Радик Яхин
Атомная бомба

Сначала пришел свет. Не ослепительная вспышка, а скорее заползание дня туда, где его быть не должно. Джонатан Вейс открыл глаза, прижавшись к резиновым окулярам перископа, и увидел, как ночь на дне пустыни Хорнада-дель-Муэрто растворилась за одну сотую секунды. Он не видел солнца – он видел идею солнца, рожденную в бездне человеческого гения и отчаяния. Его сетчатка запеклась, но он не мог оторваться. За светом пришла тишина. Глубокая, всепоглощающая, длившаяся ровно столько, сколько требовалось ударной волне, чтобы преодолеть десять миль. И тогда до него донесся гром. Не раскат, а сухой, жестокий удар по барабанным перепонкам, по ребрам, по земле под ногами. Башня из стальных ферм, где минуту назад висел их «Гаджет», исчезла. На ее месте поднималась нога чудовища – гигантский, вращающийся столб огня и песка, увенчанный расширяющейся шапкой гриба, который навсегда изменит ботанику кошмаров. «Господи, – прошептал кто-то позади, и это был голос физика, атеиста, – мы все… согрешили». Джонатан не ответил. Он чувствовал вкус металла на языке – вкус страха и ионизированного воздуха. Он думал не о тринитите, не об уравнениях и не о войне. Он думал о лице своей маленькой дочери, Элизы, спавшей сейчас в трех тысячах миль к востоку. Какой мир он только что для нее построил? В его ушах, поверх звона, возникло иное звучание – назойливое, размеренное тиканье гигантских часов, которые только что были заведены и которые уже нельзя было остановить. Физика свершилась. История затаила дыхание. А мораль… мораль оплавилась, как опоры той башни. Он медленно отшатнулся от перископа, оставляя на нем отпечатки вспотевших ладоней. «Что мы наделали?» – этот вопрос висел в воздухе бункера гуще радиоактивной пыли. Ответа не было. Был только растущий, живой гриб, пожирающий небо. И тиканье.

За два года до грома, в декабре 1942-го, холод в Чикаго был таким, что стены зданий стыли насквозь. Под трибунами заброшенного сквош-корта Университета Чикаго пульсировал иной, невидимый жар. Здесь, в «Политехнической лаборатории», группа людей под руководством Энрико Ферми возводила не устройство, а возможность. Сложенные из графитовых кирпичей, пропитанных ураном, блоки росли в причудливую сферу. Это не было оружием. Это был эксперимент. Вопрос, высеченный на скрижалях науки: можно ли контролировать цепную реакцию? Джон Логан, двадцатипятилетний гений-теоретик, бегал по периметру, сверяя расчеты. Его пальцы дрожали не от холода. Он понимал: они стоят на пороге. Не войны, а новой эры. Если сегодня они добьются критичности, мир разделится на «до» и «после». Момент настал. Последний, поглощающий нейтроны кадмиевый стержень был извлечен. Счетчики щелкали все быстрее, их стрелки поползли вправо, сливаясь в гудящий звук. Реактор заработал. Цепная реакция пошла. Самоподдерживающаяся. Контролируемая. В тишине, нарушаемой только монотонным щелканьем приборов, раздался звонок. Это был условный сигнал. Ферми обернулся, его обычно оживленное лицо было торжественно-спокойным. «Цепная реакция стала самоподдерживающейся», – констатировал он. Кто-то принес бутылку кьянти. Выпили молча. Логан почувствовал прилив ликования первооткрывателя и ледяную струю ужаса. Они раскололи атом. Теперь этот раскол пойдет по миру, по истории, по душам. В ту ночь он не спал. Он смотрел на спящую жену и думал о том, что только что выпустил джинна, которому еще предстоит дать имя. Имя будет «Манхэттенский проект». А джинн обретет форму.

Лос-Аламос возник из ничего, как мираж. Поселение на плоскогорье, оцепленное колючей проволокой и тайной. Сюда свозили лучшие умы планеты: Оппенгеймер, Бете, Фейнман, Теллер. Здесь, в окружении сосен и абсолютной секретности, они собирали пазл невиданной разрушительной силы. Это был кипящий котел амбиций, страхов и гениальных озарений. Анна Шмидт, единственная женщина в отделе расчетов взрывной волны, целыми днями корпела над логарифмической линейкой и горами перфокарт. Ее мир сузился до уравнений и плотности урановой сферы. Но по ночам, слушая, как ветер воет в каньонах, она писала письма брату, воюющему в Европе. Она писала о красоте гор, о скудной пище, о тоске. Ни слова о работе. Каждое ее вычисление, каждая проверенная формула приближали момент, который, как она наивно верила, спасет его жизнь, положив конец самой страшной войне. Она вычисляла радиус гарантированного уничтожения для Хиросимы. Ее брат в это время брал штурмом маленький городок в Германии. Параллельно, за океаном, в японском городе Хиросима жизнь текла своим чередом. Доктор Такаши Фудзимора, проводя утренний обход в своем госпитале, смотрел на безоблачное августовское небо и думал о нехватке медикаментов. Дети шли в школу. Торговцы раскладывали товар на рынках. Никто не знал, что их город уже выбран. Он уже был не точкой на карте, а мишенью на схеме в Лос-Аламосе. Его судьба была зашифрована в цифрах, которые выводила на бумаге Анна. Два мира, два города. Один – призрак, творящий смерть. Другой – живой, дышащий, обреченный. Их соединяла лишь тончайшая нить расчетов и чудовищная логика тотальной войны. Нить должна была оборваться 6 августа 1945 года. В 8:15 по местному времени.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.