Галина Максимова
Пустое

«Отец мой непрестанно мне твердил одно и то же:

имей сердце, имей душу, и будешь человек во всякое время.

На всё прочее мода: на умы мода, на знания мода, как на пряжки, на пуговицы.

Без неё <души> просвещённейшая умница – жалкая тварь».

Фонвизин, Недоросль.

1

– Ура! Я поступила! – воскликнула 1 сентября 2024 года счастливая первокурсница (1).

В гуманитарный факультет университета культуры было набрано две полных группы студентов культурологов и социологов – всего двадцать человек. Как часто бывает на гуманитарных специальностях, девушек в каждой группе набралось больше, чем юношей. Студентов проводили в кабинет для небольшой лекции, из которой им предстояло услышать организационную информацию о будущей учёбе. Один за другим студенты входили в кабинет и рассаживались на свободные места. Кабинет являлся учебной аудиторией с тремя рядами парт, с электронной доской на стене, кафедрой и столом для преподавателя. Вместе со студентами в аудиторию зашли их будущие преподаватели: культуроведения, истории, этики, психологии, русского языка, политологии.

Первым взял слово заведующий кафедрой Юрий Дмитриевич Солодов – моложавый, русоволосый мужчина лет пятидесяти. Юрий Дмитриевич прекрасно владел речью, соблюдал такт и в целом производил приятное впечатление.

– Дорогие наши студенты, я очень рад приветствовать вас в стенах нашего замечательного университета. Мы так же рады называть вас именно «нашими» студентами. Возьму на себя смелость сказать за всех наших многоуважаемых преподавателей, что вы сделали правильный выбор и вскоре в этом убедитесь, особенно касательно факультета. Наш факультет и наша кафедра очень тёплое и дружелюбное местечко. Все преподаватели, которых я вам вскоре представлю, будут рады вам проставить автоматы за одни только ваши лучезарные улыбки.

Все присутствующие слегка улыбнулись, кто-то из преподавателей стал кивать головой, а самый возрастной – седовласый мужчина низкого роста, профессор – громко и протяжно произнёс «да, да».

– Наши главные действующие лица, – Юрий Дмитриевич бросил взгляд на преподавателей и без паузы продолжал. – Но так как первое слово было доверено мне, то с меня и начнём, – профессор представился, затем представил присутствующих преподавателей. – И, на сладенькое, хотелось бы вас познакомить с деканом нашего факультета – Ольга Николаевна Рогаева.

К кафедре вышла женщина среднего роста. Она выглядела ухожено: на ней была красная, однотонная блузка из лёгкой, но плотной ткани и чёрные широкие брюки с пояском. Она носила короткую стрижку по плечи, её волосы были прямые и покрашены в некий бардовый оттенок. Лицо у Рогаевой было широкое, со светлыми небольшими глазами и припухшими губами, было видно, что её губы с инъекцией красоты; кожа была светлой, свежей и гладкой, но уход не мог скрыть, что ей больше пятидесяти лет. Ольга Николаевна поприветствовала студентов низким, мягким голосом, она произносила слова мерно, с чётким произношением. Ею была проговорена информация по предоставлению общежития, о размере академической стипендии, о социальной стипендии, о расписании занятий и обо всём остальном.

В группе культурологов было семь девушек и трое юношей, но уже через неделю один парень написал заявление на академический отпуск. Самой младшей было всего семнадцать лет, затем парень восемнадцати лет, большая часть по 19-20 лет и самой старшей была Елена. Это была молодая замужняя женщина тридцати двух лет, мать двух дочерей. Она была маленького роста, стройна, с правильной осанкой и аккуратной фигурой, сохранившей ещё девичьи линии и упругость. У Елены были русые волосы и голубые глаза. Взгляд её был добр, но печален. Многие говорили, глядя на неё, что она создаёт впечатление, либо замученной, либо уставшей. Но, не смотря на это, в ней отмечали мягкую женственность и нежную притягательность. Одевалась Елена по карману и по своему вкусу. Любила же она Россию: российская армия, знаменитые картины отечественных художников, писатели Золотого и Серебряного веков, музыканты, русско-народные сказки, петушки, лягушки, грибочки, полевые цветы и ягоды, гжель, хохломская роспись, городецкая – всё это было отражено в её одежде. В первый учебный день Елена пришла в коротких джинсах, в футболке с Чебурашкой, одетым в форму российской армии, в бело-синих пацанских кедах.

Первые занятия и вся учебная неделя прошли волнительно для Елены, её беспокоило, как она сможет заниматься бытом, заботиться о муже, о дочерях и при этом выполнять домашние задания, учить, читать, ходить на учёбу. Но недели хватило, чтобы вздохнуть свободно и ни раз вспомнить слова Юрия Дмитриевича «вы сделали правильный выбор». Всё подтверждалось уже в первую неделю обучения: преподаватели были добры, дружелюбны, не строги, охотно уделяли некоторое время на посторонние разговоры во время пары. Секретарь деканата – Евгения Петровна – активно информировала новый набор студентов в чате факультета обо всех важных событиях, которые могли быть полезны и интересны первокурсникам и старшим курсам. С особой внимательностью Евгения Петровна самостоятельно отслеживала все ли студенты принесли документы для получения стипендий: старшие курсы – на повышенную стипендию, первые – принесли ли реквизиты для её начисления, особая категория студентов – оформили ли социальную стипендию, и все ли написали заявление на материальную помощь. Кроме этого, Евгения Петровна узнавала у студентов об их устройстве в общежитии, с некоторыми занимались индивидуально по части заселения. Курирование студентов в университете исполнялось с должным прилежанием, достойным быть поставленным в пример многим другим ВУЗам.

Открыв для себя всё это, Елене стало намного легче, она поняла, что жизнь её не намного усложнится, а через четыре года наконец сбудется её мечта о высшем образовании!

2

По окончании пар Елена заезжала за дочерьми в детский сад и с ними отправлялась домой. По возвращении домой, маму с дочерьми иногда встречал отец семейства – молодой мужчина старше Елены на шесть лет, он был подтянут, хорош собой, с русыми волосами и зелёными глазами. Дочерей он встретил радостно, жену с упрёком:

– Не научилась ещё?

Елена ничего не ответила, а только улыбнулась (её часто веселило чьё-то ворчанье).

Переодевшись, Елена отправилась в ванную. Там она последовательно вымыла руки, затем лицо и, наконец, ступни. После этого Елена прошла отужинать. Подошёл муж. Он сел за стол и, пока Елена накладывала и разогревала себе ужин, начал разговор.

– Ну и что, и нравится тебе такая жизнь?

– Какая жизнь? – улыбаясь, спрашивала Елена.

– Вот учёба твоя. Ты зачем учиться пошла, ты мне объясни.

– Лёша, я тебе уже объясняла, ты не слушаешь. Давай лучше расскажу как вообще дела в университете?

– Не надо мне. Ты не понимаешь, что ты мать, что у тебя двое детей. У тебя ребёнок-инвалид.

– Но они в садик ходят, там всё есть, все специалисты. Когда нужно будет в реабилитационный центр оформить, то оформлю. В университете идут навстречу студентам. Мне, когда нужно будет к врачу или за справкой, документы оформить, мне даже отрабатывать, наверняка не скажут.

– Да причём здесь это? Я тебе о том говорю, что не надо тебе этой учёбы. Нам надо дочку куда-нибудь дополнительно водить, её развивать надо.

– Но ты же есть. Ты тоже родитель – отец.

– Да мне оно надо? Я на работу хожу, а ты дома можешь сидеть. Ты – мать, ты должна. Мы с тобой можем третьего ребёнка родить и взять квартиру пока цены не подскочили, потом поздно будет, – при этих словах Алексей приблизился к Елене и сменил тон с горячного на внушительный. – Ты родишь третьего и будешь от государства деньги получать.

– Но я не хочу всю жизнь дома сидеть, – Елена достала суп из микроволновой печи, она подошла к столу, поставила тарелку и села. – Учёба всего лишь на четыре года, родить мы и потом успеем, а я всегда мечтала о высшем образовании.

– Угу, ерунду несёшь. Мы время теряем!

– Это твои мечты о квартире.

– Да где мои! Это твои мечты! Тебе зачем эта учёба? Ты всё равно работать никогда не будешь!

– Может и буду. С дипломом у меня будет уверенный шанс устроиться учителем в школу, в колледж или оператором в МФЦ. У Маши инвалидность до восемнадцати лет. Мне уход за ней если не продлят, то куда я пойду? У меня есть амбиции, я хочу заниматься полезным делом, хочу стать человеком.

– Да я ещё раз говорю, никуда ты не пойдёшь, ты всю жизнь будешь дома сидеть и деньги получать за детей. Квартиру купим и будем её сдавать – вот тебе и деньги! Ты своей учёбой у наших дочек жизнь отнимаешь.

– Что за чушь? До чего додумался.

– Ничего не чушь. Им мать нужна, а ты неизвестно где!

– Они в садике, пока я на учёбе! А когда я не училась, они также были в садике, а я дома. Меньше матери у них не стало, – Елена стала серьёзна. – Мы помогать друг другу должны, а ты против меня. От моего обучения только гарантии.

– Дура. Не понимаешь ни черта, – после этих слов Алексей встал из-за стола и пошёл собираться на улицу.

В этот день они больше не разговаривали. Остаток вечера Елена провела с дочерьми. Чуть больше часа мама учила старшую дочь надевать майку. Маша сидела на кровати, держа кончиками скрюченных пальцев майку. Напряжённые пальчики не удерживали майку, и она падала ей на колени. Мама вновь брала в руки майку и подавала дочери. Когда девочка, наконец, её взяла, то быстро вдевала одну руку через низ, прямиком в горловину, второй же рукой она переставала придерживать майку и она соскальзывала обратно на колени с повисшей руки. Елена вздыхала и качала головой. Час работы приносил свои плоды, у девочки начинало получаться одеваться, но мама знала, что этот результат будет действовать только сейчас и завтра придётся всё повторять снова.

Младшая дочь Даша была здорова и с ней мама играла в обычные детские игры, в этот вечер они играли в прятки. Игра начиналась с медленного счёта: «Один, два, три…» Только заслышав счёт, как по команде, Даша бросала всё из рук, если что-то в них держала, и устремлялась в другую комнату. Как всегда, девочка пряталась под одеяло на диване в зале, на котором отдыхал отец. Мама заканчивала считать и громко произносила: «Я иду искать!», отправляясь искать маленькую девочку по квартире.

– Гдее Даашаа?.. Гдее Даашаа? Неетуу…

Малышка слышала мамино приближение и начинала подрагивать под одеялом от смеха, чувствуя всю ненадёжность своего убежища. «Хи-хи-хи-хи» – доносилось из комнаты. Мама заходила в зал, видела на диване необычный, смеющийся комок из одеяла. «Гдее Даашаа?.. Гдее Даашаа?.. Вот она!» Хвать! и девочка безудержно покатывалась со смеха. «Давай я!» Отсмеявшись, восклицала Даша и начинала считать. Тут убегала из комнаты мама и пряталась за занавеску в их комнате. Девочка считала, не выговаривая слова, и, в подражание маме отправлялась её искать, приговаривая: «Гдее маамаа?.. Гдее маамаа?..» Так же, как и мама, Даша поглядывала сначала за дверь и говорила «неетуу», потом под одеяло «неетуу». Она подсматривала, как мама прячется, но изображала, что не знает. Подойдя же к занавеске, Даша быстрым движением раскрывала её и выкрикивала «вот она!» Игра продолжалась.

Вернувшись, Алексей проходил по квартире и озвучивал попадавшийся ему всюду не порядок: то прихожая грязная, то раковина, то стол плохо протёрт, то ещё что-то. Елену уже давно не трогали эти бытовые придирки. Однажды это началось, потом она заметила, что это не прекращается, казалось, что это позиция Алексея отчитывать жену за что-то. Он был давно недоволен женой, а её решение учиться сразу счёл вздором и всячески отговаривал от этого. В его голове не укладывалось, как при таких очевидных выгодах – не работай, деньги получай, будет квартира, на пенсию раньше уйдёшь – можно было не соглашаться на ещё одного ребёнка. Но не могла Елена отказаться от мечты всей жизни получить высшее образование, и ей было очень тоскливо, что некому рассказать о своих учебных буднях, о том, как уже сейчас сбывается её мечта.

3

Новая учебная неделя. В группе культурологов всё ещё не было общего коллектива. Студенты сидели тихо, смотрели в телефоны. Ксения и Оля, студентки, жившие в одной комнате общежития, тихонько и редко разговаривали. Ксения была коренастая девушка маленького роста, у неё были чёрные густые волосы, насыщенно карие маленькие глаза, маленький мягкий ротик. Ксения была очень умна, быстро схватывала новые знания, весела и харизматична. Оля же была её противоположность: очень высокая, замечательно стройная, с длинными худыми пальцами и лёгкими, липкими ладонями, глаза у неё были голубые, но взгляд не горел, а когда она смотрела на свою однугруппницу Алёну, то даже бывал страдальческим. Единственное, что сбивало впечатление от её почти модельной внешности, это редкие, очень жидкие русые волосы, сквозь пробор которых был виден светлый череп.

Елена друга для себя в группе не нашла, но старалась не расстраиваться: «Что ж, можно и не дружить, быть самой по себе, но при этом не производить чуждого впечатления».

Согласно расписанию, предстояла пара совместно с социологами, и они понемногу подходили. Группа социологов оказалась более дружелюбная: уже в первую неделю они сблизились между собой, поэтому по их приходу в аудитории стало шумно. Группа социологов была яркая: четыре девушки, а это уже больше половины, одевались неформально. Одна была в чёрных джинсах, в чёрной футболке с изображением группы Linkin Park, свои короткие густые волосы она выкрашивала в зелёный, но при этом на лицо не наносила макияжа, которое было бесцветным и смазливым. Другая девушка была одета в ярко-голубой лонгслив-сеточку поверх ярко-розовой майки, в чёрных под кожу лосинах. Макияж был соответствующий: свой пухлый ротик она в этот день накрасила в тёмно-синий цвет, контур губ подчеркнула более тёмным синим оттенком; глаза же, круглые и выпученные, она подвела чёрным карандашом, тени нанесла голубыми тонкими линиями, не закрашивая веки; всё лицо было покрыто слоем тонального крема, с добавлением ещё чего-то, от чего лицо сияло – всё это у девушки было наложено умело и со вкусом. Третья была в красном килте надетом на чёрные обтягивающие, тонкие джинсы, а сверху чёрная водолазка с вышитыми китайскими иероглифами на спине. Эта девушка так же была с покрашенными короткими волосами, стоявшими, как ёжик, но в тёмно-красный цвет. Множество серебряных подвесок на шее и колец на пальцах, а кисти украшали шипованные напульсники. Четвёртая же была одета беднее, но стараясь подчеркнуть в своей одежде любовь к аниме. Она носила на голове ободок «кошачьи ушки», перчатки с вырезами для пальцев, ремень с железными клёпками; весь рюкзак этой девушки был в цветных ленточках, в значках с изображением аниме парней и девушек, сам рюкзак был нежно-розового цвета. Девушка не могла похвастаться красотой: её сутулые плечи и резкий запах кислого пота отталкивали. Лицо было непримечательным, с кожей, поражённой угревой сыпью, а маленькие зелёные глаза и кривые зубы лишь усугубляли её внешность. Тонкие губы, почти незаметные, она старалась подчеркнуть яркой красной помадой.

До звонка все не успели, были опоздавшие, но и преподавателя ещё не было. Прошло минут пятнадцать. Высокий, красивый парень из социологов поднял на обсуждение тот самый закон студента о пятнадцати минутах.

– Я думаю, что тем, кто сейчас посмотрел на время, не нужно напоминать. Столовая открыта, никто не знает?

– А что напоминать? – спросила Ксения.

– Закон студента – если нет преподавателя в течение пятнадцати минут, то пары не будет.

– А, точно.

– Мы свободны тогда? – радостно спросила староста социологов, та самая девушка в майке с Linkin Park, но тут вошёл преподаватель.

Две недели преподаватель отсутствовал на конференции, поэтому это была их первая пара, которая к тому же стала ярким событием третьей учебной недели. Всё благодаря преподавателю Анастасии Валерьевне – это была полная женщина сорока лет, среднего роста, с уставшими глазами, нависшими веками, но с горящим сердцем. Оставалось загадкой за счёт чего горело и зажигало других вдохновением это сердце. Вне общения со студентами, в те моменты, когда доводилось её заметить в коридоре университета, она производила впечатление, будто находится на исходе своих сил. Что-то явно происходило либо в душе, либо в жизни Анастасии Валерьевны – это виделось во взгляде, это слышалось в её несколько истерично звучащем высоком голосе. Но насколько силён был ветер вдохновения, что раздувал в её душе огня. Или же сам внутренний огонь, хоть и стал мал, но был настолько горяч, что никакие тягости не гасили, а временами питали и раздували его жар? Одно не совместимо с другим: если вдохновение очищает душу, то тягости, питающие её энергией борьбы, развивают порок. Анастасия Валерьевна не позволяла в себе пороку нарастать.

– Дорогие студенты, простите ради бога! Но я знаю, вы не можете не простить, хоть мы и видимся впервые, – она довольно улыбнулась, будто ей известна некая тайна. – В наш ВУЗ подают документы на поступление одни только котятки и каждое новое поступление котяток всегда самое пушистое. Потом их, конечно, жизнь в университете пообщипает, но не переживайте, к выпуску всё равно все становятся породистыми, но сфинксами, – студенты посмеялись и стали весело возражать. – А что вам не нравится? Ведь это лоск, блеск! Именно этим отличается по-настоящему культурный человек.

– Не надо, спасибо. Можно я останусь какой-нибудь шерстяной породы. Пусть мальчики лысеют, им не привыкать, – противилась худенькая девушка из социологов с красными волосами.

– Ну, знаешь, я ещё никогда не был лысым, – ответил второй парень из социологов, очень худой, высокий, с низким голосом и крупным кадыком.

Началось шумное обсуждение с шутками. Анастасия Валерьевна наблюдала и не прерывала минуты три общей весёлости. Решив же продолжить свою речь, ей пришлось побороться за внимание, потому как те студенты, которые взялись за обсуждение, какой породы кошки хотят быть, имели тщеславное желание ввернуть в разговор что-нибудь более остроумное, чем кто-то другой. Это было нелепое зрелище: преподаватель пытается перекричать студентов, обратить на себя внимание, а они не слышали и продолжали держаться нелепого разговора. В конце концов, либо почувствовав, что удачной шутки так и не возникнет, либо, заметив, что кто-то перед ними пытается обратить на себя внимание, студенты мало-помалу стали притихать.

– Надеюсь, с кошачьими породами мы разобрались. Как же легко вас разболтать, – улыбался преподаватель.

– Да, мы любим поговорить, – и вновь стала грозить волна гулкого трёпа, но Анастасия Валерьевна успела её прервать.

– Я тоже очень люблю поболтать и мы с вами даже сегодня этим займёмся, но мне нужно вам рассказать, как будут проходить наши занятия. Итак. Смешные, кстати, варианты вы предлагали о породистых кошках.

– Давайте ещё тему, мы ещё пошутим, – сказал красивый парень.

– Тема для вас будет такая: написать сочинения по двум фильмам «Король говорит» (2) и «Общество мёртвых поэтов» (3) . В первом снимается Колин Фёрт, во втором Робин Уильямс.

– Это ваши любимые актёры?

Тут Анастасия Валерьевна, молча, достала свой смартфон из облегающих чёрных штанов, разблокировала его и развернула экраном к студентам, при этом сама она стала жеманно изображать застенчивость. С экрана, с вожделенно-томным взглядом, на студентов глядело изображение Роберта Паттисона. Худая девушка из социологов изобразила тот всем известный из американских фильмов звук, это подчёркнутое «о-о-о», когда речь заходит о чём-то милом. Кто-то из студентов спросил.

– А Том Харди вам не нравится?

– У него губы, как пельмени, а мне нельзя жирное. Посмотрите на меня! – все посмеялись. Началось обсуждение актёра. Вновь шум и болтовня, но уже с ведущим участием преподавателя.

– А как же Джейкоб! – вырвался нежный девичий голос из группы социологов.

– Ой, фу. Это шерсть по дому, псиная вонь, – поморщилась Анастасия Валерьевна. Все засмеялись.

Общее веселье временами утомляло Елену, но при разговоре об актёрах она стала очень внимательна. Молодая женщина терпеливо ждала, пока общий гвалт пойдёт на убыль, чтобы у неё появилась возможность высказаться и такой момент она выудила.

– А я знаю, где можно купить его автограф! Могу попробовать достать.

– Я буду вам очень благодарна, – положа руку на грудь, ответила Анастасия Валерьевна.

– Хорошо, – кивнула Елена.

Не медля, Елена взяла телефон и написала в мессенджер сообщение одному известному магазину автографов, когда-то она в нём уже приобретала роспись в подарок. Ответ ей пришёл спустя десять минут, в нём сообщалось, что автограф придётся поискать. Тем временем, пара продолжалась. Анастасия Валерьевна рассказала студентам, что на её занятиях они будут ходить в музеи, в театры и в кино.

– У всех есть пушкинская карта? У кого нет, те не переживайте – всё на мази́. Я всё решу и никому не придётся платить. И фильмы обязательно посмотрите. И сочинения мне в электронном виде!

– А сколько страниц должно быть? И какая основная тема?

– По объёму, то пять листов напишите – хорошо, напишите две страницы – замечательно. Если сил ваших хватит на полстранички, то тоже не плохо, но на этой полстраничке вы должны суметь изложить мысль во всей её логической последовательности и завершённости. Договорились? Прекрасно!

– А два предложения можно? «Посмотрел. Всё понравилось», – спросил парень с кадыком.

– Нет, это уже отзыв, а не сочинение. Я верю в вас! Вы справитесь! – торжественно заключил преподаватель.

4

Прошли ещё две учебные недели. Некоторые пары у культурологов проходили в маленьком кабинете, посередине которого стоял длинный стол с закруглёнными углами для студентов и обычный с ящичками и компьютером для преподавателя слева у входа. Позади этого стола высоко на стене висел телевизор, подключённый к компьютеру. Кабинет был настолько мал, что единственная его стена, не соседствующая с коридором и другим кабинетом, была оборудована настолько несоразмерным трёхстворчатым окном с широким подоконником, что, казалось, будто вы находитесь в аквариуме. Вдоль стен этого кабинета всегда выставлялись работы какого-нибудь студента, в этот семестр так же висели чьи-то рисунки. Серия картин «знаки зодиака»: различные цветные, широкие и узкие линии вились между собой, уходили в рамки, некоторые концы линий являли попытку автора изобразить внезапное развихрение; тусклые, смешанные цвета не предоставляли возможности хоть отдалённо понять, какой знак зодиака был изображён, даже с подписью «близнецы» или «водолей» рисунок вдруг не преображался в форму. Рисовал ли это первокурсник или выпускник нельзя была ответить по одному лишь взгляду на рисунок: нечто подобное украшало стены коридора университета и других аудиторий и все эти смазанные цвета с условными связями линий, протянутых рукой ученика к результату условного изображения людей, домов, природы, походили одна на другую.

В этот день занятия у студентов начались с первой пары. Звонок прозвенел, но преподавателя всё ещё не было.

У культурологов уже оформились дружеские группки. Одну из Ксении и Оли мы уже описали, вторая группка была из трёх девушек, которые шумно общались с применением непечатных слов, а самой приятной темой для них были сплетни. Кто не любит сплетен в их возрасте? Ведь ещё нет опыта, который должен быть отслежен и оценён, но этими девушками было усвоено одно – есть реакции. Существуют вещи смешные, гадкие, красивые, глупые, интересные, скучные и многие другие – сколько эмоций, столько и оттенков аффекта. Реакцию эти девушки считали самым верным маркёром сущности человека, через её посредство складывалось и отношение к нему: если у них возникала реакция возмущения, то бесспорно человек совершил дурной поступок и теперь считался неблагонадёжным, подозрительным; если у них возникала реакция недоумения, то человек считался глупым, к нему следует относиться снисходительно, порой поминая его место, чтобы тот вдруг снисхождение не расценил как признание в нём равного. По их соображениям, за одно действие человек обязан был соответствовать ему всю жизнь, если оно, конечно, не было успешным, нечто подобное подвергалось контролю. Они считали себя достаточно знающими, оттого позволяли себе на таком основании, как реакция, судить о людях и даже отстаивать свои доводы. Доказательства выстраивались таким образом: они поверхностно рассматривали действия одних людей и сравнивали их с похожими поступками других, или с тем, что являлось, как им казалось, общепризнанным и просеивали через свой суд, основанный на анализе своих реакций. Когда человек выказал себя неким действительно выходящим из нормы образом (взбесился, расплакался, прогуливал, не мог освоить какой-то материал), то девушки в своём злословии чувствовали себя совершенно спокойно, ведь был явный для этого повод, который можно было вменять человеку сколько угодно. С этими девушками нужно было тщательно следить за собой, но и это бы не спасло, а даже вскоре оказалось бы замеченным, обсмеянным и использованным против человека.

В нашем обществе укоренился стереотип о том, что взрослые люди подвергают молодых людей унижениям, не уважительному отношению, тогда как этот анахронизм наиболее свойственен именно молодым людям. Их оценки замкнуты на логике: если я отреагировал так, то, значит, человек поступил дурно, ведь я всегда реагирую так, когда поступают дурно, а когда поступают хорошо, то я всегда реагирую одобрительно – так начинается травля и ксенофобия. Впоследствии, если молодой человек не вступает на путь учения и воспитания в себе нравственности, анализа и совести, он становится тем самым едким взрослым, презирающим каждого человека и не сдерживающим свою желчь.

Уверенней и категоричней всех судила людей Олеся – староста группы культурологов. У неё были жидкие, прямые, короткие, светло-русые волосы, светло-карие, почти жёлтые глаза, взгляд которых был враждебным и влажным, как у крокодила на охоте. Лицо имело недовольное выражение, на котором, уже в столь молодом возрасте, чётко отражался страшный порок зависти. Губы её не столь тонкие, но плоские и бесцветные с опущенными уголками. Эти губы слабо обвисали, напоминая выражение старушечьей брезгливости. Олеся почти никогда не смеялась, только случаи чьего-то унижения или стыда могли её немало развеселить, но она не смеялась, вместо смеха по лицу растягивалась ядовитая улыбка.

Рост её был средний. Её шея была выдвинута немного вперёд, а голова всегда находилась чуть в наклоне, таким образом, смотрела она большею частью исподлобья. Плечи у Олеси были слабые и узкие, грудная клетка несколько вогнута, что создавало её спине заметную округлость, руки в локтях сильно выворачивались при опоре на ладони чем походили на ноги кузнечика. Её бедра, не смотря на её молодость, выглядели рыхло, расслабленно, при ходьбе ляжки свободно болтались, а когда она садилась, то всей своей ленивой массой они пластались по сиденью. Передвигалась Олеся очень зажато, так же и сидела, почти не двигаясь. Всё её тело не обладало ни одним признаком мышечной лёгкости и живости – это был признак не скромности, а трусости.

Второй была Катя – самая юная девушка в группе. Внешне сутуловата, с широкой спиной; тусклые тёмные, прямые, короткие волосы; тонкая талия. Катя имела размашистую, ленивую походку вразвалочку. Её щёки имели по небольшой сеточке из неровных круглых тёмно-розовых шрамов после прыщей. Вперящий взгляд больших карих глаз смотрел на этот мир без единой мысли. Она была очень впечатлительна, легко вдохновляема, эмоциональна и реактивна.

Главным поставщиком сплетен была Алёна, потому, как у неё было много знакомых. У Алёны был вкус в одежде, она умела краситься, но одевалась она по моде, что уравнивало её с такими же модными девушками – что носила Алёна, можно было заметить и на других через одну-две, но на Алёне всё смотрелось как-то по-особенному, только она носила одежду так, будто та была совершенно новой и из дорогого магазина.

В двадцать лет на её бледном лбу уже оформились сухие, тонкие морщины, на виске имелась большого размера тёмная родинка, из которой росли волоски, под челюстью сформирован мягонький комочек второго подбородка, а бесцветные губы, всегда подкрашиваемые помадой, были вытянуты вперёд, словно прижаты невидимой прищепкой. Её руки были лёгкие и холодные, на пальце левой руки имелась большая бородавка. Худые подростковые плечи были немного шире бёдер. Но Алёна была красива и не просто красива, а очаровательна, восхитительна, авторитетна. Её волосы были соломенного цвета, а глаза тёмно-карие, что придавало особенную таинственность и глубину её лицу. Крепкое тело, натренированное спортивно-бальными танцами, было эффектное и всё ещё по-девичьи тонкое; большая, упругая грудь; средний рост, ровная спина, прямые, стройные ноги. Она носила в себе способность любить, что обеспечивало ей неподкупную прелесть. Нежность сердца придавала её лицу кроткое и хрупкое выражение, которое поражало и мужчин, и женщин, и взрослых, и детей. Секрет её неотразимости – это любовь и обожание в семье. Какой аванс в жизни ей обеспечили родители своей любовью!

Алёна зашла в кабинет уже после звонка. Свою небольшую сумку, в которую помещалось две тетради, сладкая газированная вода, шоколадка и пенал с несколькими цветными ручками, из которых были даже блестящие, и фломастерами, Алёна бухнула на стол перед своим стулом и села сама. Своё неровное дыхание, сбитое от спешки, юная прелестница старалась выровнять парой деликатных, даже учтивых, глубоких вдохов. Обратно набранный воздух Алёна выпустила изо рта лёгкой, словно розовой струйкой, звучащей еле уловимым сладким ароматом. Свои игривые, сияющие глазки озорницы, но одновременно нежные, свойственные ласковой любовнице, хозяйка опустила перед собой – милое создание смущалась своего суматошного вида. Не произнося вслух, Алёна в уме шептала своим крохотным голоском: «Не нужно, не смотрите на меня», будто она не задыхалась от спешки, а была без кофты, с открытыми плечами, в белой ночной маечке. В аудитории на короткое время установилась тишина. Никто из студентов не поднимал головы, чтобы посмотреть на Алёну, но никто из них не удержался от трусливого, беглого взгляда по ней, срывающегося в сторону, изображая случайность. То было настоящее волшебство девичьей, свежей красоты, понимающей всю свою магическую силу. Алёна чувствовала, что на неё, так или иначе, поглядывают, случайная встреча с чьим-то крадущимся взглядом только утверждало сладкую догадку, от чего тёмненькие глазки девушки становились светлей и ещё радостней.

Уже через пару минут Алёна справилась с дыханием и рассказывала своим подругам, как одна её знакомая рассталась с парнем, потом он стал встречаться с другой девчонкой, через две недели написал бывшей, об этом рассказали его нынешней девушке, тот выкручивается; сама подруга говорит, что не хочет сходиться… Кате захотелось высказаться.

– Нет, ну нормально он мечется! Я бы тоже принимать не стала. А то походил, сравнил и теперь даже с той не разошёлся, а мне пишет!

– Да там прикол такой, – поясняла Алёна, – что она нам говорит, что не хочет с ним сходиться, а делает всё наоборот.

– Кать, ты маленькая ещё, ты не понимаешь, – сказала Олеся и тут же, сообразив, добавила. – У нас с тобой хоть разница в возрасте всего два года, но ты ещё маленькая и не понимаешь.

Мотивировку возрастом Катя не могла оспорить, как и то, что она действительно могла чего-то не знать по сравнению со своей, как ей казалось, умудрённой подругой. Катя опустила голову. Олеся неприятно улыбнулась, смотря прямо на неё. Елена удивилась, наблюдая эту сцену от начала до конца, затем, опустила глаза обратно на экран телефона и продолжила играть в игру «Три в ряд». Алёна сменила тему.

– Что-то я сегодня переборщила с духами.

– Да нет, нормально. Вообще аромат приятный, – поддержала Катя.

– Но можно было бы и поменьше, – вставила Олеся.

– Ну да, если только немного, – согласилась Катя.

– Да не немного. Тут ещё кабинет маленький – четыре стены, что лучше с духами быть очень аккуратным.

– Я, знаете, раньше другим ароматом увлекалась, – продолжала Алёна, – довольно долгое время, а сейчас даже представить себе не могу, как я могла ими пользоваться. И…

– У меня тоже так было, – перебила Олеся. – Я как-то брала одни и те же духи… и они мне очень нравились… я пользовалась ими где-то два месяца.

– Два месяца это ещё не долго, – возразила Алёна. – Я даже больше полу года теми пшикалась.

– Я стараюсь часто духи менять, поэтому для меня уже два месяца долго. Катя! Да что ты всё крутишься! Сядь нормально!

Катя вылезала из-под стола.

– Да я ручку уронила…

– Так быстрее её достань! Ты уже весь стол растрясла!

Стол был очень тяжёлым, а Катя пробралась под него за ручкой очень аккуратно, слегка опёршись о столешницу, но столь раздражённая реакция Олеси напугала Катю и она подумала, что, быть может, и правда сильно толкнула стол и могла кому-то помешать. Катя поспешила извиниться.

– Да, всё, всё, я достала. Простите.

– Ты Мостала? – спросила Олеся.

– Я говорю, я Достала.

– Ты сказала «я Мостала», все же слышали?

Елена отчётливо слышала, что Катя сказала правильно, но не стала вмешиваться. Ксения же, видимо понимая, что грядёт подшучивание, подтвердила версию о Мостала.

– Ну вот, видишь, другие тоже слышали, – сказала Олеся.

– Да, да, хорошо, я сказала мостала… – Катя опустила низко голову и начала выискивать в своих волосах секущиеся концы и вытягивать волоски так, чтобы раздвоенный волосок становился один. Она точно знала, что сказала, но под давлением согласилась. Олеся вновь смотрела на поверженную Катю своей едкой улыбкой.

– Не ковыряй. Потом на пол эти волосы скидываешь. Ходят, подметают за тобой, – дожимала Олеся.

– Ничего я на пол не скидывала.

– Конечно. Не вижу, чтобы ты их в карман собирала. Отвратительная привычка. Только доказывает, что ты маленькая ещё, – в словах Олеси не было последовательности, они не были связаны общей мыслью, но от них веяло холодом и проникали они ледяным остриём точно в нерв человека. Воспитанная, с чистым сердцем, но глупая Катя была как глина в её руках. Понемногу вливая в Катю яд, Олеся туго привязывала её к себе.

Все в группе почувствовали, что эта сцена неким образом смущала, но так как никто не мог облечь своё чувство в мысль, то никто и не обратил внимания.

Елена удивлялась и до конца не понимала: на её глазах происходило унижение человека, а этот человек не стал возражать. Елена могла вспомнить несколько случаев, когда ей приписывали ошибки произношения, но она не соглашалась, отстаивала своё слово, хоть и не твёрдо: она была из тех людей со слабыми нервами, которые легко возбуждались до истерического состояния, и это ещё больше смешило тех, кто начинал над ней подобные подшучивания. Елена не прощала такого к себе отношения, а Катя принимала, и продолжала общаться с этими людьми.

Елена подумала: «С виду проста, но, похоже, есть в ней что-то. У меня никогда не получалось прощать подобное, а она как-то приспосабливается ещё. Мне, наверное, есть чему у неё поучиться».

Алёне пришло сообщение.

– Кто пишет? – спросила Олеся.

– Мой парень.

– Что пишет? Как зовут?

– Амир, – Алёна прочитала сообщение и стала смеяться. – Я ему написала, что хочу себе лошадку, а он мне сейчас пишет: «Содержать лошадей очень дорого. Знаешь, во сколько ты мне обходишься?» – и Алёна вновь начала посмеиваться. Вместе с ней очень ярко и искренне посмеялась Катя. Олеся же ответила.

– Да, остроумно.

Преподаватель пришёл минут через двадцать после начала пары. Это была молодая, харизматичная женщина лет тридцати шести, в очках, с короткой, мужской стрижкой – Светлана Владимировна, преподаватель культуроведения. Темперамент её отличался спокойствием и смешливостью.

– Здравствуйте. Я немного задержалась – много бумажной работы. Что вам было задано? – мягко и деловито спросила Светлана Владимировна.

– Шумеры.

– Хорошо. Готовы отвечать?

– Ну, так.

Ксения, Оля, Мишин и Карпов опустили головы и начали листать свои тетради, Алёна, Катя, Аяна и Олеся достали свои телефоны и глядели в них.

– Ну, давайте я вас немного поспрашиваю, коль желающих нет, а потом включу вам фильм.

– Может сразу фильм? – игриво предложила Алёна.

– Ну, нет. Вы же читали, готовились, вы жаждете показать свои знания. Итак, что там, мифы и легенды Древней Месопотамии? Та-ак, что вы можете мне рассказать?

Начала Елена.

– Ну, в мифах говорится, что человек был сотворён из глины и сначала люди получались уродливыми.

– Так, верно. Но до сотворения людей нужно было сотворить землю, то, на чём они должны были жить. Каким образом и кто сотворил землю, согласно мифам шумеров?

– Боги, – весело отвечала Алёна.

– Хорошо. А какие боги?

Все студенты, кроме Елены, стали вбивать запросы в телефоны о богах древних шумеров. Елена же пыталась вспомнить, ведь она читала, а пока вспоминала, жалела, что не законспектировала. Прошла где-то минута и Олеся зачитала, что ей выдал запрос. Читая, Олеся старалась придать нужную интонацию, которой обучают в школе: с выражением, с толком, с расстановкой, но выходило всё досадно, по-испански стыдно. Олеся проглатывала слова, сглатывала слюну, почти на каждом слове запиналась, не способная ни выговорить, ни верно прочитать. Кроме того, когда Олеся запиналась, она глубоко приводила голову к себе и низко отводила от себя, будто находилась в приступе удушья.

– «Дочь океана Нам-му, про… пре…» угу, «проматерь всего существующего». А… ага, «всего сущего». Она «произвела из самой себя Анну и Ки… и родила владыку Ээн-ли…» Да, «Элиля» Ой! ага… тц, «Энлиля».

– Хорошо, что интернет есть, правда? Что бы вы без него делали? – студенты стыдливо соглашались. – Продолжайте. Что ещё можете рассказать?

Светлана Владимировна включила компьютер, и пока он загружался, она слушала то, что зачитывали студенты из интернета.

– Так, вот. Вот вам картинка. Что на ней изображено? Ну? Вот вам артефакт культуры шумеров. Какой мифологический сюжет вы здесь видите?

На изображении была представлена палетка царя Лагаша Ур-Нанше. Преподаватель спросил ещё раз.

– Что можете сказать, глядя на эту палетку?

– Это палетка? – спросила Алёна.

– Даа, это палетка такая. Ну, вот у шумеров и в целом в древнем мире были распространены такие вот палетки.

Елена ответила.

– Я читала и могу сказать, что глаза большие это символ мудрости.

– Допустим. Что ещё? Что происходит? Так скажем, какой сюжет из мифологии здесь представлен? – в интонации преподавателя Елена расслышала лукавое заигрывание. Отчасти, так и было, но в этом не было зла или подлости, а лишь выражение весёлого нрава Светланы Владимировны. Также преподаватель таким способом нащупывал уровень знаний студентов и широты, возможностей их мышления. Студенты включились в эту игру, но не Елена, ей не нравился тон преподавателя. В её душе росло оскорбление.

Предположения студентов были смехотворными и даже жалкими. Пространные, пустые ответы, построенные на каких-то очевидностях: большая фигура, значит царь или бог, маленькие фигуры – может рабы, может слуги, может дети. Ксения и Оля мало что добавляли к ответам других, Елена вовсе молчала и даже не пыталась что-то вспомнить. Она понимала, что плохо подготовилась и ради сохранения достоинства была готова после отработать, чем сейчас искать и зачитывать ответы из телефона.

– Ну, что я могу сказать? Плохо, очень плохо. Получается, что я сама спросила, сама ответила.

– Мы знаем, – улыбаясь и понурив голову, ответила Катя.

– Не увидела ваших знаний.

– Нет, я в смысле, что мы знаем, что мы не учили, и вы в основном говорили. Простите.

– Угу. А нам с вами ещё два курса встречаться. И что, так и будем все два курса ничего не учить?

– Нет, мы подготовимся, – сказала Алёна.

– Подготовитесь? Правда? Ну, охотно верю. Тогда остаток занятия мы с вами проведём за просмотром фильма. Я уйду, оставлю вас, у меня ещё есть дела. В конце пары вернусь, согласны?

Все согласились.

– На следующей паре по фильму буду спрашивать. Какие мифологические сюжеты вы в нём увидели.

В этот же вечер дома Елена посмотрела заданный фильм, хотя следующая пара по культуроведению была только через неделю: найти ответы уже сейчас Елену подгоняло нетерпение, возбуждённое пережитым оскорблением, которого не было.

На следующей паре Светлана Владимировна не изменяла своей манере в общении со студентами, всё та же шутливость, ироничность, смешливость и деловитость.

Преподаватель спрашивал, студенты отвечали, всё так же глядя в телефон. Студенты группы, кроме Елены, на каждой паре пользовались телефоном. Домашняя работа не училась, а выполнялась в формате поиска и выдачи верного ответа. Преподаватели сами допускали столь небрежную подготовку к занятиям у первых курсов, поэтому для них подобные авансы студентам были уже давно практикуемой практикой.

Светлана Владимировна выслушивала ответы студентов, вворачивая дополнительный вопрос или рассуждение, а верные ответы принимала, как нечто долгожданное. В конце пары преподаватель вынес оценку подготовке студентов.

– Ну, что же, вновь не лучше, вновь я сама отвечала на свои вопросы.

– Но мы же отвечали, – произнесла Катя.

– Что же вы отвечали? Два слова правильно сказали и всё. Это не ответы. Я ожидала от вас более полные и развёрнутые ответы, ваша же подготовка близка к школьному уровню, но вы ведь уже люди взрослые. Угу. Всё очень печально.

Группа не совсем понимала, но не спорила. Сильнее всего в душе возмущалась Елена. После пары она до конца дня тяжело переживала проявленное к ним отношение преподавателем и восприняла его как подлое, намеренное унижение.

За домашними делами Елену обуревали злые мысли.

«Она смеётся над нами, она унижает нас, она намеренно нас валит, ей невозможно дать верный ответ. Она демонстрирует высокомерие и позволяет себе скрытые оскорбления, находя и обнаруживая наше незнание. Как не ответь, как не готовься – она подлиничает! Конечно, а как иначе это назвать? Она же не первый год преподаватель, естественно она с дополнительным вопросом за каждым углом! Какие низости она себе позволяет! Что она спрашивала? Про палетку? И что это?»

Елена бросила мытьё посуды, подошла к компьютеру и в интернете нашла палетку Лагаша Ур-Нанше. Устремив острый взгляд в экран монитора, в описании барельефа она прочла: «В верхнем регистре Ур-Нанше идёт в торжественную закладку храма во главе процессии своих детей. В нижнем регистре Ур-Нанше пирует среди приблежённых». Прочитанное потрясло Елену – это было то самое мгновенное болезненное всасывание, которое происходит во время шока. Увиденное, являлось подтверждением домыслов Елены о подлой, гнусной натуре Светланы Владимировны. «А она нам говорила, что мифологический сюжет, когда это же исторический! Да как же можно так намеренно измываться!»

И вот, началось. Озлобленность порождала фантазии, Елене грезилось, как она вступит со Светланой Владимировной в словесную перепалку, с торжеством победителя будет ставить ту на её место, раскроет всем её бесчестие и пристыдит. Страшные мечты вызывали повышенное раздражение нервов и вскоре Елена стала испытывать утомительную головную боль. Злобная страсть надолго захватила все её мысли, которые от раздутых фантазий стали переходить к подробному расчёту вожделенного возмездия. Елена раздумывала свои претензии, ответы, нет, оправдания на них Светланы Владимировны, возможные альтернативы её и своего отступления. Всё это повторялось и заучивалось Еленой весь вечер и ей становилось всё больней. В момент апогея бредовых чувств, Елена даже написала в чат учебной группы культурологов: «Посмотрите, она нам говорила, что изображение на палетке является мифологическим сюжетом, когда на ней изображён царь с приближёнными. Нужно быть внимательными со Светланой Владимировной».

Наконец, её отрезвило: «Прекрати, перестань, не злись. Ты сходишь с ума. Как это тебя мучает. Ты не знаешь человека, методов его преподавания. Что за бешеные мысли? Да, ты увидела провокацию, и она работает, ведь ты уже хочешь учить, только бы она приняла ответ. Не злись, не злись. Ты знаешь, что с тобой происходит. Ты не злая, но сейчас тебя терзает злость. Посмотри, ты же мучаешься. Тебе нужна правда, так наблюдай за Светланой Владимировной и ты всё увидишь, всё поймёшь, что она не дурной человек. Ты только представь, она живёт и даже не представляет, какие тучи над ней сгущаются, она даже не поймёт твоей агрессии. Она же ничего не сделала, в самом деле, злого и подлого, а ты жаждешь её позора. Успокойся. Всё будет хорошо». Елена удалила сообщение в чате.

Злость жаждала и требовала, тогда, не способная бороться разумными доводами, Елена прибегла к своему давнему способу – отдаться злу: охваченная яростью, злоба взялась истязать её изнури. Словно черти, фантазии набросились на несчастную и мучили, мучили жестокими, насмешливыми мечтами, раздували в ней огонь желания обрушить опалу на человека, заставляли оскорблять его гнусной бранью. Зло душило слезами, проминало жилы, ударяло по сердцу. Красноречивые обвинения вкупе со свободной и даже наглой, но оправданной (ведь Светлана Владимировна сама напросилась, око за око), позой Елены, становились скульпторами изумления и поражения преподавателя: одно лепило растерянное, бледное лицо, другое скованную нерешимостью фигуру. Но не зрелище втоптанной низости, а собственное величие духа и торжественных слов разливало по жилам Елены столь сильный прилив страсти, что он переходил в физическое удовольствие. Фантом вызвал настоящие ощущения, создал настоящее жизненное переживание и воспоминание, что закономерно пробудило совесть, изобличающую истинную гадливость и ошибочность вымышленного правосудия. Все восторги зла не могли задобрить, затуманить и завлечь твёрдого слова непреклонной, воспитанной совести, наблюдающей за утомлённой в мучениях жертвой пагубного удовольствия. До самой середины ночи кружился вихрь миражей, пока внезапно на Елену не спустился сон. На следующий день прекратились болезненные мысли и побуждения. На душе стало покойно и пусто, но это очищение сопровождалось тонким пульсированием нерва в виске.

5

На следующий день пары у культурологов начались в десять сорок пять, которая проходила совместно с социологами. Группа социологов уже расположилась в кабинете (у них пары начинались с девяти утра), а культурологи только подходили, но на своих местах уже присутствовали Ксения, Оля и Елена. Две группы находились в небольшой аудитории, в конце которой имелся книжный шкаф во всю стену, в углу у входа стояла красивая деревянная вешалка для верхней одежды. В другом конце аудитории стоял преподавательский стол, на стене висела маленькая классическая доска, а рядом стоял большой сенсорный экран с выходом в интернет и разъёмами для флешек. В середине три ряда парт с мягкими офисными стульями «персона». Вдоль кабинета было установлено два больших пластиковых окна.

Зашли Алёна, Катя и Олеся. Как только Олеся села, она тут же сказала.

– Я домой хочу. Мне надоело. Давайте отпросимся?

– Ага, давайте! Только пришли и сразу отпрашиваться, – сказала Ксения.

– Не, ну давайте эту пару отсидим, а с остальных отпросимся.

– Да никто нас не отпустит! – ответила Ксения.

– Попробовать же можно. У кого пара?

– У Павлушкиной, – ответила Катя.

– А, у этой. Она у нас особенная. Тот раз, помните, домашку не задала, а потом спрашивает, что на дом было.

– Уже с памятью не дружит, – поддержала Катя.

Зашёл преподаватель истории Наталья Игоревна. Это была полная высокая женщина средних лет, замечательно умна и впечатляюще эрудированна. К своим занятиям Наталья Игоревна подготавливала презентации, в которые выносила основные исторические даты, значимые события, знаменитые имена под запись студентам. Когда она завершала зачитывать некий эпизод из истории, под который были подготовлены один-два слайда, она их тут же пролистывала, что студенты не успевали дописать. В эти мгновения Олеся переглядывалась со своими подругами, дабы те не смели упустить, что преподаватель вытворяет. Катя закатила глаза и развела руками. Олеся так же закатила глаза и нагнулась писать: низко нависла над тетрадью, что между ними оставалось несколько сантиметров; щёки и губы Олеси вяло болтались от движений головы, которую она, когда писала, широко поворачивала то влево, то вправо, рисуя тупой угол.

Студенты скоро сообразили, что непродолжительная демонстрация каждого слайда будет продолжаться до конца занятия и многие стали фотографировать, а затем одни из них продолжали переписывать, но уже с телефона, другие начинали играть в игры на телефоне или вставляли блютуз наушники и включали видео, третьи тоже не писали, но слушали лекцию. Елена продолжала записывать со слайдов и фото не делала, однако не успевала законспектировать полностью изложенный материал.

На пятиминутный перерыв между парами Наталья Игоревна не прервалась читать, но в конце пары отпустила раньше минут на десять. Все выдохнули, когда преподаватель закончил лекцию и ушёл. Олеся незамедлительно сделала акцент.

– Это что сейчас было? Кто-нибудь успел хоть что-то записать?

– Да это вообще жесть! Ей вообще по барабану успеваем мы или нет! Сама себе диктует стоит! – возмутилась Катя.

– Да ты чего орёшь-то так! – осадила Олеся. – Ты сфоткать успела?

– Да, успела, – Катя сконфузилась.

– Я тоже фотографировала, – сказала Алёна.

– Надо чтобы кто-то один делал фото, а потом скидывал остальным. Можно чередоваться.

– Да, хорошая идея, – согласила Катя. – Может, в столовую пойдём?

– А ты утром не наелась? – строго спросила Олеся.

– Я мало поела.

– До дома терпи.

– Я бы тоже сходила покушать, – поддержала Алёна.

– Пойдёмте тогда. Вставай! Расселась. Или я через тебя должна перепрыгивать?

Сидели девушки у самой стены, рядом с розеткой. Олесе пришлось бы через всех перепрыгивать, но она не могла лишить себя удовольствия пришпорить Катю.

Таким образом, формировалась преданность Кати к Олесе: страх, стыд, вина. Олеся обвиняла её и колола с силой раздражения по каждому мелкому поводу. Катя испытывала вину и даже несправедливость, но никак не могла противостоять Олесе.

Олеся говорила какие-то, казалось, общие и правильные вещи, но Катя не понимала, что та говорила не правду – ничто сказанное не отвечало ситуации, также ничто ею сказанное не называло мыслей и намерений Кати. Так же неадекватны были и преувеличенно раздражённые реакции Олеси, чаще ситуация даже не предполагала нервозности. Олесю было невозможно оспорить: у честного оппонента с ней имелись только факты, у неё же трактовки и предположения. С ней невозможно было оправдаться, Олеся цеплялась к словам и выдавала что-то навроде: «плохо думал/старался». Человек хотел объяснить, она вновь цеплялась к словам и говорила: «будь это правдой, то не пришлось бы доказывать». Молодых людей подобные аргументы, которые были к тому же поданы уверенно и категорично, часто оглушают. Было бессмысленно спорить, противная сторона чувствовала, что спор двигался к карé «я так понял, я так хотел, я как мог» – всё замыкалось на человеке, что, с такими людьми, как Олеся, являлось проигрышной позицией. Если всё замыкалось на твоём Я, на твоих возможностях, то значит сиди себе, и не высовывайся, не мешай обществу нормально существовать, ты показал, что ты способен, либо портить, либо думать только о себе – роял флеш. Человек языком Олеси капсулировался и мог с лёгкостью в своей округлой и гладкой оболочке быть выдавлен из коллектива.

Юная Катя, ни души, ни тела которой ещё даже не успел коснуться какой-нибудь молодой человек, оценивала своих новых подруг, как некую элиту группы и её самолюбию очень льстило, что она оказалась ими принята. С Олесей она вместе ездила до университета на её машине, Алёна была весела, красива, у неё было много приятелей, подружек, всегда имелась новая сплетня, обсуждая которую можно было показать свой ум и своё отношение к чему- и кому-либо. Но себе Катя не признавалась в столь тщедушном цинизме, общение с этими двумя она называла дружбой. Однако она чувствовала, что они ей не друзья, что она будто достоинством ниже их обеих. Катя боялась, что ей однажды прямо скажут, кто она для них, поэтому старалась заслужить их расположение к себе и поэтому вскоре начала грубо ругаться, говорить о ком-то дурно, при случае защищала их обеих и особо рьяно Олесю. Катя была ведома, управляема и труслива перед авторитетом.

Дорогой читатель, ведь не ново описание? У вашего автора всплывает в памяти Камилла из польского фильма «Эскортницы» (4): такая же наивная молодая девчонка, связавшаяся с легкомысленными девушками, рождёнными для грязного мира, способные в нём жить, но не она. Образов Олеси не меньше, особенно в фильмах, сериалах и мультфильмах о жизни молодёжи («Сабрина – маленькая ведьма» (5), «Дрянные девчонки» (6), «Поймай Тинипин!..» (7)…).

Елена не переставала удивляться, глядя на общение этих девушек и особенно Кате.

Вдруг ей пришло сообщение в мессенджер. Пришёл ответ из магазина автографов: «Здравствуйте, Елена! Рады сообщить вам, что мы нашли автограф Роберта Паттисона. Стоимость сто двадцать тысяч рублей. Предлагаем Вашему вниманию варианты оформления. Какая доставка для Вас наиболее удобна?» После прочтения, Елена просияла от радости, но будучи человеком робким от природы, она не смогла сейчас в аудитории со всеми поделиться новостью, поэтому Елена решила написать об этом, вечером в общем чате. В ответ магазину она написала, что это должен быть подарок преподавателю, необходимо обсудить сбор денег.

Елена стала мечтать: «Ох! Сколько же счастья мы можем подарить человеку! Ведь, если скинется весь университет, то это всеобщая любовь! Какой момент в жизни мы можем подарить!»

Начала Елена мечтать с деканата. Придя в своих мечтах в деканат и рассказав свою идею о столь потрясающем подарке, ей ответят сомнением, ведь есть закон о трёх тысячах, который запрещает выше этой суммы дарить подарки учителям, преподавателям. Елена просто решила эту проблему у себя в уме: «Но мы ведь не взятку будем делать, а подарим настоящую мечту! Я могу поискать родственников и друзей Анастасии Валерьевны, они не учащиеся. Можно же как-то в сути своей обойти этот закон, объясняя намерениями». «… А как же сама сумма, сам факт денег, которые можно бы было потратить на вещи более приземлённые и полезные? У Анастасии Валерьевны ипотека есть», – почему-то оспаривал мечту в фантазиях Елены не образ декана Рогаевой, а образ Светланы Владимировны. «А так, если одному преподавателю подарить сто двадцать тысяч, то и другие захотят. У всех кредиты, у кого-то мечта с ними расстаться. У кого-то заслуг больше, студенческая любовь преданней, к кому-то из преподавателей уважение особое, кто-то даже болеет, быть может. На каком основании столь широкий жест?» Столь очевидные доводы почти сломили Елену. Однако она не успокоилась, а начала выискивать в своей душе ту трещенку, из которой вновь потечёт безумная идея и вновь наполнит её прежним восторгом. Ей страстно хотелось сделать этот подарок, только потому, что преподаватель влюблён в этого американского актёра. Глупо было надеяться, что это не вызовет у других преподавателей, которые такие же люди, обиду, непонимание, а может и зависть. Невозможно было убедить всех в превосходстве мечты.

Елена решила не бояться этих мыслей, а действовать. «Подарок являлся столь необычным, что мог ведь и остальных вдохновить принять участие в сборе на него. Главное – необычность, а давно известно, что люди любят зрелищность, яркость. В наше время интернета и коротких, душещипательных видео такое событие оказалось бы высоко оценено. Не просто подарок, а мечта! Со студентов можно и меньшую сумму собрать, родственники, друзья, сами преподаватели могут доложить. Собрать хотя бы половину, а там я и сама смогу внести остаток. Ради такого счастья можно не поскупиться».

Это красноречивое заключение пробило ту самую скважину с фантазиями, и Елена окунулась в наслаждения, даруемые ими. Ей грезилось, как социологи и культурологи на совместной паре по русскому языку, сидя на своих местах, ждут прихода преподавателя. На его столе уже лежала прямоугольная картонная коробка формата А3 в три сантиметра толщиной. Заходит Анастасия Валерьевна, как всегда шумно, и замечает на столе эту коробку. Все студенты не сводят глаз с преподавателя, широко улыбаются и очень волнуются. Кто-то выкрикивает, чтобы Анастасия Валерьевна поскорей открывала, что там подарок. У преподавателя мелькнула догадка. Елена улавливает во взгляде Анастасии Валерьевны это движение мысли и вслух говорит, что там коллаж, после этого догадка у преподавателя улетучилась, но остался дух сомнения. Анастасия Валерьевна вынимает тяжёлый предмет из коробки, он завёрнут в упаковочную бумагу с глянцевым покрытием, она разрисована росписями и связана тонкой светлой лентой в бантик. Анастасия Валерьевна не замечает росписи, развязывает бантик, аккуратно снимает бумагу и перед её глазами портрет Роберта Паттисона, а поперёк красным маркером автограф – вся эта красота находится под стеклом и помещена в тёмную, красивую раму. У Анастасии Валерьевны притупление чувств, она потеряна и не знает, как отреагировать, глаза наполняются слезами.

Так, мечтая, Елена сама расплакалась наяву. Как же ей захотелось подарить этот миг в жизни человека. В одиночку Елена не могла сделать такой подарок: она не была богата и очевидно, что ей пришлось бы взять кредит и тогда этот подарок был бы не радостен, а странен. Подарок вызвал бы смущение, а сам жест расценили бы как чудачество.

Большая перемена продолжалась. Вернулась троица и несколько других студенток, все с салатами, кто-то с шоколадками, газированной водой и энергетиками. На всю аудиторию вкусно запахло едой: копчёные колбаски и варёные яйца, аромат клубники и тархуна. Пообедав, сидя за партами, три девчонки стали парить электронными сигаретами, переключать музыку, шумно общаться и материться, ровно, как и другие.

6

Прошли занятия. Елена заехала за дочерьми в детский сад, и они вместе поехали домой. После всех домашних дел, Елена написала в чат.

«Всем здравствуйте. Нашёлся автограф Роберта Паттисона, но стоит дорого. Нам нужно найти сто двадцать человек и так, чтобы никто нас не выдал. Вам интересна эта идея – сделать человека счастливым просто так?»

«Сколько стоит?» – спросила девушка из социологов.

«Я с вами», – написал худой парень с кадыком.

«Сто двадцать тысяч. Поэтому и нужно сто двадцать человек», – написала Елена и ждала взрыва насмешек, категоричные доводы, опасения и прочие сопротивления, но этого не последовало… не сразу.

«Можно всем институтом скинуться по сотне? Только если это не обман».

«И потом нам пришлют автограф Феди Пупкина», – написала Алёна.

«Если что, то я брала уже у этого магазина автограф. Вот ссылка и можете сами посмотреть», – написала Елена.

Присоединилась ещё одна девушка-социолог.

«Есть и другие магазины, там значительно дешевле».

«Давайте скажем, что автографа Паттисона не было, оставим ей наши автографы и лет через двадцать встретимся. Кто знает, может тогда уже наши автографы будут стоять больших денег», – предложил худой парень.

Елена ответила на сообщение о другом магазине.

«В этом магазине я так же покупала автограф за шестнадцать тысяч, там были росписи актёров из «Стражей галактики» и очень сомневаюсь, что они подлинные».

Приняла участие в разговоре староста социологов.

«Это точно не оригинал. И столько денег отдавать за подарок…»

«На это я отвечу», – писала Елена, – «известно ли вам чувство счастья? Мы знаем, что для этого нужно и можем попробовать устроить».

«Четыре Ка и ваши желания покрыты», – написал неформал – Мишин – из культурологов со ссылкой на автограф. Следом худая девушка из социологов прислала ссылку на новость из интернета.

«Вы что, с ума посходили? Одну женщину уже так на деньги нагрели!»

«Вот, вот», – кивала Алёна.

«За такие деньги я сама чиркану», – продолжала она же.

«Ха-ха-ха-ха».

Высокий и красивый парень из социологов написал.

«По случаю начатого разговора хотелось бы отметить, что социологи уже рассматривали идею докимакуры или картонного изображения во весь рост. Я не против автографа, но не верю, что мы найдём столько заинтересованных человек. Буду рад ошибиться».

«За сто двадцать тысяч я лично найду его автограф за неделю. Переводом по номеру телефона желательно», – иронизировала всё та же девушка с новостью.

Елена написала.

«Эх, жаль, что я не миллионер. Купила бы, да и всё. Но так даже лучше, ведь не один человек, не сам факт дарения какого-то предмета, а все вместе подарили».

«Я пас», – ответила худая.

«Да нас выгонят, Лёля!» – написал неформал.

«За четыре же можно купить», – напомнила Алёна.

«Нам ведь не надо ей про стоимость говорить, – продолжал неформал.

«За четыре нормально, пусть и не оригинал», – поддерживала Алёна. – «Ей будет приятно».

«Вот, вот, в том и суть».

«Да в смысле! Всё равно русский сдавать. Не надо искать лёгких путей. Возьмите лучше словарь орфографический и учите. Не страдайте ерундой. Аааа!!! Истерика», – вернулся худой парень с кадыком и записал голосовое сообщение.

«Что разорался?» – спросила Алёна.

«Да я стебу».

«А, понятно».

«Нет, а вы правда собираетесь дарить оригинальные и неоригинальные автографы? Вы в своём уме? Я не понимаю», – написал ещё кто-то из социологов.

«Но это не дорого, если всем вместе. Твоя доля будет 200-1000 рублей. В любом случае, такие темы не проворачиваются самостоятельно, без администрации. Я поговорю с деканатом».

«Может ростовую куклу лучше?» – написал кто-то из социологов.

«Или восковую», – отвечал ему худой парень.

«Я серьёзно».

Далее худой парень прислал изображение с неким молодым человеком, похожим на Роберта Паттисона, и подписал.

«Вариант с импортозамещением».

Наконец Елена ответила на недорогие варианты.

«Я знаю этого продавца. Я брала у него автограф тот самый, о котором ранее написала. Послушайте, вас пугает цена и ситуация, но цена не так велика, если скопом. С миру по нитке – нищему рубаха. Где дешевле, там, думаю, меня обманули. Не решайте ничего. Кто не хочет, тот не хочет. Это серьёзное дело в любом случае».

«Не все одобрят, если серьёзно», – ответил худой парень.

«По шесть тысяч будет с каждого, если только наша конфа», – посчитал неформал.

«Этого не будет точно. Этого и просить не разумно», – ответила Елена.

«Я пошёл зубы лечить», – написал неформал.

«Мне тоже надо», – вставил худой.

«У меня пломба одна сломалась. Лет десять, как зуб мёртвый. Надо просто дырку заделать».

«Я случайно об пивную бутылку сломал кусочек зуба. Больше таким не страдаю».

Елене, в конце концов, стало обидно, ей хотелось хоть кого-то с таким же вдохновенным порывом, ведь молодёжь, а они рассуждали только в сторону препятствий – их совсем не вдохновляла идея. Не раз социологи обсуждали скабрёзные передачи о беременных подростках, о криминале, подчёркивая, что смотрят их именно за цинизм и откровенность. Словно Хвилищевский со своей клюквой (8), они ожидали, что люди изумятся столь вульгарным вкусам, а впоследствии отметят в них незаурядных, творческих личностей. Но эти студенты ещё не знали, что подобные передачи строятся на архетипах, иными словами на массового потребителя. Помимо низкосортных безнравственных передач и фильмов они увлекались бунтарским кино, таким как "Бойцовский клуб" (9), "Таксист" (10) и "На игле" (11). Герои этих фильмов служили для них образцом поведения и внешнего вида, они их часто цитировали, но когда жизнь предоставила им возможность совершить нечто по-настоящему грандиозное, они склонялись остаться в стороне, пассивно поддерживая идею подарка или же активно протестуя.

Елена не стала сдерживать своё огорчение.

«Всегда такие реакции интересны. Все же смотрели фильмы о разных безумцах и все им сочувствовали, говорили, вот, не понимающая толпа, сгубили человека, идею. Все сопереживали герою, потом с друзьями впечатлениями обменивались о несправедливостях и жестокостях его постигших. Все почти тут себя позиционируют как людей вопреки толпе, а сами как толпа сейчас пишут».

«Да, но фильмы не про массовое безумие. И это не фильм, а реал лайф», – опроверг худой.

«А тут ничего безумного нет. Говорится о сумме и выход её собрать со всего университета. Всё решается».

«Не так это просто, как ты пишешь».

«Жизнь делается людьми и умом».

«На бумаге одно, а в жизни другое».

«Посмотрим».

«Хорошо, глянем. Я только за».

«Но настаивать я не буду и рвать рубаху на себе. У меня нет болезненного самолюбия и гордыни. Но попробовать стоит».

«Окей».

«С администрацией поговорю аккуратно, чтобы не подставить преподавателя».

«Будь аккуратна. Слухи быстро распространяются».

Тут та девушка, которая написала, что автограф точно подделка, прислала в чат изображение клоуна. Многие поставили на него смеющиеся реакции. Елена восприняла это изображение на свой счёт, но рассудила, что нет прямых указаний на неё, и сумела сдержать своё огорчение. К тому же Елена понимала, что её предложение было само по себе провокацией для насмешек, и поэтому такая реакция была даже естественна.

Следом, в личные сообщения Елене Олеся записала голосовое сообщение.

«Послушай, Лен, может не нужно в чате *** устраивать? Не надо людям ничего навязывать. Идея объективно так себе, тут и обсуждать нечего. Давай уже закроем тему. Не надо ничего писать, никого призывать ни к чему», – всё это было сказано быстрым темпом, назидательно-рекомендательным тоном, как обычно звучит властное, снисходительное повеление.

Елена ответила, что ничего подобного она не устраивает. Олеся продолжала.

«Люди не хотят участвовать в подобном, они так или иначе об этом говорят. Поэтому пора уже закрывать тему».

Елена возмутилась. Современная психология подсказала вдруг взъерошенному цыплёнку внутри Елены, что она в полном праве, основанном именно на том, что ей неприятно, может прямо сказать об этом Олесе. Вооружившись мысленно себе всподмогу воспоминанием о множестве попадающихся ей коротких видео психологической тематики, Елена напечатала ответ.

«Олесь, не нужно мне говорить, что мне следует делать. Я тебя на первый раз прощаю, но впредь так не разговаривай со мной, мне не нравится. И не нужно ко мне завтра лично подходить и это обсуждать. У меня слабые нервы, я могу занервничать».

Олеся не ожидала. Кратковременное удивление вмиг переросло в припадок злости. Олеся записала три голосовых сообщения подряд, Елена ответила, что не будет их прослушивать. Тогда Олеся позвонила, Елена не взяла. Олеся прочла, что Елена не будет слушать её голосовые сообщения, и не пошла на поводу, а записала ещё парочку, которые Елена удалила, не прослушивая.

Глядя на всё это безобразное поведение, которое немало шокировало Елену, она всё же подумала: «Молодая, горячая – обычное дело. Успокоится, подумает и всё будет хорошо». Следом ей пришла мысль в голову, что, верно, нужно было иначе сказать, но уже не воротишь. Впоследствии прояснится, что щит из психологической пропаганды у неё в голове был совершенно эфемерным и бестолковым.

Тем временем в общем чате продолжался разговор.

«Какой бы там магазин автографов не был, Елена, вы правда не понимаете, что никто вам деньги не переведёт?» – на это сообщение было поставлено две поддерживающие реакции.

«Да и такое количество человек наверняка не найдётся», – добавила Олеся.

«Про переводы, это уже организационная часть. Можно ведь и не мне переводить. На второе, то в университете две с половиной тысячи человек. Это университет культуры, по идее университет мечтателей. Можно найти».

«Так и не у всех этот препод ведёт», – вновь написала Олеся.

«Вот у меня мечты никогда не было», – появился неформал.

«Это не обязательно – знать её», – ответила Елена Олесе, а следом неформалу. – «Зато у меня всегда была».

«Ну да, конечно, каждый же будет дарить не знакомому человеку подарок», – подогревала Олеся.

«Ладно, ваша позиция ясна», – ответила Елена, и уже хотела закончить разговор, но некоторые студенты продолжали отвечать.

«Нереально найти сто или двести инициативно настроенных людей потратить по пять сотен. И дело даже не в деньгах, а ты попробуй скрыть информацию о том, пока все сборы ведутся», – убеждал неформал.

«Да и тем более, кто-то проболтается – это вполне реально», – добавляла Олеся.

«Почти сто сообщений!! Вы о чём вообще можете разговаривать!» – вдруг в чат вошёл спортсмен из культурологов, фамилия его была Карпов. После текста он поставил забавный смайлик.

Олеся продолжала.

«А если ещё деканат узнает, что она предложила автограф за автомат, то будет увольнение».

«Удали лучше», – ответила Елена.

«Так это могут перефразировать, и выйдет не в лучшем виде. Тут уже будет работать сарафанное радио», – продолжила Олеся.

«Вот и не произноси, не пиши такого. Ты перефразируешь сейчас. Удаляй давай».

«Капец, не прошло и полу года, как у нас уже внутренние конфликты», – написал неформал, а Алёна отреагировала смеющимся смайликом.

«Да, правда, это такой бред искать людей через деканат, когда мы сами можем потихоньку всё сделать, а не раздувать шумиху», – написала Олеся.

«Ты так и не удалила. О каких переживаниях о преподавателе ты говоришь тогда? Оой… На словах одно, а на деле другое. Я теперь, и правда, думаю ничего не делать. Я-то понимаю, что чего стоит».

«Я щщщитаю, даже если дешёвый автограф, который не подлинник, то по двести рублей с человека и ей энивэй будет приятно. ПРОЯВИЛИ ВНИМАНИЕ к преподу», – это сообщение неформала поддержало несколько человек.

«Нет, это полный отстой. Только правда, только хард-кор», – ответила Елена и добавила со ссылкой на сообщение Олеси, где она писала про автомат за автограф. – «Повторяю, коль это так и висит здесь: преподаватель не говорил этого, это я сказала».

В конце концов, вспомнили про закон о трёх тысячах и разговор свернулся.

Елена закрыла ноутбук. Она осталась сидеть какое-то время в самом тревожном расположении духа. Елена понимала, по какой причине Олеся на неё взгрелась – она сказала, что прощает её. Себе в оправдание у Елены всплыло воспоминание.

Ещё в школе, православная одноклассница Елены поздравила её с прощённым воскресеньем: «Я тебя за всё прощаю, и ты меня за всё прости». Елена оказалась неприятно смущена таким поздравлением: как это «я тебя прощаю»? Нужны были объяснения. Одноклассница пояснила, что именно так говорить правильно: из любви к человеку, сначала снимаешь его грех перед богом и людьми, а потом просишь для себя прощения. Тяжело жить с грехом на душе, не смея никому о нём поведать, боясь от людей хуления за него, поэтому важно сказать человеку, что он прощён. В круговороте жизни Елена забыла об этих словах и их прекрасном содержании, но вспомнила, когда после многих ошибок ей захотелось объясниться с кем-то. Ей казалось, что она просила – «пойми меня», но, прислушавшись, она разобрала – «прости меня», или «люби меня». Елену не прощали, значит, не любили, но навсегда ей открылось это гениальное значение в простой и короткой форме: «Я тебя за всё прощаю, и ты меня за всё прости».

Елена понимала чувства Олеси, ведь и сама когда-то не знала всей радости получить прощение, однако она не имела ни единого желания объясняться с человеком, который проявил себя столь не сдержанно. Жизненный опыт ей подсказывал, что этим дело не кончится, но Елена не хотела прислушиваться к этим наветам. Ей хотелось верить, что неприятности остались позади, а опасения это приобретённое заболевание психики, с которым нужно работать, а не идти на поводу у него.

Елена прошла к постели, на которой сидела на корточках старшая дочь и листала книгу. Елена легла рядом и весом своего тела продавила мягкий матрац, от чего девочка больше не могла удерживать себя в своём положении. Дочь покачнулась и села. Затем девочка стала вставать с кровати на пол, взяв с собой книгу. Мама протянула руки к дочери, безразлично спускавшейся с постели. Елена не смогла её остановить, чтобы обняться и осталась лежать одна. Она заплакала, больше не в силах сдерживаться от обиды и тревоги.

7

Как только прекратилось обсуждение в чате, Олеся подняла разговор о Елене в отдельном чате культурологов без неё.

«Этой Лене сколько лет?»

«Какой?» – спросила Ксения.

«Нашей! Другой нет», – на самом деле Олеся знала, сколько ей лет.

«Не знаю. Лет двадцать семь», – ответила Ксения.

«Ей тридцать два. А что?» – ответила Сайха, девушка из Тувы.

«Да вы видели, какой она бред пишет? Ей тридцать два, а идеи как у школьницы».

«Ну да, я тоже удивилась. И правда не понятно, где она собралась взять сто двадцать тысяч», – поддержала Ксения.

«Да дело не только в деньгах, но если ты спросила, то она написала – с деканата. Это как догадаться до такого?»

«Ага, а нас потом выгонят или стипендий лишат».

Алёна прислала смеющийся смайлик и написала.

«Вариант с автографом за четыре Ка был самый оптимальный, а она настаивает на этом дорогущем. Да с какой стати? Просто потому, что препод хочет настоящий автограф? Да лучше на машину мне скиньте, я тоже хочу и тоже буду очень счастлива».

«Нет», – отвечала Олеся, – «это не потому что препод хочет настоящий автограф, а потому что ОНА так хочет. Вы заметили, как она со мной разговаривала?»

«Как?» – спросила Ксения.

«Вы видели, как она мне приказывала «удали», «удали»! Потом ещё стала писать, что я говорю одно, а делаю другое, когда по факту так и будет, что кто-то разболтает, что за автограф обещали автомат и все захотят автомат, кто сдавал! Вы сами тоже видели, что в чате другие начали напрягаться!» – это было уже записанное голосовое сообщение. Мягкий, девичий голос Олеси звучал раздражённо и категорично.

«А, ну да. Я этого тоже не поняла. Можно было помягче, аргументировано как-то», – ответила Ксения. На самом деле все эти разговоры с автографом ей были безразличны, как и поведение Елены, но Ксении стало заметно, что Олеся не в себе и посчитала, что следует её поддержать. Она не понимала, что Олеся не просто выговаривалась, а собирала поддержку против Елены. Продолжала Олеся свои словесные извержения в виде голосовых сообщений.

«Вот именно! Она могла бы и по-другому сказать, но не сделала этого. А знаете почему? Знаете, что она мне в личку написала? Я ей нормально, спокойно сказала, что не следует людей волновать лишний раз. Я думала, она, как взрослый человек, поймёт, а она мне написала, что она меня «на первый раз прощает», – чтобы не быть голословной, Олеся прикрепила снимок экрана с сообщением Елены, предусмотрительно не раскрывая собственных голосовых сообщений. На каждого участника чата нашла оторопь. После присланного сообщения к чату присоединилась Катя. До этого она была чем-то занята и только поэтому не ворвалась с поддержкой сразу.

«Да она совсем что ли! Это что за дичь вообще?!» – продолжала Катя характеризовать ситуацию исключительно бранью.

«Вот и я о чём», – продолжала Олеся. – «Вы видите, она считает, что если она старше нас, то она может нам рот затыкать, указывать, хамить! Она думает, что права только потому, что старше!»

«Да, это овца какая-то! Нет, если мы младше, то нас оскорблять можно, так что ли? Обалдеть! Сидела такая тихая, улыбалась, а на самом деле просто тварь!» – Катя старалась использовать выражения покрепче, поярче, чтобы Олеся оценила.

Олеся продолжала агитировать.

«Она не соображает, что, если она учится с нами, то она с нами наравне! Она такая же студентка, как и мы!»

«У неё, кажется, дети ещё есть», – припомнила Ксения. – «И даже с инвалидностью, она говорила».

«И что? Окей, допустим. Но мы теперь должны страдать из-за того, что у неё ребёнок болеет? У нас тоже есть жизнь и свои проблемы, но мы себя ведём нормально, в отличие от неё! Возраст, ребёнок – это ей какие-то особые права в университете даёт? Нет! Она такая же студентка, как и мы! Ей если тяжело, она могла бы пойти учиться с заочниками, но она пошла учиться очно, а значит должна была соображать, что учиться будет с молодыми, которые максимально не могут её понять в её проблемах! У нас детей нет! Я ей по факту написала, что люди уже напрягаются, а она меня за это ещё прощает! За что прощать? За то, что я не хотела, чтобы все переругались? Она начала этот разговор, я ей и написала, чтобы она его прекратила».

«У неё у самой инвалидность должна быть, если таких вещей не понимает!» – прибавила Катя. – «Я тоже видела, что люди уже не довольные. Ты правильно всё написала ей!»

Настроение в чате приобрело непонимающий характер. Катя перестала печатать и решила, в подражание Олесе и не в силах больше молчать от своего праведного гнева, записать также голосовое сообщение. Пока она его записывала, прислала сообщение Алёна.

«Не обращай внимание. У неё, может, эти дни, вот она и взбесилась», – на что было прислано несколько смеющихся реакций. Алёне не передавалось то оскорбление, что испытывала Олеся, она не искала её расположения и не была сторонником конфликтов, поэтому произошедшее хотела обсмеять. Интуитивно Алёна чувствовала, что в конфликте со взрослой женщиной было что-то скандалёзное.

«Ну, опять! У неё месячные, а я страдай! Да, здорово! Мне всё нравится! Ей всё можно, потому что она старше, потому что дети, теперь ещё это! Да, давайте все её поддержим, и пусть это всё продолжается, но потом с вами!»

Катя записала и отправила голосовое сообщение.

«Не, а то, что ты говоришь, что она здесь не мать в первую очередь, а студентка, то это чистая правда! Это её проблемы, что ей за тридцать, а она только сейчас припёрлась учиться. Мы же не знаем, где она раньше была, где пропила свою молодость. Или она скажет, что залетела и поэтому не смогла учиться? Так академ бы брала! Нет, милая, никто тебе в ножки кланяться не будет, ты такая же, как и мы все!»

Вновь в беседу подключилась Ксения, чувствуя, что становится совсем жарко.

«Да ладно тебе, Олесь. Ну, написала и написала. Бывает. Может и правда её дома дёрнули, она и не выдержала. К тому же, она ведь не особо оскорбительно написала. Она написала, что ей просто так неприятно и не надо с ней так разговаривать. Она всё-таки старше нас, потом извинится, наверное, что нахамила или просто не будет себя так вести».

Олеся почувствовала в тоне Ксении нечто способное обнаружить её как человека горячного, поспешного с выводами и даже глупого. В её теле прошли волной эмоциональные покалывания. Олеся обладала способностью различать людей с потенцией авторитетной личности, одной фразой Ксения себя показала таким человеком, но та не осознавала, что может иметь авторитетное слово. Испытанная на миг угроза, невероятно быстро позволила Олесе рассредоточить стратегические позиции, не меняя хода наступления. Олеся принимала решения быстро, уверено, не думая и не рассуждая, последним она занималась уже после атакующих действий, но не как исследователь, а только, спесиво, любуясь собой.

«Я ничего не говорю. Я всё понимаю, я только за справедливость. Я хотела как лучше, я ничего плохого лично ей или про неё не написала, а она мне так нагрубила. В голосовых даже слышно, что я с ней спокойно разговаривала».

«Ну, это она не правильно поступила. Я и говорю, она, наверное, сама потом поймёт», – Ксения совсем не понимала кто в чём, за что, перед кем виноват.

«Олеся, ты молодец, я считаю», – продолжала свою тираду Катя, но уже текстом. – «Ты ей ничего плохого не сказала, ты хотела как лучше. Ты, может, выразилась где-то не так, но ты же ещё молода, ты ещё учишься, а она взрослая и могла бы сообразить! Ты вообще права! Она, наверное, привыкла дома на всех орать и решила, что и здесь мы будем по струночке ходить. Да, обалдеть можно! Я хочу спокойно учиться, а не чтобы меня какая-то посторонняя баба, которая такая же студентка, как и я, воспитывала меня!»

Вдруг в чат вступила Оля и записала голосовое сообщение. Говорила Оля неуверенно, с паузами, аккуратно подбирая слова.

«И она же всё равно ни с кем не общается, сидит сама по себе. Она же вроде и не грубо ответила. Не знаю. Не хочу ничего ни про кого говорить. Посмотрим. Мы сколько учимся, она ни разу не проявила себя как-то, ну, типа, грубо. Не знаю. Скорее всего, и правда, там, день не задался. Может, ей лично ты не нравишься? Просто это «удали, удали», так конкретно она только тебе написала. Не знаю. Не хочу ничего такого сказать, типа, лбами сталкивать. Но просто, вот, что я заметила».

Оле захотелось поддержать Олесю, найти что-нибудь весомое, что установит её возмущение на фактическом основании, а не на одних идейных размышлениях о возрасте и справедливости.

Олеся была обрадована вновь открывшимся бесспорным фактом в её пользу. Она ответила голосовым сообщением.

«Вот видите! А я ей ничего не сделала. Почему она тогда ко мне цепляется? Да потому что я староста группы и написала я ей как староста. Официально – я старшая, а не она. Она не хочет этого порядка. Она думает, что у нас тут детский сад, подготовительная группа. А она находится в высшем образовательном учреждении и обязана подчиняться».

Алёна ответила.

«Давайте уже о чём-нибудь другом поговорим? А то спать скоро, а мы так и будем эту Лену обсуждать, чтоб она снилась потом».

«Да на фиг она нужна, кошмары такие», – ответила Катя. – «Олесь, ты во всём права, я считаю, и говоришь правильные вещи и уверена, что все так же думают».

Никто не подтвердил слов Кати.

«Да, окей», – Олеся не унималась, ей было ещё что сказать, – «я с вами соглашусь. Но на первый раз это я её прощаю. Мы теперь знаем, как она себя позиционирует и, если что, то напомним ей, что она никакая не особенная здесь».

Катю охватило ликование экстаза от слов Олеси. Какой потрясающий поворот – мы её прощаем. Эта замечательная мысль настолько разволновало впечатлительную Катю, что она, когда ложилась спать, ещё пару часов не могла уснуть, всё, фантазируя, как поставит на место эту Лену столь красивым ходом, мол, съешь сама, что нам давала. Катя ответила голосовым сообщением.

«Да! Это МЫ её на первый раз прощаем! Оборзевшая! Пусть ещё хоть раз себе что-нибудь позволит, то тогда уже МЫ не простим, и пусть держится за стул, на котором сидит. Она провалится от стыда! Пусть только вякнет!»

«А она не вякнет. У неё и поводов к этому нет. Мы же нормально себя ведём», – вставила Олеся.

«Да, верно», – ответила Катя.

8

Олесю уязвили попытки смягчить её раздражение, объясняя действия Елены. Оскорблённая девчонка чувствовала, если Елену оправдывают во время её обвинений, то она сама оказывается в дурном положении. Более того, её скорее удовлетворил бы страх её сокурсниц, харкающая брань, нежели эти унизительные предложения понять. Некоторые расчёты Олеся уже произвела: она оценила, что группа её поддерживает, что большинство на её стороне, а Елена одна. Наперёд Олеся рассудила: поддержка разделяет ответственность, ведь поддержка могла ввести её саму в заблуждение, ведь никто не указал, что она может ошибаться.

Олеся ненавидела всех, кто смел сделать ей замечание. Если ей делал замечание человек незрелый, слабый, не имеющий признания и значения, но внимательный и впитавший в себя принципы добра, равенства и справедливости, настолько простодушный, что верит в их исполнение, то с ним Олеся защищала себя, не стесняясь, агрессивно. Её агрессия давила на слабого человека, он начинал трусить и замолкать, до кучи Олеся могла напомнить этому человеку ничтожность его статуса, ткнуть в слабый характер, что совсем ликвидировало правдоискателя. Нельзя сказать, что идеи гуманистов, просветителей не улучшили общество, но властные, лукавые, злобные люди никогда не плутали в глубинах мысли, ища лазейки для насыщения своего порожнего тела. Первейшая из них, конечно, переход на личности, а точнее посредством резонёрства утвердить ограничение права выскочки на свободу высказывания своих оценочных суждений в чью-либо сторону по части грешных поступков оного. Знания, воспитание, примыкание к правде и законам не добавляют шансов на успех слабому человеку, против него выступают не они, а харизма и темперамент нападающего – энергия и эмоции. Смех и холод сопутники в этой борьбе, а не вежливость и просвещённость.

Если же замечание позволял себе человек уважаемый, то Олеся назойливо объяснялась и оправдывалась перед ним, что тому только оставалось для вида принимать извинения в столь невежливом образе (не «я виноват», а «вы не поняли и нате, поймите»). Человек отмахивался от Олеси, а хладнокровная девушка принимала этот жест за свою победу. Это и было победой: формальный жест легко трактуется, как положительный. Людям зачастую безразличны посторонние отношения и поэтому они так же для вида удивляются, соглашаются, сами не зная, что из них вьётся система причастных. Совсем не нужно было быть единомышленниками, а лишь слово, кивок и готова роспись, на которую всегда можно было в будущем сослаться, в случай чего. Олеся обладала врождённой цепкостью к услышанным словам. Пойманные лексические частички в её воспалённом уме трансформировались в крайне агрессивную степень своего значения (помолчи – заткнись; подожди – «она приказала мне ждать»; смеющийся смайлик – «он, что, ржёт надо мной»). Сумеречное сознание, не способное и не стремящееся к объективному пониманию жизни и людей, вскоре вытесняло действительно сказанное и сохраняло сосущие нервы зрелищные слова. Живя с духовным сифилисом, Олесю часто настигали бредовые переживания, навязчивые мысли, идеи, монолитные убеждения с соответствующим заразительным эмоциональным фоном. Да, Олеся была не просто больна, но и заразна. Стойкий, болезненный обман выстраивался стройной последовательностью выдуманных событий, ширясь и раздуваясь во внешнее пространство, в постороннее сознание, искажая его. Олеся испытывала искренние эмоции (реакции), источала их и заражала ими. В зависимости от темперамента, реципиент либо трусил Олеси, либо разделял с ней ненависть.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.