злобно зыкнул на медика. – Мы все наврали в резюме, но не стоит рассказывать это, а тем более привлекать остальных в эту тему при любом удобном случае. Окей?

– Тц… я-то думал, что хоть кто-то нашел истину, а это просто… – я не стал договаривать. Вытер край стола салфеткой, чтобы на меня не натекло, и продолжил есть.

– Он из «этих»? – покосился Миша.

– Ага. Из тех самых, – бросил я, не желая больше поднимать этот разговор при Никите.

– Хм… ладно, парни. Побрел я работать. Вкалывать буду. Пахать, как папа Карло. Удачи, короче, мне, – Рыжий скованно пожал плечами, будто его очень смутила поднятая тема, и он попытался сейчас очень быстро из нее выйти.

– Ага, Мишаня, давай.

– Удачи на смене.

– Да, бывай.

Мы остались втроем и продолжили не спеша уплетать обед, который для всех нас оказался завтраком. Немец будто бы знал, что мы вчетвером спелись, и определил нас в одну смену. Чтобы отдыхать успевали в одно время. Так психосоциальные инструменты будут направлены на поддержание когнитивных функций в надлежащем состоянии.

– Никита… – промычал сквозь еду я.

– А?

– Ты в натуре этой ерундой занимался там?

– Угу.

– На хрена? – осознание Никитиной позиции все не вылетало у меня из головы.

– Так, я пошел. Вы непонятливые, так что поболтаем в другой раз и на другую тему, – сдался Серега. – Мор, будь аккуратнее. Их речи очень обольстительны.

– Ага. Окей. Давай-бывай.

– Удачи на смене.

– Ну так… – продолжил я. – Чего в этом такого особенного?

– В культах смерти? – шепотом переспросил Морфей. – А ты за полсотни жизней так и не понял?

Я помотал головой.

– Ты же стоишь на одном уровне с Богом, Артем! Только Бог в нашей человеческой истории воскресал. Бог, ты, я и пара сотен опытных образчиков божественного ДНК.

– Ага, продолжай, – ухмыльнулся я.

– Даже супергерои не все обладали бессмертием. Не считая сценарного. Ты, получивший карт-бланш на жизнь, неужели еще не понял, что ты выше человека? Ты можешь коснуться истины. Ты можешь найти ответ на вопрос, который волнует вообще всех. Особенно – смертных. Что же там, за гранью смерти? Что будет, если пересечь Стикс? К чему ведет смерть?

– Ааааа… жаль, Никитос. Но я не ученый муж, что ведает в истинах и неистинах. Я дох от артиллерии, мин, сраных беспилотных дронов… кстати, меня даже термоядерной бомбой поджарить умудрились. И… нет. Я не искал истину в смерти. Я домой хотел, к своей подружке, которая меня ждет.

– Расточительство. Для бессмертной сущности это просто низко и глупо.

Так. Хватит. Я встаю и поднимаю свой пустой поднос. Надо дать Никитосу время остыть, чтобы он перестал нести этот бред. Смертный-бессмертный. Как вообще можно искать смерти? Как можно ее хотеть? Эта глупость как-то слишком удобно поселилась в мозгах бедного анестезиолога. Нет. Она, наверное, там всегда была. Вопрос этот. Он же смерти видел всю свою сознательную жизнь. Кто, как не врач, задается такими вопросами…

– Никитос, а с чего ты вообще причислил себя к бессмертным?

– Довольно глупый вопрос.

– Нет. Очень даже умный. Я-то точно бессмертен. Я вернулся из-за края и сейчас перед тобой. Я чувствовал холодный и мертвый космос своей кожей, терял крупицы воздуха, отдавая его вечному через глаза, нос, кожу… А вот ты ниоткуда еще не возвращался. Я бы на твоем месте был аккуратнее. Вдруг тут только я такой ловкий? А вообще, – я нагнулся нему. – Сторонников культа смерти туда без очереди пускают. В курсе?

– Наивно. Такое со мной не сработает. Я тут, и я есть. Следовательно, ты ошибаешься. Я возвращался множество раз, и, если говорили, что меня восстановят… то восстанавливали.

– Ага. Только в нашем контракте есть пункт, про твой культ. Они не будут оплачивать твои фанатичные смерти. Просто отправят домой. Емейлом. Или в виде скрипта, для земного принтера, чтобы ты, мудак, ничего не учудил.

– На личности переходишь.

– Бывает у меня такое. Не в первый раз поклонника культа встречаю. А, одна моя потерянная жизнь на счету такого урода. Как думаешь, обычный человек был бы рад, если бы его случайно убили в попытке заглянуть за край?

– Обычный…

– Я – обычный! Простой пацан, что хочет домой с деньгами. И держись подальше от Мишани. Усек?

– Какой ты злой… – Никита усмехнулся. Противно так усмехнулся. – И что же ты мне сделаешь? Мне, бессмертной сущности?

– Дай подумать… Я нассу тебе на голову при всех. Ты будешь бессмертной обсосанной сущностью. Плохо стыкуются титулы, правда?

– А ты забавный. Не зря я сюда подсел.

– Что есть, то есть. Ладно, удачной смены. Я тоже побрел.

– Стоп, ты что, не злишься? Ты же порвать меня хотел только что.

– Я? – удивленное лицо само-собой получилось. – Нет. Ты просто мудень, который заблудился. Если не будешь вредить другим, то хрен с тобой, хоть под хвост балуйся. Но не приплетай нас к своим деяниям. Я точно не из ваших, и смерти я боюсь до усрачки, как и обычный человек. Знаешь почему?

– Ага. Потому, что ты обычный человек. Ладно, я тоже доел. Хорошая была беседа. Попробуй меня как-нибудь еще раз убедить, что это все плохо.

– А толку-то?

Морфей пожал плечами и поднял поднос. – Вдруг, я ошибаюсь.

– Не-не. Со мной это не сработает. Все, бывай.

Я закончил беседу и побрел в свою каюту. Надо свериться с расписанием и без суеты посмотреть сообщение от Юли. Про свою смерть я, конечно же, ничего не скажу.

Романтика космоса довольно быстро выветрилась, кстати. Стоило только один раз глупо помереть. Сейчас еще и со счета деньги снимут. Да ну блин…

– Ты будешь слать мне сообщения каждый день, Тем? Ты можешь так не переживать. Со мной все хорошо. Мы с тобой поодаль всего две недели, а ты уже суетишься. Перестань. Сосредоточься. У тебя важная работа, и я жду тебя после этой работы дома. Артем. Просто знай, что я довольно давно тебя жду. Жду и люблю. И это не изменится. Я уверена, что ты вернешься. Ты всегда возвращаешься.

– Мда… – протянул я лениво. – Включи запись видео.

Интерфейс на терминале сменился, я увидел свое небритое лицо и растрепанные волосы. Зато щеки розовые. Сытый, в тепле.

Запись началась, но я все еще молча сидел перед глазом камеры. Долго в голову не шло ничего дельного. Меня, вроде как, попросили не слать лишний раз ничего… а с какого…

– Знаешь, а я буду слать! Ведь мы об этом уже договорились. И ты будешь все это смотреть! Хочу знать, что у тебя там происходит, хочу видеть твое лицо, хочу видеть смену погоды в этих видео. Это не претензия. Просто, Юль, ты знаешь… я требовательный, – начал возмущаться я. И очень долго не мог остановиться.

Хотел бы рассказать ей побольше всего, но уверен, что письма проверяют на предмет утечки корпоративной тайны. А если расскажу про Никитоса, то того попрут обратно. А он ничего плохого еще не сделал.

– Юль… Я побывал в открытом космосе уже дважды. И каждый раз это незабываемо. Как первый секс. А потом второй. Только без резинки это делать довольно опасно… Боже, я за сотни тысяч километров от тебя, а единственное что приходит в голову, так это тупые шутки, которые ты и так слушаешь от меня постоянно. Кстати, говорят, что раньше люди слали друг другу сообщения, которые точно так же долго доходили. Да что там! Они шли неделями. Это тут – пара часов и готово. А там о-го-го! Долго. Но мне кажется, что в этом была какая-то романтика. Ты не просто бесцельно вымарывал текстом экран или молчал в видеозаписи, а собирал все свои важные мысли, чтобы уместить их во что-то значимое. Раньше люди называли это «письма». Я готов писать письма тебе хоть каждый день. И я буду стараться не лить понапрасну всякую бессмыслицу. Я люблю тебя. Закончить запись.

«Сообщение будет доставлено через 5 часов 43 минуты»

– Почему так долго?

«Высокая загрузка сети из-за доставки на станцию новых кораблей»

Я приподнялся и глянул в окно. В моем боксе уже висел корабль. Старый туристический корабль компании «Маск». Из тех, что уходили на покой даже не отработав свой срок эксплуатации. Сложно представить, что потребовалось сделать, чтобы зашвырнуть его сюда. Ведь большинство этих моделей уже давно переработаны на Земле.

– Почему все это не делается на Земле?

«Точка приземления большинства судов непредсказуема. Сложная геополитическая обстановка. Сложность и трудозатратность работы с тяжелым оборудованием. Влияние атмосферы на составляющие части кораблей»

– Ладно, понял. Причины есть. Мне разрешено выходить на работу?

«Рекомендуется повторно посмотреть видеоурок по резке и сортировке металлов. Воспроизвести?»

– Повторно? А ты где раньше был? Почему я не в курсе?

«Воспроизвести?»

– Воспроизводи. Но ты понял меня, я это точно знаю!

На тусклом терминале появилась простенькая видеозапись, снятая на камеру скафандра. Руки человека беззвучно поднимали оборудования и приступали к делу. Позже, на видео накладывалась сетка, что подсвечивает разные части корабля. Пошел закадровый голос и меня потянуло в сон. А еще только утро.

Нудно. Скучно. Я с трудом держал веки открытыми по истечению пятнадцати минут. Все, что я сейчас смотрел, я и так понял. А вот как сделать, чтобы тебе в рожу не взрывался твой пациент – пока не ясно.

Уныние. Я даже на кровать переместился, чтобы спину не гнуть перед монитором.

Кстати, когда лежишь на своей маленький койке, в своей маленькой герметичной каюте, кажется, что все довольно-таки неплохо. Тут по-своему уютно. Тихо. Ты и вправду далеко от всего земного. От суеты, поисков работы, от необходимости готовить еду и прибираться. От унылых рож в общественном транспорте. Это – одиночная камера на краю света. Со всеми удобствами.

И от мыслей этих я окончательно провалился в сон. Проснулся я уже в обед, пропустив десяток сообщений от НПК о том, что мне пора выходить на работу. Но выходить не хотелось. Вот совсем. Тут хорошо. Тут спокойно.

Но делать нечего.

Обед я пропущу. Его доставят в мой холодильник, вместе с ужином, так как сейчас для станции уже вечер, и кухня перестанет работать через пару часов.

Новый скафандр неотличим от старого. Нет травмированной левой рукавицы. Нет разбитого взрывом визора. Все целое.

«Новая куртка»

Так говорили воскресшим на передке. Тем, кто вернулся из боя через принтер. Новая куртка была и вправду новая, ведь вряд ли можно вернуть с поля боя то, что разорвано в клочья вместе с телом.

Новая куртка.

Так мы понимали, что человек был недавно восстановлен. Не говорили об этом. Просто подмечали.

Типа: «Эй, у того парня новая куртка!»

И всем сразу становилось ясно, что пару часов назад он пережил то, чего не пожелаешь никому. Здорово, что куртка новая, зато шрамы и травмы останутся надолго. Старые шрамы и старые травмы.

Иногда мне кажется, что я что-то забыл. Там, на Земле. Где-то в перерывах между боями. Будто часть моей памяти безвозвратно утеряна. Я не помню всех своих смертей. И не помню, как они происходили. Не помню лиц ребят, что были со мной, и если женщина в туристическом терминале «А» была права, то постоянные смерти портят мою память. Портят мозг.

Резак сжег всю футеровку на носу корабля и добрался до крепкой стали. Я избавил технику от всего лишнего. От стекла, пластика сидений, от многих элементов салона. Остались только металлы, за которыми охотится наша контора.

Странно это, сидеть в своем скафандре на борту корабля, который несколько десятилетий назад возил туристов. Я – неповоротливый, большой, без возможности нормально сесть, умещался в сидении первого класса так, будто оно было создано для меня.

Богачи раньше были жирными. Не то, что мы, дети пролетариата…

Какая же глупость лезет в голову посреди космоса. Какой к черту пролетариат? Каким боком я отношусь к нему? Даже мои предки посмеялись бы над тем, о чем я думаю. Это – шутка истории. Попытка создать рай. Но рая не будет. Будут войны, экономика эта паршивая, будет нищета. Но! Несколько человек из миллиарда будут сидеть в этих просторных мягких креслах и страдать за всех нас. В креслах, которые вмещают бывшего солдата, облаченного в тяжелую космическую броню. Мне, чтобы сесть в такое кресло, понадобилось обрасти многим…

А не жиром от красивой жизни.

Представилось, как я, сальный жирдяй, сижу тут и глазею на Луну без фильтров атмосферы. Я не видел такого никогда в жизни, но шлюшка в коротком платье и с силиконовым выменем кладет мне в рот креветку, и я забываюсь. Чертова креветка хороша. Еще минута, и мы с этой шлюшкой уединимся в туалете. Там я, сальный жирдяй, буду впервые в своей жизни пробовать устрицу в невесомости.

Рожа моя под визором скривилась, и стальная заслонка вновь отсекла меня от внешнего мира. Пора за работу.

***

Несколько дней безудержной резни космических кораблей, и я наверстал упущенное. Я выправился в графике и больше не был обязан отрабатывать дополнительное время. Тот туристический шаттл, который ждал меня после пробуждения, тоже наконец-то закончен и я ухожу на положенный выходной с чистой совестью.