Анастасия Вежина
Вечный соперник

Глава 1

– Предлагаю геймификацию. Создать квест для аудитории клиента.

Голос Соколова ровный, будто он читает прогноз погоды. Будто это не моя неделя без сна, не мои заметки в телефоне, не мои черновики с кривыми стрелками и цифрами на полях, а просто… воздух в переговорке.

У меня в висках поднимается тупой жар. Я не успеваю подумать – только слышу, как свой стул скребёт по полу, и слова вырываются раньше, чем я успеваю их отшлифовать.

– Эта концепция была в моём письме от прошлого понедельника.

Тишина бьёт в уши. У кого-то щёлкает ручка. Экран на стене светит холодным прямоугольником, и мне кажется, что он высвечивает меня целиком – с моим раздражением, с моим «я сейчас докажу», с моей глупой уверенностью, что справедливость здесь живёт по расписанию.

Белов не поднимает голос. Он вообще редко его поднимает. От этого страшнее.

– У вас есть доказательства? Документы с таймстемпами?

Я открываю рот – и понимаю, что в нём сухо, как после дешёвого кофе. В голове вспыхивает картинка: письмо, отправленное с телефона в метро, потом ещё одно – с правками, потом третье – уже вечером, когда я дописываю в спешке и думаю, что завтра уточню. Я знаю, что оно есть. Я знаю. Но «знаю» – не то слово, которое Белов принимает.

Я смотрю на ноутбук, будто он сейчас сам прыгнет ко мне в руки и откроет нужное письмо. У меня пропуск на шнурке цепляется за край стола, тянет вниз, щёлкает пластиком о столешницу – как издёвка.

Соколов поворачивает голову чуть-чуть. Не улыбка – намёк на неё. Спокойная ирония, как всегда, как будто он заранее знает, где у меня тонко.

– Идеи носятся в воздухе. Мы просто пришли к одному выводу.

«Мы». Как удобно. Как безопасно. Как стерильно.

Я ловлю на себе взгляды коллег – не прямые, боковые, осторожные. Те, кто боится оказаться следующими. Те, кто уже решил, что я сейчас устрою истерику. Я не устрою. Я же не такая. Я же умная. Я же держусь.

Но у меня пальцы немеют так, будто я их держу в ледяной воде. Я прокручиваю в голове: «письмо… таймстемпы… скрин…» – и вижу пустоту. В эту минуту у меня нет ничего, кроме голоса.

Белов ждёт. И в этом ожидании мне становится ясно: если я сейчас начну суетиться, метаться, оправдываться – меня запишут в «эмоциональные». В тех, с кем «сложно». В тех, кому «нужно успокоиться».

Я закрываю рот.

Внутри у меня поднимается жжение – не стыд, не страх, а чистая злость, плотная, как металлический привкус. Я сжимаю ладонь под столом так, что ногти впиваются в кожу.

Белов переводит взгляд обратно на Соколова.

– Соколов, отлично. Берите в работу. И бонус 50 тысяч.

Фраза падает спокойно, как печать на документ. Чётко. Окончательно.

Соколов кивает – ни лишнего движения. Будто эти пятьдесят тысяч уже лежали у него в кармане, и он просто подтверждает получение.

У меня внутри что-то трещит. Не громко. Так, что слышу только я.

Планёрка продолжается. Кто-то говорит про сроки. Кто-то – про клиента. Я слышу слова как через толстое стекло. Я записываю что-то в блокнот, хотя рука дрожит так, что буквы расплываются. И всё это время я чувствую на коже невидимый ярлык: «проиграла».

Когда все начинают вставать, я поднимаюсь тоже – слишком резко. Стул снова скребёт по полу. Несколько голов поворачиваются. Я не смотрю ни на кого.

Соколов проходит мимо, и я вижу его профиль – спокойный, собранный. Он даже не ускоряет шаг. Как будто у него нет причин торопиться. Как будто он не только взял мою идею – он взял темп, уверенность, право говорить первым.

Я выхожу в коридор раньше, чем лифт успевает открыть двери. Там свет ярче, воздух суше. На стенах – стекло и металл, отражения, где ты всегда чуть-чуть чужая.

Соколов идёт следом. Не догоняет – просто держится рядом, так, чтобы я это знала.

– Это была моя идея, – говорю я сквозь зубы.

Слова режут мне горло. Я ненавижу, что мне приходится это произносить вслух. Ненавижу, что я звучала на планёрке… не так. Слабее, чем хотела. Слишком резко. Слишком лично.

Он делает вид, что удивлён. Делает это красиво.

– Возможно, мы просто мыслим одинаково.

Я останавливаюсь так резко, что он вынужден остановиться тоже. Коридор узкий, стеклянная перегородка слева отражает нас двоих, как кадр из чужого фильма: я – напряжение, он – контроль.

– Ты украл и получил деньги.

Я говорю это громче, чем планировала. И сразу ощущаю, как рядом кто-то проходит – шорох шагов, лёгкое замедление. Люди всегда слышат слово «деньги». Люди всегда слышат конфликт.

Соколов усмехается. Не зло – уверенно.

– Докажи.

Одно слово. Короткое, как удар пальцем по столу. И оно попадает туда, куда нужно.

Потому что он прав.

Не в смысле «прав». В смысле – формально. В смысле – система на его стороне. И ему даже не нужно повышать голос.

Я делаю вдох. Воздух царапает горло. У меня ладони влажные, и я прячу их в карманы, как будто так можно спрятать и то, что со мной происходит.

– Я докажу, – говорю я тихо.

И ненавижу, что это звучит как обещание, которое я обязана выполнить, иначе я исчезну. Стану «той, что психанула». «Той, что придумывает». «Той, что не умеет играть».

Он склоняет голову на миллиметр – как будто отмечает этот момент, ставит галочку.

– Удачи, Воронцова.

Фамилия – как дистанция. Как напоминание, где моё место.

Он уходит, не оглядываясь. Я стою ещё секунду, пока не слышу, как глотает лифт этажи – и только тогда начинаю идти. Быстро. Резко. Как в бой.

В моём кабинете тихо. Мой стол – мой порядок. Папки ровно, ноутбук по центру, чашка – пустая. Здесь мне проще дышать.

11:00. Я вижу время на экране и думаю: «У меня есть два часа до обеда, чтобы либо вернуть себе имя, либо окончательно потерять его».

Я открываю почту. Пальцы стучат по клавиатуре слишком жёстко. Я вбиваю в поиск ключевые слова – «квест», «геймификация», «аудитория», имя клиента. Почта выдаёт десятки писем, и каждое – как маленькая пощёчина: почему я не сохранила всё в отдельную папку сразу, почему я была уверена, что никто не полезет в чужое.

Я нахожу письмо от прошлого понедельника.

Тема: «Идея по вовлечению. Черновик».

У меня в животе всё сжимается. Я кликаю. Письмо открывается – и там мои слова. Моя структура. Мой ход мысли. Даже мой дурацкий оборот «вовлечение через прохождение уровней», который я потом сама же хотела заменить.

И в строке «Копия» – его имя.

Максим Соколов.

На секунду у меня темнеет в глазах, как будто я резко встала. Я не встаю. Я сижу. Но тело решает иначе: кровь ударяет в лицо, кожа горит.

Значит, он видел.

Не «мы мыслим одинаково». Не «идеи носятся в воздухе». Он видел моё письмо. Он был в копии. Он мог ответить. Мог написать: «Даша, давай вместе». Мог даже просто спросить. Но он молчал.

И сегодня озвучил как своё.

Я сжимаю зубы так, что челюсть ноет. Соколов – не случайность. Соколов – выбор.

Я делаю скриншот. Руки вдруг становятся холодными, как у хирурга перед разрезом. Я открываю на рабочем столе папку – новую, пустую. Название набираю медленно, чтобы не ошибиться.

«Доказательства».

Сохраняю туда файл. Потом – ещё один скрин: дата, время, адресаты. Таймстемп. То, чего не было на планёрке. То, что он требовал одним словом.

Я откидываюсь на спинку стула и смотрю на экран, будто он сейчас оживёт и скажет: «Поздравляю, справедливость восстановлена». Но экран молчит.

Справедливость – не кнопка. Справедливость – это когда ты умеешь бить туда, где больно.

Я закрываю почту. Открываю календарь. Смотрю задачи на неделю – встречи, дедлайны, презентации. Всё это теперь выглядит иначе: как поле, где есть линии, правила и судья, который не видит фолов, если ты не принесёшь запись с камеры.

Соколов выиграл раунд. Я держу в руках доказательство, что он жульничал. И этого мало.

Потому что бонус уже выдан. Потому что Белов уже сказал вслух: «Соколов, отлично». Потому что в головах коллег уже случилась новая версия реальности.

Я поднимаюсь и прохожу к окну. За стеклом – серое небо, машины, люди, которые куда-то бегут. У меня внутри поднимается желание выскочить в опен-спейс и разложить всё по полочкам на общем чате. Прикрепить скрин. Написать: «Вот. Смотрите».

И тут же – другая мысль, холодная, неприятная: «И что?»

Он скажет: «Да, в копии. Но не читал». Он скажет: «Я сам пришёл к этому». Он скажет: «Совпадение». И опять всё упирается в то, что доказать можно факт письма – но нельзя доказать, что он украл мысль. Потому что мысли – не деньги. Их не помечают купюрами.

Белов любит факты. Белов любит точность. Но он ещё больше любит результат.

А результат сегодня у Соколова.

Я возвращаюсь к столу. Открываю блокнот и пишу вверху страницы одну фразу, без украшений.

«Он начал».

И ниже – коротко, как план операции: «Где он ошибётся. Где я смогу ударить». Я не расписываю. Я не даю себе удовольствия фантазировать. Я просто отмечаю точки.

Потому что эмоции – это роскошь. В «Вектор Медиа» эмоции можно позволить себе только тем, кого уже невозможно уволить.

Я – не из них.

День тянется, как резина. Я работаю. Отвечаю на письма. Созваниваюсь с подрядчиком. Составляю таблицу для проекта, который теперь официально «его». И каждый раз, когда я вижу в переписке его фамилию, у меня в груди поднимается жжение, и я заставляю себя не реагировать.

Люди проходят мимо моего кабинета, и я ловлю обрывки: «пятьдесят…», «молодец…», «Соколов…». Они не говорят про меня. И это самое гадкое.

К 19:00 офис начинает пустеть. В коридорах становится тише, свет – жёстче. Охрана ходит с привычной неторопливостью, как будто здесь никто никогда не срывался, не кричал, не решал за секунду судьбу чужого месяца.

Я собираю вещи медленно. Не потому что не спешу – потому что если я выйду сейчас, я могу увидеть Соколова. И мне не хочется проверять, что я скажу. Или что я сделаю.

Но я выхожу всё равно.

У лифта пахнет пластиком и чем-то техническим – воздухом кондиционера, пылью в шахте. Я нажимаю кнопку, и она загорается красным кружком. Мой пропуск холодит пальцы. Я перекладываю его из руки в руку, как будто это помогает не думать.

Шаги за спиной.

Я узнаю их без ошибок. Ровные. Уверенные. Не торопливые.

– Воронцова, насчёт идеи…

Его голос на вечернем этаже звучит иначе – тише, без аудитории. И от этого у меня внутри что-то напрягается. Не мягко – наоборот, как мышца перед ударом.

Я поворачиваюсь. Медленно. Чтобы не показать, что меня задело.

– Что?

Слово получается ледяным. Я рада этому. Пусть слышит. Пусть понимает: для него здесь нет «давай поговорим».

Он стоит чуть в стороне от дверей лифта, как будто не хочет загонять меня в угол. Или как будто сам выбирает дистанцию. Лицо спокойное, но в глазах – что-то… неуверенное? Не то чтобы вина. Скорее – колебание. Как человек, который подошёл к краю и не уверен, прыгать или отступить.

– Просто… хорошая была мысль.

У меня по позвоночнику проходит холод. Не от его слов – от того, как он их произносит. Будто это комплимент. Будто он имеет право.

– Ты хотел похвалить меня? – спрашиваю я.

Мой голос не повышается. Он ровный. Но внутри у меня всё натянуто, как проволока. Если он скажет сейчас что-то не то – я сорвусь. Я знаю это. И я ненавижу, что он – тот, кто может меня довести.

Он делает вдох. Я вижу, как на секунду напрягается его челюсть. И в этот момент мне хочется, чтобы он сказал: «Да, я украл. Да, я поступил мерзко». Чтобы было просто. Чтобы было честно.

Но честно – это не про него. Не сегодня.

Он смотрит на меня – не задерживается, не играет, просто фиксирует, как будто оценивает ущерб. Потом взгляд уходит в сторону, к лестничной двери.

– Ладно, – говорит он коротко.

И разворачивается.

Не к лифту. К лестнице.

Я слышу, как его шаги уходят в бетонный пролёт. Как хлопает тяжёлая дверь. Как звук гаснет. И остаюсь одна перед зеркальными дверями лифта, где отражается моё лицо – слишком собранное, слишком бледное, слишком взрослое для этой дурацкой игры «кто кого».

Лифт приезжает. Двери разъезжаются.

Я не захожу сразу. Стою и смотрю на пустую кабину, будто там сейчас появится ответ: что я должна сделать дальше.

Ответ приходит не из лифта. Изнутри.

Соколов хочет войны? Отлично. Он начал.

Глава 2

Я вижу его ещё до того, как он успевает сказать хоть слово.

Максим стоит у кофемашины, будто ему и положено занимать центр офиса, и держит стаканчик так спокойно, как держат чужие нервы. На запястье – часы. Новые. Тяжёлые. Слишком дорогие для человека, который вчера «просто предложил идею».

У меня сводит желудок. Не от кофе. От математики: пятьдесят тысяч. Мой бонус, который должен был быть моим. И вот он – на его руке, в виде циферблата.

– Красиво, да? – говорит он не мне. Коллеге рядом. Но громко, чтобы я услышала.

Я делаю вид, что мне всё равно. Подхожу к автомату, нажимаю кнопку, подставляю чашку. Пальцы на бумаге скользят – ладони чуть влажные.

– Вчерашний бонус. Решил побаловать себя, – добавляет Максим тем же ровным тоном, будто рассказывает, что купил жвачку.

Кофе начинает литься, и в этот момент я сильнее сжимаю чашку. Слишком сильнее. Пластик упрямо прогибается, струя дёргается, и тёмная капля падает на крышку, потом на мою руку.

Горячо. Неприятно. Но я даже не шевелюсь.

– Осторожнее, Воронцова, – говорит он наконец мне, с той ленивой вежливостью, от которой хочется ударить. – Обожжёшься.

Я смотрю на часы. На его запястье. Потом – ему в лицо.

– Не переживай, – отвечаю. – Я быстро учусь.

Уголок его губ поднимается. Не улыбка – отметка, что попал.

– Это полезное качество, – бросает он и уходит, не оглядываясь.

Я стою, держу чашку, а внутри всё уже решено. Не планом. Не разумом. Тем местом, где вчера меня заставили молчать, потому что «нет таймстемпов». Тем местом, где я проглотила унижение, чтобы не выглядеть истеричкой на планёрке.

Сегодня я не глотаю.

Я допиваю кофе залпом, обжигаю язык и направляюсь к своему столу так быстро, будто это просто утро вторника. Будто я не собираюсь перейти черту.

Опен-спейс шумит привычно: клавиатуры, шорох бумаги, смех у окна. Я прохожу мимо, не цепляясь взглядом ни за кого. Сажусь, включаю ноутбук. Экран вспыхивает – и вместе с ним вспыхивает вчерашнее: его голос, спокойный; Белов, довольный; фраза про бонус, сказанная между делом, как плевок.

У меня на рабочем столе папка «Доказательства». Я открываю её и вижу скриншоты писем. Мой текст. Моя идея. Его адрес в копии. Всё ровно. Всё правильно.

И всё равно – не сработало.

Потому что в тот момент у меня не нашлось того, что всегда находится у него: хладнокровия и наглости.

Я закрываю папку. Смотрю в календарь. Сегодня у Максима встреча с клиентом, где он будет показывать презентацию – ту самую, собранную на основе «его» концепции. Ему будут жать руку, ему будут улыбаться, ему скажут «классно придумали». А он кивнёт, как будто так и было.

Я делаю вдох. Короткий. И открываю общий диск.

Доступы у нас одинаковые. Мы в одном проекте. Мы «команда», когда это выгодно руководству. И конкуренты, когда дело касается денег и признания.

Я кликаю на папку с презентациями. Нахожу файл с его фамилией в названии. «Финал». Конечно.

Курсор зависает над файлом. Одна секунда – и я отдёргиваю руку от мышки, будто она горячая.

Это низко.

Мама учила честно. Не мстить. «Пусть жизнь рассудит». Жизнь уже рассудила вчера. И взяла его сторону.

Я снова смотрю на экран. Вижу, как он вчера говорил про бонус, и как сегодня хвастается часами. И в голове становится тихо. Настолько, что слышно собственное дыхание.

Одна ошибка – и я вне игры. Не в смысле увольнения. В смысле репутации: «Воронцова – шумная, конфликтная, не умеет работать в команде». Он уже это рисует. Я вижу. Он умеет.

Я пролистываю папку глубже – и нахожу старую версию. Ещё с прошлой недели. Там есть ошибки. Там цифры не сходятся. Там слайд с графиком, который Белов вчера заставил исправить. Там всё, за что можно получить по голове на встрече.

И вот она – возможность. Не такая красивая, как справедливость. Но настоящая.

Пульс стучит где-то в ушах. Не громко. Просто настойчиво, как метроном. Руки тянутся к мышке – и дрожат. Я злюсь на себя за это. За то, что тело сопротивляется, хотя мозг уже нажал кнопку «сделать».

– Ты же хотела войну, – говорю себе шёпотом. – Вот она.

Я копирую старый файл. Переименовываю так, как он называет свои финальные версии. Ставлю дату. Подменяю. Несколько кликов – и «Финал» становится не финалом.

Меня подташнивает. Не от страха. От адреналина, который бьёт в кровь слишком быстро.

Я закрываю окно. Стираю историю последних файлов. Перехожу на почту и открываю любое письмо – чтобы выглядеть занятой, если кто-то подойдёт. Сажусь ровнее. Делаю вид, что печатаю. Пальцы попадают по клавишам уверенно, как будто я не только что совершила саботаж.

Через минуту замечаю: облегчения нет. Только жжение за грудиной – сухое, колючее.

Максим проходит мимо моего стола ближе к десяти. На нём всё тот же спокойный вид человека, которому не нужно проверять, не подожгли ли ему лестницу. Он разговаривает по телефону, кивает, что-то записывает в блокнот. Его часы снова мелькают – и у меня в голове щёлкает: «Моё».

Я отворачиваюсь в монитор. Делаю вид, что не вижу. У меня есть работа. У меня всегда есть работа.

К обеду я почти убеждаю себя, что он справится. Что заметит. Что не пойдёт на встречу с «Финалом», не открыв его заранее. Он же профессионал. Он же «наблюдательный».

Эта мысль почему-то раздражает. Потому что если он заметит, я останусь ни с чем – кроме грязи на руках.

К двум часам я уже нервничаю, хотя не имею права. Я сама выбрала это. Я сама нажала.

Максим уходит на встречу. Пиджак на плечи, ноутбук в руках, уверенный шаг. Он даже не смотрит в мою сторону.

Я смотрю ему вслед и ощущаю странную пустоту под рёбрами. Не победу. Не радость. Просто ожидание удара – будто я бросила камень и теперь жду, в какую стену он попадёт.

В три я пытаюсь работать. Исправляю тексты, отвечаю на письма, созваниваюсь с подрядчиком. Голос ровный. Слова правильные. Только взгляд постоянно срывается в правый верхний угол экрана, где в чате мигают статусы людей: «на встрече», «занят», «в сети».

У Максима – «на встрече».

Я представляю, как он открывает презентацию перед клиентом. Как на слайде всплывает старая цифра. Как кто-то задаёт вопрос. Как он отвечает – и вдруг замечает, что данные не те.

Я представляю, как он замирает на секунду.

И я хочу, чтобы это случилось. Хочу, чтобы он почувствовал то, что почувствовала я вчера: когда весь зал смотрит на тебя, а доказательств нет, и ты понимаешь – проиграла.

Но вместе с этим приходит другое: если он провалится, это ударит по проекту. По компании. По Белову. И по мне тоже. Потому что я в этой команде. Потому что мы сидим в одном офисе и тонем в одном болоте.

Сделка может пострадать – но не сорвана. Так я себя оправдываю заранее, будто у меня есть право планировать последствия чужого унижения.

В четыре дверь лифта открывается, и Максим возвращается. Я узнаю его по шагам, хотя стараюсь не слушать. Он идёт быстро. Жёстко. Как человек, который успел улыбнуться, а потом резко перестал.

Он не идёт к своему столу. Он идёт прямо ко мне.

– Воронцова, – говорит он тихо, но так, что вокруг будто становится меньше воздуха.

Я поднимаю голову медленно. Спокойно. Я репетировала это в голове весь день.

– Да?

Он наклоняется ближе. Не слишком близко, чтобы кто-то мог сказать «флирт». Достаточно, чтобы я увидела в его глазах злость.

– Это ты?

Одна фраза – и у меня холодеет затылок. Значит, заметил. Значит, сложил.

Я делаю удивлённое лицо. Не переигрываю. Я умею держать себя.

– Что я?

Его взгляд тяжелеет.

– Старая версия. – Он произносит это как приговор. – Сделку можно потерять.

Я моргаю. Один раз. Ровно.

– Может, сам ошибся? – спрашиваю я, будто мне правда интересно.

Он выдыхает через нос. Коротко.

– Неделя на исправление. Клиент не ушёл. Но доверие… – он сжимает челюсть, и на секунду я вижу, как ему хочется сказать больше. Как ему хочется назвать меня прямо.

Я не даю ему этого удовольствия.

– Ну так исправляй, – отвечаю. – Ты же профессионал.

Он смотрит на меня так, будто видит насквозь. Как будто я прозрачная, и все мои оправдания написаны на лбу крупным шрифтом.

– Ты пожалеешь, – говорит он тихо.

Вокруг нас кто-то смеётся. Кто-то обсуждает доставку еды. Кто-то звонит. Всё идёт своим чередом. Только у меня внутри всё собрано в тугой узел, и я не знаю, что в нём больше – торжество или страх.

– Угрожаешь? – спрашиваю я.

– Предупреждаю, – отвечает он и выпрямляется. – Разница есть.

Он уходит к своему столу, не оглядываясь. И вот теперь я чувствую – не радость, а дрожь в пальцах. Не от вины, а от того, что границы сдвинулись. Я сделала это. Я действительно сделала.

Я пытаюсь вернуться к работе. Открываю документ. Читаю строчку три раза и не понимаю смысла. Слова расплываются. В голове снова его голос: «Сделку можно потерять». Не «презентация провалилась». Не «всё сорвалось». Значит, он удержал. Вытащил. И от этого мне почему-то становится хуже.

Потому что я хотела, чтобы он упал.

А он не упал.

Он просто получил удар – и выстоял. И теперь он знает, что удар был от меня.

В пять тридцать мне пишет Лена: «Пойдём на кухню?»

Я отвечаю: «Через пять минут». Пять минут мне нужны, чтобы собрать лицо. Чтобы на нём не было того, что у меня внутри: комка в горле, который не получается проглотить.

Лена ждёт у окна с кружкой чая. Она всегда с чаем, будто жизнь можно отрегулировать температурой напитка.

– Ты какая-то… напряжённая, – говорит она, и взгляд у неё внимательный. – Опять он?

– Всё нормально, – отвечаю слишком быстро.

Лена не верит. Она меня знает.

– Я слышала, что у Максима сегодня встреча была не очень, – говорит она осторожно, будто пробует лёд. – Белов его вызывал. Прямо после.

Я делаю вид, что поправляю волосы. На самом деле прячу дрожь в пальцах.

– И?

– И Белов недоволен, – Лена понижает голос. – Сказали, клиент «зацепился» за цифры. Попросил пересчитать всё и прислать допы. Типа «если ещё раз так – будем искать другое агентство».

У меня внутри всё проваливается на полсантиметра вниз. Не падение. Не паника. Просто тяжесть. Как будто я надела чужую вину поверх своей.

– Он сам виноват, – говорю я.

Лена смотрит на меня.

– Сама-то веришь?

Я молчу. Потому что если открою рот – скажу лишнее. А я не могу. Я не имею права делиться этим даже с Леной. Не сейчас. И, возможно, никогда.

Лена вздыхает.

– Вы с ним доведёте себя до психушки, – бросает она, но без злости. – Ты хоть понимаешь, что Белову плевать, кто у кого что украл? Ему важно, чтобы проекты шли. Он вас обоих сожрёт, если из-за ваших игр рухнет клиент.

– Клиент не рухнул, – говорю я. Жёстко. Почти резко. – Всё в порядке.

Лена поджимает губы.

– Ладно. Сама разбирайся, – она делает глоток чая. – Просто… будь осторожнее.

Слова «будь осторожнее» ударяют куда-то под рёбра. Потому что это звучит не как совет. Как предупреждение.

Я возвращаюсь к столу и заставляю себя работать. Пишу отчёт. Правлю таблицу. Отвечаю на письма. Пальцы на клавиатуре иногда замирают, и я давлю на них сильнее, чтобы они снова двигались.

В семь офис начинает пустеть. Кто-то прощается, кто-то хлопает дверью переговорки. Максим остаётся. Конечно. Он всегда остаётся, когда нужно вытянуть то, что пошло не так.

Я вижу его боковым зрением: он сидит, склонившись над ноутбуком, и что-то быстро правит. Не театрально. Не демонстративно. Просто работает.

И вот теперь меня накрывает странным ощущением: я не победила. Я просто сделала ему больно. И сделала это так же, как он сделал мне – без предупреждения.

Телефон вибрирует: сообщение от Лены в мессенджере.

«Не натвори глупостей. Пожалуйста».

Я смотрю на экран и замечаю, как ладони снова становятся влажными. Лена ничего не знает, но как будто видит меня лучше, чем я сама.

Я кладу телефон экраном вниз и продолжаю печатать. Потому что если остановлюсь – придётся думать. А думать сейчас опасно.

В восемь Максим встаёт, проходит мимо моего стола. Не смотрит на меня. Но я чувствую его присутствие кожей, как сквозняк.

Он останавливается на секунду, будто собирается сказать что-то – и не говорит. Просто идёт дальше, к выходу.

И только когда дверь закрывается, я понимаю: он не будет кричать. Не будет устраивать сцен. Он сделает хуже. Тише. Точнее.

Я смотрю на монитор, где ровными строками идёт текст отчёта, и понимаю, что в голове у меня теперь только один вопрос – не «заслужил ли он», а «зачем я вообще стала такой».

Он заслужил. Верно?

Начал он.

Глава 3

– Воронцова. Соколов. В переговорную. Сейчас.

Белов не повышает голос. Ему не нужно. По офису пробегает тишина – та самая, которая возникает, когда начальник зовёт не «всех на планёрку», а конкретно тебя. Я встаю сразу. Не потому что послушная – потому что если задержусь хоть на десять секунд, Максим успеет зайти первым и занять место так, будто он здесь хозяин.

В переговорной нас уже ждут. Маркер на доске. Папка на столе. Белов стоит у окна и листает распечатки, как судья перед приговором.

Максим появляется одновременно со мной. Слишком ровный, слишком собранный. Я замечаю его часы – те самые, купленные на вчерашний бонус, – и у меня начинает пульсировать в висках. Он ловит мой взгляд и чуть прищуривается, будто проверяет: я ещё держусь или уже треснула.

– Садитесь, – говорит Белов.

Мы садимся. Напротив друг друга. И это не случайно: Белов любит смотреть, как люди ведут себя, когда им неудобно.

Он не тянет.

– У нас открывается позиция руководителя направления, – говорит он. – Я рассматриваю двоих: Воронцову и Соколова. Квартал на подготовку. Лучший получит должность.

У меня немеют пальцы на краю стола.

Квартал. Должность. Я и он.

В голове мгновенно выстраивается цепочка: если я беру эту роль – я больше не «спорная девочка, которая перебивает на планёрках». Я человек, который решает. И если я проигрываю… я остаюсь в том же кресле, только с табличкой «проиграла Соколову» на лбу.

Максим не улыбается. Он просто смотрит на меня – прямо, спокойно, как на цель. Пять секунд мы держим контакт, и я не отвожу глаза. Пусть привыкает: теперь он не будет выигрывать молча.

– Вопросы? – спрашивает Белов.

У меня их тысяча. Но я задаю один, правильный.

– Критерии? – говорю коротко.

Белов кивает, будто ждал именно этого.

– Результаты. Дисциплина. Управление рисками. Умение вести людей. И – отдельно – репутация. Срывов мне не надо.

Слово «репутация» цепляется за горло. Я вспоминаю тот вторник, подменённый файл и его тихое «ты пожалеешь». Вспоминаю, как он вытащил встречу, не развалив проект. И как я – на секунду – почувствовала не удовлетворение, а что-то более липкое.

– Всё, – заканчивает Белов. – Работайте. И да: никаких грязных игр. Я узнаю. Всегда узнаю.

Мы выходим почти одновременно. Дверь закрывается за спиной, и воздух в коридоре кажется резче, чем в переговорной. Я делаю два шага, собираясь уйти в свою сторону, но Максим перехватывает меня движением – не рукой, не прикосновением, а просто встаёт так, что мне приходится остановиться.

– Значит, теперь официально? – спрашивает он.

Голос ровный. Спокойная ирония. Как будто ему даже приятно.

– Ты начал эту войну, – отвечаю я. Сразу. Без паузы.

Его взгляд становится тяжёлым, но лицо остаётся спокойным.

– Я? – он слегка наклоняет голову. – Ты уверена, что помнишь хронологию?

У меня сводит челюсть. Конечно, он будет играть словами. Он всегда так делает: берёт факт, оборачивает его так, что ты сомневаешься в собственном ощущении.

– Не начинай, – говорю я. – Я не в настроении.

– А я – в настроении, – отвечает он и делает шаг ближе.

Слишком близко для коридора. Для офиса. Для «мы просто коллеги». Он не трогает меня, но

я чувствую, как моё тело напрягается, будто готовится отступить. Я не отступаю.

– Воронцова, тебе не хватит жёсткости, – говорит он тихо.

Вот оно. Удар не по работе – по мне.

– А тебе – дисциплины, – отвечаю так же тихо.

Он усмехается одним уголком губ.

– Посмотрим.

– Посмотрим, – повторяю я.

Мы стоим ещё секунду. Потом он разворачивается и уходит в сторону опен-спейса, оставляя после себя ощущение, будто меня только что официально объявили мишенью.

Я иду к себе быстрым шагом. Не бегу. Я не бегаю. Я просто двигаюсь так, будто опоздание может стоить чего-то важного. Потому что так и есть: любая слабость в ближайшие месяцы будет стоить мне должности.

В кабинете я закрываю дверь. Не хлопаю – лишние эмоции на работе я не разбрасываю. Сажусь за стол, открываю ноутбук, смотрю на список задач и понимаю, что мои планы на квартал только что переписали без спроса.

Я открываю заметки и пишу заголовок: «Квартал». Ниже – пункты. Чётко. Сухо.

Проекты: что можно усилить.

Команда: где узкие места.

Риски: где меня можно поймать.

Пальцы снова чуть немеют – на этот раз от концентрации. Я заставляю себя думать не о Максиме, а о цифрах, сроках и решениях. Но он всё равно просачивается в голову: его спокойный тон, его «посмотрим», его уверенность, будто победа уже подписана.

В дверь стучат.

Я не отвечаю сразу, потому что хочу, чтобы человек за дверью почувствовал: у меня есть границы. Потом говорю:

– Войдите.

Максим входит без лишних движений. Закрывает за собой дверь. И это уже нарушение негласных правил: он мог бы поговорить в опен-спейсе, на виду. Но пришёл сюда. Значит, либо собирается давить, либо… говорить о том, что не должно быть на виду.

– Что тебе нужно? – спрашиваю я.

Он смотрит на мой стол, на ноутбук, на список. На секунду его взгляд скользит по моим пунктам, будто он оценивает – быстро, профессионально.

– Пять минут, – говорит он. – Без спектаклей.

– У тебя две, – отвечаю.

Он кивает, как будто принимает торг.

– Давай без грязи, – говорит Максим. – Пусть лучший победит.

Я чуть откидываюсь на спинку кресла. Внутри поднимается короткий смешок – злой и почти весёлый.

– После кражи идеи? – спрашиваю я.

Он не моргает. Не уходит в шутку. И это настораживает сильнее, чем любая его усмешка.

– После всего, – отвечает он.

Пауза тянется слишком напряжённо. Я жду, что он начнёт оправдываться, как обычно: «идеи в воздухе», «мы пришли к одному выводу». Но Максим не делает этого.

Он делает шаг ближе к столу. Останавливается так, чтобы не нависать, но чтобы я слышала каждое слово.

– Я поступил херово, – говорит он.

Я даже не сразу понимаю смысл. Слишком прямое признание для человека, который обычно выигрывает красивыми формулировками.

– Хотел впечатлить Белова. Хотел быстро закрыть вопрос, показать результат. И… да, это была твоя идея. – Он делает короткую паузу. – Прости.

У меня в горле встаёт комок – не от жалости и не от радости. От того, что реальность вдруг ведёт себя не так, как я привыкла с ним: без манипуляций, без выкрутасов, без «сама виновата».

Максим продолжает, не давая мне вставить слово:

– Я не вернул бонус. Не оправдался. Это было нечестно.

Он произносит «бонус» спокойно, но мне кажется, что это слово звонко падает на пол между нами. Пятьдесят тысяч – это не только деньги. Это публичное признание, которое он забрал. И которым потом хвастался.

Я не говорю «спасибо». Не говорю «ну наконец-то». Не даю ему ни крошки облегчения.

– И? – спрашиваю я.

– И я предлагаю правила, – отвечает он. – Без подстав. Без саботажа. Без… детского сада.

Саботаж. Он всё-таки сказал. Значит, помнит тот вторник. Значит, либо уверен, что это была я, либо давно уже всё доказал и просто копит.

Я держу лицо.

– Ты сейчас меня обвиняешь? – спрашиваю.

– Я сейчас договариваюсь, – говорит он ровно. – Потому что если Белов увидит, что мы режем друг друга, он просто выкинет нас обоих. И возьмёт третьего. Кого-то послушного.

Я смотрю на него и понимаю неприятную вещь: в этом он прав. Белову не важна наша справедливость. Ему важна эффективность. И если мы будем тратить энергию на войну, нас обоих заменят. Без сожалений.

Но принять его правила – значит признать, что он может вот так прийти, признаться и выйти сухим. Что его «прости» – это точка.

А для меня это не точка. Для меня это шрам.

– Договорились, – говорю я наконец.

Его лицо не меняется, но я вижу микродвижение – будто он ожидал сопротивления дольше.

– Но я не забыла, – добавляю я.

Он кивает.

– Я и не прошу забыть.

Пауза. Ещё одна. И вдруг я замечаю в себе желание проверить, насколько он сейчас честен. Не словами. Действием.

– Перемирие? – спрашиваю я и протягиваю руку через стол.

Это выглядит делово. Почти официально. Но на самом деле это испытание: если он сейчас сожмёт мою руку слишком сильно – значит, всё это разговор ради контроля. Если вяло – значит, спектакль. Если ровно – значит, он действительно пытается… быть нормальным человеком.

Максим смотрит на мою ладонь секунду. Потом кладёт свою сверху и сжимает. Крепко. Не давит. Просто фиксирует. Как подпись под договором.

Его ладонь тёплая. Уверенная. И почему-то этот простой факт выбивает меня сильнее, чем его признание. Потому что тепло – это не про войну. Тепло – это про людей.

Я не отпускаю сразу. На долю секунды дольше, чем нужно. Потом резко отдёргиваю руку, будто поймала себя на слабости.

Максим тоже чуть медлит, но делает вид, что это ничего не значит.

– Тогда работаем, – говорит он.

– Работаем, – отвечаю я.

Он разворачивается к двери. Уже почти выходит, но на пороге останавливается.

– И ещё, Даша…

Он впервые за всё время произносит моё имя без фамилии, и у меня внутри что-то неприятно дёргается – как будто он внезапно сократил дистанцию без разрешения.

– Что? – спрашиваю я, не показывая реакцию.

– Я не чудовище, – говорит он спокойно. – Просто иногда веду себя как идиот.

Он выходит, не дожидаясь ответа.

Я остаюсь одна и смотрю на закрытую дверь. Пульс в висках всё ещё чувствуется, но уже иначе: не как ярость, а как напряжение перед стартом.

Я открываю заметки и дописываю под заголовком «Квартал» ещё один пункт:

Не дать Соколову забрать у меня это снова.

Должность – моя. Но он признал вину. Полностью. И почему-то это важно.

Глава 4

– Дарья Андреевна, давайте без прелюдий, – директор «БизнесПро» сдвигает к центру стола папку. – Я видел ваши расчёты. Мне нужен человек, который будет отвечать за результат, а не за объяснения, почему снова не получилось.

Я держу улыбку ровной. Не широкой – деловой.

– Результат будет, – говорю я. – Но мне нужно одно: вы прямо сейчас подтверждаете, что хотите сменить куратора проекта.

Он смотрит на меня внимательно, как на покупку, которую ещё можно вернуть.

– Подтверждаю. – Он постукивает пальцем по папке. – А теперь вы объясните, почему я должен доверить вам то, что Соколов не удержал.

Фамилия режет слух. Не из-за того, что Максим «мой» – нет. Из-за того, что я сижу на его территории. Нарушаю границу. Осознанно.

– Потому что вы не покупаете харизму, – отвечаю я. – Вы покупаете систему: сроки, контроль, прозрачность. И если вы готовы дать компании шанс, я заберу проект и выровняю.

Его помощница кладёт на стол лист с пометками. Я вижу вверху название договора и понимаю: это не разговор «на будущее». Это уже почти подпись.

– Хорошо, – говорит директор. – Тогда в договоре: вы – основной контакт. Дальше всё через вас. Соколова я видеть не хочу.

Внутри у меня что-то дёргается, но я не показываю. Я просто протягиваю ручку.

– Подпишите здесь и здесь.

Он берёт ручку. Чернила касаются бумаги.

И именно в этот момент дверь переговорной открывается без стука.

Я успеваю повернуть голову – и вижу Максима в проёме. Он остановился на пороге, будто на секунду не поверил картинке: я, «БизнесПро», договор на столе.

Он не улыбается. Не играет. Его взгляд скользит по папке, по руке директора, по моей ладони на краю стола – и возвращается к моим глазам.

– Воронцова, – произносит он так тихо, что это слышу только я. – Что ты тут делаешь?

Директор «БизнесПро» поднимает брови.

Максим делает шаг внутрь.

– Я куратор проекта от агентства, – отвечает он. – И я хочу понять, почему мой клиент подписывает документы с другим менеджером.

Слово «мой» ударяет по нервам. Я не отступаю.

– Потому что клиент попросил, – говорю я вслух, спокойно. – И мы выполняем запрос.

Директор смотрит на нас, как на двух адвокатов, которые вот-вот начнут драться прямо в суде.

– Я попросил, – подтверждает он. – И если вы не уйдёте из моей переговорной, я попрошу охрану.

Максим не сводит с меня глаз ещё секунду, потом делает ровный вдох и отступает на шаг, словно принимает правила клиента.

– Понял, – говорит он директору. – Извините.

Он выходит. Дверь закрывается.

А я остаюсь с подписью на бумаге и ощущением, будто только что пересекла не линию конкуренции – а что-то куда более опасное.

Утро начинается с шёпота.

Я подхожу к кофепоинту, и разговор обрывается, как будто кто-то выдернул провод.

– …Воронцова и Соколов озверели… – успевает долететь до меня обрывок.

Три человека у стойки делают вид, что обсуждают погоду, отчёты, отпуск. Слишком быстро. Слишком синхронно. Я берусь за кружку и включаю кофемашину. Она гудит, как алиби.

Лена стоит рядом, с телефоном в руке. Она не отворачивается, не делает вид, что меня нет. Но её глаза предупреждают: «Сейчас будет».

– Слышала? – тихо спрашивает она, когда остальные отходят. – Опять про вас шепчутся.

– Пусть шепчутся, – отвечаю я и смотрю, как наливается кофе. – Работу им бы.

Лена хмыкает.

– Работы у них хватает. Просто ваша война – самая интересная. И… – она заминается на секунду. – У Максима проблема.

Я ставлю кружку на стойку чуть резче, чем нужно. Капля кофе падает на пластик.

– Какая?

– «БизнесПро». – Лена снижает голос ещё сильнее. – Они недовольны. Срывы по срокам, постоянные переносы. И директор сегодня утром звонил… не Максиму. В отдел аккаунтов. Сказал, что хочет другого человека.

Я слушаю и замечаю, как лицо начинает гореть. Не от стыда. От злости: «другого человека» – значит, проект висит на волоске, а Максим либо не заметил, либо не смог удержать.

И ещё: это шанс.

Я вспоминаю вчерашнее «давай без грязи». Вспоминаю рукопожатие. Его ладонь. Его спокойное «я поступил херово». И внутри, на фоне злости, появляется тонкая неприятная мысль: если я сейчас заберу у него клиента, это будет выглядеть как грязь.

Я прогоняю эту мысль. Быстро.

– Они могут уйти, – говорю я. – Если их не перехватить.

– Да, – кивает Лена. – И Белов будет в ярости.

Кофе в кружке чёрный, как решение, которое я уже принимаю.

– С кем они готовы говорить? – спрашиваю я.

Лена моргает, понимая, куда я целюсь.

– Даш…

– Лена, – перебиваю я. – С кем?

Она сдаётся.

– С кем угодно, кроме Максима. Я слышала, как девочки из аккаунтов обсуждали: директор злой, сказал, что «Соколов продаёт уверенность, а потом исчезает».

Я сжимаю кружку так, что пальцы побелели.

– Поняла.

– Ты же понимаешь, что это… – Лена подбирает слово. – Это уже не конкуренция. Это удар по нему.

– Это спасение клиента, – отвечаю я.

И сама же слышу, как звучит оправдание. Слишком гладко. Слишком удобно. Как будто я репетировала его заранее.

Я ухожу к своему столу и не оборачиваюсь. Если обернусь – увижу Максима в опен-спейсе. Увижу его спокойную спину. И, возможно, передумаю. А я не хочу передумывать.

В кабинете я сижу ровно три секунды, потом открываю список контактов «БизнесПро». Нахожу номер директора. Смотрю на экран телефона и держу палец над кнопкой вызова.

Три секунды – и я нажимаю.

Гудки тянутся коротко. Он берёт трубку быстро, будто ждал.

– Да?

– Добрый день. Дарья Воронцова, агентство «Прайм». – Я называю себя чётко, без лишней вежливости. – Мне передали, что у вас есть вопросы по проекту и вы хотите сменить куратора. Я могу встретиться сегодня.

Пауза.

– Воронцова… – повторяет он, будто пытается вспомнить, откуда имя. – Вы из их команды?

– Да.

– Соколов в курсе? – спрашивает он.

И вот он – первый настоящий риск. Я могу сказать «да», и это будет ложь. Могу сказать «нет», и это будет честно, но ударит сильнее.

Я выбираю третье – то, что звучит как корпоративно и безопасно.

– В курсе будет руководство. – Я говорю это спокойно. – Сейчас важнее, чтобы вы не ушли. Давайте решим вопросы напрямую.

Он снова молчит. Я слышу его дыхание в трубке.

– Хорошо, – наконец говорит он. – Сегодня в одиннадцать. У меня. И если вы придёте с обещаниями, как он, я вас выгоню.

– Я приду с планом, – отвечаю я. – И с цифрами.

– Приезжайте.

Он сбрасывает.

Я кладу телефон на стол и смотрю на руки. Они не дрожат. Но внутри – напряжение, как струна.

Я делаю то, что сказала бы себе «правильная Даша»: я открываю CRM, смотрю историю обращений, фиксирую риски, выписываю точки провала, собираю всё, что можно собрать за пару часов. Я работаю быстро и жёстко.

И при этом я не могу избавиться от мысли: я только что назначила встречу за спиной Максима. После перемирия. После его признания.

«Компания потеряет клиента», – повторяю я себе, как пароль. «Я помогаю компании».

И всё равно внутри остаётся осадок. Не тяжёлый. Колючий.

В одиннадцать я уже в лифте, с распечатками и ноутбуком. В зеркале на стене вижу своё лицо: собранное, сухое. Никакой романтики, никаких сомнений. Только цель.

На ресепшене «БизнесПро» меня проводят в переговорную. Директор уже там, и с ним юрист.

– Садитесь, – говорит он. – Пять минут на то, чтобы убедить меня, что вы не такой же.

Я не улыбаюсь.

– Тогда сразу к делу, – говорю я и открываю ноутбук. – У вас три проблемы: сроки, контроль подрядчиков и прозрачность отчётности. Я предлагаю – вот.

Я выкладываю на стол план: календарь, точки контроля, еженедельные статусы, список конкретных deliverables. Не «мы постараемся», а «в пятницу вы получите это».

Директор перелистывает, и по его лицу я понимаю: ему нравится, что я не продаю воздух.

– Это вы сами сделали? – спрашивает он.

– Да, – отвечаю я. – И если вы дадите мне доступ к вашей стороне и контакт с вашим IT, я закрою просевшие места за две недели.

Юрист наклоняется ближе.

– В договоре будет ответственность? – спрашивает он.

– Будет, – говорю я. – Я готова прописать SLA и штрафы на критические сроки.

Директор прищуривается.

– Смело.

– Это честно, – отвечаю я. – Если мы берём деньги, мы отвечаем.

Он откидывается на спинку кресла и смотрит на меня так, будто оценивает не план, а характер.

– Ладно. – Он кивает юристу. – Давайте оформлять. Дарья – основной контакт. Я хочу, чтобы она была на проекте.

Юрист открывает папку. Я вижу бумаги, места для подписей, печати. И снова ощущаю короткий рывок внутри: это происходит слишком быстро. Потому что клиент на грани. Потому что ему всё равно, кто у кого что «отжал». Ему нужен результат.

Я подписываю со своей стороны. Директор подписывает со своей. Юрист ставит отметки.

И вот тогда – дверь открывается.

Максим.

Я вижу его ровно так же, как в тот момент, когда директор подписывает: он стоит в проёме и смотрит не на директора. На меня.

На секунду мне хочется встать. Сказать: «Я спасаю проект». Сказать: «Ты сам виноват». Сказать: «Это не про тебя». Но я молчу. Потому что любые слова здесь звучат как оправдание.

Он входит, представляется директору, говорит «извините», пытается удержать лицо. Но я замечаю, как у него напряглась челюсть. Как пальцы на ремне сумки с ноутбуком сжались сильнее.

Директор выгоняет его почти грубо. Максим уходит.

Я остаюсь. И чувствую, как холод в затылке становится ощутимым, как кондиционер.

В офис я возвращаюсь с папкой документов и ощущением, будто должна прятать её под курткой. Это абсурд: я сделала рабочую вещь – удержала клиента. Но тело реагирует так, будто я украла что-то материальное.

Лена ловит меня у лифта.

– Ну? – спрашивает она.

– Они остаются, – отвечаю я.

Её глаза расширяются.

– Ты… ты реально?

– Реально, – говорю я. – Проект не уйдёт.

Лена качает головой. Не осуждает. Просто не знает, куда это всё приведёт.

– Максим в курсе? – спрашивает она.

– Теперь да, – отвечаю я.

Лена вздыхает.

– Он будет в бешенстве.

– Пусть, – говорю я и иду к своему кабинету.

Пусть. Слово звучит жёстко. Но за ним прячется другое: «мне страшно». Я не произношу его даже внутри. Я просто ускоряю шаг.

До пяти часов я работаю на автомате: письма, обновление статусов, распределение задач. Я пишу директору «БизнесПро» короткое подтверждение: «Доступы, контакты, следующий созвон – завтра 10:00». Он отвечает через минуту: «Принято». И это должно было бы стать победой.

Но я замечаю, что жду. Какой-то реакции. Врыва. Удара.

В пять ровно дверь моего кабинета распахивается.

Максим входит без стука. Быстро. Жёстко. Как человек, который больше не собирается играть в цивилизованность.

– Ты перехватила «БизнесПро», – говорит он.

Не вопрос. Факт.

Я поднимаю голову. Не вскакиваю. Не оправдываюсь.

– Они были недовольны твоей работой, – отвечаю я.

Он закрывает дверь и делает шаг ближе.

– Недовольны, – повторяет он. – И ты решила, что это приглашение ударить меня в спину?

– Я решила, что компания не должна терять клиента, – говорю я и встаю.

Стол между нами – маленькая защита. Я не хочу, чтобы он нависал. Не хочу, чтобы он давил физикой.

Максим приближается к столу, упирается ладонью в край, наклоняется немного – достаточно, чтобы его голос стал ниже.

– Это было низко даже для тебя, – говорит он.

Лицо начинает гореть. Я держу взгляд.

– Низко было воровать мою идею, – отвечаю я. – А это – работа. Они хотели другого человека. Я дала.

Он прищуривается.

– Ты не дала. Ты забрала.

Я делаю шаг в сторону, обходя стол. Теперь мы стоим почти напротив, без мебели между нами. И это опаснее. Потому что я вижу его глаза слишком близко, и в них не только злость. Там ещё что-то – резкое, обрубленное, как разочарование.

– Ты не справился, я подхватила, – говорю я. – Компания бы потеряла клиента.

– Компания бы потеряла клиента, – повторяет он медленно. – И ты герой.

– Я не герой, – отвечаю я. – Я профессионал.

Он усмехается, но без веселья.

– Профессионалы не назначают встречи за спиной, – говорит он. – Профессионалы действуют через руководителя. Через Белова. Через процедуру.

– Процедура бы убила время, – отрезаю я. – Они бы ушли. Ты сам знаешь.

Он делает ещё полшага ближе. Я не отступаю, но внутри всё сжимается, будто мышцы готовятся к удару.

– Мы договорились, – говорит Максим. – После конкурса – без грязи.

– Это не грязь, – отвечаю я. – Это клиент.

– Это мой клиент, – произносит он тихо.

Я чувствую, как желудок скручивает узлом. Потому что он прав: у проекта был куратор. И им был он. Я пришла и выдернула.

– Он был ваш, пока вы его удерживали, – говорю я жёстко. – Не удержали – значит, ошибка.

Максим смотрит так, будто сейчас скажет что-то очень неприятное. Но вместо этого он выпрямляется.

– Ты думаешь, это про результат, – говорит он. – А это про доверие. Ты его только что раздавила.

– Доверие? – я почти смеюсь, но звук выходит сухим. – Ты про доверие заговорил?

Он молчит секунду. Потом кивает, словно признаёт удар.

– Да. Я. – Он поднимает руку, будто ставит точку. – Я виноват в том, что было. Признал. Извинился. Предложил правила.

Он делает паузу – короткую, но точную.

– А ты показала, что твои правила – действуют только когда тебе удобно.

Слова попадают точно. Я хочу ответить сразу, резко, чтобы не дать им осесть. Но ответ не приходит. Потому что внутри у меня нет уверенности, что я права на сто процентов.

Я цепляюсь за единственное.

– Клиент остался, – говорю я. – Это важно.

Максим задерживает взгляд на мне ещё секунду. Не долго. Просто достаточно, чтобы я почувствовала давление.

– Ты пожалеешь, – говорит он.

Я уже слышала это. И тогда это звучало как угроза. Сейчас – как обещание.

– Пугаешь? – спрашиваю я.

– Нет, – отвечает он спокойно. – Я предупреждаю.

Он разворачивается и уходит к двери. И уже там, на пороге, бросает через плечо:

– Надеюсь, ты действительно выровняешь проект. Потому что если он упадёт – Белов спросит с тебя. Не с меня.

Дверь захлопывается.

Картина на стене – небольшая, в тонкой раме – дрожит, будто от удара ветра. Я смотрю на неё и только потом понимаю: это не картина дрожит. Это у меня руки напряжены так, что мелко вибрируют пальцы.

Я сжимаю кулак, разжимаю. Делаю вдох. Выдох.

И снова повторяю себе: «Я помогла компании».

Звучит всё хуже.

К семи офис пустеет. Я остаюсь. Не потому что героиня. Потому что теперь у меня реальная ответственность: проект «БизнесПро» на мне, и я уже не могу позволить себе ошибку.

Я пишу письмо директору, фиксирую план, прикладываю график. Печатаю быстро, но на словах иногда спотыкаюсь – пальцы промахиваются по клавишам, и я стираю, набираю заново. Ладони влажные. Я раздражаюсь на себя и давлю сильнее, будто это поможет.

Лена заглядывает в кабинет.

– Ты тут? – спрашивает она.

– Да.

Она входит, закрывает дверь аккуратно – не как Максим.

– Он выходил от Белова, – говорит Лена.

Я поднимаю голову.

– И?

– Мрачный, – отвечает она. – Белов его вызывал. После твоего… – она не заканчивает слово. Не хочет называть.

Желудок сжимается так, что на секунду становится трудно вдохнуть. Значит, конфликт уже не между нами. Он поднялся выше. А это всегда опасно.

– Что сказал? – спрашиваю я.

– Ничего, – Лена пожимает плечами. – Просто прошёл мимо. Даже не огрызнулся. И это меня пугает больше, чем если бы он кричал.

Я коротко киваю.

– Меня тоже.

Лена стоит ещё секунду, потом говорит:

– Ты уверена, что правильно сделала?

Я хочу сказать «да». Сразу. Уверенно. Но язык не поворачивается. Вместо этого я отвечаю честнее, чем планировала.

– Я не знаю, – говорю я. – Я знаю, что клиент остался. И знаю, что… – я запинаюсь. – Что сейчас это может стать бомбой.

Лена смотрит на меня внимательно.

– Просто не превращайся в него, – говорит она тихо. – Ты же ненавидела, как он поступил с твоей идеей.

Слова Лены остаются в воздухе, как дым, который не выветривается.

Она уходит.

Я остаюсь и снова открываю отчёт по проекту. Делаю вид, что цифры важнее чувств. Но цифры не спасают от одного простого факта: я ударила первой – снова. Только теперь я сделала это под красивой вывеской «спасаю компанию».

Я печатаю план работ. Проверяю сроки. Создаю задачу для дизайнеров. Отправляю письма. Всё правильно. Всё профессионально.

А внутри – гадкое ощущение, будто я испачкала руки, даже если формально сделала «как надо».

Я закрываю ноутбук, беру сумку и выключаю свет.

У двери офиса задерживаюсь на секунду и думаю: если Максим действительно не справлялся, значит, я помогла.

Тогда почему так мерзко?

Глава 5

Я иду мимо кабинета Белова и слышу голос – настойчивый, чуть задранный вверх, как у человека, который пытается убедить себя, что имеет право просить.

– Я хочу участвовать в конкурсе.

Я замедляю шаг. Не специально – просто узнаю интонацию. Алина.

Дверь приоткрыта на ладонь, и я вижу её спину: прямая, напряжённая, руки скрещены на груди. Она стоит так, будто защищается, а не нападает.

Белов сидит за столом и смотрит на неё так, как смотрит врач на пациента с диагнозом, который нельзя исправить добрым словом.

– Алина Юрьевна, – говорит он спокойно, но твёрдо. – Вы недостаточно опытны. Может быть, через год.

– Но Воронцова и Соколов работают столько же! – Алина делает шаг вперёд, и в её голосе уже не просьба, а обида. – Почему они, а не я?

Белов вздыхает – коротко, без драмы.

– У них результаты. – Он произносит это как аксиому. – Вы работаете хорошо, но… не на том уровне. Простите.

Пауза висит тяжело, будто в комнате кончился кислород.

Я понимаю, что стою слишком близко. Если Алина выйдет сейчас, она увидит меня – и поймёт, что я слышала. Я делаю шаг назад, к стене, но не успеваю дойти до поворота.

Дверь распахивается.

Алина выходит. Лицо красное – не от слёз, от ярости. Челюсть сжата так, что видны скулы. Она останавливается на секунду, когда видит меня, и наши взгляды встречаются.

В её глазах нет смущения. Только ненависть. Чистая, открытая, почти оголённая.

Я не говорю ничего. Она тоже. Просто разворачивается и уходит к лифтам, не оглядываясь.

Я остаюсь стоять у стены и чувствую, как в затылке начинает покалывать – будто кто-то поставил метку. Алина всегда была вежливой. Даже слишком. «Дарья Андреевна, можно вопрос?» «Спасибо, что помогли». Улыбка, кивок, чай на кухне.

А сейчас – ничего этого. Только взгляд, который говорит: «Ты виновата».

Я отхожу от кабинета Белова и возвращаюсь к себе. Пытаюсь сосредоточиться на работе. Открываю отчёт по «БизнесПро», проверяю статусы подрядчиков, отвечаю на письма. Две недели с момента перехвата клиента прошли ровно: я выполняю обещания, они довольны, цифры сходятся. Максим не разговаривает со мной без необходимости. Мы пересекаемся в коридорах, на планёрках – и каждый раз я вижу его ровное лицо, за которым прячется что-то холодное и терпеливое.

Он не атакует. Это настораживает сильнее, чем если бы он кричал.

В десять я иду на кухню за кофе. Алина стоит у окна, с чашкой в руках. Она смотрит на улицу, но когда я вхожу, оборачивается сразу, будто ждала.

– Дарья Андреевна, – говорит она, и в голосе уже нет той ненависти, что была утром. Теперь там что-то другое: участие, тревога, дружелюбие. Слишком быстро собранное дружелюбие.

– Алина, – киваю я и подхожу к кофемашине.

Она делает шаг ближе.

– Хочу вас предупредить, – говорит она тихо, будто делится секретом. – Максим говорил Белову, что вы украли клиентскую базу.

У меня немеют пальцы на кнопке автомата.

– Что? – переспрашиваю я и поворачиваюсь к ней.

Алина кивает, и в её глазах – забота. Искренняя. Или отлично сыгранная.

– Я случайно услышала. Он сказал, что вы слили контакты конкурентам. Что хочет поставить вас под удар перед Беловым.

Холод растекается по спине, будто меня окунули в ледяную воду.

– Когда? – спрашиваю я.

– Пару дней назад, – отвечает Алина. – Я не знала, говорить вам или нет. Но решила – вы должны знать.

Она смотрит так честно, что на секунду я почти верю. Почти. Но что-то не сходится: Максим не из тех, кто распускает слухи. Он бьёт прямо, в лицо, не прячась за углами.

– Почему ты мне это говоришь? – спрашиваю я.

Алина пожимает плечами.

– Потому что это несправедливо. Вы всегда были честной. Не заслуживаете такого.

Она ставит чашку на стойку, улыбается немного – грустно, как союзник в тылу врага – и уходит.

Я остаюсь одна, с гулом кофемашины и мыслями, которые начинают складываться в картину. Алина узнала, что её не берут. Увидела меня сразу после. И теперь она «случайно услышала».

Слишком удобно.

Но что, если это не выдумка? Что, если Максим действительно решил ударить жёстко, раз я забрала его клиента?

Я не допиваю кофе. Ставлю чашку на край стойки и иду к его кабинету.

Максим печатает, когда я вхожу. Без стука. Он поднимает голову, видит меня – и на его лице на секунду мелькает удивление, потом – настороженность.

– Воронцова, – говорит он ровно. – Что-то случилось?

– Ты говорил Белову, что я украла клиентскую базу? – спрашиваю я сразу, без подводок.

Максим моргает.

– Что?

– Не притворяйся, – отвечаю я жёстче. – Ты говорил или нет?

Он закрывает ноутбук и встаёт.

– Нет, – говорит он. – Откуда вообще это?

Я держу паузу. Смотрю на него, пытаясь считать: врёт или нет. Его лицо спокойное, но глаза – внимательные. Он не отводит взгляд.

– Алина, – говорю я наконец.

Максим прищуривается.

– И ты ей поверила?

– А почему бы и нет? – отвечаю я. – Ты сам сказал, что я «пожалею».

Он делает шаг ближе. Не нависает. Просто сокращает дистанцию, чтобы я слышала каждое слово.

– Даша, – говорит он, и меня снова задевает, что он произносит имя, а не фамилию. – Я много чего о тебе думаю. Много. Но воровкой не считаю.

Он произносит это так уверенно, что внутри что-то сдвигается. Не облегчение. Признание факта: он не врёт.

– Тогда откуда Алина? – спрашиваю я.

Максим усмехается – коротко, зло.

– Откуда Алина? – повторяет он. – Ты серьёзно не понимаешь?

Я молчу.

Он вздыхает.

– Белов отказал ей сегодня утром, – говорит Максим. – Я знаю, потому что он мне позвонил, предупредил, что она может быть… эмоциональной. Сказал, чтобы я следил, если что.

Я вспоминаю утро. Разговор. Взгляд Алины, полный ненависти.

– Она видела меня, – говорю я. – Когда вышла от Белова.

– Вот именно, – кивает Максим. – И решила, что если её не взяли, то виноваты мы. Я и ты. И раз уж нас нельзя убрать, можно хотя бы стравить.

Он говорит это так буднично, будто объясняет логику шахматного хода.

– Зачем? – спрашиваю я.

– Потому что ей больно, – отвечает он. – Потому что она завидует. Потому что людям проще ненавидеть тех, кто получил то, что они хотели, чем признать, что сами не дотянули.

Он задерживает взгляд на мне, потом добавляет тише:

– Ты правда думала, что я настолько мелкий?

Я хочу сказать «да». Сказать, что после «БизнесПро» я готова поверить в любую подлость с его стороны. Но слова застревают, потому что он прав: я поверила слишком быстро. Без доказательств. Потому что мне было удобнее думать, что он враг, чем признать, что кто-то третий играет на нашей войне.

– Я не знала, – говорю я наконец.

Максим кивает.

– Теперь знаешь.

Он садится обратно за стол, открывает ноутбук, будто разговор окончен. Но я стою и не ухожу.

– Что ты будешь делать? – спрашиваю я.

Он поднимает глаза.

– А что мне делать? – спрашивает он в ответ. – Я не могу доказать, что она врёт. Я могу только предупредить тебя. Что я и сделал.

Он печатает пару строк, потом останавливается и смотрит на меня снова.

– Подожди здесь, – говорит он и встаёт.

– Зачем? – спрашиваю я.

– Просто подожди.

Он выходит из кабинета, не объясняя. Я остаюсь одна, с тишиной и непониманием. Через окно вижу, как Максим идёт в сторону опен-спейса. Туда, где сидят все: дизайнеры, аккаунты, менеджеры. Туда, где сидит Алина.

Он останавливается в центре зала. Не кричит. Просто говорит громко – так, чтобы слышали все.

– Кто-то распускает слухи про Воронцову, – говорит он. – Хочу сказать: Даша – профессионал. Она никогда не крала данные. Кто говорит обратное – врёт.

В зале замирают. Кто-то перестаёт печатать. Кто-то поворачивается.

Максим стоит ровно, руки в карманах, и смотрит прямо перед собой. Не на Алину. Не на кого-то конкретно. На всех сразу.

– Это всё, – добавляет он. – Работайте.

Он разворачивается и идёт обратно.

Я смотрю на него через стекло и не могу отвести взгляд. Он только что защитил меня. Публично. При всех. После того, как я забрала у него клиента. После того, как мы две недели молчим и обходим друг друга, как минное поле.

Максим заходит обратно в кабинет, закрывает дверь и смотрит на меня.

– Вот, – говорит он. – Теперь они знают.

У меня перехватывает дыхание – не от страха, от чего-то другого. От того, что он мог промолчать. Мог сказать: «Сама разбирайся». Мог позволить мне тонуть в слухах. Но не сделал.

– Зачем? – спрашиваю я.

Максим пожимает плечами.

– Потому что это правда, – отвечает он. – И потому что я не использую чужую грязь. Даже если ты используешь мою.

Последняя фраза ударяет точно. Я чувствую, как в груди что-то сжимается – не от обиды, от признания. Он не простил «БизнесПро». Но не опустился до того, чтобы бить ниже пояса.

– Спасибо, – говорю я.

Максим задерживает взгляд на мне. Не «смотрит долго» в стиле клише – просто держит контакт достаточно, чтобы я поняла: это не жест доброты. Это граница.

– Не благодари, – говорит он. – Это не для тебя. Это для себя.

Он садится и возвращается к работе.

Я ухожу из кабинета и иду к себе. По дороге прохожу мимо опен-спейса. Алина сидит за своим столом, и её лицо – бледное, сжатое. Она не смотрит на меня. Никто не смотрит. Но я чувствую, как в воздухе повисло что-то новое: Максим поставил точку. Публично.

В кабинете я закрываю дверь и сажусь за стол. Руки дрожат – незаметно, но ощутимо. Я сжимаю их в кулаки, разжимаю.

Максим защитил меня.

Несмотря ни на что.

Не потому что мы друзья. Не потому что он простил. Потому что это было правильно.

Я открываю почту и вижу непрочитанное письмо от директора «БизнесПро»: «Отчёт принят. Хорошая работа, Дарья Андреевна».

Я должна радоваться. Должна чувствовать удовлетворение. Но вместо этого внутри – странная смесь: облегчение от того, что проект идёт, и осадок от того, что цена за него оказалась выше, чем я думала.

Я смотрю в окно и вспоминаю, как Максим стоял посреди опен-спейса и говорил моё имя. Не фамилию. Имя.

«Даша – профессионал».

Он мог промолчать.

Алина мстит. Это понятно. Она чувствует себя обделённой, и теперь пытается задеть нас обоих. Но Максим не дал ей это сделать. Он перекрыл канал. Резко. Публично.

И это… честно.

Я не знаю, что с этим делать. Не знаю, как реагировать на человека, который одновременно конкурент и – иногда – союзник.

Я открываю заметки и смотрю на список задач по кварталу. Там по-прежнему пункт: «Не дать Соколову забрать у меня это снова».

Я не стираю его. Но впервые за две недели понимаю: может, он не чудовище. Может, он просто играет по своим правилам. И иногда эти правила – жёстче моих. А иногда – честнее.

Глава 6

– «ТехПром» хочет расторгнуть контракт.

Белов произносит это так спокойно, будто говорит о погоде. Но в переговорной воздух сразу становится тяжёлым, как перед грозой.

Я сижу на краю стула и смотрю на Белова, пытаясь понять, правильно ли я услышала. «ТехПром» – это сорок процентов дохода отдела. Это не просто клиент. Это фундамент. Если они уходят, мы не просто теряем деньги – мы теряем репутацию.

– Почему? – спрашиваю я, и голос звучит ровнее, чем я чувствую внутри.

Белов кладёт папку на стол.

– Потому что за последний квартал мы три раза срывали сроки, дважды меняли команду, и директор Громов устал объяснять своему руководству, почему агентство, которому он доверяет, работает как стартап-однодневка.

Я чувствую, как желудок сжимается. Это не просто критика. Это приговор.

Рядом со мной Максим сидит неподвижно. Я вижу боковым зрением, как он напрягся – не резко, просто мышцы на руке стали чётче, будто он готовится к удару.

Белов смотрит на нас обоих.

– Воронцова. Соколов. Вы – команда.

Я поворачиваю голову так быстро, что шея хрустит.

– Что?

Максим произносит одновременно:

– Мы?

Белов не улыбается. Не шутит. Просто кивает.

– Да. Вы двое. Три месяца. Спасёте клиента – один из вас получит должность. Провалите – вылетите оба. Без разговоров.

Я открываю рот, чтобы возразить, но Белов поднимает руку, останавливая меня.

– Это не обсуждается, – говорит он. – Громов лично попросил вас двоих. Он видел вашу презентацию год назад. Запомнил. Сказал: «Хочу тех двоих, что работали синхронно». Он считает, что вы можете вытащить проект. Я – тоже. Но только если перестанете друг друга резать.

Я вспоминаю ту презентацию. Да, мы работали вместе. Импровизировали на ходу. Он подхватывал мои мысли, я – его. Получилось хорошо. Даже очень. Но это было год назад, до бонуса, до «БизнесПро», до всего, что превратило нас в два полюса магнита, отталкивающих друг друга.

Белов продолжает:

– Три месяца. Еженедельные отчёты мне. Ежемесячные встречи с Громовым. Если он останется – один из вас получает должность. Если уйдёт – оба освобождаете столы.

Он встаёт, собирает папку и уходит, не дожидаясь наших вопросов.

Мы остаёмся вдвоём. В переговорной тихо, слышно только гул кондиционера. Я смотрю на стол, на свои руки, на что угодно – только не на Максима.

Но молчание длится недолго.

– Это катастрофа, – говорю я первой.

– Согласен, – отвечает он.

Я поднимаю глаза. Максим сидит, откинувшись на спинку стула, и смотрит в потолок, будто ищет там подсказку.

– Мы убьём друг друга, – добавляю я.

Он усмехается – коротко, без веселья.

– Или клиента.

Я хмыкаю, и это выходит так неожиданно, что я прикусываю губу, чтобы не улыбнуться. Максим поворачивает голову и смотрит на меня удивлённо.

– Ты смеёшься?

– Нет, – говорю я быстро. – Просто… абсурд.

Он кивает.

– Абсурд, – соглашается он. – Но выбора нет.

Мы сидим ещё секунду, и я чувствую, как внутри что-то медленно меняется: из паники в трезвый расчёт. Я не хочу работать с ним. Но я ещё меньше хочу вылететь из компании с клеймом «провалила крупного клиента».

– Помнишь ту презентацию? – спрашивает Максим.

– Да, – отвечаю я. – Импровизировали. Получилось хорошо.

– Может, получится снова? – говорит он, и в его голосе нет иронии. Только вопрос. Настоящий.

Я смотрю на него и вижу не конкурента, не человека, который украл идею или потерял клиента. Вижу профессионала, который так же, как я, понимает: если мы не договоримся, мы оба упадём.

– Может, – говорю я наконец.

Максим выдыхает, будто сбрасывает напряжение.

– Тогда завтра в десять. Моя переговорная. Начнём с плана.

Я киваю.

– Хорошо.

Мы встаём одновременно и выходим из переговорной. В коридоре расходимся молча, но я чувствую, как в затылке что-то зудит – не страх, не злость. Что-то другое. Будто я только что подписала контракт, условия которого ещё не до конца понимаю.

Весь день я пытаюсь работать, но мысли возвращаются к одному: три месяца с Максимом. Не как конкуренты, а как команда. И это пугает сильнее, чем если бы Белов просто сказал «вы уволены».

Потому что в конкуренции я знаю правила. А в команде с человеком, которого я две недели обходила стороной, правил нет.

К вечеру телефон вибрирует. SMS. От Максима.

«Завтра 10:00, моя переговорная. Постарайся не убить меня. Я постараюсь не убить тебя».

Я читаю сообщение дважды. Потом печатаю ответ: «Договорились». Стираю. Печатаю: «Постараюсь». Отправляю.

Через минуту приходит ответ:

«Спасибо. Это уже прогресс».

Я кладу телефон на стол и смотрю в окно. За стеклом темнеет, офис постепенно пустеет. Лена заглядывает в кабинет.

– Слышала про «ТехПром», – говорит она осторожно. – Это правда? Вас с Максимом… вместе?

– Правда, – отвечаю я.

Лена присаживается на край стола.

– Вау, – говорит она. – Белов либо гений, либо садист.

– Скорее второе, – отвечаю я.

Лена хмыкает.

– Может, это не так плохо, – говорит она. – Вы оба крутые. Если перестанете друг друга резать, может, действительно вытащите.

Я смотрю на неё.

– Ты серьёзно?

– Серьёзно, – кивает она. – Ты умная, он – быстрый. Ты структурная, он – гибкий. Если договоритесь, это может сработать.

Я хочу сказать «нет». Хочу сказать, что мы слишком разные. Что между нами слишком много обид, слишком много ударов. Но слова застревают, потому что где-то глубоко я понимаю: Лена права.

– Посмотрим, – говорю я наконец.

Лена встаёт, хлопает меня по плечу и уходит.

Я остаюсь одна и снова смотрю на телефон. На сообщение от Максима. На фразу: «Постарайся не убить меня».

Если бы он написал это месяц назад, я бы прочитала как насмешку. Сейчас читаю как… перемирие. Странное, неудобное, но настоящее.

Я выключаю свет в кабинете и ухожу домой с одной мыслью: завтра начинается что-то новое. Либо мы выживем, либо утонем вместе. Третьего не дано.

Утро начинается с того, что я прихожу за десять минут до встречи. Не хочу опаздывать. Не хочу давать Максиму повод сказать, что я несерьёзно отношусь к проекту.

Переговорная пустая, но на столе уже лежат распечатки: план проекта, текущие задачи, риски, зоны провала. Я беру один лист, просматриваю – всё структурировано, чётко. Максим умеет работать с информацией. Это я всегда знала.

Дверь открывается. Максим входит с ноутбуком и двумя чашками кофе.

– Доброе утро, – говорит он и ставит одну чашку передо мной. – Американо, без сахара.

Я смотрю на чашку, потом на него.

– Откуда ты знаешь?

– Наблюдательный, – отвечает он, как тогда, ночью, когда мы работали вместе.

Я беру чашку, делаю глоток. Тёплый кофе обжигает язык, но приятно.

– Спасибо, – говорю я.

Максим садится напротив, открывает ноутбук.

– Что по Громову? – спрашивает он сразу, без лишних слов.

Я достаю свой планшет, открываю заметки.

– Предлагаю еженедельные встречи с ним, – говорю я. – Короткие, но регулярные. Чтобы он видел прогресс.

Максим качает головой.

– Раз в две недели.

Я поднимаю глаза.

– Это мало.

– Это оптимально, – возражает он. – Каждую неделю – мы будем перегружать его микроотчётами. Раз в две недели – он увидит реальные изменения.

Я сжимаю чашку сильнее.

– Максим, если мы будем встречаться редко, он решит, что мы его игнорируем.

– Даша, если мы будем встречаться слишком часто, он решит, что мы не справляемся, – отвечает он.

Мы смотрим друг на друга. Пауза затягивается.

– Десять дней, – говорю я. – Компромисс.

Максим прищуривается, будто считает в уме. Потом кивает.

– Идёт.

Я выдыхаю. Первая маленькая победа: мы договорились. Без крика. Без хлопанья дверьми.

Максим пишет что-то на доске маркером. Я встаю, подхожу ближе. Он разбивает проект на блоки: «Контент», «Подрядчики», «Аналитика», «Коммуникация с клиентом».

– Ты берёшь контент и аналитику, – говорит он. – Я – подрядчиков и коммуникацию.

Я смотрю на список и качаю головой.

– Нет. Аналитику – тебе. У тебя лучше с цифрами.

Максим поворачивается.

– У тебя тоже неплохо.

– У тебя быстрее, – говорю я. – А мне проще контролировать подрядчиков. Я умею давить на сроки.

Он усмехается.

– Это я заметил.

Я не реагирую на колкость. Просто смотрю на него ровно, ожидая решения.

Максим вздыхает.

– Ладно. Меняем. Аналитика – мне, подрядчики – тебе.

Он стирает, переписывает. Я киваю. Ещё один компромисс.

Мы работаем дальше: распределяем задачи, прописываем точки контроля, обсуждаем риски. И каждый раз, когда наши мнения расходятся, мы спорим – жёстко, упрямо, иногда почти переходя на повышенные тона. Но каждый раз находим середину.

Час проходит. Потом два.

К концу встречи я чувствую усталость – не физическую, ментальную. Договариваться с Максимом – это как играть в шахматы: каждый ход надо просчитать, каждое слово – взвесить.

– Договорились? – спрашивает он, когда мы заканчиваем.

Я смотрю на доску, где теперь расписан весь план на три месяца. Чётко. Структурно. Реалистично.

– Пока да, – говорю я. – Но не обещаю, что не захочу тебя придушить.

Максим улыбается – впервые за всю встречу. Не насмешливо, а почти тепло.

– Взаимно, – говорит он.

Он протягивает руку.

– Перемирие?

Я смотрю на его ладонь. Вспоминаю, как в прошлый раз, когда мы пожимали руки, его хватка была крепкой, уверенной. Вспоминаю, как я не отпускала сразу, и как он тоже не отпускал.

Я кладу свою руку в его. Тёплая ладонь. Крепкая хватка. Мы стоим так секунду – может, чуть дольше, чем нужно. Потом я отдёргиваю первой.

– Перемирие, – подтверждаю я.

Максим убирает руку в карман.

– Тогда работаем, – говорит он.

– Работаем, – повторяю я.

Я выхожу из переговорной с планом в планшете и странным ощущением внутри: я только что провела два часа с человеком, которого месяц назад хотела уничтожить. И мы не убили друг друга. Более того – мы договорились.

В коридоре останавливаюсь, прислоняюсь к стене и делаю глубокий вдох. Руки всё ещё чувствуют его хватку. Тёплую. Твёрдую.

«Почему я не отпустила сразу?» – спрашиваю я себя.

Ответа нет. Или я не хочу его слышать.

Я иду к своему кабинету, открываю дверь, сажусь за стол и смотрю на экран. Передо мной – список задач по «ТехПром», по «БизнесПро», по текущим проектам. Много работы. Много рисков.

Но впервые за долгое время я не чувствую, что тону одна.

Телефон вибрирует. SMS от Максима:

«Кстати, ты хорошо держишься. Почти не кричала».

Я смотрю на экран и хмыкаю. Печатаю:

«Ты тоже. Почти не бесил».

Отправляю.

Через минуту ответ:

«Это комплимент?»

Я печатаю:

«Не надейся».

Кладу телефон и возвращаюсь к работе. Но на губах – лёгкая улыбка, которую я не могу убрать.

Выбора нет. Три месяца с Соколовым. Или спасём, или потеряем всё.

Глава 7

– Что по Громову? – Максим не садится. Он сразу подходит к доске и снимает колпачок с маркера.

– Предлагаю еженедельные встречи, – отвечаю я. Я тоже не трачу время: открываю блокнот, кладу перед собой распечатку по «ТехПрому». – Короткие. Статус, цифры, риски.

– Раз в две недели, – отрезает он, будто речь о погоде, а не о клиенте, который может снести нам обоим карьеру.

– Это мало.

– Это оптимально.

– Оптимально для кого? Для тебя, чтобы не отчитываться?

Максим поворачивает голову, прищуривается и делает вид, что не задело. Но я вижу, как у него напрягается челюсть.

– Оптимально для клиента, – говорит он ровно. – Громов не будет слушать нас каждую неделю. Он будет злиться. А злой Громов – это расторжение.

– А если мы исчезнем на две недели, он решит, что мы тонем, – отвечаю я. – И это тоже расторжение.

Максим ставит на доске первый пункт красным: «Встречи с клиентом – 1/2 недели». Я стискиваю зубы, встаю и стираю. Он смотрит на меня, как на человека, который сломал его игрушку.

– Ты серьёзно?

– Абсолютно.

– Тогда я пишу синим, – спокойно говорит он и выводит то же самое – синим, демонстративно медленно.

Я стираю снова. Мы даже не обсуждаем, мы меряемся упрямством, пока маркер не скрипит по доске, а у меня не начинает пульсировать в висках.

– Мы здесь работать пришли, – говорю я.

– Ты здесь пришла контролировать, – отвечает он. – Как обычно.

– Потому что мой контроль спасает проекты.

– Потому что ты не умеешь отпускать.

– А ты не умеешь держать, – бросаю я, и слова вылетают быстрее, чем я успеваю подумать.

Максим на секунду замирает. Потом медленно кладёт маркер на полку и смотрит так, будто видит насквозь.

– Договорились. Начали, – говорит он тихо. – Слушаю твою версию.

Я выдыхаю резко. Ладони чуть влажные. Хорошо. Раз он «слушает», я тоже буду действовать по-взрослому.

– Раз в неделю – не встреча на час, – говорю я. – Десять минут. Мы показываем прогресс по плану и закрываем риски. Громов видит движение, не успевает накрутить себя.

– Десять минут не решают, если он начнёт давить, – отвечает Максим. – Он задаст один вопрос – и мы зависнем на сорок.

– Тогда мы ставим рамки, – парирую я. – Сразу: вопросы – письменно, созвон – статусный.

Максим берёт синий маркер и пишет: «Созвон – статус, вопросы – письменно». Я не стираю. Уже прогресс.

– Хорошо, – говорит он. – Теперь моя версия. Раз в две недели – полноценная встреча с результатом. А между ними – краткий отчёт на почту.

– Громов отчёты не читает, – отвечаю я.

– Читает его помощник, – говорит Максим. – И пересказывает.

Я открываю рот, чтобы возразить, и понимаю: он прав. Мне это не нравится. Но это факт.

– Ладно, – говорю я. – Тогда раз в две недели – встреча. Но я хочу промежуточный контакт раз в неделю. Короткий звонок с помощником. Или с директором по маркетингу – кто у них там в связке.

Максим щурится, как будто взвешивает.

– Это уже похоже на компромисс, Воронцова.

– Не называй меня так, – отвечаю я автоматически.

Он усмехается.

– Хорошо. Дарья Андреевна.

– Не издевайся.

– Я вообще сегодня пытаюсь выжить, – говорит он и снова поворачивается к доске. – Дальше. Риски. Что первым делом?

Я перелистываю распечатки. Вчера вечером я отметила красным всё, что может взорваться.

– Сроки по новой линейке, – говорю я. – У них провал в производстве. Если мы не подстроим коммуникацию, они нас сожрут.

– Коммуникацию беру я, – говорит Максим.

– Нет, – отрезаю я. – Коммуникацию беру я. Ты слишком… мягко разговариваешь, когда тебе надо продавить.

Максим поднимает бровь.

– Мягко?

– Ты умеешь оборачивать проблему в «мы решим», – говорю я. – Но Громову нужен человек, который говорит «вот срок, вот шаги, вот ответственность». И держит слово.

Максим улыбается криво.

– Слова про «держит слово» звучат от тебя особенно убедительно.

Я сжимаю пальцы так, что ногти впиваются в кожу. Не даю себе сорваться.

– Мы сейчас не про прошлое, – говорю я. – Мы про три месяца. Про клиента. Про то, что нас обоих могут выкинуть.

Максим молчит секунду. Потом кивает.

– Ладно. Ты ведёшь коммуникацию по срокам и внутренним процессам. Я веду коммуникацию по стратегии и расширению.

– И по кризисам, – добавляю я.

– По кризисам – вместе, – отвечает он.

– Вместе – значит, в одном письме и без «я думаю», – уточняю я. – Только факты.

Максим делает вид, что записывает, но я вижу, как у него начинает дёргаться уголок губ: он раздражён, но не спорит. Это уже победа.

Мы переходим к следующему блоку: подрядчики. Тут я чувствую себя сильнее. Я умею выстраивать людей в очередь и заставлять их держать сроки.

– Подрядчиков беру я, – говорю я.

– Нет, – говорит он сразу. – Подрядчиков беру я. У меня с ними отношения.

– Отношения – это не план, – отвечаю я. – Это зависимость.

– Ты опять про контроль, – бросает он.

– Я опять про результат, – отвечаю.

Максим берёт красный маркер и пишет «Подрядчики – Максим». Я стираю. Он пишет синим. Я стираю. Он снова пишет – уже два слова крупнее, будто на плакат.

– Ты серьёзно? – спрашивает он.

– Абсолютно.

– Тогда объясни, – говорит Максим, и голос становится жёстче. – Почему ты считаешь, что ты лучше?

– Потому что я не буду с ними договариваться, – отвечаю я. – Я буду ставить условия.

– И они уйдут, – парирует он. – Потому что ты разговариваешь, как приказ.

– Они уйдут, если мы не будем платить вовремя и менять ТЗ каждые два дня, – отвечаю я. – Я не меняю ТЗ. И я выбью оплату через финдиректора, если надо.

Максим смотрит на меня, будто впервые слышит, что я умею бить не только по нему.

– Хорошо, – говорит он наконец. – Тогда так. Подрядчики – ты. Но я утверждаю финальные ТЗ и контролирую изменения.

– Нет. Мы утверждаем вместе, – отвечаю я.

– Почему?

– Потому что иначе ты однажды скажешь: «Это было не моё решение», – говорю я. – И я не хочу оказаться крайней.

Максим сжимает переносицу пальцами.

– Ты невыносима, – говорит он.

– Я? – я поднимаю голос, и это уже плохо. – Ты в каждом пункте тянешь одеяло и называешь это «оптимально»!

– Потому что мой план гибкий, – отрезает он. – А твой – бетонная плита!

– Потому что мой работает!

– А ты – контрол-фрик! Всё по своему плану!

Слова режут. Я резко выдыхаю, и на секунду мне хочется швырнуть в него маркер. Не швыряю. Я делаю шаг назад и сажусь на стул. Прямо. Жёстко. Как будто привариваю себя к месту, чтобы не сорваться.

Максим стоит у доски, потом тоже садится, тяжело опускаясь на стул напротив. Он трёт переносицу, будто у него болит голова.

Пауза висит неприятная. Не романтичная. Рабочая. Та самая, после которой либо договариваются, либо расходятся врагами навсегда.

– Нам надо вытащить клиента, – говорю я первой. – Не победить друг друга.

Максим опускает руку.

– Согласен, – говорит он.

– Тогда правила, – продолжаю я. – Чёткие. Чтобы мы не убили друг друга раньше Громова.

– Давай, – отвечает он. – Твои правила.

Я беру ручку и пишу на листе крупно: «ПРАВИЛА».

– Первое: все ключевые решения – в общем документе. С датой и подтверждением.

– Чтобы потом ты не говорила «я так не решала»? – усмехается он.

– Чтобы никто не говорил, – отвечаю я. – И ты тоже.

Максим кивает.

– Второе: никаких обходных путей через Белова, – говорю я. – Если конфликт – решаем между собой. К Белову идём только с готовым вариантом.

– Согласен, – отвечает Максим. – Но если ты начнёшь спасать мир одна, как с «БизнесПро», я оставляю за собой право идти к Белову.

– Это был другой случай, – отрезаю я.

– Ага, – кивает он. – Тогда третье: клиент – приоритет. Любой. Даже если хочется доказать своё.

Я молчу секунду, потом киваю.

– Четвёртое: сроки. – Я стучу ручкой по бумаге. – Если кто-то не укладывается – говорит сразу. Не в последний момент.

– Согласен, – отвечает Максим. – И добавлю своё: пятое. Мы не играем в «накажу молчанием». Если что-то бесит – говорим словами. Коротко. По делу.

– Я не наказываю молчанием, – говорю я.

Максим смотрит на меня, прищурившись.

– Ты молчишь так, что люди умирают внутри, – отвечает он.

– Это их проблемы, – бросаю я.

– Это проблемы команды, – уточняет он.

Я не спорю. Я устала спорить.

– Хорошо, – говорю я. – Шестое: встречи с клиентом. Раз в десять дней.

Максим поднимает голову.

– Ты только что предлагала раз в неделю.

– Предлагала, – отвечаю я. – Но ты прав в одном: Громов не будет слушать нас бесконечно. Раз в десять дней – компромисс. Между «исчезли» и «надоели».

Максим молчит секунду, потом кивает.

– Идёт.

Я чувствую, как напряжение чуть отпускает плечи. Мы впервые за утро не рубимся, а реально складываем план.

Максим встаёт, подходит к доске и начинает писать – уже без демонстративных цветов. Пишет быстро: «Громов – встречи 1/10 дней», «Отчёт – еженедельно помощнику», «Подрядчики – Даша», «Стратегия – Максим», «Кризис – вместе».

Я подхожу ближе и смотрю на список. Всё выглядит… рабочим. Реальным.

– Вот, – говорит Максим, отступая на шаг. – План на первую неделю?

Я открываю свой блокнот.

– Сегодня: созваниваюсь с их директором по продукту. Выясняю точку боли. – Я загибаю палец. – Завтра: собираю подрядчиков на короткий митинг, ставлю сроки. Послезавтра: первичная версия нового календаря.

– Я сегодня делаю аудит их текущих активностей, – говорит Максим. – И готовлю черновик стратегии удержания: что мы дадим Громову как «быструю победу» в первые две недели.

– И кто это согласует? – спрашиваю я.

– Мы, – отвечает он сразу.

Я киваю.

В переговорной снова становится тихо, но теперь это другая тишина. Не «мы сейчас взорвёмся», а «мы упёрлись и протолкнули».

Максим закрывает ноутбук.

– Договорились? – спрашивает он.

– Договорились, – отвечаю я.

– Пока да, – добавляет он с кривой усмешкой. – Но не обещаю, что не захочу тебя придушить.

– Взаимно, – говорю я.

Он встаёт и протягивает руку.

– Перемирие?

Я смотрю на его ладонь, потом на лицо. В глазах нет издёвки. Есть вызов. И что-то ещё – упрямое, живое.

Я кладу свою ладонь в его.

Тёплая. Крепкая хватка. Не давит, но фиксирует, как подпись под договором. Я должна отпустить сразу. Так правильно. Так безопасно.

Но я не отпускаю. Секунду. Ещё чуть-чуть. Будто проверяю, не исчезнет ли это ощущение, если разжать пальцы.

Максим тоже не отпускает.

Я резко отдёргиваю руку первой, как будто поймала себя на ошибке.

– Тогда работаем, – говорит он спокойно.

– Работаем, – отвечаю я и выхожу из переговорной, не оглядываясь.

В коридоре я делаю два шага и останавливаюсь на секунду, потому что ладонь ещё помнит его хватку.

Его ладонь тёплая. Почему не отпустила сразу?

Глава 8

Письмо от Громова прилетает в 21:57, когда я уже закрываю ноутбук и собираюсь уйти.

Тема без лишних слов: «Завтра».

Открываю – и у меня перехватывает дыхание.

«В 09:00 хочу видеть обновлённый план: что вы делаете в первые две недели, какие KPI, какие быстрые победы. Без общих слов. Если снова будет "мы проработаем" – я закрываю контракт и иду к другим».

Я читаю дважды. Потом ещё раз. Будто от количества прочтений он передумает.

Не передумает.

Я встаю, беру телефон и набираю Максиму. Он отвечает сразу, как будто тоже читает это письмо.

– Видел? – спрашиваю я.

– Да, – говорит он. – Ты где?

– В офисе. Возле лифта.

– Не уходи, – отвечает он. – Через минуту буду.

Я не успеваю возразить, что и не собиралась. Что мне и так некуда уходить.

Он появляется быстро, с ноутбуком под мышкой, без пиджака, с закатанными рукавами. На лице – не злость и не привычная ирония. Только короткая концентрация.

– Окей, – говорит он. – Работаем.

– До девяти утра, – уточняю я.

– До девяти утра, – подтверждает он, как приговор, который никто не оспаривает.

Мы идём в переговорную, не оглядываясь на пустеющий офис. После девяти вечера здесь остаются только те, кто либо горит работой, либо тонет. Мы – тонем.

В переговорной белый свет режет глаза. Я ставлю ноутбук на стол, открываю файл с планом, который мы вчера согласовали. Максим включает проектор, выводит на стену дашборд, который собрал днём. На экране цифры, графики, дедлайны.

– Нам нужны "быстрые победы", – говорю я. – Две недели – это не стратегия на год. Это впечатление.

– И доказательства, – добавляет Максим. – Чтобы он не подумал, что мы рисуем.

Я киваю и начинаю раскладывать по столу листы: «что было», «что будет», «что меняем». Не красиво. Рабоче.

– Первое, – говорю я. – Показать, что мы контролируем сроки производства. Иначе он даже маркетинг слушать не будет.

– Тогда ты пишешь блок "процессы", – отвечает Максим. – Я – блок "маркетинг". И мы сшиваем в одну историю. Без дыр.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.