# Линька

Сергей Стариди

Линька болезненный процесс. Чтобы вырасти, нужно сбросить старую кожу. Даже если вместе с ней придется содрать и душу.

Андрей и Ирина заперты в бетонной коробке московской многоэтажки. Между ними двадцать лет разницы, социальная пропасть и дружба их семей. Но июльский зной и изоляция превращают квартиру в чашку Петри, где выращиваются самые темные инстинкты.

Он изучает её слабости под микроскопом. Она покупает его внимание, пытаясь заглушить страх одиночества и старения. Созависимость затягивается на шее туже, чем галстук.

Сергей Стариди, мастер атмосферной прозы, создает пугающе достоверный портрет распада личности. Роман-провокация, роман-удушье. Сможете ли вы выйти из этой комнаты прежним?

## Глава 1

Кондиционер умирал третьи сутки. Он висел под потолком пожелтевшим пластиковым гробом и издавал звуки, похожие на предсмертный хрип курильщика: натужное гудение, бульканье, а потом – тихий, безнадежный свист. Холода он не давал, только гонял по квартире спертый, пыльный воздух, нагретый московским июлем до состояния густого киселя.

Андрей сидел на подлокотнике дивана, глядя, как мать пытается утрамбовать в чемодан жизнь. Ее суета вызывала у него почти физическую тошноту. Ольга металась между спальней и коридором, каждый раз задевая бедром угол тумбочки. Она была мокрой. На спине, под тонкой блузкой с нелепым цветочным принтом, расплывалось темное пятно пота. Волосы прилипли к вискам. Она пахла корвалолом, старой пудрой и той особенной, сладковатой кислинкой, которой пахнут женщины за сорок, потерявшие надежду на счастье, но не потерявшие привычку паниковать по пустякам.

– Андрюша, ты слушаешь? – ее голос срывался на визг. – В холодильнике котлеты, на два дня хватит. Ирину не…

– Я слышал, мам.

– Не перебивай! – она замерла, прижимая к груди пакет с лекарствами для отца. В ее глазах плескался тот самый бестолковый ужас, который Андрей презирал больше всего. Ужас курицы перед открытой калиткой. – Ирина сейчас в таком состоянии… Ей нужен покой. Ты понимаешь? У нее жизнь рухнула. Не смей сидеть в своем телефоне сутками. Предложи чай, поговори. Будь мужчиной, в конце концов.

Андрей медленно моргнул. «Будь мужчиной». В устах матери это означало: «Будь удобным. Будь тихим. Не отсвечивай». Он перевел взгляд на ее отекшие лодыжки, перетянутые ремешками босоножек. Кожа там была бледной, рыхлой, с синей сеткой вен. Ему вдруг стало интересно: если нажать пальцем на эту отечность, останется ли ямка? И как долго она будет выравниваться?

– Я буду образцовым хозяином, – сказал он. Голос прозвучал ровно, стерильно. Идеальная интонация для общения с душевнобольными или родителями.

Мать наконец застегнула молнию чемодана. Звук был резким, как вспарывание ткани. Она выпрямилась, вытирая лоб тыльной стороной ладони, и посмотрела на квартиру так, словно прощалась с ней навсегда.

– Ключи запасные я ей оставила, – пробормотала она, скорее себе, чем ему. – Постельное белье в комоде. Господи, хоть бы отец дождался, надо же так, летом ногу сломать… Андрей, иди поцелую.

Он сполз с подлокотника. Тело казалось тяжелым, чужим. Жара делала движения вязкими. Он подошел к ней, стараясь не дышать носом. Объятие матери было влажным и душным. Она прижалась к нему всем своим рыхлым, горячим телом, и он почувствовал, как ее пот пропитывает его футболку. Это было отвратительно. Это было нарушение границ, против которого он не мог протестовать – пока.

– Веди себя хорошо, – шепнула она ему в ухо, и это прозвучало как угроза.

Когда за ней закрылась дверь, квартира выдохнула. Щелчок замка прозвучал как выстрел стартового пистолета. Андрей стоял в прихожей, слушая, как шаги матери удаляются, как гудит лифт, увозя ее и ее запах корвалола вниз, прочь, в другую жизнь.

Он был один. Андрей медленно провел ладонью по лицу, стирая ощущение липкого материнского поцелуя. Подошел к зеркалу в прихожей. Из стекла на него смотрел худой парень с острыми скулами и темными кругами под глазами. «Маменькин сынок». «Задрот». Так они его называли? Он оскалился своему отражению. В пустой квартире, в этой тишине, он казался себе выше, значительнее. Он – хозяин периметра. На ближайшие две недели здесь его правила. Никаких «поправь воротник», «поешь супа», «не горбись».

Он прошел в кухню, открыл холодильник, просто чтобы почувствовать волну искусственного холода. Достал банку колы, приложил к потному лбу. Тишина была густой, звенящей. Он наслаждался ею, как гурман. Он чувствовал, как пространство квартиры расширяется, подчиняясь ему. Теперь он может зайти в спальню матери. Может лечь на диван в гостиной в обуви. Может делать все, что угодно.

Идиллию разорвал резкий, требовательный звук домофона. Андрей вздрогнул, и банка с колой чуть не выскользнула из рук. Звук был наглым. Он не просил, он требовал. Взгляд Андрея метнулся к трубке на стене. Маленький грязно-белый пластиковый нарост. Вторжение началось. Он не спешил. Он сделал глоток колы, чувствуя, как сахар и кофеин ударяют в мозг. Пусть подождет. Пусть постоит там, на жаре, у подъезда. Пусть поймет, что здесь не проходной двор. Домофон заверещал снова – длинно, истерично. Андрей медленно поставил банку на стол, оставив на полировке мокрый круг – первое осознанное нарушение материнского запрета. Он пошел открывать, чувствуя, как внутри, где-то в солнечном сплетении, начинает ворочаться холодный, скользкий клубок. Не страх. Предвкушение.

Андрей нажал кнопку домофона не сразу. Он выждал три секунды. Раз. Два. Три. Только когда писк в трубке стал невыносимым, он лениво, одним пальцем, вдавил пластиковую клавишу, чувствуя, как где-то внизу, в подъездной духоте, магнитный замок неохотно размыкает челюсти.

– Третий этаж, – сказал он в пустоту и повесил трубку.

Он не стал открывать дверь квартиры заранее. Он стоял в прихожей, прислушиваясь к звукам в подъезде. Старый советский лифт гудел натужно, с металлическим скрежетом, словно поднимал не одного человека, а тонну груза. Андрей представлял, как она стоит там, в тесной кабине: рассматривает свое отражение в мутном, исцарапанном зеркале, поправляет волосы, возможно, вытирает помаду с уголка рта. Лифт звякнул и остановился. Лязгнули створки. Цокот каблуков по кафелю площадки – уверенный, жесткий ритм, выбивающий право на существование.

Андрей открыл дверь ровно в тот момент, когда ее палец занесся над звонком.

– Ох! – Ирина отшатнулась, но тут же восстановила равновесие. Она была огромной. Не в смысле веса – фигура у нее была, как с ядом отметила бы мать, «сохранившаяся», – а в смысле занимаемого объема. На ней было ярко-желтое льняное платье, слишком свободное и слишком яркое для этого серого подъезда, и огромные солнечные очки, закрывавшие пол-лица, как у кинозвезды, пытающейся скрыться от папарацци. Но скрываться она не собиралась.

– Андрюша! Боже мой, ты вырос еще на метр, что ли? – ее голос был громким, грудным, с легкой хрипотцой, которую она, видимо, считала сексуальной. Она шагнула через порог, не спрашивая разрешения, не здороваясь, а просто утверждая факт своего прибытия. И вместе с ней в квартиру ворвался запах. Это был не просто парфюм. Это была газовая атака. «Баккара» или что-то подобное – тяжелое, сладко-йодистое, с нотами жженого сахара и мускуса. Этот запах мгновенно ударил Андрею в ноздри, перекрыв кислый дух материнского корвалола. Запах чужой женщины. Дорогой, агрессивной, заявляющей о себе.

– Привет, теть Ир, – Андрей постарался, чтобы это прозвучало максимально сухо. Он остался стоять в дверном проеме, блокируя проход, но ее это не смутило. Она сдвинула очки на макушку. Глаза у нее были ярко-зеленые, обведенные слегка поплывшей от жары подводкой. Под глазами залегли тени, которые не мог скрыть даже плотный слой тонального крема. Она выглядела как женщина, которая не спала три ночи, но выпила три литра кофе и готова бежать марафон.

– Какая «тетя»? Андрюш, я тебя умоляю, мне не шестьдесят, – она махнула рукой, и браслеты на ее запястье звякнули золотым каскадом. – Зови меня Ириной. Или Ирой. Господи, какая духота! У вас что, кондиционер сдох? Я пока поднималась, думала, сварюсь заживо. Она бросила сумочку – лакированную, черную, неуместно дорогую – прямо на тумбочку, смахнув оттуда ложку для обуви. Ложка с грохотом упала на пол. Ирина даже не посмотрела вниз. – Чемодан там, у лифта. Занеси, будь лапочкой. Он неподъемный, я туда всю жизнь запихнула.

Андрей посмотрел на нее. Она уже хозяйничала перед зеркалом, взбивая волосы. Ее подмышки были влажными – темные полукруги на желтом льне. Это было неприятно и одновременно странно интимно. Она потела, как и все, но ее пот пах этими чертовыми духами.

– Конечно, – сказал он.

Он вышел на площадку. Чемодан был огромным, пластиковым, ядовито-розового цвета. Андрей схватился за ручку. Тяжелый. Килограммов двадцать пять. Что она туда положила? Кирпичи? Слитки золота бывшего мужа? Или свои разбитые надежды? Он втащил чемодан в прихожую, чувствуя, как напрягаются мышцы спины. Ирина уже исчезла в глубине квартиры. Он закрыл входную дверь. Щелчок замка прозвучал теперь иначе. Не как выстрел свободы, а как звук захлопнувшейся клетки. Теперь они были заперты вдвоем.

Андрей прошел в гостиную. Ирина стояла посреди комнаты, озираясь, как генерал, оценивающий поле битвы, которое ему не нравится.

– М-да, – протянула она. – У Ольги ничего не меняется. Этот ковер я помню еще когда ты пешком под стол ходил. Андрюш, воды дай, умираю. Холодненькой. Она скинула босоножки. Просто так, посреди ковра. Одна босоножка упала на бок, другая осталась стоять, демонстрируя стертую подошву. Ее ступни были ухоженными, с ярко-красным педикюром, но пальцы были слегка деформированы узкой обувью. Косточки. Андрей отметил это с мстительным удовлетворением. Возраст. Она стареет. Она – развалина, прикрытая дорогими тряпками.

– Сейчас, – он пошел на кухню. Его раздражало, как легко она превратила его в прислугу. «Занеси», «дай воды». Она даже не смотрела на него, когда говорила. Он был функцией. Мебелью, которая умеет носить тяжести. Он налил воду из фильтра в стакан. Лед? Нет, обойдется. Вода была теплой. Когда он вернулся, она уже сидела в его кресле. В его кресле, где он по вечерам играл в приставку. Она закинула ногу на ногу, и подол платья задрался, открывая колено и часть бедра. Кожа там была белой, чуть дряблой на внутренней стороне.

– Держи.

Она взяла стакан обеими руками, так что ее пальцы коснулись его пальцев. Ее кожа была горячей и сухой. Андрея словно током ударило, он отдернул руку быстрее, чем следовало. Ирина заметила это. Она посмотрела на него поверх стакана, и в ее зеленых глазах мелькнуло что-то новое. Не рассеянность, а острый, оценивающий интерес. Словно она впервые увидела его целиком.

– Ты нервный какой-то, Андрюш, – сказала она тихо, делая глоток и оставляя на стекле жирный красный след губ. – Девушка есть? Или мама не разрешает?

Она улыбнулась. Улыбка была кривой, покровительственной. Она дразнила его. Она играла с ним, как скучающая кошка с клубком, не подозревая, что внутри клубка – бритвенные лезвия.

– Есть, – солгал он, глядя ей прямо в переносицу. – Просто жарко.

– Жарко, – согласилась она, медленно облизывая губы. Капля воды скатилась по ее подбородку, упала на грудь, впиталась в желтую ткань, делая ее прозрачной. – Адски жарко. Ну, показывай, где я буду спать. Надеюсь, кровать не скрипит? Я сплю чутко.

Андрей смотрел на мокрое пятнышко на ее груди. В его голове что-то щелкнуло. Мебель начала переставляться. Она думает, что она здесь королева. Она думает, что он – забитый мальчик. Пусть думает.

– Пойдем, – сказал он, кивнув в сторону спальни. – Тебе понравится. Там… тихо.


К девяти вечера квартира превратилась в парник. Солнце ушло, но бетонные стены панельки продолжали отдавать накопленный за день жар. Воздух был неподвижен, тяжел и плотен, как вода в стоячем пруду.

Андрей сидел в своей комнате, пытаясь сосредоточиться на экране телефона, но это было бесполезно. Звуки квартиры изменились. Раньше это было тихое шуршание материнских тапочек или бубнеж телевизора. Теперь звуковой ландшафт был захвачен. Из ванной доносился шум воды – мощный, ровный гул, словно там прорвало плотину. И сквозь этот гул пробивался голос. Ирина пела. Она выводила какую-то попсовую мелодию десятилетней давности, фальшивя на высоких нотах, с наслаждением растягивая гласные. Это было пение человека, который абсолютно уверен, что его никто не слышит, или которому плевать, что его слышат. Это «ла-ла-ла» вибрировало в тонких перегородках, ввинчиваясь Андрею в мозг.

Он надел наушники, включил музыку, но даже сквозь басы чувствовал эту вибрацию чужого присутствия. Она мылась уже сорок минут. Сорок минут воды, пара и этого бесстыдного, громкого вокала. Вода наконец стихла. Щелкнула задвижка. Андрей стянул наушники, повинуясь инстинкту хищника – контролировать перемещение объекта.

Дверь ванной распахнулась, выпуская в коридор клубы пара, подсвеченные желтым светом лампы. Ирина вышла, заматывая на ходу голову полотенцем в гигантский белый тюрбан. На ней был короткий махровый халат, едва прикрывающий бедра. Ноги, распаренные горячей водой, казались красными, налитыми кровью. Она столкнулась с ним в коридоре. От нее исходил такой жар, словно она была печкой-буржуйкой.

– Уф-ф, – выдохнула она, обмахиваясь ладонью. Лицо у нее было розовым, блестящим, без грамма косметики. Сейчас она выглядела старше и одновременно беззащитнее. Вокруг глаз проступила сеть мелких морщинок, кожа на шее расслабилась. – Я там устроила сауну, Андрюш. Не ходи пока, задохнешься. Она подмигнула ему – влажно, по-свойски – и прошлепала босыми ногами в спальню, оставляя на ламинате влажные следы пяток.

– Спокойной ночи, – бросила она через плечо. Дверь спальни закрылась.

Андрей постоял секунду, глядя на мокрые отпечатки ее ног. Они медленно высыхали, исчезая, но он успел запомнить их форму. Широкая стопа, длинные пальцы. Он пошел в ванную. Не потому, что ему нужно было в туалет. А потому, что она сказала «не ходи». Он вошел и сразу закрыл за собой дверь на щеколду. Здесь было как в тропиках. Влажность сто процентов. Зеркало ослепло, покрывшись плотным слоем конденсата. Кафель плакал. Воздух был густым, вкусным, пропитанным ароматами, которых раньше в этом доме не было. Гель для душа с запахом миндаля. Какой-то травяной скраб. И запах распаренного женского тела – сырой, сладковатый, животный.

Андрей глубоко вдохнул, наполняя легкие этим чужим паром. Он подошел к раковине. Его территория была оккупирована. Полочка под зеркалом, где раньше одиноко стояла его пена для бритья и зубные щетки, теперь ломилась от вторжения. Золотистые баночки, тюбики, флаконы с маслянистыми жидкостями. Она расставила их по-хозяйски, сдвинув вещи его семьи в угол. Андрей протянул руку и коснулся тяжелой стеклянной банки с кремом. Крышка была отвинчена не до конца. Он почувствовал тепло стекла – оно сохранило температуру ее рук. Андрей посмотрел в зеркало, но увидел только мутное пятно. Он провел ладонью по стеклу, прорывая «окно» в тумане. Из зазеркалья на него смотрели его собственные глаза – расширенные, темные, блестящие. Глаза вора, который проник в сокровищницу.

Его взгляд опустился ниже. На бортике раковины лежала забытая резинка для волос – свернувшаяся черная змейка с налипшим длинным светлым волосом. А рядом стояло маленькое хромированное мусорное ведерко. Крышка была слегка приоткрыта – педаль заело. Андрей знал, что не должен туда смотреть. Это было табу. Это была зона отчуждения. Грязное белье, интимная гигиена – мир, скрытый от мужчин. Он нажал на педаль. Крышка поднялась.

Сверху, на ворохе каких-то упаковок, лежал ватный диск. Он был не просто использован. Он был портретом. Ирина стирала макияж перед душем. На белой вате остался идеальный, рыжевато-бежевый отпечаток ее кожи. Тональный крем, въевшийся в волокна. Черные разводы туши, похожие на крылья мертвой бабочки. И в центре – яркое, жирное пятно помады. Того самого цвета, который был на ее губах, когда она пила из его стакана. Диск еще не высох. Он пропитался влагой ванной комнаты.

Андрей смотрел на этот кусок ваты, чувствуя, как сердце начинает биться где-то в горле. Это было грязно. Это было мерзко. Это было великолепно. Это была ее маска. Она сняла лицо и выбросила его, думая, что никто не увидит. Его пальцы, словно живя своей жизнью, потянулись к ведру. Он колебался долю секунды – брезгливость боролась с жаждой обладания. Жажда победила. Он взял диск двумя пальцами. Он был мягким, влажным и теплым. Он пах химией, воском помады и кожным салом. Запах реальной женщины, а не картинки из интернета. Андрей поднес диск к лицу. Близко, почти касаясь носа. Запах ударил в мозг сильнее любого наркотика. Это был запах ее усталости, ее возраста, ее попыток казаться моложе.

В этот момент он перестал бояться ее громкого голоса и дорогих духов. Держа в руках этот грязный кусочек ваты, он понял одну вещь: она состоит из плоти, грязи и краски. Она не богиня. Она – материал. И этот материал теперь у него в руках.

Он сунул диск в карман домашних шорт. Влажная вата прижалась к бедру сквозь тонкую ткань, обжигая кожу холодом. Андрей улыбнулся своему отражению в расчищенном куске зеркала.

– Спокойной ночи, Ирина, – шепнул он одними губами.

Он вышел из ванной, выключив свет. Темнота мгновенно поглотила следы его преступления, но запах миндаля и сырости остался на его пальцах, как несмываемое клеймо соучастника.

## Глава 2

Андрей проснулся в семь утра. Без будильника. Это была привычка, выработанная годами жизни с матерью: просыпаться до того, как она начнет греметь посудой на кухне, чтобы успеть урвать хоть час тишины. Но сегодня тишина была другой. Квартира не дышала привычным утренним застоем. Воздух был отравлен. Даже сквозь закрытую дверь своей комнаты Андрей чувствовал этот запах – смесь вчерашних тяжелых духов, которые за ночь выдохлись, превратившись в приторное послевкусие, и чего-то кислого. Вина?

Он вышел в коридор. Он двигался бесшумно, ступая на внешнюю сторону стопы – навык, отточенный в партизанской войне с материнским контролем. Дверь в спальню, где спала Ирина, была приоткрыта. Оттуда доносилось тяжелое, неровное дыхание. Она не спала как принцесса. Она спала как человек, которого вырубили пыльным мешком: с присвистом, ворочаясь, комкая простыни. Андрей прошел мимо, скользнув взглядом по щели. Он увидел только край сбитого одеяла и голую пятку, свесившуюся с кровати.

Кухня и гостиная представляли собой поле боя. Видимо, вчера ночью Ирине не спалось. Бокал с недопитым красным вином стоял на журнальном столике. На стекле остался липкий круг и отпечатки пальцев. Рядом валялась пачка тонких сигарет (мать бы убила, если бы узнала, что в доме курят) и россыпь чеков из супермаркета. Ирина была не просто неряхой. Она была стихийным бедствием. Она жила так, словно за ней должен ходить специальный человек и подбирать мусор. «Королева помойки», – подумал Андрей, чувствуя брезгливое удовлетворение.

Он налил себе кофе. Холодный, вчерашний, прямо из турки. Греть не стал – шум мог её разбудить, а ему нужно было время. Он сел в кресло (в то самое, которое она вчера оккупировала) и стал ждать. Его взгляд примагнитился к дивану. Там, среди подушек, лежал её айпад в розовом чехле-книжке и айфон. Она бросила их там вчера вечером, когда ушла спать. Беспечность. Андрей сделал глоток ледяного кофе. Как можно быть такой глупой? В телефоне вся жизнь: банки, переписки, фото, секреты. Оставить телефон в чужом доме, на столе, в комнате с практически незнакомым парнем – это было равносильно тому, чтобы оставить кошелек на лавке в парке.

Вдруг экран айфона ожил. Короткая, злая вибрация по стеклянной столешнице прозвучала как скрежет зубов. Экран загорелся холодным белым светом, разрезая полумрак зашторенной комнаты. Андрей не шелохнулся. Он просто перевел взгляд. Уведомление висело на заблокированном экране.

Сообщение от:Кирилл (Мудак) «Ира, хватит истерить. Адвокат сказал, что квартиру делим 50/50. Не строй из себя жертву, ты сама виновата, что…»

Текст оборвался. Экран погас. Андрей медленно поставил чашку на пол. Кирилл. Значит, бывшего зовут Кирилл. И записан он как «Мудак». Классика. Банальность. Пошлость. Андрей усмехнулся. В этом коротком обрывке фразы было всё, что ему нужно знать. «Хватит истерить». Значит, она истеричка. «Ты сама виновата». Значит, у неё есть чувство вины, на котором можно играть, как на расстроенном пианино. «Делим квартиру». Значит, ей некуда идти, и она в панике.

Телефон завибрировал снова. Сообщение от:Маша Работа «Ириш, ты как? Начальник спрашивал, когда ты выйдешь. Я прикрыла, сказала, что ты заболела, но долго врать не смогу».

Андрей смотрел на гаснущий экран, как биолог смотрит в микроскоп на инфузорию. У нее проблемы везде. С мужем, с работой, с жильем. Она загнана в угол. Она здесь не гостья. Она беженка. А беженцы не имеют прав. Они зависят от милости принимающей стороны.

В спальне скрипнула кровать. Звук босых ног по ламинату – шлеп, шлеп, шлеп. Тяжелые, сонные шаги. Андрей мгновенно откинулся на спинку кресла, принял расслабленную позу, взял в руки книгу, которая лежала рядом (какой-то мамин детектив). Когда Ирина, зевая и почесывая бок через шелковую пижаму, вплыла в гостиную, он уже не смотрел на телефон. Он читал. Он был образцовым мальчиком. Призраком.

– Доброе утро, – прохрипела она прокуренным со сна голосом. Андрей поднял глаза. Взгляд его был ясным, пустым и вежливым.

– Доброе, – сказал он. – Телефон звонил. Кажется, по работе.

Он увидел, как дернулось её лицо. Как сонливость слетела в одну секунду, сменившись испугом. Она бросилась к столику, схватила телефон, прижала к груди, словно гранату с выдернутой чекой.

– Черт… – прошептала она, вглядываясь в экран. Андрей перевернул страницу, не читая ни строчки. «Бойся, – подумал он. – Тебе есть чего бояться».


Ирина металась по квартире еще минут двадцать. Она пила воду прямо из графина, глотала какие-то таблетки, искала зарядку. Андрей наблюдал за ней краем глаза, не меняя позы читающего интеллектуала. Наконец, жара и похмелье погнали её туда, где ей было спокойнее всего – в ванную.

– Я в душ, – бросила она, не глядя на него. – Если будет звонить Кирилл – не бери трубку. Вообще не трогай.

– Хорошо, – ответил Андрей голосом робота.

Как только за дверью ванной зашумела вода, Андрей отложил книгу. Времени было мало. Она моется долго, но рисковать нельзя. Он встал и подошел к дивану. Айпад лежал на подушке, словно забытая игрушка. Розовый чехол был слегка потерт на сгибах. Андрей сел рядом. Он не чувствовал себя вором. Он чувствовал себя исследователем, который вскрывает черный ящик разбившегося самолета. Ему нужно было понять причину катастрофы.

Он нажал кнопку «Домой». Экран вспыхнул. Введите код-пароль. Четыре цифры. Андрей усмехнулся. Люди ее поколения были удивительно беспечны в цифровой гигиене. Они ставили на пароли даты рождения, имена собак или «1234». Он посмотрел на дверь ванной. Шум воды был ровным.

Попытка первая. 1989. (Год ее рождения. Ей 37). Андрей ввел цифры быстро, не раздумывая. Экран дрогнул… и разблокировался. Рабочий стол открылся россыпью иконок с красными кружочками уведомлений.

– Тупая, – прошептал Андрей с искренним восхищением. – Какая же ты тупая.

Это было даже обидно. Он ожидал хотя бы минимального сопротивления, хотя бы года рождения сына или матери. Но нет. Она поставила свой год рождения. Это говорило о ней больше, чем любой психолог: она зациклена на себе. На своем возрасте. На своем «я».

Он быстро пролистал экраны. Фотогалерея. Мессенджеры. Банковское приложение. Он нажал на иконку «Фото». Ему не нужны были пейзажи или котики. Он искал компромат. Папка «Недавние». Селфи. Десятки селфи. Ирина в зеркале. Ирина с бокалом. Ирина в машине. На большинстве фото она пыталась улыбаться, но глаза оставались испуганными. Он пролистал ниже. Скриншоты переписок. Она скринила ссоры с мужем и отправляла их подругам.«Посмотри, что он пишет! Он хочет оставить меня без копейки!»

Еще ниже. Папка «Скрытое». Андрей замер. Сердце толкнулось в ребра. В папке «Скрытое» обычно прячут то, за что стыдно. Он нажал. Папка была запаролена. Face ID. Черт. Он не мог открыть её без лица Ирины. Андрей стиснул зубы. Там было самое интересное. Нюдсы для любовника? Фото синяков? Что она прячет? Он отложил эту мысль на потом. Главное – он знал, что секрет есть.

Он вышел из галереи и открыл Telegram. Список чатов был красноречив. Сверху закреплен чат «Кирилл (Мудак)». Ниже – «Машка (Ноготочки)». Еще ниже – «Ольга» (его мать).

Он открыл чат с матерью. Последнее сообщение от Ирины было вчера, когда она приехала. «Олечка, спасибо тебе огромное. Ты меня спасла. Я не знаю, что бы я делала. Андрюша такой милый, встретил, помог. Я постараюсь не мешать». Ответ матери:«Живи сколько надо. Андрея строй, он ленивый. Если что – звони».

– Ленивый, – прошипел Андрей. – Ну спасибо, мама.

Он вышел из чата с матерью. Его интересовал Кирилл. Он открыл переписку с мужем. Это была хроника войны.Кирилл: «Ты больная. Тебе лечиться надо». Ирина: «Верни деньги, которые ты снял со счета! Это на отпуск!» Кирилл: «Какой отпуск, Ира? Мы разводимся. Проспись». Ирина: «Я тебя ненавижу. Я потратила на тебя лучшие годы». Кирилл: «Твои лучшие годы прошли еще до меня».

Андрей читал это, чувствуя холодное торжество. Ее унижали. Регулярно, методично. И самое главное – она продолжала писать ему. Она не блокировала его. Она отвечала, оправдывалась, нападала. Она была зависима от этого конфликта. Взгляд Андрея зацепился за сообщение недельной давности.Кирилл: «Если ты еще раз появишься у меня на работе пьяная, я вызову полицию. И расскажу всем про твоего "тренера"».

Тренера? Андрей прищурился. Измена? Шум воды в ванной стих. Андрей мгновенно свернул приложения. Дважды нажал «Домой», смахнул вкладки из памяти, чтобы она не увидела, что они были открыты. Блокировка. Он положил айпад на подушку. Точно так же, под небольшим углом, как он лежал. Схватил свою книгу. Сердце стучало ровно, мощно. Адреналин делал зрение кристально четким.

Дверь ванной открылась.

– Андрюш! – крикнула Ирина. – У тебя фена нет? Я свой забыла.

Андрей медленно поднял глаза от страницы, которую не читал.

– У мамы в комоде, во втором ящике, – ответил он спокойно.

Он смотрел на неё – мокрую, в халате, с полотенцем на голове. Теперь он знал пароль. Он знал про «тренера». Он знал, что муж считает её алкоголичкой. Она была открытой книгой. И он только что прочитал оглавление.


Завтрак проходил в атмосфере липкой, тягучей лени. Ирина, высушив волосы (теперь они лежали пышной, но слегка хаотичной копной), вышла на кухню в шелковом халате цвета пыльной розы. Халат был коротким, и, что хуже (или лучше), она явно не надела под него белье. Шелк струился по ее телу, подчеркивая тяжесть груди и очертания сосков. Она вела себя так, словно была одна. Или, что точнее, словно Андрей был котом или фикусом.

Она стояла у плиты, пытаясь сварить яйцо, но ее движения были нескоординированными. Руки слегка дрожали – похмелье давало о себе знать.

– У вас турка совсем убитая, – пожаловалась она, не поворачиваясь. – Ручка шатается. Как Ольга в этом живет?

Она потянулась за солью к верхней полке. Халат предательски разошелся. Андрей, сидевший за столом с пустой тарелкой, получил панорамный вид. Бедро. Ягодица. Полоска бледной кожи на боку. Он смотрел. Спокойно, не отводя глаз. Он фиксировал каждую неровность кожи, каждую синюю венку под коленом. Это было тело, которое уже начало сдавать позиции гравитации, но отчаянно цеплялось за молодость.

Ирина повернулась, держа в руках солонку. Халат остался распахнутым, обнажая левую ногу почти до талии. Она этого не заметила. Или ей было плевать. Она села напротив него, закинув ногу на ногу. Шелк скользнул еще выше.

– Ты чего такой молчаливый? – спросила она, разбивая яйцо ложкой. Желток тут же растекся. – Черт… Все через одно место сегодня.

Андрей медленно отпил кофе.

– Я думаю, – сказал он.

– О чем? О девочках? – она усмехнулась, отправляя в рот кусок белка. Крошка яйца прилипла к ее нижней губе.

– О Кирилле, – произнес Андрей.

Ирина замерла. Ложка зависла на полпути ко рту.

– О Кирилле? – переспросила она, и в ее голосе звякнул металл. – С чего бы это? Ты его даже не видел.

– Мама рассказывала, – солгал Андрей легко, как дышал. – Она говорила, что он сложный человек. Жесткий.

Ирина фыркнула, возвращаясь к еде, но напряжение никуда не делось.

– «Сложный» – это мягко сказано. Он эгоист. Нарцисс. Думает только о себе и своих деньгах. – Она потянулась за кофейником. Рука предательски дрогнула, и темная капля упала на скатерть. – Черт! – выдохнула она раздраженно.

Андрей подался вперед. Совсем чуть-чуть.

– У тебя руки дрожат, – заметил он. Голос был мягким, почти заботливым. – Ты плохо спала? Или… вчера было слишком много вина?

Ирина подняла на него глаза. В них плеснулась злость.

– Я просто устала, Андрей. У меня стресс. Развод – это не прогулка в парке.

– Я понимаю, – кивнул он. – Просто… Кирилл, наверное, использует это против тебя?

– Что «это»? – она прищурилась.

– Ну… твою эмоциональность. – Андрей сделал паузу, подбирая слова, которые он прочел в ее телефоне полчаса назад. – Мужчины, они ведь примитивны. Если женщина плачет или кричит, они сразу вешают ярлык. «Истеричка». «Больная». Или говорят, что ей лечиться надо.

Лицо Ирины побледнело. Удар попал в цель. Он процитировал сообщение Кирилла почти дословно. Она медленно опустила ложку на тарелку.

– Откуда ты… – начала она, но осеклась. Мать могла рассказать. Ольга могла передать их разговоры.

– Я просто предполагаю, – Андрей пожал плечами, невинно глядя ей в глаза. – Обычно так говорят, когда хотят обесценить. Сказать, что твоё время прошло. Что ты уже… не та.

В кухне повисла тишина. Слышно было только, как гудит холодильник и как где-то за окном кричит ворона. Ирина смотрела на него. Впервые за это утро она действительно смотрела на него. Она увидела не сына подруги. Она увидела молодого мужчину, который сидит напротив, смотрит на нее тяжелым, немигающим взглядом и говорит вещи, которые режут по живому. Она вдруг осознала свою позу. Осознала распахнутый халат. Голую ногу. Отсутствие белья. Её взгляд метнулся вниз, на свою грудь, потом снова на Андрея. В его глазах не было детского смущения. Там был холодный, оценивающий интерес.

Медленным, почти судорожным движением Ирина потянула края халата, запахивая их на груди. Она затянула пояс туже, чем требовалось. Спрятала ноги под стул. Этот жест был признанием поражения. Она закрылась. Она признала в нем угрозу.

– Ты слишком умный для своего возраста, Андрюша, – сказала она тихо. Голос был сухим, лишенным прежней игривости. – Ешь давай. Остынет.

Андрей улыбнулся – только уголками губ.

– Приятного аппетита, Ира. Он вернулся к своей тарелке, чувствуя, как внутри разливается горячее, пьянящее чувство власти. Она спряталась. Она испугалась. Она поняла.

## Глава 3

К одиннадцати вечера квартира превратилась в газовую камеру. Солнце давно село, но бетонные плиты дома продолжали отдавать накопленный жар, как остывающая печь. Воздух в коридоре стоял плотной, неподвижной стеной. Андрей сидел в своей комнате в одних трусах, чувствуя, как по спине медленно ползет капля пота. Дверь была приоткрыта. Он слушал.

В квартире было темно. Мать всегда экономила электричество, и эта привычка въелась в стены. Горел свет только в прихожей – тусклая лампа под потолком, бросающая желтые тени на старые обои. Ирина вышла из кухни. Андрей услышал шарканье ее тапочек. Она двигалась тяжело, устало. В эти дни она вообще двигалась так, словно гравитация действовала на нее сильнее, чем на остальных. Щелкнул выключатель ванной. Загудел вентилятор вытяжки – бесполезный, забитый пылью механизм, который только гонял горячий воздух по кругу. Звук задвижки. Металлический, сухой щелчок. Баррикады возведены.

Андрей подождал минуту. Потом еще одну. Зашумела вода. Сначала робко, потом мощным потоком, ударяя в эмаль ванны. Он встал. Его босые ноги знали карту пола наизусть. Он знал, какая половица скрипит у входа в кухню (третья от стены), и где ламинат вспучился «горбом» в коридоре. Он вышел из комнаты, ступая мягко, перекатываясь с пятки на носок. Хищник на мягких лапах.

В коридоре пахло смесью ее духов и влажной штукатурки. Андрей подошел к выключателю в прихожей и нажал клавишу. Темнота стала абсолютной. Только из-под двери ванной и по периметру косяка пробивался яркий, режущий глаза электрический свет. Андрей замер, привыкая к мраку. Теперь он был невидим. А она – там, в ярко освещенном боксе, как лабораторная мышь.

Он подошел к двери вплотную. Эта дверь была ровесницей Андрея. Дешевая, пустотелая, покрытая пленкой «под дерево», которая от времени начала отслаиваться по краям. Мать давно хотела поменять двери, но «всё не было денег». Сейчас Андрей был благодарен этой бедности. Он медленно провел взглядом по косяку. Дом «гулял». Панельные многоэтажки живут своей жизнью – они оседают, кренятся, дышат от перепадов температур. А эта аномальная жара доконала дешевую столярку. Дверное полотно слегка деформировалось. Снизу, у порога, оно прилегало плотно, разбухнув от влаги. Но сверху…

Андрей скользнул взглядом вверх, вдоль петлевой стороны. Там, на уровне его плеча, между косяком и полотном светилась тонкая, едва заметная линия. Щель. Дверь провисла на петлях и отошла от рамы. Совсем чуть-чуть. Миллиметра на три-четыре. При свете дня этого не было видно. Глаз замыливался. Но сейчас, в полной темноте коридора, этот луч света был подобен маяку.

Андрей задержал дыхание. Сердце ударило в ребра – гулко, тяжело. Один раз, второй. Он не планировал этого. Правда, не планировал. Он просто шел попить воды. Но инстинкт оказался сильнее. Он медленно, сантиметр за сантиметром, приблизил лицо к двери. Свет ударил по сетчатке. Щель была узкой, но удачной. Она находилась под углом. Если прижаться к косяку левым глазом, можно было увидеть сектор обстрела: край раковины, кафельную стену с жутким цветочным орнаментом и… зеркало. Зеркало висело на противоположной стене. Оно запотело, но не полностью. Нижняя часть была чистой.

Андрей прижался щекой к прохладному наличнику. Дерево пахло пылью. Сначала он видел только пар. Клубы белого тумана, поднимающиеся от ванны. Потом рука. Бледная, мокрая рука поднялась из воды и легла на бортик ванны. Пальцы с красным маникюром сжались, царапая эмаль. Андрей сглотнул. Горло пересохло мгновенно. Звук воды изменился. Кран закрыли. Наступила тишина, нарушаемая только гудением вентилятора и тихими всплесками.

– Черт… – глухой, сдавленный шепот Ирины. Она была там. В метре от него. Голая. Беззащитная. Андрей почувствовал, как кровь отливает от головы и устремляется вниз, в пах. Это была реакция не на эротику. Это была реакция на доступность. Барьер между ними – этот кусок прессованной стружки – был фикцией. Он стоял в темноте, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Он нашел брешь в ее обороне.

Внутри ванной что-то плеснуло. Тяжело, лениво. Андрей чуть сместил голову, пытаясь расширить угол обзора. Дерево двери скрипнуло. Совсем тихо, на грани слышимости. В ванной замерли. Андрей превратился в статую. Он не дышал. Если она сейчас спросит «Кто там?» – всё рухнет. Но она не спросила. Вместо этого раздался глубокий, судорожный вздох. А затем – ритмичный плеск воды. Хлюп. Хлюп. Хлюп. Андрей закрыл глаза на секунду, представляя то, что не мог увидеть. Она не мылась. Люди так не моются. Он снова открыл глаз и прильнул к щели. Деревянный косяк врезался в скулу, но он не чувствовал боли. Весь мир сузился до узкой полоски света шириной в четыре миллиметра.

Внутри ванной, в этом кафельном склепе, Ирина начала двигаться. Сначала он увидел только всплеск. Ее колено – блестящее, мокрое, острое – поднялось над водой и тут же опустилось. Вода ударила в борта ванны. Тяжелый, инертный звук. Она не нежилась в пене. Она вообще не расслаблялась. Андрей сместил угол обзора, ловя отражение в нижней части запотевшего зеркала. Он увидел ее лицо. Оно было искажено. Брови сведены к переносице, губы плотно сжаты, превратившись в тонкую нитку. Это было лицо человека, которому больно. Или который готовится принять горькое лекарство.

Ее рука скользнула под воду. Резко, без прелюдий. Вода заволновалась, пошла рябью. Андрей услышал ритмичный плеск. Не хаотичный шум купания, а монотонный, нарастающий звук. Хлюп-шлеп. Хлюп-шлеп. Он видел, как напряглась ее шея. Жилы натянулись под мокрой кожей. Она запрокинула голову, упираясь затылком в жесткий бортик ванны. Рот приоткрылся, жадно хватая влажный воздух.

Андрей почувствовал, как его плавки становятся тесными. Ткань врезалась в пах, причиняя почти болезненное давление. Его рука сама, рефлекторно, скользнула под резинку домашних шорт. Его член был твердым, горячим, пульсирующим. Это была чистая физиология. Реакция собаки Павлова на лампочку. Он видел самку, которая была доступна, пусть и визуально. Он сжал свой ствол. Движения его были резкими, сухими и кожа ладони грубо терлась о крайнюю плоть. Но эта грубость была нужна. Она рифмовалась с тем, что происходило за дверью.

Ирина ускорила темп. Теперь Андрей видел, как вода выплескивается через край ванны, шлепаясь на кафельный пол. Ей было плевать на лужи. Ей было плевать на всё. Она начала издавать звуки. Это были не стоны из фильмов для взрослых. Это было тихое, скулящее мычание, которое прорывалось сквозь сжатые зубы.

– Н-н-гх… Сука… – выдохнула она. Ругательство резануло слух. Она ненавидела себя в этот момент? Или ненавидела бывшего мужа? Или весь этот мир? Андрей двигал рукой быстрее, подстраиваясь под рваный ритм ее дыхания. Он смотрел на ее лицо в зеркале. Глаза Ирины были зажмурены так сильно, что вокруг них собрались лучики морщин. Она терзала себя. Она искала кнопку «выкл» в своем мозгу, и эта кнопка находилась у нее между ног.

В коридоре было темно и тихо, только тяжелое дыхание Андрея и влажные шлепки его ладони о плоть нарушали тишину. Сердце колотилось в горле, заглушая шум воды. Напряжение нарастало. Как электрический гул перед грозой. В ванной Ирина вдруг выгнулась дугой. Вода с шумом схлынула, обнажив ее грудь – бледную, тяжелую, с напрягшимися темными сосками. Она сунула кулак свободной руки в рот, закусывая костяшки пальцев, чтобы заглушить крик. Тело ее дернулось. Один раз. Второй. Судорога прошла по ногам, вода вспенилась.

– М-м-м-м! – глухой стон в кулак.

Андрей не выдержал. Вид ее дрожащего тела, этот задушенный стон, эта животная, жалкая и прекрасная беспомощность – это стало триггером. Его накрыло. Он сжал руку сильнее, до побеления костяшек, и сделал последние три рывка. Резких, злых. Семя выплеснулось толчками – горячее, липкое. Оно попало на его пальцы, на резинку трусов, капнуло на пыльный пол коридора. Андрей замер, прижавшись лбом к косяку. Он дышал открытым ртом, хватая воздух, как рыба, выброшенная на берег. Ноги дрожали.

За дверью наступила тишина. Всплески прекратились. Ирина тяжело, со всхлипом выдохнула и, судя по звуку, обмякла, сползая под воду.

– Господи… – прошептала она еле слышно. В голосе была пустота.

Андрей стоял в темноте, глядя на свою руку, покрытую белесой жидкостью. Он чувствовал запах спермы – резкий, хлорный запах жизни, смешавшийся с запахом старой древесины. Он только что трахнул ее. Без ее ведома. Без ее согласия. И она, сама того не зная, только что кончила для него.

Он вытер руку о футболку. Грязно. Грубо. Но на лице его медленно расползалась улыбка. Злая, торжествующая улыбка хозяина, который только что узнал главный секрет своего питомца.


Звук вынимаемой пробки из слива прозвучал как сигнал воздушной тревоги. Вода с шумным, утробным чавканьем устремилась в канализацию. Андрей вздрогнул. Транс спал. Реальность вернулась: он стоял в темном коридоре, с липкой рукой и спущенными шортами, а в двух метрах от него женщина сейчас выйдет из ванной.

Он метнулся в свою комнату. Бесшумно, как тень. Дверь за собой прикрыл, но не до конца – оставил щель. Включил ночник. Свет резанул глаза. Он быстро вытер руку влажной салфеткой, вытащенной из пачки на столе. Салфетка пахла дешевой ромашкой – запах, который теперь навсегда свяжется в его мозгу с возбуждением. Скомкал бумагу, кинул в мусорное ведро под столом. Сердце все еще колотилось, отдаваясь гулкими ударами в ушах. Но в голове наступила кристальная, ледяная ясность. Такое бывает после разрядки. Гормоны схлынули, оставив место холодному расчету.

В коридоре скрипнула дверь ванной. Шарканье тапочек. Тяжелое, ленивое. Ирина не пошла в спальню. Она свернула на кухню. Андрей слышал, как звякнуло стекло графина о стакан. Он надел футболку. Пригладил волосы. Вдохнул-выдохнул. Пора.

Он вышел из комнаты. На кухне горел только свет вытяжки над плитой – тусклый, интимный полумрак. Ирина стояла у стола, опираясь на него бедром. Она пила воду – жадно, большими глотками, запрокинув голову. По шее текла капля, но она не вытирала её. Она выглядела… размагниченной. Плечи опущены. Халат запахнут кое-как, пояс болтается. Лицо – чистое, распаренное до красноты, беззащитное. Глаза слегка остекленевшие, смотрят в пустоту. Это был вид человека, пережившего маленькую смерть. Вид женщины, которая только что получила свои три секунды счастья и теперь возвращается в серую реальность.

Андрей шагнул через порог.

– Не спится? – спросил он тихо.

Ирина вздрогнула так сильно, что вода выплеснулась из стакана на ее руку.

– Господи! – выдохнула она, прижимая свободную руку к груди. – Андрей… Ты меня до инфаркта доведешь. Зачем так подкрадываться?

Андрей прошел к холодильнику, нарочито спокойно. Он двигался плавно, уверенно.

– Я не подкрадывался. Я хожу по своей квартире. Он достал пакет сока. Налил себе, не глядя. Его взгляд был прикован к ней. – Ты красная вся, – заметил он буднично, делая глоток. – Перегрелась?

Ирина провела тыльной стороной ладони по щеке. Той самой ладонью, костяшки которой она кусала десять минут назад. Андрей заметил на суставах указательного и среднего пальцев свежие красные отметины – следы зубов.

– Вода горячая, – пробормотала она, отводя взгляд. – Решила… расслабиться. Мышцы забились.

– Помогло? – спросил Андрей. Он смотрел ей прямо в глаза. Вопрос был двусмысленным, но интонация оставалась невинной.

Ирина замялась. Она чувствовала какой-то подвох, но не могла понять, где он. Ее мозг, затуманенный эндорфинами, работал медленно.

– Да. Немного. – Она поставила стакан на стол. Рука ее все еще слегка дрожала – остаточный тремор после оргазма. – Ладно, пойду я. Сил нет.

Она оттолкнулась от стола и пошла к выходу. Проходя мимо Андрея, она оказалась в его «зоне поражения». Близко. Очень близко. От нее пахло гелем для душа и тем особым, пряным, мускусным запахом разогретого женского тела, который не смывается водой. Запах секса. Запах соло-секса. Андрей вдохнул этот аромат, не скрываясь.

– Спокойной ночи, Ира, – сказал он ей в спину. Она остановилась в дверях. Обернулась. В полумраке кухни глаза Андрея блестели. Он улыбался. Но не губами, а одними глазами. Это была улыбка человека, который знает секрет фокуса.

– Спокойной, – бросила она нервно и поспешила в коридор, плотнее запахивая халат.

Андрей остался один. Он посмотрел на стакан, который она оставила. На ободке снова был след – не помады, а просто влажный отпечаток губ. Он подошел к столу. Взял ее стакан. Медленно, глядя на пустой коридор, он приложил губы к тому месту, где касались ее губы. Допил остатки ее воды. Она думала, что была там одна. Но теперь он был там с ней.

– Моя, – прошептал он в тишину кухни.

## Глава 4

Утро началось не с кофе, а с истерики. В десять утра у Ирины была встреча с адвокатом. «Акула», как она его называла. Человек, который должен был вырвать у Кирилла квартиру, машину и дачу. Ирина готовилась к этой встрече, как к выходу на красную дорожку или на эшафот. Она надела строгое платье-футляр цвета мокрого асфальта, которое сидело на ней как вторая кожа. Слишком плотная кожа для тридцатиградусной жары. Ткань впивалась в подмышки, собиралась складками на животе, когда она садилась. На лице – боевая раскраска. Тон, пудра, жесткий контуринг скул. Она хотела выглядеть железной леди. Но руки у «леди» тряслись так, что она дважды уронила тушь в раковину.

Андрей сидел в прихожей на банкетке, лениво шнуруя кеды. Он никуда не собирался, просто ему нравилось наблюдать за этим спектаклем. Ирина металась между зеркалом и тумбочкой.

– Так, папка с документами… Паспорт… Свидетельство о браке… Господи, где эта чертова выписка из банка? А, вот она.

Она схватила со столика сумку – ту самую, лакированную, дорогую. Запихнула туда бумаги, едва не помяв углы.

– Всё, я побежала. Адвокат берет триста долларов в час, если я опоздаю, он меня сожрет вместо мужа. Она сунула ноги в туфли на шпильке. Лодыжки отекли, ремешки врезались в кожу, но она терпела. Красота требует жертв. Война требует жертв.

Она протянула руку к ключнице, висевшей на стене. Крючок в форме бронзового ключика. Мать всегда вешала запасной комплект туда. Рука Ирины хватанула воздух. Крючок был пуст.

– Не поняла, – пробормотала она, нахмурившись. Она пошарила рукой по полке под зеркалом. Расчески, помады, чеки, мелочь. Ключей не было. – Андрей? – в голосе прорезались нотки паники. – Ты не видел ключи? Те, что Ольга мне оставила. С красным брелоком.

Андрей поднял голову. Лицо его было абсолютно спокойным, даже слегка скучающим.

– Нет. Ты же вчера ими открывала. Куда положила, там и лежат.

Ирина замерла. Вчера она пришла немного пьяная, зашла в ресторан по дороге. Она помнила, как долго не могла попасть в замочную скважину, как ругалась шепотом. Но куда она их потом делала?

– Я вешала их сюда! – она ткнула пальцем в пустой крючок. – Я точно помню! Или… или на тумбочку. Она начала перебирать вещи на тумбочке, уже быстрее, нервнее. Смахнула на пол стопку рекламных буклетов. Пусто.

– Черт, черт, черт! – голос сорвался на визг. – Мне выходить через пять минут! Андрей, помоги мне!

Андрей медленно встал. Он потянулся, хрустнув суставами.

– Ир, успокойся. Они не могли испариться. Посмотри в сумке. Может, ты их уже убрала? – Я не убирала! Я только что положила документы!

Но она все равно схватила сумку. Рванула молнию. Перевернула её над банкеткой. Содержимое сумки вывалилось наружу с жалким стуком. Косметичка, кошелек, пачка влажных салфеток, тампоны, блистер аспирина. Ключей от квартиры не было.

Ирина смотрела на эту кучу барахла, и её лицо медленно багровело. Пот проступил сквозь слой пудры над верхней губой.

– Этого не может быть… – прошептала она. – Я схожу с ума. Я точно помню… Она начала шарить по карманам висевшего на вешалке жакета, заглядывать в обувь. Это были движения загнанного зверя. Хаотичные, бессмысленные.

Андрей стоял, прислонившись плечом к косяку, скрестив руки на груди. Он наблюдал за тем, как «железная леди» рассыпается на куски из-за куска металла. Он знал, где ключи. Пять минут назад, пока она красила ресницы в ванной, он легким движением смахнул их с тумбочки в свой кроссовок, стоявший в углу. А потом, когда она отвернулась к зеркалу, незаметно пнул этот кроссовок под обувную полку. Это было так просто. И так эффективно.

– Может, ты их в дверях оставила? – предположил он заботливо. Ирина метнулась к входной двери. Пусто. Замок был заперт изнутри на вертушку.

– Нет! Нет их! – она ударила ладонью по двери. – Сука! Почему всё так?! Почему именно сегодня?!

Она повернулась к нему. В глазах стояли слезы. Тушь потекла в уголке глаза. – Андрей, я не смогу выйти, у вас решетка на лестничной клетке. Я заперта. У тебя есть твои ключи? Открой мне!

– Мои у мамы, – соврал он глазом не моргнув. – Она забрала свой комплект, а мне оставила твой. Мы же договаривались, что я буду дома сидеть.

Это была ложь. Его ключи лежали у него в кармане шорт. Он чувствовал их холодную сталь бедром. Но он не собирался ее выпускать так просто.

– Ты что, потеряла ключи в квартире? – в его голосе прозвучало легкое осуждение. – Ир, ты вчера… ну, ты была не в форме. Может, ты их в мусорку выкинула? Или в холодильник положила? С пьяных глаз всякое бывает.

Ирина замерла.

– Я не была пьяная, – огрызнулась она, но неуверенно. – Я выпила два бокала…

– Три, – поправил он мягко. – Ты мне похвасталась. И потом еще добавила ночью. Я слышал, как звенели бутылки. Она покраснела. Он бил точно в цель. Чувство вины смешалось с паникой.

– Я пойду посмотрю на кухне, – сказала она убитым голосом.

Как только она скрылась за поворотом коридора, Андрей действовал молниеносно. Он наклонился, сунул руку под обувную полку, выудил ключи из кроссовка. И положил их на тумбочку. На самое видное место. Прямо по центру, рядом с вазой для мелочи. Там, где она искала три раза.

Через минуту Ирина вернулась. Она была в отчаянии.

– Нету. Нигде нету. Я опоздаю. Адвокат уедет. Кирилл выиграет. Я дура. Господи, я полная дура… Она закрыла лицо руками, готовая разрыдаться.

– Ир, ты чего? – голос Андрея был полон искреннего удивления. Он указал пальцем на тумбочку. – Вот же они. Лежат.

Ирина отняла руки от лица. Она уставилась на ключи. Бронзовый металл блестел в свете лампы. Красный брелок ярко выделялся на темном дереве.

– Что?.. – она моргнула. – Их… их здесь не было. Я смотрела. Я рукой проводила!

– Ну как не было? – Андрей усмехнулся, но по-доброму, как усмехаются над старой бабушкой, забывшей очки на лбу. – Они тут и лежали. Ты просто нервничаешь. Смотришь и не видишь.

Ирина подошла к тумбочке, словно в трансе. Она протянула руку и коснулась ключей, проверяя их реальность. Холодные. Настоящие.