# Крестоходец

Еремин Валерий

«Крестоходец» – художественно-публицистический роман, основанный на реальных фактах, с реальным прототипом главного персонажа.

В середине 90-х годов житель Миасса

Алексей Орлов прошел и проехал с 36-килограммовым металлическим крестом в обе стороны России, начиная с Урала,

тысячи километров. В этом крестном ходе он молился за бедствующий российский народ, призывал сограждан объединиться в духовное ополчение против негативных тенденций,

ведущих страну в экономическую и нравственную пропасть.

В книге представлены многочисленные эпизоды этого

крестного хода, с долей вымысла, присущей художественным произведениям.

В целом роман имеет яркую духовную и патриотическую

направленность, может стать поддержкой для читателей, которые ищут пути к Богу и задумываются о судьбах нашего

Отечества.

Крестоходец


Художественно-публицистический роман-плач


Кто хочет идти за Мною,

отвергнись себя и возьми крест свой,

и следуй за Мною.

Мк. 8,34


Странник есть любитель и делатель непрестанного плача.

Иоанн Лествичник

«Лествица», гл. 3


Нельзя любить Родину и не верить в неё, ибо Родина есть живая духовная сила, пребывание в которой даёт твёрдое ощущение её блага, её правоты, её энергии и её грядущих одолений… Но верить в Родину может лишь тот, кто живёт ею, вместе с нею и ради неё, кто соединил с нею истоки своей творческой воли и своего духовного самочувствия.

Иван Ильин

«Путь духовного обновления»


Спаси, Господи, люди Твоя и благослови Достояние Твоё, победы православным христианам на сопротивныя даруя, и Твоё сохраняя Крестом Твоим жительство.

Тропарь Кресту, молитва за Отечество


Предисловие


В основе произведения, предлагаемого читателю, – реальный факт: в 95—96 годах прошлого века житель Курганской области Алексей Орлов с двухметровым 36-килограммовым металлическим крестом и благими целями проехал и прошёл в обе стороны России тысячи километров, начиная с Южного Урала. На западе достиг Харькова, а на востоке добрался до Комсомольска-на-Амуре. На этот крестный ход ушло у него в общей сложности около года.

Кстати, в это же время малоизвестный московский актёр театра и кино Николай Мельников, смело изображавший страдающую Россию в своей духовно-гражданской лирике, написал потрясающую поэму о духовном подвиге раскаявшегося в тяжких грехах инвалида-пьяницы «Русский Крест». Полноценной книгой она впервые была напечатана в монастыре Оптина пустынь в 2003 году. Этим произведением о высочайшей силе духа протрезвевшего и прозревшего душой деревенского сторожа (пошёл с крестом собирать деньги на восстановление храма), а в его лице всего российского народа, поэт провозгласил, как писали в отзывах, Русскую Пасху. Орлов, разумеется, не был знаком ни с Мельниковым, ни с его превосходным творением, сначала распространявшимся в самиздатовском виде. Соответственно, не знал о поэме и её создателе и герой этого романа – журналист и поэт Руслан Швецов, которого автор, то есть я, отправил в единоличный крестный ход осенью 1998 года…

Как бы то ни было, в духовное возрождение, начавшееся в стране, Алексей Орлов многомесячным хождением с крестом по городам и весям внёс свою лепту. Наряду с другими верными христианами из всех слоёв общества, неустанными богомольцами, священнослужителями и монахами, число и просветительские дела которых увеличивались.

Алексей охотно разъяснял причины своего ношения креста всем, кто проявлял интерес, в том числе журналистам местных и региональных изданий. Основным в его рассказах была печаль о том, что распался Советский Союз, опасение гражданской войны в стране и призыв горячо молиться за Россию, что он и делал, осенённый кованым крестом с купола разрушенной церкви. Также говорил он о желании своим личным примером подвигнуть соотечественников духовно ополчиться против врагов рода человеческого, которые через узурпировавших власть безоглядных реформаторов и политических вольнодумцев толкали страну к экономической пропасти и моральной деградации.

Отвечая в дороге на вопросы любопытных, рассказывал о том, как обрёл в душе Бога, какие прошёл испытания, побудившие его взвалить на плечи тяжёлый металлический крест, ехать и идти с ним многие месяцы.

К вере он пришёл, потерпев неудачу на поприще фермерства, когда не дождался обещанных правительством льготных кредитов и другой поддержки, пережив вследствие этого тяжёлый разлад и развод с женой, расставание с маленьким сыном. Всё это, а также сама бедственная ситуация на селе и в городе повлекли за собой разочарование в тех, кто управлял тогда страной, приходя в верховную власть, но не разделяя с народом его беды и чаяния. Он очень хотел, чтобы предстоящие выборы президента РФ стали отправной точкой для исправления крайне запущенного состояния больной России.

Незадолго до крестного хода Алексей прочитал брошюру проникновенного русского философа Ивана Александровича Ильина «О грядущей России» и нашёл в ней ответы, относящиеся не только к прошлому, но и к настоящему времени – ответы на мучившие его вопросы о восстановлении разрушенной реформами и измотанной чеченской войной страны. Алексея поразило, что эти ответы находились в первую очередь не в плоскости политики и экономики, а в сфере духовности, религии и культуры. Именно возрастание нравственности в людях, по Ильину, может способствовать приобретению общенародного правосознания и духовно-политического опыта государственного управления. Что, в свою очередь, двинет Россию от формальной к творческой демократии, к долгожданному созидательному труду всего народа и возрождению экономики, национального уклада, русской культуры. Но сначала, по рассуждению Алексея, вытекающему из этого постулата, укрепление духовности в стране привело бы к установлению прочного мира на юго-западной границе.

Выдающийся философ и горячий патриот, высланный из СССР в 1922 году, но не переставший служить Родине, подчёркивал необходимость активной общественно-духовной роли не только сообщества граждан, но и отдельного гражданина в достижении так необходимых Отечеству перемен. Статья Ильина и вдохновила Алексея «внести личный вклад» в осмысление жителями России предстоящих выборов главы государства.

Призывая россиян ввиду усугублявшихся бедствий усилить молитвы за исстрадавшуюся страну, он предлагал всенародно избрать президентом человека, который будет ведом Богородицей и станет следовать в своём служении Родине Божьему промыслу о великой русской нации. Идею крестного хода в середине своего необычного шествия он выразил на плакате, который носил на груди.

На нём значилось: «Крест пронесён по России для Духовного подъёма населения, приобретения Надежды, что Богородица не оставит свой Избранный Народ на краю пропасти и даст любящим её Духовную силу, Свет, Мудрость и Спасение! Верующие разных конфессий! Объединимся в Духовное Народное Ополчение. Организуем выборы Народного Президента, который будет любить Родину и ответственен за неё перед Богом, Народом и Богородицей-Покровительницей».

Было это за полгода до июля 1996 года, не ставшего, увы, переломным в скатывании России к утрате национальной идентичности.

Я познакомился с Орловым, когда он уже вернулся из того крестного хода по России. После многомесячной «предвыборной акции» с крестом последовали другие похожие хождения – не длительные по времени, с менее масштабными задачами, но тоже имеющие под собой духовную подоплёку. Так, дважды он ездил к широко почитаемому среди православных верующих старцу Николаю Гурьянову на Псковщину. Сначала для того, чтобы спросить о своём дальнейшем пути по бугристой дороге жизни, на которой то и дело натыкался на разные препятствия. Затем – за молитвенной поддержкой жителей села Чимеево Курганской области, откуда против воли прихожан местной церкви забрали чудотворную икону Божией Матери и возили по соседним городам.

Главный в жизни крестный ход перекроил душу Алексея: он не перестал подвергать себя разным испытаниям во славу Христа и благо земляков. Так, предпринял пеший поход с молитвами вокруг Кургана, отвращая людей от деструктивной секты, лидер которой собирался приехать в этот город, но так и не «осчастливил» курганцев своим «явлением». Также прошёл вокруг Миасса, куда переехал, молясь за его жителей, трудности которых, и без того немалые, усугубились после сокращения госзаказов и персонала на градообразующих предприятиях. Затем ещё не раз пешком обошёл Курган, испытывая к землякам особое сочувствие.

Лет десять мы не виделись, так как я, тоже переехав, жил и работал в соседнем городе Златоусте. Когда я вернулся в Миасс, наши дружеские отношения возобновились. Алексей уже не совершал крестных ходов, а ездил по стране на велосипеде, агитируя за почитание родниковой воды, призывая сограждан изучать свою родословную, беречь природу. Он снова и в ещё большей мере, чем раньше, был «разрекламирован» средствами массовой информации: на этот раз как велостранник, примеривший на себя, вряд ли желая того, национальную роль чудика. Его встречали радушно, приглашали выступать в школах, библиотеках, клубах. Везде он, открывая душу, незамысловато, в самых простецких выражениях, искренне и впечатляюще, рассказывал о своих велопробегах, запомнившихся встречах, знаковых ситуациях, делая акцент на чистой водичке из родников и горных речек как источнике светлого духа, здоровья. Уже, к сожалению, без крепкой опоры на православную веру и молитвы.

Говорил, что вода, взятая им из озера Тургояк и вылитая в Байкал после длительного велопутешествия, а затем обретённая в обратном порядке после возвращения на велосипеде домой, стала связующим духовно-мистическим звеном между отдалёнными территориями, между живущими на них людьми, чьи мысли и души освящаются чистотой уникальных водоёмов. Вот такая неожиданная гипотеза, но многих, кто слушал его вдохновенные рассказы, она воодушевляла. Впрочем, кто знает, может, некая мистическая связь есть не только между людьми, но и между местами силы, особыми местами на земле. Ну а то, что родниковая вода укрепляет тело, просветляет душу, уже давно аксиома.

Куда бы ни ехал, с собой он всегда возил ёмкости с родниковой водой, которой, как он верил, «соединял моря и земли», а также поддерживал свой дух и организм в равновесии. Приходя ко мне в гости, делился восторженными впечатлениями от этих поездок, а также по моей просьбе вспоминал тот крестный ход в лихие девяностые.

Я давно хотел написать роман о таком человеке, который в то скверное и тяжёлое для России время в духовном порыве совершил во имя общего блага единоличный крестный ход по стране. Но не документальное произведение. Замысел более или менее оформился, когда не так давно с неким внутренним озарением перечитал книжку стихов чебаркульского поэта Владимира Максимцова, моего друга молодости, рано и трагически ушедшего из жизни в 1999 году. Из-за небольшого формата она как-то затерялась в моей домашней библиотеке, а тут вдруг – видимо, настало её время – «всплыла», дав мощный импульс творческому намерению. Подобно неожиданному лучу солнечного света, проникшему в потаённый угол, где находим какую-то очень важную, ценную для себя вещицу, которую долго искали. От чтения стихов Максимцова хлынула в душу нежданная радость, стало в ней светло и благостно. Божья искра, облёкшись в мысль о втором прототипе, подтолкнула к осознанию того, что и как мне предстоит написать.

У нас было много общего с Владимиром, мы делились сокровенным в нечастые, о чем жалею, встречи. Я знал его творчество, был посвящён в его личную драму. Он начинал на заводе в Челябинске художником-оформителем, затем в сельской школе учил детей рисовать, работал корреспондентом поочерёдно двух газет, редактором заводского радио, в промежутках были и другие занятия. Являясь членом Союза писателей России, на общественных началах руководил литературными объединениями Чебаркуля и соседнего Миасса.

Главным в нём было, как мне думается, – осмысленное и глубокое православное мироощущение, горячий, деятельный патриотизм. Подкупала не показная, но глубоко «сидевшая» в нём любовь к малой родине, природе и детям. Он сочинил немало рассказов для юных читателей. С большой охотой и радостью работал инженером-дизайнером в Ильменском заповеднике, проводил экскурсии с посетителями, любил путешествовать по родному краю. Он помогал священнику обустраивать первый в постперестроечные годы храм в Чебаркуле, писал для него иконы, какое-то время прислуживал батюшке в алтаре: был пономарём, чтецом.

Обладая, выражаясь языком церкви, редкими добродетелями, Володя не был образцом христианина. А в мирской жизни его вообще многие считали неудачником на фоне повсеместно расхваливаемых энергичных, деловых, решительных людей. Порой овладевала им неуверенность в себе, растерянность перед натиском жизненных обстоятельств, подавленность и отчаяние, которые толкали к известному пагубному утешению. Он хорошо осознавал свою немощь, потому, протрезвев, усердно, со слезами, молился Богу, каялся в грехе винопития. Подолгу держался, уходя с головой в творчество. Однако снова срывался, когда сталкивался с непониманием, насмешками и подставами со стороны коллег и начальников, непомерными тяготами быта, всё более частыми упрёками терявшей самообладание жены, которые в глубине души считал справедливыми. Его жена Наталья, школьный учитель, в моих глазах была прекрасной женщиной (мы с ней не раз с тревогой говорили о тяге Володи к спиртному), но и ей, случалось, изменяло всегдашнее терпение.

Последний раз мы с ним виделись примерно за год до его гибели, насколько мне известно, от рук челябинских наркоманов. Тогда он переживал сильнейший душевный упадок, вызванный разрывом с семьёй, страшным безденежьем, повлёкшим серьёзные «пробуксовки» с изданием очередной книги (к слову, спустя двадцать лет под названием «Соль» её напечатали в Чебаркуле на средства помнивших его земляков). Был поникший, тихий, растерянный.

Тот трагический вечер видится мне таким. Как человек с особым, трепетным отношением к русскому слову, очень требовательный к себе и собратьям по перу в обращении со словарным багажом в литературном творчестве и в быту, он не смог пройти мимо молодых людей возле своего дома, безбожно матерившихся, не сделав деликатного замечания. Было это вечером, а парни были, как предполагали родственники Володи, «обкуренными», не отдававшими отчёта в своих действиях. Они, явно в тот момент находившиеся во власти бесов, озверевшие под действием наркоты от замечания прохожего, жестоко избили годившегося им в отцы мужчину небольшого роста, не отличавшегося физической силой и не могшего дать им достойного отпора. Его, лежащего на земле без сознания, оставили замерзать у подъезда, в котором он жил у своих родных. Володя умер от переохлаждения. Стоял морозный декабрь 1999 года.

Не случайным вижу такое совпадение: его мученическая смерть напоминает зверские казни истинных христиан в разные эпохи и времена. А также ритуальные убийства твёрдо вставших на путь Божий наиболее ревностных служителей Слова. Напоминает в том числе гибель поэта Николая Мельникова, как многие уверены, убитого рано утром на автобусной остановке в Козельске, недалеко от Оптиной пустыни, куда он часто ездил молиться и на послушания после издания здесь своей поэмы «Русский Крест». Убийц не нашли, а смерть «списали» на сердечную недостаточность.

Сейчас мне представляется, что, если бы не было того трагического избиения, Володя понемногу справился бы со своим душевным надломом, восстановился бы духом. Я предполагаю, что такой человек, как он, в те нелёгкие для страны годы, в его положении неприкаянного разведенца и выставленного за дверь «несостоявшегося» сотрудника рекламного агентства, мог взять в руки крест, пойти с ним по городам и сёлам и «спасаться» тем, чтобы что-то сделать для России. Он тревожным сердцем переживал катаклизмы, происходившие в нашем растерзанном «демократическими» реформами и резко обнищавшем государстве. Не об этом ли, к примеру, такие его стихи:


Страна обетованная задушена,

И нет уже уверенной отдушины:

Живьём горим. Не видим, что творим.

Увы! Тревожным воздухом дыша,

Невыразимо мается душа.

Спасенья нет в грязи железных свалок,

Земной рассвет среди дымов не ярок.

Наверное, мы слишком виноваты

За отреченье от своих высот…

(«Вина»)


А вот стихотворения из цикла подобных, прямо указывающие путь спасения – для себя, для всех тех, кто не утратил веру в Бога и способен в тяжелейшее время прибегнуть к Его помощи, крепко ухватившись, чтобы удобней было нести, за возложенный Господом Крест:


Груз истины Божественной нелёгок,

Но без него немыслимо и жить.

Почти неважно – смел ты или робок,

Умей лишь высшим смыслом дорожить.

Не разменяй алмазы на гроши,

Родную землю растерзать не дай.

У мира на виду или в глуши —

Души своей бессмертной не предай.

(«Груз истины»);


Не думай о чужом. Будь постоянным.

Чванлива гордость. Истина проста:

Не оставляй Господнего Креста,

Шагая через глушь путём туманным.


Зачем кидаться из огня в полымя,

На пустяки расходуя свой дух?

К словам и мыслям оставайся глух,

Которые полны воды и дыма.


Храни родных. Радей о христианах.

Люби. Трудись. Не думай о пустом.

Смиряя плоть молитвой и постом,

Не сетуй всуе о телесных ранах.


Познав себя, весь мир приобретёшь,

Соединяя суть Земли и Неба.

Нельзя прожить без воздуха и хлеба.

Всё остальное – суета и ложь.

(«Послание»)


Оба эти человека – Алексей и Владимир – очень симпатичны мне, я искренно сопереживал им, особенно Владимиру, воспринимая его как родственного мне душой. Алексею же в высоком смысле завидовал – сам объездил Россию как журналист от Белоруссии до Кузбасса, участвовал во многих паломнических поездках, крестных ходах, но одному шагать по стране с крестом – на это у меня никогда не хватило бы духа и отваги.


Пролог


Размышляя над жизненным и духовным подвижничеством этих моих друзей, припомнив их рассказы и мысли о жизни, перечитав поэтические сборники Владимира, я вдохновился мыслью совершить свой маленький подвиг – написать книгу о Крестоходце. Пройти с ним по отдельным местам России в совместной любви к ней и служении ей, её людям. При этом героем своего произведения сделать некоего обобщённого персонажа, очень похожего на Алексея Орлова и Владимира Максимцова, но не копирующего их, близких друг другу в своих духовных устремлениях, огромной самоотдаче, одновременно чудаковатых, далеко не безупречных в мирской жизни.


Садясь за роман, я задумал оживить в памяти читателя древнюю традицию православных российских жителей, нередко выбиравших в качестве длительного образа жизни странничество. Некоторые исследователи считают такой образ жизни исключительно русским, основанным на свойственном православному человеку поиске смысла жизни, правды и Бога. Ради этого он отказывался от мирских удобств, семейных радостей, а свою жизнь проводил в странничестве, питаясь подаянием, ночуя где придётся, не имея какого-либо имущества, кроме скромного (нищенского) одеяния и котомки с молитвословом и краюхой хлеба. Характерными чертами странника были смелость на пути к неизвестному будущему, бесстрашное восприятие разного рода трудностей, усложняющих дорогу, стремление к социальной и духовной свободе, душевной тишине, а также увлечение народной медициной, сбором целебных трав. Для странника-молитвенника больше были характерны некое благодатное дерзновение перед Богом, смирение в отношении всего, что отягощало его путь, частое посещение монастырей и храмов, посильная помощь тем, кому ещё труднее.

Тема странничества была одной из самых трепетных и пронзительных в творчестве русских художников и писателей XIX века. Она высвечивала глубины души российского человека, а также проявления Божьего промысла в отношении русского народа через судьбы и мировоззрение тех его представителей, которые отсутствием привязанности ко всему мирскому были наиболее близки к Небу. Многие странники наряду с монахами, старцами и духовными лидерами уповали только на Бога, непрестанно молились за Россию, лучше видели её беды и способы для неё духовно обновиться, стать сильнее и богаче.

Как продолжает Википедия, к которой я обратился для прояснения этого, сохранившегося с древности явления, странничество нашло яркое отражение также в культуре Серебряного века, хрущёвской оттепели и эпохи застоя, современной России. Само явление странничества, по всей видимости, остаётся живучим в силу того, что оно угодно Богу, сохраняет и обновляет духовные стороны нашей жизни, укрепляет души многих примерами самоотречения и терпения, высшего человеческого служения небесному Владыке и ближним. Но при этом ангельские черты в таких людях могли сочетаться с человеческими слабостями и недостатками, исповеданием многочисленных неизжитых грехов.

Герой моего произведения задуман именно таким: изрядным грешником, но решительно вставшим на путь покаяния и плачущим о своих падениях. Человек с православным мировоззрением, он не выдержал проверки сложными перипетиями жизни, но не отчаялся, избрав для исправления себя духовную миссию странника и крестоходца.

К слову, крестные ходы с чудотворными иконами, крестами и хоругвями также являются древней сакральной традицией российского народа. Эти молитвенные соборные шествия укрепляли дух большого количества жителей, причём людей всех социально-имущественных слоёв и сословий. Они свидетельствовали о непреложной значимости православной веры в России. И сегодня они указывают на преемственность этого духовного строительства в нашей стране.

Правда, единичный крестный ход и прежде встречался редко, а в наше время – уникальное явление. Тем и поразил меня пример удивительного подвижничества Алексея Орлова, который в течение двух лет нёс и вёз крест по стране, ратуя за православную веру, за духовное преображение России.

Я подумал, что мой герой должен быть Крестоходцем именно такого масштаба, и, как смог, постарался реализовать свой творческий замысел.

Однако уточню: не только реальное ношение креста с видимым совершенствованием личности – предмет повествования в этой книге. За крестным ходом последовали также не лучшие душевные метаморфозы. После очередного отступления от Бога и покаяния герой возвращается к крестоношению – на этот раз исключительно внутреннему. Осознав сход с истинного пути, он берётся за излечение «захворавшей» души, вновь прибегая к радикальным мерам: усиленным молитвам, земным поклонам, непрестанному самоукору и плачу о своих грехах, соблюдению постных дней, самоотверженному доброделанию…


Такой персонаж со стремлением найти себя в Боге, по правде сказать, типичен на просторах необъятной нашей Родины, несмотря на приход нового поколения, привнёсшего в немалой своей части, увы, не лучшую корректировку в жизненные и нравственные ценности отцов и дедов. Такому человеку, в большинстве пожилого и среднего возраста, обычному внешне и в образе жизни, присущи метания «из огня да в полымя», падения в мерзкую греховность и очищение – когда, к примеру, оказывается один в пустом храме или уединяется дома, становясь на колени перед иконами – через глубокое покаяние. В эти минуты ослабевший дух устремляется к Небу, чтобы укрепиться, а душа очищается через горячую, с обильными слезами, молитву, через всепобеждающую веру в Бога и надежду на своё спасение. И хотя многие из этого числа верующих снова оступаются, не изжив в себе грешников, всегда стараются подняться, устремив глаза, полные слёз, к Небесам, моля «Прости меня, Господи». И, поднявшись, продолжают нести свой крест посильного служения людям, родному городу или селу, стране. К слову, будучи таким человеком, герой моего произведения во время крестного хода часто встречается и сходится с подобными персонажами, во многом «срисованными» с реальных людей. Как это происходило и с его прототипом Алексеем Орловым.

И сегодня составляют цвет нашего общества, его духовную элиту тысячи истинно православных российских граждан, неравнодушных к судьбам Отечества, непрерывно молящихся за него и работающих для него. В том числе монахи, священники, иерархи церкви, деятели искусства и науки, государевы мужи, а также воины, проливающие кровь и отдающие жизни за Родину. Наброскам некоторых привлекательных образов из этой когорты россиян посвящены многие страницы романа. Они, эти греющие душу образы, появляются то, как уже заметил, в лице реальных личностей, то в опоре на таковых, с большой или малой долей вымысла.

Повествуя о необычном крестоходце, я счёл допустимым использовать стихи Владимира Максимцова, так как мой герой тоже поэт. Ну, разве могли не всколыхнуть душу и творческое воображение, не побудить сесть за создание произведения о непростом опыте духовного прозрения и возмужания, ношения Креста Христова такие, к примеру, строки:


Земная явь пускает пыль в глаза.

Выводят к свету чистая слеза,

Исповеданье, правда и тревога…


Крест мой – Родину охранять ясным светом…


Исповедальная дорога…

Святая русская земля!

Да сохранит моя тревога

Твои селенья и поля!


Пусть эти и другие цитаты, а также приведённые полностью стихотворения послужат своеобразным эпиграфом к роману в целом и отдельным его главам. А ещё – запоздалой товарищеской благодарностью автору, не получившему заслуженного признания и достойную оценку своего творчества при жизни.

Я благодарю также Алексея Орлова за то, что он, внемля моей просьбе, не раз вспоминал своё путешествие с крестом, помогая мне выстроить сюжет будущего повествования. Благодарен я и моему другу, писателю из Верхнего Уфалея Сергею Полякову, наставлявшему меня на стезе литературного творчества. Его любопытные, полезные и мудрые высказывания приведены в ряде глав произведения.

В процессе работы над романом я пересмотрел свои отношения с писателем из Сатки Павлом Шаховым-Талицей: проникся к нему куда большим, чем некогда, уважением и благодарностью за его многолетнее осмысление и творческое исследование русской души, за исключительно тёплый и сердечный приём, когда бы я ни приезжал к нему в гости. В одной из глав приводятся его стихи.

Однако образы писателей в моей книги – не достоверные фотографические «слепки» с реальных художников слова, а обобщенные персонажи, соединившие в себе черты моих друзей и плоды вымысла.


Часть I


Глава I. Май 2001 года.

Болевой шок от письма дочери


1

Руслан шёл домой, вернее, в квартиру, которую снимал, мимо частного сектора, под шумящими и напористо покачивающимися ветвями высоченных тополей, шёл неторопливо, впитывая в себя запахи и звуки наступающего лета. Запахов и звуков было много: из открытых окон частных домов несло жареной картошкой, пирогами, из палисадников и садов густо поднимались в воздух ароматы цветущих кустарников сирени и калины, а также знакомый сладчайший ароматический букет от цветов яблонь, груш, сливы и вишни. Доходил сюда и «невкусный» запах от боярышника, цветущего в расположенном по соседству квартале старых двухэтажных домов.

Из открытого окна одного из них доносилась музыка – любимые ровесниками Руслана композиции шведского ансамбля, всемирно популярного квартета «АВВА». Тут же взвизгивали бензопилы, урчал с перерывами мотор не заводившегося никак мотоцикла, раздавались незлобные ругательства мужиков.

Этот участок дороги домой от трамвайной остановки напоминал Руслану деревенскую жизнь, служившую колыбелью для его души в раннем детстве. Её, эту жизнь, он отчётливо и зримо больше помнил по трём годам работы в сельской школе, где преподавал русский язык и литературу. Вообще деревенский уклад, атмосфера работящего советского села занимали, как он понимал, важное место в его мироощущении. Родившись в таком селе, он всегда подсознательно чувствовал в себе крестьянские корни, а во время крестного хождения по стране искал случаи зайти в малые и большие сельские поселения. Там почти всегда находил радушие и гостеприимство местных жителей, усаживавших его за стол, стеливших ему чистую постель, дававших в дорогу продуктов и денег. Попадались ему в деревнях, конечно, и спившиеся от безнадёги, потерявшие себя люди, но злобных среди них почти не встречал.

Не городская, а сельская школа открыла ему красоту и значимость педагогического служения, а затем подарила большую любовь и семью. Людмила, молоденькая выпускница института культуры, работала в ней библиотекарем так же, как и он, по распределению. Там, в той деревне, родилась их дочь Иришка. Как раз мысль о своём старшем ребёнке, вытесняя все прочие, сейчас не давала ему в полной мере насладиться этой полугородской-полудеревенской ностальгической картинкой размеренной, приходящей в норму жизни, умилиться ею в полной мере, успокоить сердце, в последнее два дня особенно тревожившееся из-за полученного от дочери письма.


2

Прошло больше года с тех пор, как он совершил свои поездки и хождение по стране с 36-килограммовым металлическим крестом. Но какие разительные перемены произошли в его жизни! Тогда он был безработным, а сейчас обрёл завидное поприще – собственного корреспондента областной газеты в городе Златогорске, одном из самых живописных на Урале.

Прежде его книжки, наталкиваясь на всевозможные препоны, только чудом выходили в свет, появляясь небольшими тиражами, в очень блёклых картонных обложках, печатались на самой дешёвой бумаге, а доморощенные критики демонстративно игнорировали их. Сейчас же его новая книга публицистики, прозы и поэзии благодаря поддержке известных в области благотворителей вышла в добротном твёрдом переплёте, с изумительными иллюстрациями от видного художника и сразу вошла в шорт-лист престижной региональной премии.

Раньше он маялся без своего жилья, оставив после развода жене и детям совместную двухкомнатную квартиру улучшенной планировки, в которой проживала их семья. Теперь он, хотя и снимает «двушку» брежневского типа (к слову, без всякого финансового напряжения, так как прилично зарабатывает), не сомневается, что главный редактор сдержит своё обещание предоставить ему беспроцентную ссуду из средств редакции на покупку современной «полуторки».

Тогда, перед крестным ходом, он был мало кому известен, беден, имел вид потрепанного жизнью и пьянкой неприкаянного человека (скорее от тоски и уныния, чем от возлияний, всё же имевших место). Расставшись с женой, не мог рассчитывать даже на дружеское внимание женщин. Сейчас он выглядит солидно, даже респектабельно, а женщины вьются вокруг него, как мотыльки под абажуром. И всё у него вроде хорошо.

В редакции областной газеты, как только напечатали его путевые заметки серией объёмных публикаций, сразу предложили работу журналиста на удалении и должность руководителя корпункта в горнозаводском крае. Лет пять назад его с позором выставили из районной газеты, где он после отработки в школе устроился корреспондентом. После нескольких подготовленных им критических статей поставленный отцами города и района редактор безапелляционно указал Руслану на дверь, назвав неудачником и щелкопёром, занудным правдолюбцем и никчёмным стихоплётом. Да, тогда, как и сейчас, он не умел писать «на злобу дня», про достижения аграриев, проблемы села и города в ракурсе того, как успешно справляются с ними районная и городская администрации – учредители газеты. Он не хотел врать людям, о которых писал, и себе, чувствуя сердцем, откуда произрастают беды тогдашнего крестьянства и городского населения провинции: как рыба гниёт с головы, периферия страдала от дуреломства в центре. Больше приглядывался не к «передовикам производства», назначенным сверху и пригретым начальством, а к людям скромным, совестливым, творчески непоседливым и, как правило, незадачливым. Многие из них, стеснённые жуткими обстоятельствами, как могли, боролись с нуждой, всячески цепляясь за своё дело в условиях ломающего судьбы «дикого российского капитализма», не разменивали и оберегали душу от постперестроечной грязи. Руслан писал о них с искренней симпатией и теплотой. Но такая журналистика не нравилась местным кураторам СМИ.

Сейчас, в 2001 году, совсем другое время – президентом стал Владимир Путин, вселивший в народ надежду и приобретший симпатию как молодой, не зашоренный советской идеологией и западными веяниями лидер. И кривда во власти и прессе стала меняться на правду в делах и их освещении как в целом в стране, так и в регионах. Обнадеживающе меняться. Областная газета к тому же имела прочный имидж независимого издания, не боялась критиковать руководителей высокого ранга. Тем более жизнь небольших территорий собкоры освещали именно так, как она им представлялась. Ельцинская эпоха канула в Лету, и о ней стали быстро забывать, как о кошмарном сне. Победно пробивала себе дорогу надежда на новую Россию, поднимающую из руин не только экономику и социум, но и православную Церковь. В душе Руслана всё стало приходить в норму, успокаиваться.


3

Однако это успокоение, незаметно превращающееся в корочку на душе, стало его настораживать. Всё чаще оно казалось Руслану неким соскальзыванием в сторону на том пути, на который он встал четыре года назад – в 1998 году, после приснопамятного дефолта. Это был путь, думал он после, боясь впасть в прелесть, но всё же стараясь следовать правде жизни, некоего духовного преображения, основанного на глубоком покаянии и служении людям. Тогда это выстраданное состояние, собственно, и позволило ему без больших ЧП в течение двух лет ходить и ездить по стране с крестом, возмужать как христианину.

Но вот уже длительное время он ведёт безмятежный «оседлый образ жизни», читает и пишет в своё удовольствие, и что-то медленно, как бы исподволь теряет, остужаясь и ленясь, а ещё и откровенно тщеславясь. Вкусив благ жизни, успокоился и перестал ощущать, как резко «снизил градус» того благодатного служения, которое однажды взвалил на себя вместе с крестом. Причём до того охладел и очерствел сердцем, что стал редко ходить в храм, через раз читал утренние и вечерние молитвы, а самое гнусное – завёл пагубный для души роман с женщиной, педагогом дополнительного образования Светланой. Хотя и увидел в ней сходство с собой и приятные сердцу качества, возмечтал о новой спутнице и помощнице, но предложение не делал, ограничившись намёком на женитьбу. При этом продолжал встречаться, а точнее, сожительствовать с этой женщиной. Это тяжкое греховное отступление от Божьих заповедей, всё более отчётливо понимал он, не что иное, как поругание Христова Знамени, которое он поднял с земли вместе с кованым крестом, сброшенным некогда с кладбищенской церкви в его родном селе, и под защитой которого прошагал и проехал тысячи километров. И то, что он продолжает вкладывать все силы ума и души в работу, ни на йоту не может оправдать и остановить его явного духовного скатывания в бездну.

Сейчас, взяв в руки полученное два дня назад письмо от дочери, он вновь подумал о своём предательстве Христа, снова испытал тяжёлое чувство вины перед Богом, давшим ему, Руслану, в своё время большую любовь, двоих детей, дружную семью. А затем, после страшных падений и двухлетнего непрерывного покаяния, Бог дал ему чудесную возможность восстановить духовную целостность, свободно и плодотворно заниматься литературным творчеством и журналистской работой, дождаться и увидеть в обществе те перемены, о которых он всё время молился, когда нёс и вёз по стране двухпудовый крест. Но этот бесценный дар свыше он снова постыдно теряет, чему свидетельство – брошенный Господом «спасительный круг» – «болевой шок» из прошлого в виде письма, омытого слезами родной дочери…


4

Вот уже два дня после того, как прочитал письмо, нарастало в нём почти забытое горькое чувство – острая тоска по детям, по жене, оставившей его в те злополучные годы, болезненное ощущение большой вины перед ними. Людмила развелась с ним, конечно же, за дело: за пьянки, измену и неспособность содержать семью. Эта тоска становилась нестерпимой, когда он вспоминал и заново «прокручивал» в голове строки из длинного, с размывами от слёз, письма Иришки.

Придя домой и бросив на кухонный стол пакет с продуктами, он, не переодеваясь, достал из шкафа, быстро развернул два тетрадные листа, исписанные трогательно знакомым, дорогим ему почерком. И начал в который раз медленно читать.

«Папка, родной, дорогой, здравствуй. Трудно мне было раньше писать тебе, делала это, заставляя себя, – какая-то обида всё время мешала, давила, остужала тепло в душе, которое, поверь, никуда не исчезло в отношении к тебе. Я тебя по-прежнему очень люблю, хотя в то время, видя страдания мамы, взяла её сторону и даже хотела “вычеркнуть” тебя, опустившегося человека и неудачника, из жизни. Но этого, слава Богу, не произошло. Именно Бог не дал мне забыть и перестать любить родного отца. Ведь я тайком от мамы и отчима продолжаю бывать в храме, молиться. Помню, как мы с тобой ходили в маленькую церковь, которую батюшка Александр с тобой и другими перестраивал из закрытой вечерней школы. Как ты мне рассказывал о святых, о том, как Спаситель пострадал за всех людей, взяв их грехи на себя. Об этом я думаю, когда изредка удаётся причаститься, когда радуюсь и плачу, отходя от Чаши со Святыми Дарами. Спасибо тебе за это, мой родной, мой любимый папка.

Если в храме я плачу от радости, от того, что чувствую присутствие рядом Христа, Ангела Хранителя, святых, плачу, не стесняясь слёз, то дома нередко горько рыдаю в подушку, таюсь, чтобы никто не заметил моих раскрасневшихся глаз, не стал расспрашивать, ибо вряд ли мама и брат сейчас способны понять всю мою тоску по нашей семье, когда она ещё была крепкой. Об отчиме Диме я вовсе не говорю, так как он настроен совсем противоположно: чтобы мы навсегда забыли тебя, не жалели о разрыве с тобой, а только благоденствовали «за его счёт» и были ему благодарны за то, что он «нас подобрал».

Но вот с семейной радостью у нас почему-то никак не получается. И я, и брат (он мне об этом говорил) часто вспоминаем тебя, хотя ему сейчас его мальчишеские занятия куда интереснее, чем жалеть о прошлом нашей семьи. Мама с нами не делится тем, думает ли о тебе. Внешне она пытается во всём угодить Диме, который обеспечивает нас материально. Я уже тебе писала, что она согласилась с ним жить, прежде всего, потому, что он в трудные годы имел достаточно денег, чтобы покупать лекарства Олежке, возить его по врачам, а главное – сам много сделал, чтобы поправить здоровье брата. Дима, как я уже писала, зарабатывает мануальной терапией и иглоукалыванием. Заболевание Олежки пошло на убыль: он теперь гораздо свободней и уверенней действует больной рукой. Теперь мама считает себя обязанной Диме. Но вот официально регистрироваться с ним отказывается. Может, она вспоминает, что с тобой была венчана. И в то же время, наверное, понимает, что, живя с тобой, не имела бы шансов на реабилитацию нашего Олега, что он так бы и оставался по сей день инвалидом. И, конечно, в том, что случился с ним тот паралич, она винит только тебя – твои выпивки и нашу нищету, из-за которых были такие жуткие скандалы. В один из таких скандалов, как ты помнишь, он упал и ударился головой о комод. Но время прошло, и теперь я каким-то внутренним чувством угадываю, что она совсем не любит Диму. Просто живёт с ним ради нас, если раньше из благодарности, то теперь ещё и по обязанности. А то, что ей порой несладко, догадаться просто: мама стала прикладываться к рюмке. Сначала они по вечерам выпивали с Димой халявный коньяк, которым его благодарили высокопоставленные пациенты. Нам она говорила: “Чтобы ему меньше досталось”. А теперь может и одна пропустить полстакана водки, после чего начинает неестественно смеяться, говорить что попало. И это меня не то, чтобы сильно расстраивает, а по-настоящему убивает. Настолько от этого тяжело, горько и страшно за будущее мамы, за наше будущее, что нигде не могу найти себе утешения, разве только в храме, со слезами молясь Господу и Богородице. Вот такие наши дела, папа. Написала это письмо, поплакала над ним, помолилась, чтобы никто не увидел и не помешал отправить его тебе. Я верю, что ты что-нибудь придумаешь, сможешь что-то сделать, чтобы вернуть всё в нашей семье на свои места. Не знаю, как. Но с Божьей помощью, наверное, можно. И ещё вспомни, как ты сравнивал себя и маму с пушкинскими героями – Русланом и Людмилой, говорил, что за счастье надо бороться, добыв в битве волшебный меч. Ведь у тебя был такой чудесный меч – Крест, который ты нёс по стране.

Любящая тебя дочь Ирина»


5

Старшая Иришка писала ему редко, и прежние письма он воспринимал как дань дочернему долгу, порядочности, которую им с женой удалось воспитать в девочке. Сейчас ей семнадцать, и это последнее письмо дало основание Руслану увидеть в ребёнке быстро взрослеющую девушку, с уже не детской душой, начавшей познавать вселенские горести человеческого самосознания. Он услышал и ощутил обожжённой совестью, сжавшимся от боли сердцем её внутреннюю боль. Почувствовал мечущуюся и страдающую душу подростка, по которой провели чем-то острым – и в этом восприятии начавшей трепетать и кровоточить души дочери он снова, в который раз, увидел и ощутил свою непомерную вину. В том числе и за то, что редко и скоротечно в последнее время молился о своих детях, о Людмиле. Глаза наполнились слезами…

На какое-то время он отвлёкся от горестных мыслей, унял боль в сердце, тихо порадовавшись тому, что дочь в полной мере восприняла все его добрые наставления. Не забыла совместные хождения в храм, на богослужения, а также его рассказы о Христе, про пушкинскую поэму-сказку в применении к их с Людмилой знакомству и женитьбе.

«Слава Богу, она читает духовные книги и сайты. Иначе откуда бы взялось это сравнение волшебного меча с крестом Христовым? – подумал Руслан. – Ведь не просто вычитала где-то, а усвоила сердцем, что крест – есть меч духовный, побеждающий врагов видимых и невидимых».

Наверняка читала она подробно в Интернете, как он совершал свой многомесячный крестный ход, и ощутила подъём теплоты и доверия к отцу. Он про себя отметил также, что пишет Иришка литературно грамотно, без ошибок, и мыслит, как он хотел.

В то же время ему стало и беспокойно за Иришкину раннюю воцерковлённость – наверное, в школе дразнят «монашкой», если только она тщательно не скрывает свою религиозность. Наверняка и формальный отчим Дима посмеивается над её осмысленной замкнутостью, духовными книгами, которые, может, видел в её шкафу, совсем не интересуется этой стороной её жизни и не задумывается над тем, что творится в душе приёмной дочери. «Но всё же я очень благодарен Богу, услышавшему мои молитвы об Иришке – она под Его защитой, под Покровом Богородицы», – подумал Руслан.


Глава II. Осень 1997 года.

Тяжёлая травма сына


Но тут вспомнилась фраза из письма о том, из-за чего у сына случился периферический паралич – плохо стало работать плечо, а рука обвисла. «Как ты помнишь». «Конечно, Иринушка, помню. Да как не помнить! Это на всю жизнь останется в памяти, до гробовой доски буду в этом каяться слёзно, хотя, казалось, уже сколько раз бился лбом о пол множества храмов, безжалостно казнив себя за тот скандал в семье. И не только за тот», – пронеслось в голове Руслана. И сразу вспомнился тот поздний вечер.

Он пришёл около десяти часов с заседания литературного объединения. Как стало случаться, нетрезвый. В последнее время с другом Михаилом, хорошим писателем и несчастным семьянином, как правило, задерживались часа на полтора в одной из местных библиотек, приютившей их литературное сообщество. Иногда к ним (а то и целой компании) присоединялся сторож дядя Слава, лапотный философ, не жалевший для «истинных славян» фирменного самогона, который гнал у себя дома и приносил для писательской братии, очень уважаемой им.

– Опять ты вернулся к ночи, – упрекнула Людмила. – Дома столько дел. Надо уроки проверить у Олежека, что-то с математикой у него никак не ладится. У Иришки вопросы по истории. А главное – не знала, из чего готовить ужин. Думала, у тебя какие-то деньги остались от покупки красок и картона для икон, хотела послать тебя в частный сектор к твоим знакомым за картошкой и молоком. Нашла остатки лапши, сварила на воде, но дети воротят нос. И ты, наверное, есть не станешь.

– Я? Буду, – пробурчал он тогда. – И Олежеку помогу решить задачу.

– Ты сейчас пьян, какой из тебя подсказчик, иди лучше спи. Не думала, выходя за тебя, рожая от тебя детей, что буду жить с безответственным человеком, пьяницей.

– Кто пьяница? Я? – возмутился он. – Выпиваю я редко, ты знаешь. А сегодня… Я тебе говорил, каково сейчас Михаилу, его бросила жена. Как не поддержать друга!?

– Опять с дружком своим пил. Правильно, что его оставила жена. И ты дождёшься того же…

– Что?!

С ним так резко, когда он был пьяным, Людмила позволяла себе говорить лишь в минуты отчаяния, сильной усталости, вспоминая свои бедствования, когда он учился в Москве на Высших литературных курсах и где загулял, а потом тяжело травмировался в метро, как она считала, в качестве наказания и вразумления от Господа. Слово за слово, и Руслан только краешком сознания, замутнённого алкоголем, понимал, что его несёт в чёрную пропасть духовного отупения и омерзения. В голосе стали появляться взвизги сильного раздражения и гнева, так не свойственных обычному расположению его духа, мирного и спокойного. Они вдруг начинали помимо его воли вырываться изо рта в минуты домашних ссор, участившихся в последнее время.

В тот вечер и Людмила, насколько он помнил, потеряла контроль над собой. Её, конечно, можно было понять. Но не в его тогдашнем состоянии – унижение очередным выговором на работе, безденежье, творческий застой, «залитые» самогоном, напрочь лишили его всякого самообладания. Он выпалил что-то уж очень оскорбительное для жены. И она не сдержалась – половой тряпкой, которой в тоскливом исступлении затирала за ним следы в коридоре, замахнулась на него. Перехватив её руку, Руслан попытался втолкнуть жену из коридора в комнату. Она вцепилась в его рукав, и вместе они оказались застрявшими в дверях. На свою беду их потасовку увидел сын, с самого начала болезненно реагировавший на ссору отца и матери. Он кинулся, чтобы разнять их, дёрнул отца на себя. Инерция движения Руслана была такова, что он, не твердо державшийся на ногах, всем своим телом повалился на Олежку. Мальчика отбросило к массивному старинному комоду, и он ударился об угол головой и плечом. И тут же потерял сознание. Сейчас Руслану страшно даже вспоминать эти мгновения, последовавшие за ними часы и дни отчаяния и самоуничижения. Дикие крики Людмилы, Иришки. Его натуральный рёв на кухне после того, как приехавшая «скорая» забрала Олежека в больницу, Людмила поехала с ним. Тогда-то поражение важных черепных и шейных нервов привело к вялому параличу плеча и руки мальчика, что, к слову, в школьном возрасте встречается редко. И после этого в их семье всё стало стремительно разваливаться, печально и горько.


Глава III. Сентябрь 1981 года.

И учитель, и прихожанин


1

А как замечательно всё начиналось. Уважение и любовь коллег он ощутил накануне Дня учителя, отмечаемого в первое воскресенье октября, на школьном празднике, когда кружил по очереди в красивом вальсе женщин-педагогов в то время, как немногочисленные преподаватели-мужчины отчужденно жались в сторонке, а затем топтались с приглашёнными дамами на месте, когда звучала медленная музыка. В тот вечер директор сказала ему:

– Приходи ко мне завтра утром с большой сумкой.

Он пришёл с небольшим пакетом. Она покачала головой и вынесла из подворья мешок, наполненный овощами.

– На первое время хватит, – заметила удовлетворенно. – Да, полгода никаких проверок в твоих классах не будет. Осваивайся.

Работая по распределению в сельской школе, обласканный вниманием и чуть ли не родительской заботой директора, завуча, старших коллег, Руслан много времени уделял творчеству. Был на подъёме, и стихи писались, словно сами.


Волчата, кролики, лягушки.

Чему учить вас, малышня?

Глядят прозрачно, как игрушки,

Едва ли слушая меня.

Особенно вот этот, рыжий,

С чернильной кляксой на носу.

Ещё таким тебя увижу —

Мочалку в школу принесу!

Так буднично и так непросто

Кого-то вежливо учить.

А самому таким же быть

Мальчишкой в куртке не по росту.


Удивительно, при немалой нагрузке в школе у него оставалось время, чтобы неторопливо бродить по берегу реки, любуясь закатом, слушать затихающие, убаюкивающие звуки, доносившиеся с лугов, из леса. Обсудить события в стране с курившим на завалинке соседом-старичком. А сразу после школы поговорить «за жизнь» с женщинами и бабками в сельповском магазине, где покупал одни и те же продукты на ужин и завтрак: каши, макароны, сосиски, рыбные консервы. Молодые парни, узнав, что он учитель, проходя мимо, уважительно умолкали, здоровались, даже если были навеселе.


2

В то время он «запоем» читал художественную литературу, привозил из города и духовные книги, начавшие появляться на скромных ещё книжных развалах. Свою тягу к древнерусской литературе, преданиям старины, святоотеческому духовному наследию он объяснял не иначе, как молитвами и ласковыми думами глубоко верующей бабушки Ксении, недавно почившей, но продолжавшей светиться иконоподобным образом в душе Руслана. Как редко он в последнее время приезжал к ней в деревню! Не восполнил и толики её беспредельной любви к нему, а ведь она ждала его в гости больше, чем детей и других внуков…

Перечитав Евангелие два раза полностью с величайшим упованием и благоговением, периодически читая его выборочно, стал молиться по утрам и вечерам, а по воскресеньям ездил в маленькую церквушку в соседнее село, на удивление, сохранившее тлевший десятилетиями очаг православия. Тут служил чудаковатый батюшка преклонных лет, его считали прозорливым, может, поэтому, боясь всплеска недовольства старух и стариков, никто не решался закрывать приход, собственно, никак не влиявший на сложившийся в советское время уклад деревни. Приход состоял из 10—12 пожилых селян. Из молодых он, Руслан, был один, но как-то сразу и легко был принят в немногочисленную общину верующих, очень обрадовавшихся, что среди них теперь есть учитель.

У молодого же поэта стали появляться стихи, отличные от прежних бытовых и пейзажных лирических зарисовок. В них он стал вкладывать мысли о духовном служении литератора.


Одолень-трава, помоги в пути!

Помоги друзей по душе найти.

Силушку свою в мои жилы влей,

Чтоб не смог в бою одолеть злодей.

Мне в дорогах-путях не отказано!

Только руки бы не были связаны,

Да не вышли речи лукавыми

И дела оставались правыми.


* * *

Кратчайший путь – высокая строка!

Летят года, как птицы золотые.

Плывут над миром, словно облака,

Слова и мысли, солнцем налитые.

Живое слово слух не оскорбит.

Лелея веру в Царство неземное,

Душа холмы Отечества хранит

От вечного жестокого разбоя.

Вновь припадая к чистым родникам,

Язык молю о вещем постоянстве.

Кратчайший путь – высокая строка!

Но на него не так легко подняться.


Глава IV. Октябрь 1982 года.

Солнечная невеста


1

Как только на следующий год в их школе начала работать Людмила, хрупкая девушка, лучезарно улыбавшаяся, с по-детски приветливым взглядом голубовато-серых глаз, восторженно принявшая своё место назначения – школьную библиотеку, её сразу, словно сговорившись, все стали сватать за Руслана. Конечно же, только мысленно и в кулуарных разговорах между собой. А Руслана то и дело, уже вслух, подталкивали к ухаживанию за Людмилой, вопрошая: «Не твоя ли наречённая – наша библиотекарша?» Он отмалчивался, стыдливо улыбаясь и смущаясь от столь прямолинейного вопроса о том важном, что только начал распознавать, посещая храм, вникая в библейское толкование любви.

Конечно, и в старших классах школы, и тем более в пединституте, на филфаке, ему нравились многие девушки. О некоторых он мог в минуты романтического настроения и надуманного мечтания сказать себе, что это его настоящая и единственная на всю жизнь любовь. Слава Богу, что не торопился говорить им самим об этом, скорее – не осмеливался. И как потом с благодарностью судьбе радовался – «пронесло»: ни с кем за пять лет учёбы так и не завёл «серьёзных отношений», которые на деле, как он начинал понимать, из-за его духовной незрелости могли обернуться личной катастрофой для обоих. Не говоря уже о сугубо плотских утехах, страшных своими последствиями, от которых также уберёг Господь.

Теперь, став самостоятельным человеком, дипломированным педагогом, посещая богослужения, обдумывая свою жизнь и многое переосмысливая в ней, он понемногу осознавал, насколько любовь может отличаться от влюблённости, основанной, как часто бывает, на припудренном радужными эмоциями и фантазиями эгоизме. Но и это долгое время были только размышления, хотя и в правильном направлении. Сколько угодно можно цитировать известное изречение апостола Павла, высказывания святых отцов об истинной любви, но все эти верные слова лягут на одну из полочек ума и могут забыться, если не пережить некоего благодатного опыта. Такое чудесное озарение у Руслана к тому времени уже было. Оно многократно посещало его во сне и все перевернуло в сознании относительно будущей суженой, бережно сохранялось в сердечной памяти. Это видение вкупе с чтением духовных книг привело к пониманию: любовь к будущей жене должна раствориться в любви к Богу, быть всего лишь ступенькой к ней, но значимой, судьбоносной. Такое одухотворяющее воздействие на душу он ощутил, увидев во сне девушку, незнакомую ему, но почему-то очень близкую светлой, солнечной стороне его натуры.

Неторопливое и осмысленное чтение в художественных книгах, особенно классической литературы, тех мест, где говорилось о драматизме взаимоотношений влюблённых и любящих, также убеждало его быть твёрдым в представлениях о будущей невесте, дабы не сломать свою жизнь с юности, связав себя в браке с чужим по духу человеком…

Видимый во сне, причём не раз, образ так разительно отличался от впечатлений, произведённых на него нравившимися в прошлом однокурсницами, что, проснувшись, Руслан несколько минут лежал неподвижно, радуясь видению так, словно вживую окунулся в море несказанного счастья. Тут-то и пришло понимание: ни одну из однокурсниц он не любил по-настоящему! Не любил, но почему же порой месяцами был увлечён то одной, то другой? Это потом он стал понимать, что князь мира сего не дремал: искушал, пытаясь прилепить его душу к внешней красоте и горделивому интеллекту институтских девушек.


2

Когда появилась в их школе Людмила, он не сразу связал её с тем лучезарным видением. Прежние, до осмысления в Боге, незрелые представления о том, какая девушка ему может понравиться, против его воли «заявили во всеуслышание», и Людмила, хотя внешне была недурна, обходительна и скромна, в первые дни знакомства интерес к себе не пробудила. Однако состоявшийся вскоре разговор с ней о книгах вызвал особую теплоту и новое в отношении с ровесницами, очень доверительное расположение. Удивительно, ему совсем не хотелось перед библиотекарем хвастать, что пишет стихи и детские рассказы. Он больше расспрашивал о том, какие книги она прочитала, что ей особенно понравилось. Оказалось, у них очень схожие предпочтения, а отзывы Людмилы о прочитанных книгах были преимущественно раздумчивые, благодарные, наивно-прямодушные. Разительно отличались они от рассуждений некоторых однокурсниц-«филологинь» о современной литературе, тогда казавшихся Руслану смелыми и оригинальными. Но теперь, после разговоров о книгах с Людмилой, он всё больше понимал: иные студенты филфака, напуская на себя критицизм и учёность, пытаясь вслед за преподавателями «разложить по полочкам» то или иное произведение, вовсе не стремились понять сверхзадачу и дух писателя, услышать его сердце, его боль, радость, надежды. Людмила, не стремясь критиковать, говорила больше о том, что задело и взволновало её, чему научили произведения. Так они говорили (обычно в библиотеке, куда Руслан заходил после уроков, во время «окон» в расписании) о Шукшине, Казакове, Тендрякове, Распутине и других современных писателях. И, как ни странно, это стало их удивительным образом сближать – через ощущение чего-то личного, сокровенного, которое становилось общим, одним на двоих. И в то же время поднимало дух, изливалось радостным настроением на окружающих. Глубоко скрытое в каждом из них становилось открытым всем, готовым служить и быть полезным другим людям. Сказать, что он увидел в Людмиле родственную душу, было бы слишком трафаретно и обще. Он увидел в ней некое своё продолжение, лучшую часть себя…


3

И сейчас, после письма дочери, он вспомнил их с Людмилой знакомство. А также какое-то совсем неромантическое, даже будничное объяснение в любви на пороге школы. Тогда он, не в силах сдержать подступивший к сердцу восторг, сразу после предложения вместе прогуляться после работы сбивчиво выпалил слова признания в любви, покраснев и испугавшись своей несдержанности. А рванувшая к выходу шумная толпа ребятишек вытолкнула их во двор школы, закружила среди осеннего листопада. Он, собственно, не слышал, что она говорила в ответ, но по сияющим глазам Людмилы догадывался, что она согласна быть с ним, стать его женой. Тот солнечный октябрьский день на второй год его работы в сельской школе был явно подарен Богом.

Вспомнились и неуклюжие хлопоты по приготовлению свадьбы, сильное удивление самой Людмилы и её родственников, узнавших, что Руслан хочет не только зарегистрировать брак, но и венчаться в церкви. Благо, невеста была крещённой. Отец, тёти и дяди, старшая сестра невесты согласились с этим, как с модной «прихотью» современных новобрачных. Только мать, верующая женщина, была явно неспокойна: засветилась от радости, отвернув в сторону полные слёз глаза, когда жених заговорил о венчании, вслушивалась, насколько серьёзен он. Его же родные отнеслись к этому намерению с пониманием, хотя и не все: братья как-то хитро улыбались, отец напряжённо потирал лоб, вздыхал. Спустя годы бывший бригадир, передовик производства, член партии, очень пожалеет, что не способствовал крещению в младенчестве своих среднего и младшего сыновей, особенно последнего Артёма, воспитанного в откровенном баловстве со стороны стареющих родителей, выросшего эгоистом и навлёкшим беду не только на свою голову, но и на всю семью…

Сейчас, в минуты сладостно-горьких воспоминаний в сознании Руслана вдруг вспыхивала, правда, быстро затухающей искрой надежда на восстановление семьи. И тут же подступала тяжёлая грусть: им самим загублено семейное счастье, ему ли ждать чуда, которого он не заслуживает.


Глава V. Июнь 2001 года.

Утраченный свет любви


1

Отвлекала от письма дочери и воспоминаний работа: он, как правило, с головой уходил в задания, которые получал из редакции, старательно корпел над материалами, непрерывно правил их, понимая, что ему выпала редкая удача – работать в областной газете, которую читают десятки тысяч подписчиков. Но, закончив заметку или статью, прогулявшись по городу, обычно – до магазина и обратно или по набережной городского пруда, посидев здесь в тени яблонь, он теперь, придя домой, уже не мог, как прежде, взять в руки какую-нибудь книгу и углубиться в учебно-аналитическое, как он называл неторопливое, вдумчивое чтение. Думы о дочери и сыне, о бывшей жене не оставляли, пробиваясь сквозь толщу сиюминутных забот и мыслей всё глубже в сердце, и всё больше его тревожили и ранили. И он снова стал чаще ходить в храм, собрался с духом на исповедь, о которой думал уже немало времени, но на которую никак не мог решиться из-за близких отношений со Светланой. И сразу же получил ожидаемый укор от батюшки и епитимью ежедневно класть по сто земных поклонов. Поклоны и чтение покаянных канонов стали его вразумлять, а Светлана начала обижаться, что становившиеся редкими их совместные прогулки заканчивались не в его квартире, как некогда, а у входной двери её дома.

Она говорила вполне искренне, с любовью, что ей нравится готовить ему ужин, чинить его носки, пришивать пуговицы к его рубахам, вместе читать что-нибудь, как правило, небольшие рассказы, иногда спорить о тенденциях прикладного искусства. Всё это, ставшее лучшей частью её жизни, она теперь стала терять, как кровь, когда та вытекает из глубокой раны. Руслан чувствовал её душевную боль, часто был близок к тому, чтобы развернуться вместе с ней у подъезда её дома и повести к себе, крепко и нежно обнять, как бывало, но его тут же останавливала мысль о недавней исповеди в храме и ежевечернем покаянии дома, перед иконами. Останавливали и воспоминания о самом грехопадении, о внезапно подступавшей, совершенно не уместной в те часы и мгновения тяжести в груди и болезненной горечи, которые овладевали им всякий раз, когда между ними случалась близость. После таких практически всегда бессонных ночей, когда Светлана сладко и счастливо засыпала у него на плече, а он мучился вселенскими страданиями, Руслан начинал убеждать себя, что необходимо скорее закончить это блудное сожительство, обоим покаяться в смертном грехе, расписаться и немедленно венчаться. Порой что-то из этих мечтаний он пытался проговорить вслух, но почему-то получалось какое-то неуверенное бормотанье, подавленно-грустное, совсем не радостное, и Светлана, неосознанно пугаясь чего-то, прерывала его пространные речи. Спустя время он вдруг отчётливо понимал, что не должен был говорить ей об этом, поскольку решение ещё не созрело. «Нет Божией воли, зачем же я тороплюсь», – корил он себя. А теперь, после исповеди, приняв решение изменить жизнь, он тем более чувствовал недопустимость близких отношений с подругой.


2

Перечитав не раз последнее письмо Иришки, Руслан ощутил вдруг, явственно и остро, как сильно надламывается его теперешняя жизнь, с теплохладным отношением к вере и своему спасению, к литературному творчеству, с неопределённостью встреч со Светланой. Этот надлом всё настойчивее возвращал его мысли в прежнюю жизнь. И тогда стали возникать всё более решительные намерения объясниться и расстаться со Светланой, приехать к Людмиле, поговорить с ней о том, чтобы вновь стать прежними, лучшими, о возможности восстановить семью.

«Мы венчаны, Господь нас не разлучает, ведь она в своём сожительстве несчастна. Может, стоит перед вечной огненной бездной, а я не спешу вернуть её в истинную жизнь, к Богу, – думал он. – Да, надо скорее начать двигаться к этому. Может, даже уехать отсюда, оставив престижную работу, в тот небольшой районный городок, где так счастливо жила наша с Людой семья, пока не началась череда бед…» Но самое тяжёлое сейчас было, наверное, не смена работы, а объяснение со Светланой, расставание с ней. Он видел, насколько сильно она была к нему привязана, как глубоко, всем своим существом полюбила его, что он всерьёз воспринял сказанную ею однажды фразу, очень чётко и грустно произнесённую из неведомых глубин души: «Помни, без тебя я не смогу жить. Без тебя я умру». И это было не расхожее проявление женской привязанности, а роковое, почти фатальное осознание бесперспективности своего дальнейшего существования вне жизни, открывшейся ей после знакомства с Русланом.


3

Со Светланой Руслан познакомился, когда готовил материал в газету из Дома детского творчества. Это учреждение оказалось каменным особняком позапрошлого века, с узорной кладкой фасада, с большими окнами и широкой входной лестницей, с довольно изношенными перилами из чёрного дерева, изогнутыми перегородками, выцветшими обоями и вмятинами на них, потрескавшимся потолком, скрипучим полом, покрытым старым, изрядно вытоптанным и порванным в углах линолеумом. Руслану стало досадно, что детское творчество в городе «задвинули» – мало того, что в старую часть, где доживали свои дни купеческие строения XIX века, но ещё и в помещения, давно не знавшие ремонта, а потому вряд ли поднимающие настроение у школьников, проводящих здесь свой досуг.

Директорша предложила Руслану написать о Светлане Осиповой, руководителе кружка традиционной игрушки и вышивки, входившего тогда в моду декупажа и других видов рукоделия. Когда вошли в комнату, где шло занятие с несколькими девочками, Светлана поразила Руслана строгим выражением лица, но очень живой, эмоционально богатой речью, каждый звук которой задевал какие-то внутренние струны, будоражил, требовал отклика. Студийцы, находившиеся под обаянием этой речи и словно заворожённые, сновали возле преподавателя в непрерывном «броуновском движении»: подходили с вопросами, показывали незавершённые вещицы, делая гримасы всех возможных оттенков. Судя по всему, процесс кипел, причём настолько, что гостей тут увидели не сразу.

Потом Руслан часто вспоминал первое впечатление, произведённое на него Светланой. И понял, что на работе она, удивительное дело, была больше собой, чем дома, с матерью, с немногочисленными подругами, а потом и с ним. Максимальная собранность на занятиях активизировала в ней самые светлые и чудесные качества, которые в остальное время прикрывались некоторой вялостью в поведении, простоватыми оборотами речи, мало отличающейся от разговоров в магазинной очереди, безвкусицей в домашней одежде. Зато в Дом детского творчества, к своим подопечным она приходила всегда подтянутой, продуманно одетой и подчёркнуто притягательной во всех своих словах, движениях, наряде, выражении лица, преимущественно строгом, но не всегда. Причину этого Руслан со временем понял: ею на занятиях овладевала большая и искренняя любовь к профессии, полная самоотдача. Кроме того, Светлана таким образом пыталась забыть, совсем не думать о своём физическом дефекте (её левая нога была несколько короче правой и, соответственно, стопа была на размер меньше). В свой левый туфель она подкладывала специальную ортопедическую стельку, а в носок заталкивала марлевый тампон, что помогало выпрямить походку, правда, не идеально. Собрав себя в кулачок перед детьми, Светлана этот свой недостаток восполняла содержанием занятий, увлекательными рассказами о народных промыслах и новшествах декоративно-прикладного искусства, точными и красивыми движениями рук, душевной открытостью при довольно скупом выражении эмоций на лице.

Она была очень ответственным и добросовестным педагогом, считавшим работу с детьми своим призванием, большим подарком жизни.

Дома же переставала «держать себя во взведённом состоянии», расслаблялась, отчего становилась заметной её лёгкая хромота, а речь ускорялась, разнообразилась и подчас становилась фривольной, простецкой. Такой она со временем стала представать и перед Русланом, что непроизвольно настораживало его.

Но в начале их знакомства она очень понравилась ему душевной подтянутостью и собранностью, прикрывающими загадочный и утончённый внутренний мир, и внешностью, в которой сдержанно отражались приветливость и душевная теплота. Как современное воплощение той народной красавицы, каких он видел на картинах художников дореволюционного периода, на открытках в старомодном стиле, на концертах фольклорных коллективов.

Но потом открылась Руслану и её глубокая душевная драма, основанная на убеждении, что физический недостаток не позволит ей обзавестись семьёй, детьми, что она – изгой среди здоровых и счастливых в семейной жизни ровесниц, так как с рождения калека. Этот внутренний надлом и вызывал подчас напускную простоватость, показное безразличие ко всему и порождал сильнейшие комплексы, которые нередко приводили к унынию. Когда Руслан начал понимать это, ему становилось очень тревожно и горько за Светлану. Он, виня себя, в сильном волнении лихорадочно придумывал «выход»: как помочь в душевном устройстве подруги, при этом ничего не меняя в её и своей жизни. Но ничего хорошего в голову не приходило… И когда с помощью покаянных молитв и канонов осознал свою двойственность и ложь в поведении со Светой, страшную вину перед ней, мысль о расставании стала мечтой об избавлении, но и одновременно тяжёлой пыткой для души…

А тогда, в начале знакомства, после разговора о работе, необходимого для подготовки газетной зарисовки, Руслан просто и искренно предложил Светлане в свободный день пойти вместе в кафе. Она сразу согласилась.


4

Всё больше думая о письме дочери, Руслан пытался представить состояние души девочки, переживающей, с одной стороны, из-за развала их семьи, с другой, из-за растущего пристрастия матери к алкоголю. Одновременно угнетала мысль о том, что, регулярно выпивая, Людмила может «заработать» зависимость, от которой, известное дело, женщины страдают гораздо тяжелее, чем мужчины, с чем они зачастую не могут справиться. И состояние дочери, излитое со слезами в письме, передалось и ему. Он всё больше мучился, представляя ужас духовного падения, которое тянет за собой алкогольная зависимость. При этом снова начинал винить себя, ставшего причиной всех печальных метаморфоз в их семье, толкнувших Людмилу к разводу и греховному сожительству с другим мужчиной, которое сейчас ведёт её к пьянству.

Одно слабым огоньком грело душу: Люда верила в Бога, всецело разделяла его, Руслана, религиозные убеждения, искренне поддержала его желание писать иконы, разрешая скудные семейные средства тратить на краски и холсты для этой работы.

Вспомнив занятия в изостудии в школьные годы и имея благословение отца Александра, Руслан довольно успешно начал копировать изображения с бумажных икон. Благодаря этому на стенах новоявленного храма стали появляться их увеличенные, в рамках, аналоги, конечно, небезупречные по точности воспроизведения, подчас неумелые в наложении красок, но выполненные с большой сердечной теплотой и старанием. Людмила радовалась каждой его удаче в этом новом деле-служении, как и очередным публикациям стихов и рассказов.

«Она за последние три года не могла резко измениться в отношении к вере», – с проблесками надежды думал Руслан. Вот только как пробудить в ней хотя бы слабую тягу к воспоминаниям о некогда счастливой семейной жизни, подаренной Господом? Это очень сложно сделать после их общей беды с Олежеком, которого сейчас к нормальной жизни возвращает не он, родной отец, а некий состоятельный Дима в закрытом городе, куда можно приехать только по вызову родственников. Но кто ему сделает такой вызов? Другое дело – командировка от газеты, но Руслану не доводилось слышать, чтобы иногородних журналистов приглашали в ЗАТО (закрытое административно-территориальное образование). Если только попросить редактора о содействии, командировку туда, наверное, можно будет организовать. В любом случае надо постараться увидеться с Людой и детьми как можно скорее, поговорить с ними. А пока горячо, всеми силами души молиться о них. Эта мысль принесла Руслану некое временное успокоение.


5

Он решил непременно поговорить со Светой о том, что сейчас в его жизни должен начаться «новый крестный ход». Только теперь не по стране, а в себя, в свою жизнь, прошлую и настоящую, ради спасения душ близких ему людей и, конечно, в первую очередь своей души. Точнее, как он это понимал и чувствовал, предстояло вновь глубоко погрузиться в своё сердце, выдрать из него с болью все тернии грехов – прошлых нераскаянных и новых, в которых он только начал каяться. А также нужно было обязательно встретиться с Людой, найти слова, чтобы она услышала его, восприняла не умом, а сердцем его искреннее намерение восстановить семью, его переживания за детей. Но как рассказать обо всём этом Свете, чтобы она не страдала сильно, не считала его предателем? Главное – не поставила бы жирный крест на своей личной жизни, а «отпустила с миром», не пустившись «во все тяжкие» (впрочем, он был уверен, что она не сделает этого, хотя в студенческую пору, по её признанию, у неё были «пьяные завихрения» от первых неудач «на любовном фронте»). И оставалась бы не сломленной, с терпением и надеждой на новую, настоящую встречу с хорошим человеком. Конечно, он не хотел даже думать, что она наложит на себя руки. Это исключено хотя бы потому, что у Светланы есть мама, не вполне здоровая, за которой со временем потребуется уход. И это Света наверняка хорошо понимает. Об осознании ею этого «сдерживающего фактора» он будет молиться особенно усердно. И всё равно какая-то острая, глубоко скрытая в наслоениях разных переживаний тоска пронзала его, когда он представлял разрыв со своей новой подругой. Может, всё же не спешить расставаться с ней, не выяснив всё с Людмилой, а перейти на дружбу? На дружбу не формальную, а такую, в основе которой любовь – духовная, братско-сестринская, общечеловеческая.

Такой разговор состоялся. Как-то неожиданно, когда Светлана начала говорить о душевной боли, которую ей становится всё труднее переносить, скрывая от него, от своих подруг, мамы. Словно почувствовав, что настало время для объяснения, Руслан медленно произнёс:

– Любовь несовместима с грехом. В нашей ситуации, чтобы сохранить любовь, надо перейти на дружбу…

– Как это понимать? Ты хочешь расстаться со мной? Бросить меня, как ненужную вещь на помойку? В таких случаях обычно предлагают дружбу, чтобы прикрыть охлаждение, разорвать отношения…

– Нет, – горячо возразил он. – Расставаться не хочу, но и грешить – тоже. Да и что значит «отношения», если они не с Богом? Тут уместно другое слово – прости, что говорю открыто, – блуд… Этим я не хочу больше марать и губить и твою душу, и свою.

Она замолчала, в глазах блеснули слёзы, сдерживаемые внутренним напряжением. Минуты на две в её кухне (к ней домой он зашёл на приглашение попить чая с тайной мыслью поговорить о самом важном в удобный момент, когда её мать ушла к подруге) повисла настораживающая тишина. Он немного испугался её сосредоточенного молчания: как бы ни начались истерика, рыдания и упрёки. Как было раза два, когда он намекал на необходимость идти в храм и покаяться, а в ответ слышал «Ты хочешь бросить меня, грубо использовав?» Неужели повторится похожее?

– Хорошо, Руслан, я, кажется, поняла тебя. Не переживай, поступай так, как считаешь правильным. Я приму любое твоё решение.

Теперь он не находил слов, поразившись такому неожиданному проявлению смирения, желанию пойти ему навстречу. Едва справившись с наплывом удивления и тихой радости, решился сказать и ту правду, которую не мог больше скрывать:

– Света, возможно, я перееду в Майск, вернусь в тот город, где жила наша с Людой семья. Кто знает, может, есть ещё способы нам помириться. Этого хотят наши дети…

– Конечно… Это правильно…

Она молчала и, как он догадывался, всеми силами души старалась заглушить в себе не лучшее свойство женской натуры, эмоциональное, эгоистическое, а «влезть в его шкуру», быть на его стороне. Он чувствовал, что она едва сдерживается, чтобы не разреветься. Взяв себя за виски, она боролась с бушевавшей в ней обидой, и одолела, посветлев и подобрев взглядом… Благодарное чувство захлестнуло Руслана. И он вновь готов был признаться себе, что любит и эту женщину…


6

После объяснения со Светланой Руслан решился позвонить Людмиле. Домашнего телефона, разумеется, не знал. В письмах к дочери спрашивать номер не осмеливался, чтобы не осложнить её отношений с матерью и Димой. Тем более – номер сотового телефона, которого могло вообще не быть у Людмилы. Где-то был записан телефон её родителей. Нашёл, и со своего домашнего аппарата набрал номер, практически забытый за последние три года. Взяла трубку бывшая тёща.

Мария Петровна в церковь ходила редко, но себя всегда считала верующей, связанной «крепкими канатами» со своим родом, в котором были священники. И хотя она в своё время поддержала решение дочери о разводе, даже уговорила мужа поменять их большую двухкомнатную квартиру на полуторку, чтобы Люда смогла купить с их помощью на имевшиеся у неё деньги (от продажи совместной с Русланом жилплощади) трёхкомнатную квартиру в родном городе, его же, Руслана, всегда жалела. И он считал тёщу славной, золотой, любил, как свою мать.

Она, жена начальника производства, была простой, чистосердечной. Не имея ни высшего, ни среднего специального образования, проработав много лет курьером, техничкой, разнорабочей, контролёром ОТК, не боялась никакой грязной и тяжёлой работы и до пенсии не покидала завод, хотя муж уговаривал сидеть дома, стать домохозяйкой, ибо сам зарабатывал прилично. В своё время она убедила супруга продать их четырёхкомнатную квартиру, вместо которой для себя в своём закрытом административно-территориальном образовании (ЗАТО) и Руслану с Людмилой в районном городке купить по двухкомнатной. Руслана поразила тогда её щедрость, отсутствие привязанности к имуществу, а больше всего – любовь на деле к их молодой семье…

– Батюшки!!! Руслан, ты ли это?? – удивилась пожилая женщина. И, похоже, прослезилась. – Молодец, что позвонил. Не забыл, значит… Как здоровье, спрашиваешь? Не самое лучшее, конечно. Терпимое… В нашем возрасте на здоровье грех жаловаться. Но тебя, наверно, не мы с дедом в первую очередь интересуем, а Люсенька с детьми. Здоровье Олежки, слава Богу, улучшается. А дочка наша, видимо, помрачилась умом – выпивает. Дед говорит: «С катушек слетела». Плачу и молюсь постоянно, увещевать уже боюсь – только на скандал нарываюсь. Да что говорить! Может, и не надо было вам разводиться. Как-нибудь пережили бы беду, потерпели, а здоровье внука с Божьей помощью поправилось бы… Жалко до слёз вас обоих, детей ваших жалко… Что, номер Людиного телефона, домашнего? Скажу, конечно, позвони, только не выдавай меня, что это я тебе его назвала. И без того наши отношения неважные, как бы хуже не было!!!

Был понедельник. В этот день, он знал, у библиотекарей – выходной. Дети – в школе, Дима – на работе. Перед тем, как набрать телефон квартиры, в которой проживает Люда с новым мужем, некоторое время тяжело раздумывал, сомневаясь, сложится ли разговор так, как хотелось бы. Не прежде ли времени он звонит? Что-то его сдерживало изнутри, мешало поскорее взять трубку и дотронуться до диска, будто он мог обжечь… Начал молиться Святому Духу, но запнулся, потеряв в памяти церковнославянское слово… «Всё! Хватит раздумывать, слушать себя впустую. Решил – звони!» С отчаянием рванул на себя трубку, в сильном волнении стал набирать номер…

– Здравствуй, Людочка. Узнаёшь?

– Ой, привет. Привет!!! – послышался весёлый голос. Руслан сразу напрягся: Людмила была подшофе… – Как ты узнал наш телефон? А, впрочем, ты же проныра ещё тот. Ну что, дорогой, любезный бывший муженёк, как поживаешь? Радуешься свободе? Нет больше у тебя обязанностей по содержанию семьи, детей… – в голосе бывшей жены стали появляться раздражение, гневные нотки.

– Не очень радостно, признаюсь, – Руслан был сбит с настроя, с каким хотел поговорить с Людмилой. – Ты же помнишь, я не хотел развода, просил у тебя не раз прощения, каялся в грехах…

– Что мне твои извинения и раскаяния? Они не спасали нас от голода, не помогали лечить Олега…

– Я переживал не меньше тебя, пытался что-то сделать, чтобы вернуть здоровье Олежеку…

– Что? Пытался? Заказывал сорокоусты в храме. Я хоть Бога почитаю, но тогда одних молитв было мало, нужны были хорошие доктора, дорогие лекарства… Ничего этого ты нам дать не мог. Изуродовал сына, и – в церковь, на коленки…

– Это же был несчастный случай…

– Это был закономерный результат твоих измен, твоего пьянства…

– Я это уже слышал сто раз. Зачем повторять?.. – взволнованно, с горечью отвечал Руслан. – Тогда ты отказалась от алиментов, но сейчас я могу помогать тебе и детям материально…

– Не надо! От тебя – ничего не надо! Так вот, знай: Дима в отличие от тебя – настоящий мужик. Семью содержит. А сколько он сделал, чтобы поправить Олега!? Именно ему мы обязаны тем, что сын снова ходит с ровесниками в школу, навёрстывает упущенное…

– Я рад этому…

– Он ещё радуется!!! Как совести хватает?! Да зачем ты позвонил-то? – с большим раздражением, с плачем прокричала в трубку Людмила.

– Я много думал о том, что случилось в нашей семье. Мне тяжело без вас. И, наверное, детям не очень хорошо без меня. Может, нам восстановить нашу семью?..

– Что!? Как только язык у тебя повернулся говорить об этом!? Негодяй, пьяница, развратник… Мы сейчас отдыхаем от того кошмара, какой была наша с тобой жизнь в те последние годы… Слышишь, фарисей и книжник, церковный фанатик?.. И дети спокойнее стали. Вполне привыкли к Диме. Олег его называет папой… Хватит, больше не звони нам. Слышать тебя не хочу… – захлёбываясь слезами, простонала Людмила и бросила трубку…

Услышав зуммер, Руслан стоял ещё несколько минут неподвижно, не кладя трубку, бледный, как смерть. Во-первых, он не узнавал Людмилу. Такой он её прежде не знал – явно нетрезвую, разговаривавшую с ним так, как будто не было счастливых лет совместной жизни, подаривших им двоих детей, не было тихого и радостного единения душ. «Как она стала такой? Когда? С Димой? Нет, это я её сделал такой. Я толкнул её в тупик сегодняшней жизни – без страха Божиего, с пристрастием к спиртному… Не вовремя позвонил? А, может, как раз, чтобы узнать: путь к прошлому заказан. Надо по-новому строить свою жизнь? Снова встречаться со Светланой? Нет, от этого греха Господь отвёл, назад никак нельзя… Надо дальше двигаться. Снова взвалить на себя крест – теперь Людмилиного пьяного презрения. И нести его до примирения, до исправления своей и её жизни, спасения своей и её души…»

Машинально опустился на диван, минуты три сидел в сильнейшем душевном потрясении, стремясь мысленно найти и ухватить нить надежды, блеснувшей в сознании. Рука непроизвольно коснулась книжки – сборника стихов небольшого формата. Его стихотворений, написанных в последние годы совместной с Людмилой жизни, в семье… Накануне листал, зачем-то взяв с полки. Оставил на диване. Сейчас раскрыл наугад и удивился, горько усмехнувшись сквозь обильно выступившие слёзы некоторому совпадению – поэтического описания домашней сценки и сегодняшнего разговора с Людмилой. Совпадений, как известно, не бывает. Наверное, это для утешения, посланного свыше, читает он сейчас свои стихи пятилетней давности, лёгкие, не тревожные, но чем-то близкие его сегодняшнему состоянию, призывающие к терпению и надежде…


Между людей продирался с трудом,

Приобретая под звёздами дом

С крышей дырявой.

Был чудаком и умру чудаком.

Впрочем, не стоит болтать о таком

С миною бравой!

– Ты идиот, – повторяла жена.

Так как едва ль ошибалась она,

Я не перечил.

Древних читал, о судьбе не тужил…

По-идиотски, но всё-таки жил

И обеспечил

Дочку характером, сына плечами,

Друзей и соседей – пустыми речами

О неизбежном.

Как же забавно под крышей дырявой!

Жизнь моя – дерево с кроной корявой

В выси безбрежной.


Прочитал и вдруг, отпустив боль, улыбнулся. Уже, видно, тогда в некотором роде предвидел своё пожизненное чудачество и «дом с крышей дырявой» под яркими, светящимися надеждой звёздами…


Глава VI. Июнь 1998 года.

Обретение креста


Руслан часто вспоминал, как возник порыв поднять ржавый крест, валявшийся у разрушенной кладбищенской церкви в его родном селе, и отправиться с ним до Москвы (в тот момент он не думал нести его дальше, тем более ещё и в противоположную сторону – за Урал, в Сибирь и на Дальний Восток).

На это кладбище он приехал постоять у могил дедов и бабушек, других умерших родственников, помолиться, попросить прощения и совета, как жить дальше – у Бога, у родных душ, пребывающих, как он был уверен, рядом с Его Престолом.

Мать и отец его были похоронены в областном центре, куда семья переехала в конце 60-х годов. А в этом селе прошло его детство, которое запомнилось многими светозарными эпизодами, а также необъяснимо доверительным, тёплым, сакральным, как сказал бы он сейчас, общением с бабушкой по материнской линии Ксенией, учительницей начальных классов. Она вместо устных сказок и историй из «ранешной жизни», которые обычно рассказывали детям в деревне на ночь, читала ему произведения Пушкина, Ершова, Тютчева, других русских поэтов. Бабушка Ксюша хоть и работала в школе, была человеком глубоко верующим, что приходилось скрывать даже от дочери и зятя. Она, можно сказать, тайком окрестила внука вот в этой небольшой кладбищенской церкви, единственной действовавшей в сельской округе из нескольких деревень.

И теперь он стоял у её могилы с чувством непомерной вины и одновременно благодарности за то, что и после своей смерти она не оставляла его некоей внутренне осязаемой поддержкой, за то, что по её молитвам пришёл он к Богу. Он не смог оправдать тех надежд, которые возлагала на него бабушка, посоветовавшая в своё время дочери и зятю назвать первенца Русланом. Не стал тем богатырём, который одолеет уже не сказочную, а реальную нечисть.

Дочь, а также зять, вся его родня поначалу противились совету бабушки. Мол, почему у русского парня должно быть татаро-башкирское имя? Бабушка спорить не умела, но тут возразила: в ребёнке есть татарская кровь, от его прадеда, её отца, недаром мальчик смуглый, темноволосый, не в пример родителям. Имя по происхождению тюркское, означающее «лев», в древности было заимствовано славянами, а потому в равной мере оно и русское.

Спустя годы бабушка как-то рассказала Руслану, что всю ночь молилась Богу, когда все домашние уснули, чтобы с ней согласились молодые родители и сваты, наутро в воскресенье стояла и плакала на коленках в храме, перед иконой Спаса Нерукотворного. Вскоре пришёл сват, открыл лежавшую на столе книгу Пушкина, как раз на странице, где описывались подвиги Руслана, и вдруг сказал: «Ай, да молодец молодой витязь. Какую Голову одолел, какого чародея низверг!! А что, пусть внучок зовётся Русланом. В имени, поди ты, свой смыл есть. Будет сильным и телом, и духом, выстоит в беде, победит все козни недругов своих. И любовь большая да красивая будет у него. Вот что, сын и невестка, послушайтесь Ксению: плохого не посоветует, грамоте недаром училась да с детьми работает». Бабушка ликовала в душе, понимая, откуда пришла помощь.

«Не оправдал я твои упования, баба Ксюша, недостойным оказался веры в меня, подвёл страшно и подло», – думал Руслан, стоя у небольшого холмика и почерневшего от времени потрескавшегося деревянного креста с выцветшей фотографией старушки в беленьком платочке. И со слезами пал на колени перед могилкой: «Прости, баба Ксюша, помолись за меня Господу, Богородице и святым, пусть вразумят меня, грешника – пьяницу и прелюбодея, направят мой путь к спасению». И, словно вдалбливая себя в землю перед могилой, вдруг почувствовал, что стопа упёрлась во что-то твёрдое. Оглянувшись, различил нечто металлическое. Поднял с усилием, сбросив навалившийся сверху пласт земли. Оказался, крест. Понял, что он с разрушенного купола, так как лежал рядом со стеной храма. «Это мне от бабушки, – мелькнула мысль. – Но куда я с этим крестом? У меня и дома своего нет, чтобы его отреставрировать и поставить на хранение. В деревне нашей он вряд ли кому нужен, если смирились с закрытием храма». И тут осенило: «Я теперь свободен – от работы, от семейных уз. Могу творчеством во славу Божию заниматься, сколько хочу, да вот этот крест нести. Он теперь мой, так бабушка решила. Нет, так Господь Бог промыслительно предложил. Нести, но куда? Да хотя бы в Москву, где сейчас закладываются в законы, увы, не самые лучшие, а точнее, дурные идеи, а затем вершатся такие же дела в нашем государстве. Нести и этим как-то умилостивить Христа, попросить у Богородицы заступничества от напасти, обрушившейся на нашу бедовую страну. А заодно и свою душу поправить, протрезветь, наконец, окончательно и навсегда». Взвалил крест на плечо – «Ох ты, нелёгок!» (Потом как-то взвесил на весах овощной базы – примерно 36 килограммов оказалось в кресте).

Пошёл к тёте Нюре, ученице бабушки, которой она, уходя на заслуженный отдых, передала эстафету педагогического служения. Но и та уже пенсионерка, работает в школе вахтёршей, сторожем. Попросился переночевать.

– Руслан, родненький ты наш! – обрадовалась тётя Нюра, в молодости Анна Васильевна, учившая его в начальных классах и в дальнейшем ставшая вроде родственницы, которую он навещал, приезжая в родное село. – Давно не было тебя в наших краях… Проходи… Оставайся ночевать, у меня, сам знаешь, места много. Петровича дома нет. Уехал к своим сёстрам в Липовку. Так что наговоримся с тобой вдоволь, повспоминаем прошлое. Про себя расскажешь. Дошло до меня, что ты развёлся с Людмилой… Горько-то как. Беда. Живёшь один, работаешь?.. А это что ты несёшь с собой? Крест какой-то…

Очень удивилась тётя Нюра, узнав, что крест поднял он возле кладбищенской церкви: ясное дело, сброшен был с купола, когда храм закрыли, а нехристи творили с ним, что хотели. Как-то странно посмотрела на Руслана, помолчала, пока он не промолвил:

– Бабушка мне его мистическим образом дала, на него указала, когда я просил у неё совета, что делать, как жить дальше. Я так понимаю, что нести его надо…

– Куда нести? Как? Он ведь большой и тяжёлый… Тебя в автобус с крестом этим не пустят, в электричку тоже. Хочешь – оставь у меня во дворе – как память о Ксении Ивановне.

Мелькнула «спасительная» мыслишка, как поступить с крестом: оставить у Анны Васильевны до лучших времён, как-нибудь приехать, заделать сколы на нём, покрасить. Но потом опомнился:

– Нет. Нести надо… Как, не знаю. Но догадываюсь куда – в Москву, к храму Христа Спасителя, ведь церковь наша деревенская была в честь Спаса Нерукотворного.

– Господи! Да так ли это? Подумай… Ещё и сам-то щуплый, небольшой. Немускулистый совсем… Как понесёшь-то такую тяжесть?

– С Божией помощью, тётя Нюра. Иначе не получится…

– Русланчик, как скажешь. Тебе решать, ты уже давно не мальчик. А сейчас проходи, ужинать будем, разговаривать…

…Не дождавшись, пока Руслан доест борщ и картошку, тётя Нюра приступила к расспросам:

– Больше года тебя не видела. Похудел ты, осунулся. Понятно: столько горя на тебя, дорогой наш, свалилось. Вот и маму вслед за отцом и младшим братом похоронил. Сколько лет-то было Валентине? От чего умерла?..

– Шестьдесят лет, – перестав жевать, ответил Руслан, отведя увлажнившийся взгляд в сторону. – От острого лейкоза скончалась. Это практически неизлечимый рак крови. Очень тяжело переживала она из-за папы и Артёма. Да я ещё своим разводом добавил ей страданий. Сразу двое внуков оказались для неё недосягаемы, переехав с Людмилой в «запретку», а старший сын, её опора, то есть я, остался без крыши над головой, без постоянной работы, без будущего…

Вздохнув тяжело, совсем отложив ложку в сторону, продолжил:

– Лечили маму в областной больнице несколько месяцев. Вроде добились какой-то стабилизации, но вернувшись в квартиру брата Семёна, вновь погрузилась в семейные склоки и ссоры, снова нервничала, в том числе, грешен, из-за моих выпивок, правда, нечастых. Когда последние дни лежала в местной городской больнице, умирая, мы по очереди с братом, снохой ночевали в палате рядом с ней. Вот где я столько слёз покаянных пролил! А что толку? Умерла мамочка в тот же вечер, как только привезли её из больницы домой…

– Ты говоришь, у Сёмы жили. Как так? Ведь у Валентины с Павлом была своя квартира…

– После смерти отца (помните, в свой последний приезд я рассказывал, что его страшно избили наркоманы-подонки, с которыми он пошёл разбираться, чтобы отстали от Артёма) семейство Семёна уговорило мать (впрочем, уговаривать особо не пришлось, поскольку она сама об этом думала) поменяться квартирами. Семён с женой и двумя своими детьми переехал в родительскую «двушку», а мать с Тёмой – в их однокомнатную, в которой им вчетвером было тесно. Так и жила с младшим братишкой в «однушке», продолжая уговорами, криком, мокрым полотенцем вместо ремня бороться за его вразумление и нормальную жизнь. Он же продолжал выпивать, проводить время на чердаке соседнего дома с наркоманами, где в конце концов и погиб от передозировки какого-то редкого зелья … Брат Семён после этой трагедии, жалея мать и, может быть, угождая супруге, уговорил маму обменять обе квартиры на трёхкомнатную. На оставшиеся деньги купили с Лидкой машину, чтобы, как было говорено, вывозить бабушку на дачу, на природу. Мать поселили в отдельную, маленькую комнатку… Семён с женой заняли «зал» с телевизором и тахтой, а Галку и Вовку поселили в третьей комнате…

– Ну а для тебя-то нашлось место? – спросила тётя Нюра, заметно погрустнев.

– Не столько Семен, сколько Лидка не хотела меня к себе в квартиру подселять, но мать настояла, твёрдо заявив, что в проданной родительской «двушке» были мои законные метры. Работал я над своими рукописями на кухне (писал ручкой, чтобы не стучать клавишами на машинке) после того, как все поужинают, спал на раскладушке в коридоре, у порога. Ничего. Нормально было, когда мама была жива, с ней много разговаривали, успокаивал её, сильно переживавшую, что не приезжают к ней Иришка и Олежек… Говорил, что придёт время – повзрослеют, приедут… Не дождалась!

– Ну а сейчас не выгоняют тебя твои родственники?..

– На словах не выгоняют. Но вижу: не рады, что продолжаю у них жить. Впрочем, брат после смерти матери вроде смирился с моим присутствием, понимая, что из родных душ только я у него остался. Но вот его жена Лида, дети, особенно Вовка, с которым в одной комнате спим, чувствую, очень тяготятся моим проживанием у них. Вовка, хотя ему всего одиннадцатый год, а на вид все тринадцать, так как рослый, в отца, пристрастился слушать современную музыку: сделав домашнее задание, долго не ложится спать, включая магнитофон. Даже на замечания родителей не реагирует, не говоря уже о моих просьбах… Приходится мне нередко по-прежнему ложиться на раскладушку у двери.

– Но ведь освободилась комната матери?!

– Они туда поселили Галку, сказав, что девочке в 13 лет нужно жить отдельно от брата…

– Какие большие у тебя уже племянники! А сколько лет Семёну-то?

– 38, на два года младше меня…

– Помню: был такой пухленький паренёк, бесхитростный и безропотный молчун…

– Сейчас верзила, выше меня на голову, шире на два плеча. Но жалко мне его очень: удивительный добряк, в бытовых делах непревзойдённый ас, на заводе своём – лучший электрик, но дома – безнадёжный подкаблучник у жены, прислуга и водитель у тёщи с тестем… Конечно, когда сильно достанут все, включая детей, взбрыкнёт слегка. Но Лидка своим зычным голосом, криком и визгом живо ставит его на место…

– Действительно, не повезло Сёме… В отличие от тебя, – промолвила тётя Нюра, но тут же осеклась, не желая затрагивать больную для гостя тему.

– Русланчик, можешь поселиться у нас с дедом, – предложила она. – Дети наши поразъехались, места, как видишь много…

– Спасибо, тётя Нюра. Если ничего не получится с крестным ходом, приеду жить к вам…

– Родненький, какой крестный ход ты задумал? А как твоя работа? – снова тревожно заговорила хозяйка дома.

– Нет у меня больше работы. Из рекламного агентства, где в последнее время что-то делал в должности менеджера (вот метаморфозы нового времени: из учителя – в журналисты, из журналиста – в сборщики рекламы!) меня попросили, поскольку не справлялся с планом. Отчасти даже рад, вздохнул с облегчением: не для меня эта работа по сбору рекламы… Нудная, пустая во всём, главное в ней – набивание карманов владельцев рекламной компании… Навязываешь людям услуги агентства, просишь, уговариваешь предпринимателей и предприятия рекламировать свою продукцию, понимая, что толку от этого практически никакого… Поскольку «сверху» экономика «закручена» так, что выживут только те, кто уже «нахапал» большие деньги… Заработать же их честным предпринимательством, с какой угодно замечательной рекламой, сейчас вряд ли получится… Может, когда-нибудь…

– Так ты безработный?

– Уже нет, тётя Нюра, – проговорил Руслан, вдруг как-то просветлев лицом. – Теперь мне предстоит очень даже важная и прекрасная работа – идти с крестом в Москву. Нелегко, конечно, придётся. Но попробую…

Когда утром он отправился в сторону железнодорожной станции, снова проходил мимо кладбища. Опять пришла трусливая мысль: тяжеловат крест, давит на плечо, великоват для поездок с ним в общественном транспорте. И тут взгляд упал на небольшой деревянный, довольно красивый, покрытый лаком крест, стоявший рядом с кучей мусора у кладбищенской ограды, – видимо, заменили памятником, и стал он не нужен. «Этот нести будет куда легче», – малодушно подумал, но тут же пресёк недобрый помысел: «Но это будет уже не мой крест. Ничего, понесу свой. Известно: Господь не по силам креста не даст».

И в ходе своего дальнейшего многомесячного передвижения по стране Руслан часто думал о том, что значит для русского человека духовный крест, который каждому даётся с рождения. А также, среди разных мыслей о стране, то горьких и тягостных, то светлых, были размышления и о том, какой крест в эти дни уготован России, достойно ли несёт его многострадальный российский народ. Не спотыкается ли в бесовской спешке к капиталистическому завтра, не падает ли порой страшно и больно из-за нерадивых правителей? И вспоминал свои стихи, посвященные Кресту, укрепляющему людей верой в Бога:


Через поражения – к победам,

Сквозь огонь и тьму – к духовной воле.

Мы почти привыкли к разным бедам,

Но не покорились жгучей боли.

Чёрный мрак мертвит дыханьем ада

Только тех, кто добровольно с ним.

Кто с Крестом – уже непобедим!

Негасимый Свет ему награда.

Смерти нет. Удел души высок.

Нас хранят российские святые.

Купола сверкают золотые,

И лучится каждый колосок.


Глава VII. Июнь 2001 года.

В новый крестный ход?


1

Вспоминая письмо дочери, Руслан вновь и вновь думал о Людмиле. Представляя её со слов Иришки и после телефонного разговора, он всякий раз чувствовал, что в груди образуется некий чужеродный ком давно не переживаемых им «неподъёмных» эмоций, который больно царапает сердце, сжимает лёгкие, не давая дышать, и, поднимаясь выше, перехватывает дыхание и пульсирует в голове, покрывая её колючими шипами.

Он прекрасно помнил, какой Люда была жизнерадостной, весёлой, лёгкой на подъём, когда они поженились. Как счастливо и беззаботно она порой смеялась, как легко бралась за любую сложную работу по дому, когда прибавлялось хлопот с рождением детей. Он тогда не переставал радоваться и благодарить Бога за то, что ему досталась такая прекрасная подруга жизни – работящая, творчески одарённая, начитанная да к тому же хозяюшка, каких поискать. И, конечно же, нежно любящая и заботящаяся о нём жена, понимающая и принимающая его странности, бесконечную занятость какими-то делами, зачастую не связанными с основной работой и не приносившими доход в дом. Она долго прощала ему хмельные посиделки в литобъединении, пока они не стали подрывать мир в семье, здоровье детей, вредить душам всех четверых. Острая вина вновь пронзила его сознание.


2

Конечно, Руслан хорошо помнил себя, когда спиртное было ему, по большому счёту, противно. Он много времени отдавал писательскому творчеству, иконописи, общественной работе в православном приходе и литературном объединении, пока в последнем не появились новые люди, привнёсшие не лучшие «питейные нововведения», с которыми он поначалу решительно боролся. В редакции районной газеты избегал участия в нередких «застольных» мероприятиях по поводам, далёким от журналистики. Дома посиделок даже с умеренным количеством горячительного практически не было. Состояние трезвости считал не просто нормой, а главным условием добросовестного служения Богу и людям.

Исключение из этих правил стал делать, когда, вступив в Союз писателей России, сошёлся с некоторыми профессиональными литераторами, проживавшими в областном центре. При встречах они наставнически беседовали с ним за бутылкой водки, охотно подливая и себе, и ему. А он, как ни старался удержаться от выпивки, как ни корил себя потом и ни уговаривал накануне, не находил в себе силы отказаться от такого «неформального» общения, в общем-то не пустого, немало значившего для него. Такие пирушки затевались, когда в областной писательской организации проходили отчётные собрания, встречи с высокопоставленными чиновниками, маститыми литераторами или земляками из творческих союзов Москвы, Санкт-Петербурга, с художниками. После них иные любители разговоров «за жизнь и литературу» собирались, как правило, у кого-то дома, в лучшем случае – в дешёвом ресторанчике, в худшем – в обычной закусочной. Подлинных единомышленников в этих «товарищах по творческому цеху» он не находил, но, внимательно знакомясь с их творчеством, отдавал должное способностям, литературному и жизненному опыту многих из них, а также искреннему желанию передать его молодым.

Правда, на этих встречах ему посчастливилось найти и настоящего друга – Виктора Усольцева, прозаика из отдалённой, таёжно-лесистой части области. Виктор по образованию был историком, в молодости работал учителем в сельской школе, даже какое-то время директором, но потом, переехав в город, устроился охранником на завод, чтобы в особом производственном графике выкраивать время для сочинительства. Окончил в Москве Высшие литературные курсы, выпустил несколько заметных книг, был принят в союз писателей.

Виктор был буквально пропитан мудростью уходящих поколений, которую старательно собирал для своих произведений. А ещё был удивительно тонким наблюдателем и знатоком многослойного бытия уральской провинции, непревзойдённым рассказчиком, главное – простым и добродушным в общении, приветливым со всеми, верующим в Бога. При этом однако ж нередко прикидывался самохвалом и простаком, этаким мужиковатым остряком, безобидным насмешником, с редким и незлобным матерным словцом, в шутку роняемым из «хихикающей» окладистой бороды. Наверное, опасался взгляда на себя со стороны как на местную знаменитость. Но больше, пожалуй, боялся невзначай возомнить о себе как о набравшемся народной мудрости учителе нравов. Эта добродушная, беззлобная насмешливость обнаруживалась также в стилистике его произведений, в его иронических стихах «не для печати». Многие сюжеты для своих рассказов и повестей он черпал из хорошо ему знакомой заводской жизни, из баек и народной летописи родных городских окраин, из общения с сотоварищами по рыбалке и охоте, но прежде всего из вдумчивых наблюдений за окружающими людьми, из выстраданных размышлений о смыслах существования.

…Они потянулись друг к другу как-то естественно, разглядев то, что в них было сокровенно и едино. Но Виктор не был закоренелым трезвенником, от выпивки не отказывался, хотя никогда не напивался. И когда Руслан приезжал к другу в гости, душевный разговор порой не обходился без щедро накрытого стола с крепкими напитками. Правда, Виктор знал меру и никогда не наседал на Руслана, если тот отставлял рюмку.

Нередко случалось, что одновременно к Виктору приезжал и его давний приятель – театральный режиссёр из областного центра Николай, поставивший спектакль по рассказам Усольцева, что и сблизило их в своё время. Его слабостью было любование женским полом. «Ходоком», бабником, гулякой в прямом смысле этих слов режиссёр, красавец-мужчина, не был. Как женатый человек дорожил семьёй. Однако смотреть по сторонам не стеснялся, неформального общения с молоденькими актрисами не избегал, от обращавших на него внимания умных и привлекательных женщин из разных сфер искусства и культуры не шарахался. Высокий, с лицом, словно вырубленным из дерева и обрамлённым кудрявой шевелюрой и аккуратной, седеющей бородкой, обаятельный и артистичный балагур, он, словно магнитом, притягивал к себе сердца многих дам. И когда в него влюблялись красавицы, обворожительные и высокообразованные особы, он порой не мог устоять. Этими своими «случайными приключениями» иногда делился с Виктором и Русланом, досадуя на себя, но иной раз слегка, под рюмочку и в шутку, бахвалясь. Друзья не одобряли его «хождений налево», весьма редких, если говорить по справедливости: нравственная «узда», доставшаяся от живших в полном соответствии с советской моралью родителей, удерживала Николая от необратимых увлечений. И всё же оказывалось не всё так шутливо и безобидно: после иных откровений захмелевшего режиссёра бесёнок зависти против воли пробирался в сердце Руслана. Особенно, когда он был в лёгком подпитии. Хотелось таких же романтических эпизодов на стороне, но без измен жене, разумеется. Руслан никак не мог предположить тогда, что со временем этот выросший бес поймает его на удочку – встреча в Литературном институте с яркой женщиной-землячкой, пьяняще красивой, но, к сожалению, не очень талантливой и трудолюбивой на избранной ниве литературной критики, заставит его пуститься во все тяжкие и глубоко, страшно пасть.

Но теперь он думал не о ней, а о том, что можно сейчас сделать, чтобы вернуть Людмиле её былое женское достоинство и внутреннюю твёрдость, тот её душевный облик, который когда-то всколыхнул всего его, вселил в сердце невиданную радость и будто приподнял над землёй, помог лучше узреть Бога.

То, какой вспоминалась ему Люда перед разводом и отъездом в закрытый город, какой представляется ему сейчас после прочтения письма дочери и телефонного разговора, вновь, как некогда, повергло его в муку, от которой в тот тяжёлый период он смог освободиться, только шествуя по стране с крестом. А что сейчас облегчит его вину, вновь больно полоснувшую по сердцу, осветит его жизнь, а также, может, и её жизнь? Конечно, надо сделать всё, чтобы восстановить супружество, данное и благословлённое свыше. Но возможно ли это после всего, что произошло в их семье?


3

Наверное, возможно. Как? В совершении нового крестного хода. Точнее – в достижении того состояния духа и душевных сил, какие ощущал он в себе в то время. Надо вернуться в то состояние, вновь «облачиться» в него, как в крепкий панцирь, как в кольчугу, и с Божией помощью почувствовать себя ничего не боящимся богатырём, способным на подвиги… Что за состояние это было? Как вспомнить его, как вновь обрести?

Это было очень важно уяснить именно сейчас, когда в душе Руслана после прочтения письма дочери вновь образовалась страшная тоска. Возникло понимание, что он опять внутренне расщепляется, а его жизненная «телега» неудержимо катится в овраг и вот-вот разлетится вдребезги. И тогда он, подсознательно ощущая, что сейчас спасительно для него, всё чаще стал вспоминать свой крестный ход. И осмыслять, что значили для него те два года. Постепенно в душе стало что-то проясняться, некий, будто случайный, лучик внутреннего озарения пробивал толщу духовной мглы, показывая отрывочно картинки тогдашнего спасения.

В тот период, потеряв семью, работу, крышу над головой и все возможности как-то прокормиться, он всецело предал себя Богу, а единственную опору в тогдашнем своём существовании, единственную надежду продлить свою жизнь увидел в ношении креста, в любви к родной стране и тревоге за её настоящее и будущее. В любви к людям, встречавшимся в пути.

Он тогда понял это всем своим сердцем, всем существом. И ещё осознал, что слова о любви к Богу, ближним и Родине, которые раньше, хотя и трепетно, вставлял в свои стихи, «проживал» не в полной мере. Только когда он взвалил на плечо крест, нёс и вёз его по городам и весям, эти понятия большей частью вообще перестали для него быть облечёнными в слова. Они стали его главной и единственной духовно-телесной сущностью, тем воздухом, которым он дышал, тем бытием, которое именовалось его жизнью. И было порой так неподъёмно собственное тело от долгого хождения с тяжёлой ношей, что подкашивались ноги, но одновременно с каждым днём становилось так радостно, так легко и спокойно на душе, так упоительно и благостно, что, казалось, это – тот предел счастья, к которому он подспудно стремился всё прожитое ранее время. И для этого состояния он не то что бы не находил точных, нужных и правильных, а вообще не искал никаких слов. Они были в его сердце, теле, рассудке.

Даже его семейная драма отодвинулась на второй план и будто вовсе исчезала, особенно после частых слёзных молитв о Людмиле и детях. Он верил, что Господь по его непрестанным молитвенным обращениям обязательно поможет им, что его бывшей жене, дочке и сыну там, в родном для Людмилы городе, гораздо лучше, чем было, когда он приходил домой пьяным и скандалил. Он был во время крестного хода крепок крепостью Божьей, силён и вынослив благодатью Господней, Духом Святым, утешавшим его.

Однажды, когда он ночевал в одном из монастырей, в помещении библиотеки, куда его поселили из-за отсутствия мест в гостинице, он взял с полки книгу «Лествица» – бесценное духовное наставление для монахов преподобного Иоанна Лествичника, игумена горы Синайской, жившего в V веке. И при свете лампады пред иконами в «красном углу» стал вместо вечерних молитв читать выдержки из неё. Вдруг осенило: именно это в поддержку своего хождения с крестом хотел он услышать или прочитать. Прослезился от радости, поняв, что эти читаемые высказывания преподобного – своего рода благословение от Самого Господа. Тогда он вписал в свой блокнот строки из третьей главы, дивясь высочайшей духовной ёмкости определений, которые автор даёт «странничеству». Это и «недерзновенный нрав», и «неведомая премудрость», и «необъявляемое знание», и «утаиваемая жизнь». Но это также и «невидимое намерение, не обнаруживаемый помысел, хотение уничижения, желание тесноты, путь к Божественному вожделению, обилие любви, отречение от тщеславия, молчания глубины». Определения, весьма непростые для понимания, не говоря уже о следовании им, взывающие к величайшей ответственности и строгости к себе во время таких вот походов, какой он предпринял с крестом. Потому эти слова одновременно послужили и сильнейшим укором ему, даже на йоту, как он считал, не приблизившемуся к такому высокому подвижничеству.

«Но сколь велик и достохвален сей подвиг, столь великого и рассуждения требует, ибо не всякое странничество, предпринимаемое в крайней степени, есть добро». Потому и опасно думать о нём как о геройстве, без должного рассуждения и всечасного одёргивания своей мысли от соблазна возгордиться, впасть в прелесть. «Ибо странничество есть отлучение от всего, с тем намерением, чтобы сделать мысль свою неразлучною с Богом. Странник есть любитель и делатель непрестанного плача». Вот это последнее крепко впитал он тогда в своё сердце, тем и уберёгся от горделивых мыслей, которых, по правде сказать, особо не боялся – не до них было в непростых условиях крестного хождения…

Сегодня нет необходимости вновь идти куда-то с крестом, отстраняться от мирских дел и забот, сердечных привязанностей, но есть жгучая потребность снова облечься в состояние плача о своих грехах, в мудрость, которую дарит настоящая любовь, в намерение совершить истинное добро, которое не станет поводом для тщеславия. Помочь в этом сможет рассуждение. Но не в мирском понимании, а по Лествичнику – «великое», то есть глубокое, соединяющее мысль и сердце.

Вспомнив про «Лествицу», Руслан нашёл в своей домашней библиотечке эту книгу, сильно укрепившую его во время крестного хода, открыл 26-ю главу «О благорассмотрительном рассуждении» и прочитал слова, которые сейчас могут стать для него опорными в осмыслении непростой ситуации: «Рассуждение есть светильник во тьме, возвращение заблудших на правый путь, просвещение слепотствующих». Велика своей премудростью «Лествица», но Руслан отчётливо понимал, что глубины её духовных сокровищ для него непостижимы, и, если хотя бы одна или несколько мыслей из этой книги будут для него путеводными, это незаслуженный дар Божий.

Он счёл необходимым в очередной раз вспомнить, прежде всего, события и встречи с людьми, укрепившие его в хождении с крестом, явившие ему красоту и силу возрождающегося в стране православия. Вспомнить в том числе иных запутавшихся соотечественников, в которых несмотря на вопиющие злоключения не угасла жажда истины, не ослабел поиск духовной основы для жизни. Эти качества указывали на удивительную способность души человеческой через страдания и покаяние очищаться, обновляться, оживать даже после невероятных грехопадений, казалось бы, очернивших и умертвивших её до скончания дней.

Вспоминая в течение последующих недель и месяцев благодатные встречи, людей, которые сделали его крестный ход посильным и душеспасительным, Руслан отчётливо видел светлые лица и улыбающиеся глаза, слышал тёплые голоса собеседников, с приятными и волнующими интонациями, добрым и услужливым обращением и трогательными словечками.

Ещё тогда, после возвращения из крестного хода, совершённого в западную часть России, он начал воспроизводить в памяти и на бумаге встречи и разговоры с этими людьми. Жалел иногда, что сбивается на однотипный текст, на однообразный преобладающий монолог в диалогах, а не живописует в подробностях, будоражащих воображение и сердце. В нём довлел журналист, но, разумеется, православный, для которого важна мировоззренческая сторона дела, суть происходившего и говорённого, так сказать, сухой остаток, в лучшем случае – поиск во всём, что видел и слышал, зёрен Истины, отсвета евангельского Слова. По правде сказать, в тех, ещё свежих воспоминаниях он зачастую и не мог быть писателем, который дорожит малейшей необычной деталью, любым скрытым нюансом, не мог быть художником слова, стремящимся к образности и оригинальности воспроизводимых уличных картин, бытовых и далёких от быта сцен. Во всём главенствовало желание извлечь важные уроки из того неповторимого шествия с крестом для достойного его продолжения в иной форме и иных обстоятельствах, с иными задачами. Может, иногда он и хотел выразительнее описать своё хождение с крестом, но ко всему прочему опыта в прозе, тем более православной, у него было крайне мало…


Глава VIII. Июнь 1998 года.

Тяжеловат крест из-за грехов


1

Тогда, три года назад, ощутив на плечах непривычную тяжесть креста, Руслан пребывал в сильном смущении и растерянности. Первый день, когда он шёл по сельской дороге с давившим на плечо и натиравшим шею крестом и потом ехал с ним в электричке, оказался для него далеко не благостным. Он смущался отчужденно-удивлённых взглядов, которыми окидывали его попутчики. Ворчанье старух, насмешки молодых людей, видимо, «пэтэушников», недовольство кондукторов как-то сразу заглушили весь первоначальный порыв, возвысивший его в собственных глазах. Одна за другой приходили тоскливые мысли, что затеял он пустое, что в первый же месяц «надорвётся», оконфузится так, что вся его жизнь пойдёт под уклон – будет не до Бога и церкви, не до творчества. Сгинет от голода и холода в каком-нибудь сельском хлеву, в городской подворотне, не встретив тёплого приёма и даже понимания у незнакомых людей, к которым попросится на ночлег. Будет избит или даже убит бандитами, которых развелось повсюду видимо-невидимо. Эти мысли всё сильнее одолевали его, сидевшего на скамье в сквере в том городке, где у него уже не было своего жилья, и со страхом ожидавшего приближения ночи и прохлады. Урчало в голодном желудке: припасы, данные тётей Нюрой, он сократил ещё на железнодорожной станции, ожидая электрички.

Тут ему подумалось, что находится метрах в ста от библиотеки, где в своё время проходили занятия литературного объединения. А вдруг сегодня сторожит всё тот же дядя Слава, питавший особое, даже чрезмерное уважение к Руслану? Он нехотя поднялся и, неся крест под мышкой, поплёлся в сторону библиотеки. Руслану повезло: как раз дежурил его неистовый почитатель.

– Ух, ты, Руслан Павлович! Какими судьбами?! Давно тебя не было видно. Говорили, что уехал в столицу губернии. Рад, очень рад, проходи… – суетливо расшаркивался сторож в «предбаннике» библиотеки.

– А это что ты с собой несёшь? – дядя Слава изменился в лице, вытаращив глаза. – Крест что ли?

– Он самый, дядя Слава. Без него мне теперь никак нельзя…  – начал было неожиданный гость, но осёкся.

– Раз нельзя, заноси. Ставь тут. Уважаю. Это дело надо «вспрыснуть»…

Только теперь Руслан заметил, что сторож был слегка навеселе. Правда, иным дядю Славу Руслан практически не помнил. Прошли в отдалённое небольшое помещение, служащее как бы кладовой для разной бытовой утвари. Из мебели здесь, кроме хозяйственных шкафов, были потёртый диван и табурет вместо стола. В углу стоял пошатывающийся стул.

– Вот, – доставая бутылку с мутной жидкостью, проговорил хозяин «сторожки», – только почал, почти полная. Не думал, что сегодня так повезёт мне с… компаньоном, – не сразу нашёл нужное слово и полез за закуской, оказавшейся также «немного початой»: оставалось яйцо, пара огурцов и столько же кусков хлеба. – Хватит или сбегать в гастроном, оставив тебя за сторожа? Банку кильки или морской капусты уж наверняка куплю…

– Не стоит, – ответил Руслан, в сознании которого вдруг больно царапнуло словцо, не произнесённое дядей Славой, но будто наяву услышанное гостем – «собутыльником». – У меня тут с собой пирожки, даже кусок сала, лук и редиска. Из родной деревни привёз, в дорогу дали. Вот только пить мне не хочется.

– Перестань, Палыч! – говорил дядя Слава, разливая самогон в два стакана. – Не боись: много не будем. Так, слегка, ведь я понимаю, что с тобой что-то не то творится… Вижу. Знаю от оставшейся вашей братии, что ты развёлся, уехал к матери и брату, несладко тебе. Вот и крест взял. Только зачем, непонятно…

– По-другому хочу жить, дядя Слава. Как, ещё не знаю, но вот с выпивкой надо завязывать… Да, маму недавно схоронили – не выдержала горя, свалившегося на нас в прошлом году: погибли один за другим от рук и злобы отморозков отец и младший брат…

– Да-а-а, горе! – сочувственно выдохнул сторож. – Вот и давай за упокой…

– За упокой души лучше молиться…

– Правильно. Только совсем без «злодейки с наклейкой» худо. Особенно, когда тоска наваливается, будто обухом оглушит, и жить становится очень уж горько. Клин, говорят, клином вышибают. Глотнёшь этой горечи, и веселее на душе. Возьмёшь какую-нибудь книжку с полки. Того же Есенина, твоего любимого, и радуется, дивится душа, как складно написано. За живое берёт. Но вот и Есенин, хоть и большой поэт был и церковно-приходскую школу окончил (это я прочитал в предисловии), а изменить русской привычке не мог: потреблял крепенькую для вдохновения, для осмысления того бардака и кровавого хаоса, в котором Россия пребывала. Вот и сейчас Рассея-матушка в таком же дерьме. Чтоб успокоить душу, как-то выжить в этой каше навоза, можно слегка и дербалызнуть. Давай!

– Нет, дядя Слава! Россию с дерьмом не смешивай. Она была и остаётся великой. Только мы этого никак понять не можем. Великой духом предков, вытащивших её к свету из тьмы язычества и монгольского ига, иных страшных времён, гражданских войн. Крепка она подвигом дедов и отцов, вырвавших страну и всю Европу из дьявольской пасти фашизма…

– Больно красиво говоришь. По-книжному. Хотя, по сути, конечно, правильно. Но словами нашему брату, простому россиянину, не поможешь…

– А вот хочу помочь. Потому и взял этот крест. Хочу нести его по стране и говорить такие слова, которые помогут людям. России…

– Ух, куда хватил! Чудак ты, Палыч! Наивный и даже смешной. Прости, не хочу обидеть. Поступай, как хочешь. Но сегодня – уважь. Глотни со мной, и это будет твоя подмога хотя бы мне, грешному…

– Наверное, ты прав. Наивен и смешон. Давай, но совсем по чуть-чуть…

Концовка была вполне предсказуема. Утром, встав с дивана, который уступил Руслану дядя Слава, ненавидя себя изо всех сил, он отправился в храм, к отцу Александру. По дороге думал, что шагу не успел шагнуть на рисуемом в воображении духовном поприще, как тут же рухнул вниз, к преисподней покатился. Был алкоголиком, им и остался. Видать, крепко засосало… Какой тут крестный ход?! Прямая дорога в наркологическую клинику.

Когда обо всём, что произошло с ним в последние дни, рассказал своему духовнику, тот, тяжело вздохнув, проговорил:

– Не знаю, по силам ли взял ношу, не скажу наверняка. А в том, что сначала надо полечиться, с тобой согласен. Оставляй крест в храме и езжай в психлечебницу. Сам, без направления. Вот там обо всём и подумай хорошенько. А крест этот тебя будет дожидаться здесь…

– Да, – отец Александр, крестя и благословляя Руслана, добавил, – в этой больнице работает медсестрой наша прихожанка Люба, тихая такая, смиренная, лет под шестьдесят, ты её должен помнить. Обратись, если понадобится, за помощью, сославшись на меня, не откажет…


2

Вспоминая телефонный разговор с Людмилой, Руслан, едва голова освобождалась от газетной круговерти, начинал думать о пристрастии бывшей супруги. И эти мысли надрывали его сердце, больно стучали в висках, заволакивали слезами глаза. Он не понаслышке знал, к чему может привести женщину тяга к спиртному: приобретённый алкоголизм очень быстро убивает в слабом организме личность, сжигает душу огнём отчаяния, тупости, полного безразличия ко всему и вся, калечит психику, сильно подрывая здоровье. При этом невинной и страшной жертвой становятся дети, муж, семья…

Когда Руслана поместили по его самоличной явке в «наркологию», он в тот же день по счастливой случайности (а точнее – по милости Божией) столкнулся с Любой. Она, узнав в нём бывшего пономаря в храме, в первом непроизвольном порыве обрадовалась, но тут же расплакалась, сопереживая новому пациенту. Они обнялись, поцеловались, как брат и сестра. Отведя Руслана в сторону, Люба рассказала, как следует «избегать неприятностей» от лечения, а главное – что из назначаемых врачами таблеток желательно не пить.

– В тебе есть Бог, на Него и надейся в первую очередь, а не на лекарство, – шептала она ему. – Молись, чтобы исправил твой путь, дал здоровье, но демонстративно не выбрасывай таблетки, а тайно, чтобы никто не видел. А вот витамины, сердечные и сосудистые инъекции принимай, от капельниц не уклоняйся. Капельницы буду ставить я и мои сменщицы, которым накажу поберечь тебя. Врачи у нас в основном грамотные, больным сочувствуют. И если у тебя не будет проявлений синдрома, пичкать всякими крайними средствами не станут. Глядишь, скоро и выпишут. А я тебе из дома и покушать буду приносить, а то на нашей столовской пище можно и ноги протянуть.

– Спаси Господи, Люба.

Руслан хорошо помнил своё пребывание в наркологическом отделении областной психбольницы, находящейся недалеко от того городка, в котором он когда-то работал, где жил с семьёй. В памяти оживали ужасные сцены, которые наблюдал там. Особенно сопереживал он женщинам, их палаты располагались в корпусе напротив. В редкие минуты прояснения рассудка на фоне похмельного синдрома и депрессивного психоза иные из них вдруг начинали скулить на всё здание. Так, что их вопли доносились и до соседнего корпуса, а потом эти женщины снова надолго замолкали, укрывшись с головой суконными одеялами. В открытые окна порой было видно, как они рвут на себе волосы, возможно, осознавая глубину падения. Кто-то впадал в истерику, в клоунаду, гримасничал, дразнил друг друга. Им ставили успокоительные уколы с психотропными препаратами, от которых легче становилось забыть не об алкоголе, а о муках совести. Они, вначале затихнув, вскоре оживлялись в неадекватном состоянии, выискивали, где бы «стрельнуть» сигаретку. Придумывали, как уговорить родственников принести им пузырьки с настойкой боярышника. Выпрашивали «лекарство» у мужчин, тайным образом «поправлявших здоровье».

Руслану больше других запомнилась молодая женщина Наталья, к которой часто приходили муж и двое маленьких детей. Они со слезами уговаривали её на скамейке в маленьком дворике больницы «хорошо лечиться», чтобы скорее выписаться. По лицу мужа было видно, что он и сам далеко не трезвенник, а вот детки казались Руслану грустными ангелочками: такие были они светлые и такие печальные, несчастные. После свидания с близкими Наталья убегала в дальний угол отделения, пряталась от всех, но почти животный, дикий вопль выдавал её, и к ней с матом неслись санитары, чтобы вколоть «спасительную дозу». Когда Руслан впервые увидел и услышал это, тут же нашёл знакомую медсестру Любу и с непередаваемым волнением и душевной болью вопрошал, почему нельзя иначе успокоить пациентку, не превращая её в «зомби». Люба тоже очень сочувствовала этой женщине, хорошо зная её жизненную драму и болезнь.

Слово за слово, и невольно приоткрыла чужую тайну – мол, зачастила Наталья к разным гадалкам, экстрасенсам и колдунам, чтобы мужа от пьяных дружков отвадить. Да ещё пыталась сократить его ежедневную «норму», когда он впадал в запой, отпивая из бутылки, вроде как за компанию, какую-то часть спиртного. «Этим-то свою душу и лишила всякой защиты, собственными руками в силки бесовской страсти бросила себя… Муж, увидев растущую зависимость жены, вроде за ум взялся, а она неудержимо покатилась к бездне…»

– Ой, что я делаю, грешная? Обещала же Наташе никому не сказывать про её «обстоятельства». Придётся сегодня на вечернем правиле от всего сердца покаяться, а в воскресенье на исповеди сказать батюшке… – расстроено проговорила Люба. И затем только ответила Руслану:

– Не пришла ещё наша медицина к тому, чтобы лечить не только дрябнущее тело и психику, повреждённую алкоголем, но вместе с ними и грешную, погибающую душу. Здесь в большинстве больные, уже переступившие порог, за которым все щадящие методы терапии становятся бессильны. Стоит им очнуться от гибельного существования, высунуть голову из засосавшей их трясины, увидеть на мгновение свет, как лукавый тут же толкает их к другой крайности – к отчаянию во время алкогольной депрессии. Могут руки на себя наложить или умышленно покалечиться, могут с ума сойти. А в периоды обострения белой горячки – «белочки» – становятся настолько буйными, что не ровен час набросятся с вилкой или табуреткой на соседей по палате, на медиков. Потому и прибегают врачи к сильно действующим специальным препаратам. Иных, слишком буйных, санитары привязывают к кроватям. Но это больше относится к мужчинам-алкоголикам, склонным к острым психическим расстройствам.

Покачав головой с тем же грустным выражением лица, Люба продолжила:

– Когда лет двадцать назад я начала здесь работать, методы лечения были примерно те же, только персонал старался более чутко относиться к этим несчастным. Сейчас всё больше таких вот санитаров, как наши, которые на больных смотрят как на недочеловеков, как на отребья, с которыми не следует церемониться. Пыталась я их вразумить – толку мало. А вот с некоторыми больными, у которых за стенами клиники семьи, дети, родители, интересная профессия, за что можно ухватиться, как за спасительную соломинку, пытаюсь разговаривать, чтобы они стремились скорее выйти отсюда и захотели изменить свою жизнь. Но что я? Что мои жалкие потуги? Без Христа сделать им это очень трудно, в общем-то, невозможно. Нужна в нашей больнице молельная комната! Сколько раз об этом говорила заведующим отделениями, даже главному врачу. Иные пожимают плечами. Другие показывают глазами наверх, мол, начальство всё равно не разрешит…

Немного помолчав, она твёрдо добавила:

– Без Бога не увидеть пути исцеления, не почувствовать в себе силы превозмочь этот проклятый недуг…


Глава IX. Июль 2001 года.

Порывы общественного служения


1

Все эти месяцы с тех пор, как Руслан начал работать собственным корреспондентом областной газеты в Златогорске, он часто созванивался, а порой и встречался с прежним собкором, ушедшим на заслуженный отдых. Владлен Иванович Персиков жил один. Иногда к нему приходила убирать квартиру, готовить обеды его добрая знакомая из числа педагогов нетвёрдой советской закалки. Поговаривали, что эта одинокая немолодая женщина одно время надеялась стать его женой, но Владлен Иванович и в старости оставался убеждённым сторонником брака только по большой любви.

– Вот посмотри мои книжки о настоящих чувствах. Вот как я когда-то любил, возможно, и меня так в те годы любили, но те отношения, что были с Лидией Михайловной, в эти рамки, увы, не вписываются, – вздыхал он. – Спасибо ей, что приходит. По старой памяти о наших встречах. Одному мне всё трудней справляться с холостяцким бытом, с грязью и пылью в квартире, с готовкой. Да, жаль нечем тебя сегодня угостить…

Эту последнюю фразу бывший коллега повторял из раза в раз, а потому Руслан всегда приходил к нему с полным пакетом всякой снеди, а также с пивом местного разлива, которое Владлен Иванович предпочитал любому крепкому напитку.

Зная атеистические взгляды этого грузного, страдающего одышкой и сахарным диабетом человека, но очень умного и проницательного, Руслан старался не заводить с ним разговоров о религии. Однако Владлен Иванович, чьё имя происходило от соединения первых слогов известного словосочетания «Владимир Ленин», зная, что молодой коллега – православный христианин, порой сам начинал разговоры на тему веры. Хитро так провоцировал неожиданным вопросом:

– Вот чем ты докажешь существование Бога? Мы Его не видим, не можем осязать, услышать. Значит, вера в Него – самовнушение…

– Скажу вам как материалисту, – без особой охоты отвечал Руслан. – Радиация не пахнет, её не видно, она не подаёт о себе сигнала, тем не менее, в её влиянии на людей сегодня никто не сомневается. Почему? Да потому что многие трагическим образом ощутили её воздействие на себе… Целебное и одухотворяющее влияние Бога, Его любви и благодати ощущали прежде и сейчас чувствуют миллионы людей на всей планете. Потому эти люди – верующие – не сомневаются, что Бог есть…

– Как бы то ни было, я поверю в существование Христа, когда… возьму у Него интервью…

– Владлен Иванович, не будем шутить, упоминая святые понятия и имена. Лучше расскажите мне какую-нибудь забавную историю из вашей журналисткой практики…

Персиков с удовольствием переключался, поскольку за свою сорокалетнюю работу газетчиком часто попадал в такие невероятные истории и курьёзные переделки, что собирался на эту тему написать отдельную очередную книжку.

Когда Руслан в виду своей занятости просил перенести встречу, Владлен Иванович прибегал к хитрости. Он приглашал своего «молодого сменщика» на «званый ужин», обещая «бесподобный» омлет, рыбу в кляре или даже бефстроганов собственноручного приготовления. И, действительно, будучи в прошлом умельцем кухонных дел, обещанное исполнял с блеском. Правда, приглашая в гости, не стеснялся сказать что-нибудь этакое:

– А ты, дружище, прикупи пивка побольше да пачку чая хорошего, а то мой закончился… И к чаю что-нибудь, разумеется…

Руслану ничего не оставалось, как сдаваться на милость этого любителя их довольно странных посиделок, сильно страдавшего от одиночества. Его единственный сын с семьёй жил далеко, навещал родителя крайне редко. Свою первую законную жену Персиков давно похоронил, а на новый брак за многие годы вдовства так и не решился…


2

Но вот Руслану сообщили, что Владлен Иванович попал в больницу с острым приступом сахарного диабета, повлёкшим в том числе обширное рожистое воспаление ноги. В тот же день Руслан отправился навестить бывшего коллегу, тем более, что городская больница находилась в нескольких сотнях метров от его дома…

Увидел его на коляске в больничном коридоре, куда грузного больного вывезли медсёстры из перевязочной. Он громко обсуждал с ними плачевное состояние отделения гнойной хирургии, а, завидев Руслана, обратился уже к нему, но так, чтобы услышали окружающие:

– Напиши, Руслан, в областной газете о том, как мучаются здесь медики и пациенты из-за всякого рода нехваток. Жаль, что сам уже не пишу, а то разнёс бы под орех городскую администрацию за то, в каких условиях тут лечат и лечатся… Форменное безобразие: бинтов не хватает, растворов, лекарств, простыни в заплатах и дырах. Предлагают госпитализироваться со своими простынями и наволочками… Что это такое?! Вроде закончились 90-е годы. Пора наводить порядок и в медицине…

Чуть успокоившись, попросил:

– Руслан, увези меня в палату… Вовремя пришёл, поможешь лечь на кровать, а то привожу сестричек в ужас, когда прошу их о помощи. Соседи по палате такие же немощные, как и я. Хорошо, если из других палат удаётся позвать помощников.

И впрямь немало усилий потребовалось Руслану, чтобы уложить Владлена Ивановича на сильно прогнувшуюся кровать.

– Показывай, что принёс, – заулыбался Персиков, когда процесс его перемещения благополучно завершился. – Вот сок не надо, забери назад. А кефир, булочки, яблоки – это хорошо. Спасибо, что вспомнил старика, не оставил один на один с нищенским больничным пайком.

– Смотрю, вы тут не очень-то голодаете, – Руслан указал глазами на тумбочку, заставленную банками с компотом, супом, пакетами с овощами и фруктами…

– А… это Лидия Михайловна принесла… И здесь она не оставляет меня своей заботой…

Разговор больше касался проблем, не ускользнувших от острого взгляда бывшего собкора областной газеты.

– Ты зашёл бы в ординаторскую, к врачам и заведующему, показал корочку журналистскую, порасспросил бы про беды этого отделения, где больше всего в больнице мрёт народа… Напиши, и эти люди, – он указал на соседей по палате, – будут тебе очень благодарны…

– Хорошо, зайду, – пообещал Руслан, с сочувствием взглянув на стонущего после недавней ампутации ноги небритого мужчину, с истощённым, бледным лицом, испуганными глазами.

Поговорив в тот же с день с лечащим врачом, Руслан не вынес из этой беседы оптимизма в отношении как Персикова, так и всего отделения.

– Большой вес вашего приятеля и возраст осложняют лечение, прогнозы выздоровления весьма сдержанные… – сказал доктор. – А что касается отделения, в городском отделе здравоохранения все наши проблемы хорошо знают. Помогают, как могут… Можете, конечно, написать. Но в городской администрации не волшебники, чтобы тех же медбратьев и санитаров нам найти… Грязная, малооплачиваемая работа… Никто на неё не идёт.


3

Выйдя из больницы, Руслан встретил соседку Марину, проживавшую в том же доме, что и он, но в другом подъезде. Её он часто видел в храме. Иногда вместе возвращались домой со службы. Как женщина Марина не волновала Руслана, но в её душе он угадывал кладезь хорошо ведомого ему богатства…

– У вас тоже кто-то тут лежит?..

– Нет, сегодня я дежурила в молельной комнате. Её открыли в хирургии месяц назад, – ответила женщина, по виду такого же возраста, как он.

– ???

– При этой комнате сформирована группа сестёр милосердия из женщин-прихожанок. Я тут самая молодая. Помогаю батюшке с принятием больными Святых Тайн, с подбором для них литературы, подсказываю, как и каким святым в их ситуации молиться, продаю свечи, крестики, иконки… Сегодня был мой день дежурства.

– Отделение гнойной хирургии, наверное, самое, тяжёлое. Очень тягостное впечатление у меня от его посещения.

– Во всей больнице несладко. Но вот в гнойном полный мрак, если можно так выразиться. Персонал старается изо всех сил. Но каждый день привозят разных бомжей, тяжёлых больных с бедствующих окраин, обожжённых погорельцев, а арсенал методов лечения невелик, с лекарствами, перевязочным материалом туго… Того же спирта очень недостает. Между нами, его воруют санитары, которых за это приходится увольнять…

Когда через два дня Руслан снова навестил Персикова, его унылый вид очень встревожил.

– Да, брат, дела мои что-то всё хуже и хуже… – пожаловался Владлен Иванович. – Врачи советуют меньше лежать, мол, надо понемногу двигаться, ходить, чтобы пролежней не было, застоя крови, желчи. А кто меня будет поднимать? Лидия Михайловна? Ей не под силу. Этот без ноги? Или тот, что сейчас на перевязке, у которого швы после операции рвутся и гноятся? Сестрички слабенькие, худенькие, мне жалко их, как бы не надорвались, меня поднимая… А санитаров не докричишься. За всё время, что здесь, видел всего одного.

– Я принёс вам книгу священника Александра Меня «Сын Человеческий», о которой мы с вами как-то говорили и которую вы хотели почитать. Вас, как я понял, не оставила равнодушным его трагическая смерть, публикации в прессе, в том числе скандального толка, об этом необычном батюшке и богослове…

– Спасибо… Но, если честно, трудно мне сейчас читать… особенно такие серьёзные книги. Те развлекательные книжонки, что принесла Лидия Михайловна, и то из рук валятся… Сил нет. Глаза болят… Все внутренности выворачивает… Не говорю уже про ногу – огнём горит… Краснота не проходит, все выше ползёт…

– Да… Вижу, не до чтения вам… А, хотите, сегодня останусь на вечер в отделении, попытаемся встать, походить…

– А время есть у тебя на это? – с робкой надеждой спросил больной. – Наверное, писать что-то надо…

– Время есть… Сейчас пойду спрошу разрешения у заведующего отделением…

Заведующий удивился, сначала возразил. Но, узнав, что Руслан хочет помочь не только Персикову, но и другим тяжёлым больным в качестве санитара и остаётся в больнице до отбоя не для того, чтобы потом написать разгромную статью в областной газете, с некоторым колебанием, но всё же разрешил…

Надев халат, Руслан занялся сначала Владленом Ивановичем. Вывез его на коляске в коридор, затем вдвоём с медсестрой попытались рыхлому телу Персикова придать вертикальное положение, что удалось далеко не сразу… Сделав два-три шага, опираясь на плечо Руслана, он тяжело задышал, сильно побагровел лицом, попросил посадить на кушетку. Но во второй и третий раз при поддержке Руслана уже с куда большим успехом проделал небольшой вечерний моцион по больничному коридору…

– Так и на улицу скоро выйду! – с воодушевлением произнёс он.

Оказавшись снова на кровати, Владлен Иванович вдруг взял в руки книгу Александра Меня, стал её листать…

– Настроение поднялось. Посмотрю, что пишут неординарные священники…

Чтобы не мешать пожилому товарищу разговорами, Руслан, сказав, что пойдёт проветриться, вышел в коридор, нашёл старшую медсестру и передал ей распоряжение заведующего отделением использовать его, Руслана, в качестве санитара.

– Надолго к нам? – как-то недоверчиво спросила суровая от непомерной усталости женщина.

– Как пойдёт… – уклончиво ответил Руслан, но тут же посерьёзнел, поняв, насколько остро тут проявляется этот кадровый дефицит.

Сначала его привели в ванную комнату и попросили вместе с пожилой санитаркой помыть полураздетого, очень грязного и невыносимо пахнувшего, измазанного кровью человека неопределённого возраста. Руслан, надев резиновые перчатки, стал помогать его раздевать, а затем усадил в ванну.

– Откуда он такой? – только и смог спросить санитарку, чувствуя, как подступает к горлу тошнота от ужасающего запаха…

– Известное дело, на улице «скорая» подобрала. Кто-то настойчиво звонил раза три. Брать его сначала не хотели, но люди стали требовать, грозя пожаловаться «куда надо»… Привезли, буквально бросили у порога приёмного отделения. Попросили ведро с содовым раствором, вымыли салон машины и только потом уехали… Очень ругались. Я как раз вышла встречать больного и слышала всё.

– Что у него?

– Кроме ушибов и ссадин от падения, несколько загнивающих ран – может, его накануне кто-то сильно избил, ударил чем-то острым… – уверенно говорила санитарка, за многие годы работы в этом отделении знавшая о поступавших пациентах, пожалуй, не меньше, чем врачи. – Но раны поверхностные, неглубокие, от грязи стали наполняться гноем… Врачи посмотрят, может, что-то зашьют. Милицию вряд ли будут вызывать… Таких за последние годы я повидала множество, в милиции к ним полное безразличие. Кто-то умирает, кто-то поправляется, а потом снова попадает к нам…

Было видно, что она привыкла к тяжести своей работы, давно научившись жалеть таких больных.

Тем временем Руслан густо намыливал хозяйственным мылом обычную тряпку и тёр бедолагу, как только мог, стараясь содрать налипшую грязь и не касаться кровавых рубцов. Санитарка же пыталась аккуратно промыть каким-то раствором гноящиеся места. Больной стонал, изредка матерясь, но не сопротивлялся.

Когда закончили и Руслан вышел в коридор, не сделал и нескольких шагов к палате Персикова, как его окликнули:

– Санитар, санитар, сюда…

Он посмотрел в сторону палаты, дверь которой была открыта. Пожилой больной, опираясь на костыль, жестом настойчиво звал его войти.

– У нас покойник. Вынести надо. Сестра и врач ушли, ничего не сказав…

Руслан вошёл и увидел на кровати восковое лицо мужчины средних лет, простыня на котором не шевелилась. Тут вслед за ним вошли две санитарки с носилками, одну из которых он уже знал. Втроём они переложили тело умершего, предварительно закрыв с головой простынею, на носилки, поставленные рядом с кроватью. Руслан взял их с одной стороны, санитарки вдвоём с другой, и так втроём понесли носилки в подвал, где было довольно прохладно, откуда, видимо, затем покойника перенесут в морг…

Таким образом, в палату к Персикову Руслан вернулся часа через полтора…

– Где ты так долго пропадал? – спросил Владлен Иванович. – Впрочем, я тут так увлёкся чтением, что сам не заметил, как время пролетело…

– Бомжа попросили помыть…

– Ну, ты даёшь?! Смотри, «пропишешься» здесь…

– Пора мне. Постараюсь прийти завтра, чтобы снова помочь вам подвигаться…

На следующий день Руслана срочно командировали в соседний город, чтобы подготовить актуальный репортаж. В больнице он появился через день.

– Владлен Иванович, сегодня будем прогуливаться?

– Я бы с удовольствием. Но что-то мне очень худо… Вставать совсем не могу. Я лучше тебя попрошу прочитать книгу со страницы, где закладка.

Руслан удивился, как за один день Владлен Иванович в непростом для себя состоянии дошёл до пятой главы «Благая весть».

– Немало вы прочитали. Что вас особенно заинтересовало? – Руслану очень хотелось узнать, что подвигло старшего коллегу, атеиста, читать непривычный для него текст, забыв о нестерпимых болях.

– Я понял, что трудно стать религиозным без знания и понимания истории возникновения религии, – ответил Владлен Иванович. – Автор Мень убедительно «разжёвывает» всё, что касается основ веры в единого Бога. Процесс, как я понял, был непростым, но евреи настойчиво искали Истину и обрели её… Меня же, как человека, работающего со словом, поразило упоминание об одном древнем богослове… Как его? (Дай мне книжку, найду это высказывание), – он стал листать и быстро нашёл нужную страницу. – Вот… Филон Александрийский, учивший «о Божественной Силе, которую вслед за мудрецами Эллады называл Логосом, Словом». Слушай, цитирую дальше: «Тайна Божества, говорил Филон, необъятна и невыразима, но когда Оно проявляет Своё могущество и благость, то действует через Слово. Словом Сущий творит и поддерживает Вселенную, в нём Он открывается смертным…». Звучит убедительно. Сколько раз я (и ты наверняка, и миллионы других людей) ощущал особую притягательность, силу и одухотворённость слова. Нетрудно представить, что в этом проявляет себя энергия Космоса, которая, как я начинаю предполагать, может концентрироваться и создавать материю… Давай, почитай мне дальше.

Руслан присел на край кровати и начал читать. Ему казалось, что эта глава для восприятия читателем-атеистом будет весьма непроста. Но, судя по внимательному взгляду бывшего коллеги, сам увлёкся и проникся замечательным текстом, с которым был уже знаком. Заметив вдруг болезненность в слабых движениях Персикова, глубокую тоску в его глазах, прервал чтение на толковании молитвы «Отче Наш» и отложил книгу. Тихо спросил:

– Вы крещёный?

– Сестра говорила, погружённый… Но на теле креста я никогда не носил…

И в глазах Владлена Ивановича что-то блеснуло. Похоже, слеза.

– Давайте приведу завтра священника. Покреститесь, если батюшка сочтёт нужным, а заодно пройдёте соборование, если согласитесь исповедаться и причаститься… Соборование – такое оздоровительное для души и тела таинство…

– Нет, к этому я не готов. Это против моих убеждений… Слышал, что соборуют перед смертью… Не рано ли? Пожить ещё хочется.

– Не обязательно перед смертью. И здоровые люди соборуются, чтобы укрепиться духом…

– Пока нет.

Но уже на следующее утро Руслану позвонили с медсестринского поста и передали просьбу Персикова скорее прийти к нему.

– Руслан, вот что… – медленно произнёс Владлен Иванович, очень исхудавший лицом за одну лишь ночь, с синими впадинами под глазами, тяжело дышавший, и в его сиплом голосе явно обозначилось приближение трагического финала… – Чувствую, конец мне приходит. Зови священника… Верую я, верую…

И сморщенные глазницы наполнились слезами. Он их уже не мог самостоятельно утереть…

Руслан потом счёл все дальнейшие события не чем иным, как настоящим чудом. И то, что застал в храме знакомого батюшку, сразу согласившегося пойти в больницу к умирающему человеку, хотя после литургии был уставшим, и то, что оставались в Чаше ещё святые дары, предназначенные для срочно вызванного на требы дьякона… Нашёлся в алтаре и елей для соборования. Вызвали такси и приехали как раз ко времени, когда жить больному оставалось явно недолго…

Священник надел на умирающего нательный крестик, сочтя убедительным доказательством крещения Владлена Ивановича в детстве слова присутствовавшей здесь Лидии Михайловны, которая когда-то слышала об этом факте от старшей сестры своего друга. Сквозь приглушенные рыданья она говорила:

– Клавдия-то, твоя сестрица, Царство ей Небесное, помнишь, рассказывала, что бабушка ваша и её, и тебя у себя в деревне погружением крестила. Тебе тогда три годика было, а Клаве – шесть…

Владлен Иванович заметно кивнул…

Впервые в своей жизни он вёл беседу со священником. Тихим, подавленным голосом на вопрос батюшки о грехах сказал: «Плохо жил… Очень плохо…»

– Раскаиваетесь в своих грехах?

– Раскаиваюсь… Первым делом… виновен в смерти… моей любимой… Софьюшки, которую мучил … упрёками, ревностью… В блуде… В гордыне…

Успел священник и сокращённым чином пособоровать умирающего. Во время этого таинства Руслан неотрывно смотрел на лицо старшего товарища по перу. Сначала оно выражало тяжкие муки, а потом, после обильного выступления на покрасневшем лбу крупных капель пота, – расслабленность и лёгкую дрёму, как после тяжёлого подъёма в гору во время небольшой передышки перед достижением вершины. Остальной путь его душе предстояло пройти позже, когда все оставят его одного.

Вдруг со страшной тоской, вызванной неожиданным укором совести, Руслан подумал о том, какими могут быть последние минуты его собственной жизни. Такими же облегчёнными причащением и соборованием или мучительными, не сулящими райских кущ, а приоткрывающими вид на огненное месиво преисподней? Станут минутами и мгновениями, когда вся подлость и нечистота его жизни превратятся в один сплошной ужас окончательной утраты последнего шанса на спасение? И тут же возник жгучий порыв сегодня же вечером идти в храм на исповедь, вновь и вновь каяться со слезами в имеющихся, не прощённых – он это чувствовал! – грехах, а утром, на литургии – приобщиться Святых Тайн. Руслан отвернулся, чтобы Владлен Иванович не увидел в его глазах страшной тоски и слёз, проливаемых сейчас не о душе, готовой расстаться с телом, а о его собственном не преодолённом окаянстве.

Умер Владлен Персиков покаявшимся и причастившимся христианином. Случилось это в ту же ночь, когда соседи по палате неспокойно дремали в тягостном предчувствии… Отошёл ко Господу, как рассказали потом эти больные, без стона и жалоб, с открытыми глазами, с едва заметной улыбкой на лице… Надо думать, вдруг мелькнуло в голове Руслана, в ближайшее время состоится у него «интервью» с Христом, вот только не он, а у него будут спрашивать, он будет держать ответ за прожитую жизнь. Жизнь, очищенную и осветлённую предсмертным покаянием…


4

Руслан стал по несколько раз в неделю приходить в отделение гнойной хирургии помогать медсёстрам и санитарам. Больше санитаркам, поскольку санитар-мужчина там был только один – не вполне здоровый на голову Паша, мужик лет сорока, без роду и племени и без профессии, но не пьющий и не курящий. Грязной и тяжёлой работы было чрезмерно много. Однако немало было и приятного: благодарных слов и всплеска бодрости, когда он охотно, без тени брезгливости помогал тяжело больным пользоваться «утками», подниматься с кроватей и идти на перевязки, в столовую и туалет, в ванную, а то и просто рассказывал в палатах что-то забавное и необычное из своего богатого опыта странника. Или читал свои лирические, уже без былой горечи и боли, стихи о любви, радости, духовной весне. Его встречали тёплыми приветствиями. Иные спешили тут же заговорить о чём-то глубоко личном, затаённом.

В ходе душевных разговоров он как бы между прочим упоминал о появлении в больнице молельной комнаты. И некоторые больные проявляли любопытство, расспрашивали, что в этой комнате находится, зачем туда приходят батюшка, сёстры милосердия. А верующие пациенты, узнав о возможности помолиться в стенах больницы, особенно перед операцией, с радостью и надеждой устремлялись туда. Иные больные, которым самим трудно было передвигаться, просили помочь дойти до этой комнаты. Руслан познакомился со всеми сёстрами милосердия, а с Мариной не однажды помогал священнику в крещении, причащении и соборовании многих больных.

Вместе с тем он постепенно, как имевший в прошлом некий духовный опыт, начинал понимать, что не только для внутреннего удовлетворения и утешения послано ему это служение людям в больнице. Главное, осознавал он, совершенно в другом. Видя струпья на теле того или иного больного, гноя, проступающего сквозь бинты, внимая стонам от адских болей привозимых в отделение бедолаг, обречённых пациентов со страшными ампутациями, умиравших на больничных койках, Руслан, возвращаясь домой, пытался разглядеть в своей душе гнойные язвы. Именно для этого в первую очередь, понимал он, привёл его Промысел Божий в это отделение. Неслучайно всё чаще и чаще ему приходилось ужасаться, видя во сне струи гноя, истекающие из его ран, – не то телесных, не то душевных. Эти видения озаряли его и днём, когда удавалось погрузиться во внутреннее безмолвие.

Он наблюдал духовное опустошение, надломы души у иных больных, не справлявшихся со своим недугом. Видел и человеческую, и потаённую внутреннюю крепость других, вдруг начинавших выздоравливать при неблагоприятных прогнозах врачей. И невольно соотносил увиденные в больнице картинки со своим внутренним нездоровьем, запущенностью своих духовных изъянов…

Недели через две в коридоре отделения Руслан столкнулся с главным врачом больницы, депутатом городского Собрания. Тот, узнав в медбрате собкора областной газеты, пригласил к себе в кабинет, и там настоятельно просил оставить не относящееся к журналистике занятие:

– Руслан Павлович, дорогой, уверяю вас, решим мы проблему с санитарами в этом отделении без вашего, вне сомнения, похвального подвижничества. Я вам обещаю твёрдо, что сегодня же озадачу нашего главного кадровика, и он свяжется с центром занятости. Сам поговорю с врачами и сёстрами отделения, попрошу поискать среди своих знакомых мужчин, подходящих для этой работы. Вы лучше помогите нам как журналист. В городе и области к вашему мнению прислушаются. Сейчас, как никогда, остро встал вопрос о ремонте основного корпуса. В городе на это денег нет. А вот областной минздрав мог бы их изыскать…

Руслан спорить не стал. Тем более, что проводимые в больнице часы сокращали время основной работы: количество статей и заметок, отсылаемых в редакцию, заметно уменьшилось. Был и звонок от заместителя редактора с вопросом, не болен ли он, Руслан, переставший писать обстоятельные проблемные корреспонденции, яркие очерки, необычные интервью…


5

Примерно в это же время Руслан в качестве самоукора понял, что увеличение зарплаты провоцирует его на гастрономические и прочие излишества. Стремясь урезать свои повысившиеся аппетиты в еде и одежде, он решил десятую часть дохода отдавать на благие дела: оставлял в храме многочисленные записочки о здравии и поминовении родных и знакомых, жертвовал приличные суммы на восковые свечи, покупал дорогие иконы, давал нищим много милостыни – буквально горстями сыпал «белую» мелочь. Когда он подходил к храму, его толпой окружали попрошайки.

– Лучше бы вы им хлеб приносили, одежду и обувь жертвовали, чем деньги, которые они в основном тратят на спиртное, – сказал Руслану увидевший эту грустную сценку священник. – Тем в больший грех впадают. Вы этого хотите? Лучше, если есть у вас возможность, помогайте кому-то конкретно, кто действительно нуждается и кому от этой помощи станет светлей в жизни.

Руслан быстро сообразил, что деньгами он больше вредит этим несчастным людям. Стал приносить им выпечку, колбасу, общедоступные простые лекарства. Как-то в сильный дождь бомжу-татарину Ринату, всегда почтительно здоровавшемуся с Русланом, трезвому и очень болезненному на вид, подарил свою ещё добротную кожаную куртку, кепку из искусственной кожи и ботинки на толстой подошве.

С тех пор Ринат стал меньше кашлять и заметно выделялся среди нищенствующей братии, толпящейся у ограды храма, обновками «с барского плеча», как завистливо шутили его нетрезвые друганы.

В середине лета возле его, Руслана, и соседних домов появилась новая дворничиха. Присмотрелся, и сразу понял: на эту работу молодую, интеллигентного вида женщину наверняка привели какие-то особые обстоятельства. Со знакомством не спешил. Но вот через несколько дней, увидев в окно, как после массовой опилки разросшихся тополей, дворничиха одна ворочала толстенные ветви, складывала в кучи опушенные белым цветом ветки, ожидая приезда машины, бросился ей помогать.

– Разрешите вместо гимнастики и пробежки на улице потаскать ветви? – необычно предложил свою помощь Руслан. – Это меня больше взбодрит.

– Я вас видела бегающего трусцой к школьному стадиону и дворам. Думаю, это вашему здоровью больше пользы принесёт, чем таскать спиленные ветки.

– Вопрос спорный. Кстати, как вас зовут? – спросил Руслан, взявшись за довольно большую ветвь, которую с трудом поднял. – Вот эту точно вам нести было бы непросто.

– Меня зовут Викторией, что означает «Победа». Потому справилась бы и с этой тяжестью.

– Это только в том случае, если вы занимаетесь тяжёлой атлетикой… Ах, да, извините, не представился. Я – Руслан, снимаю квартиру в этом доме… Если вы так уверены в себе, значит, занимаетесь каким-то видом спорта?

– Вы близки к верному ответу. Я – в недалёком прошлом учитель физкультуры…

– Очень рад, коллега. А я – уже в неблизком прошлом преподаватель русского языка и литературы…

– Вот как! Здорово… – наконец-то улыбнулась женщина, и Руслан отметил её довольно скромную, но вполне заметную привлекательность – внешнюю и душевную… – Но это, я уже говорила, в прошлом. К слову, мне нравится и моя новая работа  – она нужна людям. А главное – вместе с ней мне предоставили две смежные служебные комнаты в семейном общежитии, где я вполне комфортно разместилась со своими детьми… после разрыва с их отцом. Извините, что вот так сразу разоткровенничалась… Это случайно вышло. В общем, у меня всё неплохо…

– И моя нынешняя работа также отлична от прежней. И тоже устраивает меня… Кстати, Вика – можно Вас так называть? – не будете возражать, если теперь вместо зарядки на стадионе я время от времени стану помогать вам…

– В обычные дни в этом нет необходимости. Я сама справляюсь… Но если будет какой-то аврал, напряг… Например, покраска скамеек и ограждений, форм на детских площадках, побелка бордюров. Об этой работе меня заранее предупредили, вот где придётся туго… Впрочем, у вас своих дел, наверное, хватает? Кстати, кем вы работаете?

– Журналистом.

– В «Златогорском вестнике»?

– Нет, в другой газете… областной… Работаю на удалении. Собственным корреспондентом…

– Понятно… – как-то смущённо проговорила Вика. – Нашли броскую тему – учитель стала дворником… Поверьте, история не очень-то интересная, больше – невесёлая…

– Простите, о том, что вы – учитель, я ещё минуту назад не знал. А, когда узнал, мысли написать об этом не возникло… Просто утром есть время размяться. Почему бы не помочь женщине с уборкой двора?

– Как хотите…

В дождь и ветреную погоду, в дни, когда перед дворником мастер ЖЭКа ставила масштабные задачи, Руслан выходил помогать Виктории. В доверительном разговоре узнал, что её двое детей – сын и дочка – школьники третьего и пятого классов. Выяснилось также, что её муж ударился в непонятную вредную мистику, с головой погрузился в секту протестантского толка. Он предложил жене с детьми переехать в трёхкомнатную квартиру своих родителей и жить там вшестером, а совместную «двушку» продать и вырученные деньги отдать на нужды общины. На этой почве они поругались и разъехались, но не развелись. Это обстоятельство заставило супруга притормозить с продажей жилья. Виктория раз в неделю навещает его с детьми, о чём рассказывала Руслану с неким юмором, шутливо. Он вообще поражался её жизнерадостности в том непростом состоянии, в котором она оказалась. А именно: в ситуации нешуточной семейной драмы, которая усугублялась ощутимой потерей дохода. Весьма странный отец детей, не считая себя виновным в разрыве с женой, от материальной её поддержки уклонялся. Более того – весь свой заработок уносил в секту, что вынуждало Вику приходить к нему по выходным и на неделю готовить еду на свои средства.

– Я уже начинаю думать, что у него с головой не всё в порядке, – с грустной улыбкой рассказывала она. – Каким дурманом нашпиговали его там? Вот беда-то…

– А вы православная? Можно и нужно помолиться за него…Мне посчастливилось в жизни узнать невероятную, чудесную силу молитвы, искренней, идущей из сердца…

– Давно не была в храме…

– Пойдёмте сегодня вечером…

И они побывали на вечернем богослужении, много и от души молились, в том числе на коленках, о заблудшем Андрее. Затем ещё не раз проделывали это, встречаясь в храме. Руслан и дома не переставал молиться о несчастном, но безответственном муже и отце.

Руслан начал помогать Виктории и её детям: принёс свой старый, но способный служить ещё не один год, компьютер, подарил на День физкультурника всем троим спортивные костюмы, потратив часть премии, полученной за свою книгу, занявшую второе место в областном конкурсе. На оставшиеся деньги такие же костюмы приобрёл для своих детей и Людмилы. С этими подарками собирался в скором времени поехать в ЗАТО. Не раз днём, когда Виктория делала перерыв в работе и уходила домой встречать после школы и кормить детей, он приносил к ним в общежитие продукты, грозясь в шутку, что вечером, возможно, забежит на ужин, а утром оправдывался тем, что было много работы.

С Андреем, мужем Виктории, Руслан решил встретиться на собрании сектантов. И в ближайшее воскресенье отправился на поиски каркасного здания среди плотной жилой застройки, которое было незаконно возведено на муниципальной земле. Другой целью было дополнить собранный материал для газеты о возбуждённом по этому факту гражданском деле. До собрания поговорил с руководителем общины, который недвусмысленно пригрозил Руслану «небесными карами», если в газете появится критическая статья. Андрей, предупреждённый женой, сам подсел к Руслану, когда началось собрание, но дружелюбия не проявлял. Перед молебном лидер заговорил о намерении властей города снести это здание, призывал проклясть всех, кто будет этому способствовать. От этих слов Руслану стало трудно дышать, поскольку он собирался написать о возникшем в городе конфликте между сектой и мэрией – хотя и сдержанно, но в защиту закона и истинной веры.

– Андрей, можете выйти со мной минут на пять? – спросил он мужа Виктории, собираясь до молитвенного пения покинуть помещение, словно давившее на него мрачными стенами с непонятными изображениями и гнусавым голосом «пастыря».

– Не хотелось бы. Но Вика очень просила выслушать вас, – и Андрей с кислой миной вышел вслед за Русланом.

– Скорее всего, это здание будет снесено, – сказал Руслан. – Самое печальное, что оно возникло здесь незаконно во всех смыслах: без официальной аренды или покупки земельного участка, а главное – на деньги, обманным путём взятые у сторонников и участников вашей организации, в том числе у вас…

– Я так не считаю…

– Пока не поздно, подумайте о ваших детях и жене… Кстати, эта красивая замечательная женщина может легко найти себе нового мужа… И вы навсегда останетесь одиноким дуралеем, в состоянии бесовского одурманивания, без Бога в душе и жизни… Подумайте, Андрей. До свидания…

– Прощайте!

Руслан шёл домой, переваривая в голове увиденное и услышанное, не в лучшем состоянии души. Готовя статью, попросил благословения у знакомого батюшки. Тот предупредил:

– Будут серьёзные искушения, а когда появится публикация, дьявольские нападки усилятся. Будьте готовы. Больше молитесь… Причащайтесь.

И действительно, несколько дней после выхода статьи Руслана буквально трясло странное состояние необъяснимого страха, отчаяния, безволия. Только в храме находил некоторое успокоение. Причём молился не только за себя, но и за Андрея.

Когда после затяжного ненастья солнце за окном осветило не только улицы, но и его душу, ему захотелось скорее увидеть Викторию. Но в то утро её почему-то во дворе не было. Случайно встретились вечером у магазина.

– Руслан, здравствуйте. Я вам так благодарна. Вы такой волшебник, такой настоящий и… мудрый журналист…

– Перестаньте! Если бы вы знали, какие у меня, филолога, со стилистикой проблемы?! Как обижены на меня многие чиновники…

– Я не об этом… Андрей, прочитав вашу статью, одумался. Мы помирились. Какое счастье!

– А как ваша работа? Вы сегодня убирали дворы?

– Нет. Я уволилась, Андрей упросил меня переехать с детьми из общежития в нашу квартиру, вернулась на работу в школу. Меня там ждали, даже не пытались искать замену.

– Слава Богу! – только и мог произнести Руслан, любуясь светящимися глазами, радостным обликом Виктории.

Лёгкая грусть по поводу утраты объекта поддержки сменилась новыми приятными хлопотами. Сестра милосердия Марина попросила съездить на электричке в пристанционный посёлок и вместе с ней помочь её одинокой матери выкопать картошку. Понадобилось три поездки.

– В прошлые годы помогал мой младший брат, – объяснила свою просьбу Марина, – а нынче запил. Мы с мамой не находим себе места, видя, как губит себя алкоголем и наркотой наш Виталий. Недавно я страшно согрешила – не пустила его в нашу общую с ним квартиру, испугавшись его дикой злобы и угроз убить меня. Так и проспал он всю ночь на лестничной площадке в грязной одежде. А я, понятное дело, не спала, мучили меня совесть и страх одновременно. Утром он ушёл неизвестно куда. Все ещё не появлялся. Очень тревожусь за него: не погиб ли где… Не смогу себя простить до конца своих дней, если с ним произошла беда.

– Что ж, будем искать Виталия…

Теперь уже молились в храме вместе с Мариной. Через несколько дней Виталий нашёлся – явился к сестре абсолютно трезвым, просил прощения и уговаривал разменять общую квартиру, чтобы он смог обрести свою отдельную комнату и жениться.

– Я согласилась, поставив одно условие: чтобы он нашёл постоянную работу. Конечно, усердно молилась об этом. И вот сегодня он принёс справку с завода – берут слесарем. Слава Богу! – Марина, увидев Руслана через неделю, подбежала к нему и взволнованно рассказала о радостном событии.

Всё больше думая о скорой милости и чудесах откликнувшегося на молитву Всевышнего, Руслан в очередной из множества раз увидел подтверждение евангельской мудрости о неспособности людей исключительно по своей воле что-то кардинально менять в себе и своей жизни. Думал он и о собственном ничтожестве и своей беспомощности вне Бога. Но при этом всё больше ощущал в душе то живое, трепетное стеснение, которое прежде было предвестником добрых перемен, долго ожидаемых. Ощутил и благостное дерзновение к поиску новых дел, убиравшее внешнюю суету, привносившее в душу покой, а то и сладчайшую тишину.

– Господи, сохрани осознание нищеты моего духа, поддержи меня в немощи моей и рухнувшем самомнении, укажи путь правильный и чистый… – молился он, умилённо и радостно плача, стоя на коленях перед образом Спасителя…

И тут ему позвонил благочинный:

– Руслан, не поможете с выпуском городской православной газеты?

– Конечно, помогу…


6

Долгое время Руслан не мог сесть за ответное письмо дочери. Сначала хотел немедленно это сделать, едва прочитав горькое послание Иришки, получавшей весточки от отца на почте «до востребования». Отбил лишь телеграмму, уведомив, что её письмо получено, прочитано с намерением что-то предпринять. Телеграмма заканчивалась словами «Жди обстоятельного письма». Он понимал: прежде чем написать что-то важное и честное в ответ, что-то пообещать и потом сделать для бывшей жены и детей, сначала надо не столько осмыслить положение, в котором сейчас они находятся, свои желания и возможности, сколько измениться изнутри самому, попросив в молитвах помощи, вразумления и наставления. Эти перемены в себе он видел так. Предстояло взвалить на плечи и терпеливо нести, как некогда металлический крест, возобновившиеся душевные муки, а также трудности в преодолении лени и расслабленности, в искоренении достаточно сильной привычки к комфорту. И всё это делать, чтобы вновь стать ближе к светлому воинству, к Христу, который поможет в решении тяжёлой жизненной задачи.

Наконец, пришло осознание: первые шаги сделаны – он прекратил сожительство со Светланой, вновь ежедневно читает Евангелие, утреннее и вечернее молитвенные правила, часто бывает в храме, постится по средам и пятницам, причащается. И это позволяет различать в себе материального, или ветхого, как говорят в церкви, и духовного человека. С новой силой молится о родных людях, в том числе на коленях, выкраивая для молитвы всё больше времени в переставшей довлеть над ним работе. Пытается всё более включить себя в посильное служение ближним и окружающим. И благодаря всему этому чувствует, как насыщенней добрыми делами и одновременно радостнее, светлее становится его жизнь и более собранной, бодрее душа, преодолевающая с Божией помощью возникшие тяготы и смиренно взваленные на плечи трудности. «Неужели снова поднял и несу предназначенный Богом Крест? Какая радость! Теперь, наверное, можно сообщить дочери: крепчаю духом, готов к тому, чтобы восстановить семью, – пронеслось в голове Руслана. – Вот только жду знака от Него, особого зова и толчка».

Осмыслив всё до запятой, Руслан написал жизнерадостное, полное любви к Людмиле и детям, письмо. В нём постарался тактично, без назидания укрепить стремление Иришки к Богу, а насчёт матери успокоить, напомнив, что по его покаянному обращению и его с дочерью молитвам Господь даст маме благоразумие, направит к нормальной жизни. «Иринушка, пытаюсь вернуть себя к состоянию того крестоходца, который больше года ходил по стране, каясь в грехах и призывая молиться за Россию. Теперь такое состояние мне необходимо, чтобы попытаться «починить» сломанную мной семью, поднять волшебный меч и сразить им разделившую нас злобную силу».

В то же время ему не хотелось, чтобы взрослеющая дочь думала о нём как о всемогущем вершителе своей судьбы и судеб близких людей. Он был и остаётся в сущности своей слабым человеком, а вся помощь тогда, в те два года, шла с Небес, поскольку он стремился делать Божие дело. Но, опять же, не во всё время крестного хода. По правде, писал он дочери, в газетах и на сайтах многое было преувеличено и приукрашено. Путь был не всегда таким самоотверженным и благодатным, каким его представляли некоторые светские и даже церковные СМИ.

Особенно в сторону Сибири и Дальнего Востока, когда одна из либеральных партий, чуждых ему по духу, стала его опекать, подготавливая встречи с людьми. Он всячески противился попыткам придать его духовному деланию политическую окраску. Однако в листовках его нередко называли представителем этой партии, и это вызывало в нём досаду, протест, душевную боль. Объяснения с организаторами его приёма и встреч с жителями в клубах, социальных учреждениях, редакциях, как правило, не помогали. По возможности он старался меньше пользоваться их услугами, но по слабости и усталости порой лишал себя выбора.

«Вместе с тем, Иринушка, тот крестный ход, особенно его первый этап, был очень важным для меня. А потому сейчас я старательно вспоминаю многое, чтобы найти в себе силы подняться по духовной лестнице, пусть не до того уровня, но хотя бы приблизиться к нему, чтобы поступить правильно в отношении мамы и вас, мои любимые детки. И тут важно не свои желания, не свою волю поставить во главу угла, а волю Господа нашего. Моя любовь к маме, к тебе и Олежеку должна принести вам только благо, но не новые сложности, метания и слёзы».

Иришка на удивление быстро ответила. Тон её письма был уже не таким надрывным и печальным. Она с обнадёживающей ноткой радости сообщила, что сошлись с Димой, новым маминым мужем, в определении её будущего. Он одобрил её намерение поступить после школы в медицинский институт в областном центре, взялся помочь подготовиться к экзаменам. «Если я поступлю, у меня будет замечательная возможность встречаться с тобой, папка. Причём уже скоро, этой осенью. А мама, узнав о нашей с тобой переписке, стала намного веселей, депрессии старается преодолеть без спиртного, хотя иногда всё же срывается». Этому письму Руслан радовался несказанно, многократно перечитывал его.

Новый крестный ход для себя Руслан увидел также в том, чтобы написать правдивую книгу о лихих девяностых. В областной газете год назад вышел цикл его путевых заметок о крестном хождении по стране, целиком «перекочевавший» в вышедшую затем книгу избранной прозы и публицистики. Теперь Руслан задумал, взяв за основу эти газетные публикации, добавить к ним изрядное количество характерных картин провинциальной и столичной жизни того периода, свидетелем которых был. Он решил написать, прежде всего, о людях, которые натруженным сердцем, неиссякаемой любовью к родному краю и землякам, самоотверженным старанием в повседневном труде и терпением в быту приближали лучшее время, наконец-то, наступившее. Собственно, предполагалось развернуть очерковые портреты, вошедшие в путевые заметки. И за эту книгу он засел с двойственным чувством радости и робости, некогда испытанным им в родном селе, когда поднял с земли двухпудовый металлический крест, взвалил его на себя и побрёл по размытой дождём грунтовой дороге…


Глава X. Май 1998 года.

Не в монастырь, а «проездиться по России»


1

Берясь за новую, сложную и большую работу, Руслан счёл важным детально вспомнить одну из встреч с другом Виктором и знаковый для него разговор с ним, коснувшийся глубин литературного творчества. Но не только. Самое удивительное, что вроде бы случайно в том разговоре возникла тема путешествия по России. Не праздного путешествия в качестве туриста, а осмысленного, духовно значимого. Тема, которую тогда Руслан вовсе не воспринял как «руководство к действию», буквально через несколько месяцев из предмета беседы с другом стала его повседневной жизнью…

…Хоть и говорят, что жар костей не ломит, хлестать себя веником следует в меру. Выйдя вместе с Русланом в предбанник, Виктор продолжил начатый ещё по дороге на «фазенду» разговор:

– Время ныне уж очень лукавое. Предлагает нам множество диковинного в красочных упаковках. Наподобие сверкающих ёлочных игрушек. Человек позарится, ухватит с размаха всей пятернёй да порежет руки об осколки лопнувшей стекляшки. Настоящее-то, оно ходит в простых, с виду невзрачных одеждах. Но коль разглядишь его – сердцем просветлеешь, духом окрепнешь. Ценить мелочь научишься. Вот эту баньку, к примеру, истопленную моими сыновьями для нас с тобой…

Друзья вновь зашли внутрь просторной, чистой, с большим запасом жара бани, слегка поддали и с удовольствием распластались на полках. Виктор был доволен, что дал гостю возможность отдохнуть с дороги, забыть беды и тревоги последних месяцев и от души попариться в бане. Вернувшись в предбанник, завернувшись в простыни, как римские патриции, продолжили рассуждать на всякие «мудрёные» темы. В том числе о сути литературного творчества.

– Я часто обращаюсь в мыслях к рассказу Хемингуэя «Старик и море», – говорил Виктор Усольцев. – Поймал старик огромную рыбину, но пока тащил к берегу, акулы разорвали её на части. То же самое можно сказать и о ценностях, впитанных с молоком матери и рассказами бабушек про «старую жисть». Порой не замечаешь, как в погоне за материальным достатком, за вниманием к своей персоне, за комфортом и развлечениями мельчаешь душой, отдаёшь на растерзание «акулам»-соблазнам святое духовное начало в себе. А этого делать никак нельзя, чтобы не оказаться с пустой душой, как рыбак с утраченным уловом. С этими мыслями-оберегами живу и пишу немало лет.

Его новую книгу, состоящую из автобиографической хроники, повести и ряда рассказов, Руслан прочитал залпом, когда ему передали её с оказией в писательской организации. Повествование – множество срезов провинциальной жизни. В том числе во временном аспекте. В хронике автор воспроизвёл впечатления детства, беря из воспоминаний то, что так или иначе сказалось на мировоззрении главного героя – мальчика. Бытовые картинки, выдержанные в языковой манере описываемого места и времени, включают ненавязчивое обращение к духовным «корням». Многие персонажи становятся выразителями христианской этики. Прежде всего, бабка Анисья, которая с высоты русской печи изрекает библейское «Бог сотворил всякой твари по паре» и этим решает исход спора о том, что было вначале: курица или яйцо.

Место действия уже не хроники, а повести – пожарная часть маленького города. Очень колоритны типы провинциальных жителей, несущих дозор за состоянием пожарной опасности. На рабочих местах они почти ежедневно принимают на грудь (делать-то нечего!), изливают друг другу душу и травят байки, отсыпаются на месяц вперёд и к концу произведения тушат пожар, виновником которого становится один из огнеборцев, оказавшийся «больным на голову».

– Персонажи повести – люди самые обыкновенные, не без слабостей и грешков, – заметил Виктор, когда заговорили о книге. – И характеры у большинства «шершавые», «с закавыкой». Однако в людях этих, достойных порой карикатурного изображения, можно разглядеть христовых чад, что я и делаю. В героях моих, несмотря на их «заскоки» и «выкрутасы», живо чувство справедливости и совестливости. Они искренне сопереживают бедовым товарищам по негласному братству «пожарки», снисходительны к особенностям друг друга. Наконец, способны на самопожертвование, что и показываю в сцене пожара. Мысль моя здесь отнюдь не нова: не суди ближнего своего, если даже он далёк от совершенства, ибо на деле он может оказаться лучше тебя. Неси его тяготы, то бишь недостатки, и исполнится Закон Христов.

На следующий день Виктор повёз Руслана в соседний городок, где родился и провёл детские годы. Первым делом показал окружающие холмы, давшие название автобиографической хронике. Такое впечатление, что маленький город между ними – как в огромной чаше, защищён со всех сторон от ветров. А также, если обратиться к подтексту автобиографического произведения, – от влияния «большой земли». Городок этот, несмотря на бушующие где-то политические штормы, на перестройку и реформы, был и по большому счёту остаётся верен своему периферийно-патриархальному укладу, каким жил с незапамятных времён. Правда, иные горожане хорохорятся выглядеть «соответственно сегодняшнему дню», бросаются вдогонку поманившей моде, но суть жизни и нравы коренных земляков Виктора остаются большей частью неизменными, прежними в своём духовном устройстве.

Практически не изменились и улочки, по которым ещё мальчуганом бегал будущий писатель и друг Руслана, дома родителей и родственников, памятные благотворным влиянием христовых людей и в первую очередь бабушек.

– Глазами ребёнка пытался взглянуть я на процессы, толкавшие провинциальную жизнь то вперёд, то назад, – рассуждал Виктор по поводу замысла хроники. – Противоречивы и обманчивы были многие веяния. Влияние оказывали на жителей хоть и слабое по причине удалённости нашего городка от крупных городов, однако служили своего рода лакмусовой бумажкой для духовной и социальной зрелости людей. Тут-то и сказывалось «нутро». Один на обёртку позарится и даже горечи не ощутит, когда подделку на зуб попробует. Другой поостережётся с проторенного пути в сторону кидаться, дабы не напороться на что-нибудь острое, не споткнуться и не упасть. Мудрый подумает: себя ещё можешь обмануть, но не Бога, зрящего за каждым своим творением, стоит ли вообще душу ввергать в смуту? Всё это отпечатывалось на сердце ребёнка, как на чистом листе…

Затем вернулись на «фазенду», в дом, купленный под дачу, где устраивает Виктор задушевный приём местных и «закордонных» друзей, выкладывая на стол всё, что щедрой рукой соберёт в сумку жена Ольга. Утром, кутаясь в лоскутные одеяла, Виктор и его гости ведут неторопливые разговоры о том, о сём. Это – если вдохновение не выталкивает его спозаранку из постели, заставляя, наскоро попив чайку, становиться за «конторку», роль которой выполняет старый комод, и сосредоточенно «марать» бумагу. Перед работой перекрестится, сотворит молитву. А проснувшимся гостям-товарищам предложит подремать ещё часок-другой. Только после этого, за завтраком, дав роздых душе и уму, потчует наряду с душистым чаем байками и новостями из жизни провинциального городка…


2

В тот приезд Руслана долго говорили за многотрудную жизнь россиян.

– Что мне видится в обществе? – переспросив, Усольцев сумрачно сдвинул брови. – Из тех, кто был «ничем», вновь сформировался класс пролетариев, из «новых русских» – господа. Есть прослойки купцов, чиновников, так называемой интеллигенции… И класс выброшенных на улицу людей – в большинстве бестолковых, отчаявшихся, готовых на всё маргиналов, которых и соберёт для грядущей бури – революции – новый вождь, какой-нибудь Толян. Этот предводитель будет куда грубее, злее и беспощаднее, чем тот Ильич, который воспитывался в дворянской среде, на классике, обучался в гимназии и университете. Наш Толян будет круче: бывший киллер, получивший образование «на зоне». Либо крупный политик и делец, вскормленный криминалом. На очередном витке массового психоза он – сатана в человечьем облике – может оказаться при большой власти и несметной силе…

– Откуда такой пессимизм? – спросил Руслан. – В России много здоровых сил, не допустят…

– Всё упирается в прошлое. Царя не отмолили, в убийстве его семьи, отказе от царской власти не покаялись. Что ни говори, а крови при всех вместе российских царях пролилось меньше, чем при «товарищах». Что ещё добавить? Россия – страна особенная, её «умом не понять», как сказал поэт. Пример: в странах, где правит мафия, – порядок. В России – и этого нет. У нас бедолага, не добившийся правды в государственных органах, идёт к мафиози или уголовным авторитетам. Ему всё равно, кто восстановит справедливость, кто им правит – лишь бы ему гарантировали возможность существования.

– Всё это очень горько, – продолжил Виктор, но тут же выпрямил спину, заблестел глазами из-под взлетевших бровей. – Однако… солидарен с тобой: этот худший сценарий у нас вряд ли «пройдёт», хотя такая опасность есть. Сегодня, слава Богу, начинает проявляться, особенно в провинции, наряду с криминализацией общества, замешанной на хитром и антинародном переделе собственности, и другая тенденция – вернуть России её самобытность, неповторимый духовный облик, а при возрождении экономики ставку делать на чисто российские приоритеты, на отечественный научный и производственный потенциал. Именно в этом проявляют себя те здоровые силы России, о которых ты говоришь…

Виктор почему-то наполнил рюмки всего лишь до половины, весело подмигнул другу и продолжил:

– Российский человек по натуре государственный, инстинктивно державный. За веру, царя, Отечество он душу клал, не задумываясь. Потому надежды на иной, справедливый и светлый ход истории не теряю. Поскольку сильна ещё в наших людях неискоренимая гражданственность и подлинная патриотичность. А святая Русь, некогда сваленная вместе с разрушенными храмами, поднимается с земли и возносится к небу новыми куполами и крестами, возрождает святыни – светильники былого благочестия… Вот за это давай выпьем, но сдержанно, для радости, без ущерба для души и желудка…


3

Говорили и о роли писателя.

– Ещё недавно литература формировала сознание, установки, теперь в значительной мере – разнообразит досуг, развлекает наряду с телевидением. В чём, на твой взгляд, миссия литератора? – спросил Руслан.

– Свидетельствование. И, скажу по-своему, духовное «пищеварение». Серьёзным-то кто-то должен заниматься. Шуточное дело должно быть единичным, для равновесия, а если все начнут хохотать, то жизнь превратится во всесмехливый ад. А смех – в рыдание со слезами.

– Чем ты жив? Прежде всего, в сфере духа?

– Возможностью творить. Тем, что слово ещё есть, оно рождается временами в народе. Для меня праздник – услышать интересное слово, бывает, целый день этому радуюсь. В языке можно жить, подпитываясь его чудотворной энергией. Слово может отозваться в тебе редкой радостью и острой болью. Чувствую себя солдатом слова, стараюсь ему служить.

Виктор взял паузу, чтобы, видимо, осмыслить резон того, что произнёс. Чтобы ненароком не вознести себя, не впасть в отрешённую созерцательность… И уже иным тоном добавил:

– Однако правды ради скажу: сейчас в языке ведут наступление слова низкого пошиба. Нет должного сдерживания, противодействия со стороны академического, элитного словообразования, пушкинского, бунинского уровня. Мы не только в экономике, но и в сфере духа «обгладываем социализм», выискивая «по сусекам» оскудевшие нематериальные блага – отблески истинного и вечного. Вместе с тем у нас сейчас в литературе наблюдается как бы брожение, «беременность» новым словом. Что за слово родится, какой роман века, только Богу ведомо…

И вот снова они в квартире Усольцева. Он на кухне угощает Руслана всем, имеющимся на плите и в холодильнике, предлагая напирать на сало домашнего посола, разносолы «семейного производства», привезённый из Башкирии мёд. А сам читает свежие записи из блокнота, делится размышлениями о том, что «подсмотрел» в окружающем, в земляках.

Вновь заговорили о духовных «корнях» – теме, глубоко раскрытой в его автобиографической хронике. Благодарностью и любовью к бабушкам, теплом их образов и слов, преисполненных верой в Бога, согреты многие страницы произведения.

Разговор о духовном наследии прошлого плавно перетекает в русло сегодняшних проблем.

– Было дело, – рассказывал Усольцев, – до хрипоты поспорил с сыновьями – юношами, обдумывающими житие. Говорят: мол, нужен рывок, чтоб, значит, из реальной, малопривлекательной жизни шагнуть в желаемую. Собрать силёнки, напрячь мозги да, соскочив с заплёванного пассажирского поезда, на котором трясётся большинство «честных и принципиальных» бедняков, запрыгнуть в экспресс, летящий в красивое завтра. Бизнес найти забойный? Махнуть в края, где большие деньги платят? Я – им: не торопитесь. Страшней всего, говорю, – оторваться от «корней» (не столько от семьи, сколько от родового духовного древа, питаемого малой родиной). Для любящих её припасла она, как заботливая мать, копи нетленных ценностей, кои глазами не различить, умом не всегда окинуть, лишь сердцем можно постичь. Порвал «пуповину» с ней – уподобился безвольным марионеткам, которыми управляют жажда денег и удовольствий, душегубы, надевшие маску друзей. Каждый рождён, твержу им не впервые, чтобы хотя бы камень положить на сооружение храма Господня. Как же вы будете созидать храм без духовной подпитки? Живите так, как Бог положил, не нарушая Его заповедей, Его воли, и получите в поддержку истинную радость и любовь, заступничество родных по крови и духу, а также молящихся за вас на Небесах родичей. Кажется, убедил сыновей!


4

– А ты сейчас о чём пишешь? – в ином тоне заговорил Виктор, обеспокоенный частыми вздохами, синими кругами под глазами и редкой прежде готовностью друга выпивать каждую рюмку «до дна». Но напрямую не спрашивал, ожидая, что тот сам всё расскажет.

– Мало пишу. В основном, стихи, тревожные, горькие… О бедной нашей России, для которой ничего не могу толкового сделать. И, знаешь, всё чаще овладевают мной мысли о том, чтобы уйти в монастырь. И там каяться не только в разводе, который выбил меня из колеи полностью. А также в смерти отца от рук хулиганов и младшего брата от передозировки наркотика, предотвратить которые наверняка мог, но не сделал этого, о чём я тебе уже как-то рассказывал. Покаяние на исповеди в храме не умалило, не стёрло моей вины… К тому же в монастыре, известное дело, крыша над головой будет, труд на свежем воздухе, скромный, но регулярный и полезный для организма стол. А главное – откроется прямой путь к Свету, пусть тяжёлый, но верный. Иначе придётся ехать к брату Семёну, просить временного пристанища в общей у его семейства и нашей матери квартире, устраиваться на работу в областном центре. Но не хочется обременять родных, а для газетной и журнальной работы что-то не нахожу в себе вдохновения. Какую-то другую стезю поискать? Сейчас вряд ли это удастся… Пока вот ночую у разных приятелей и друзей, в разных городах… Грешен: нахлебничаю, выпиваю много…

– В монастырь, говоришь? Тебе ли, хорошему поэту, журналисту, бросать работу со словом и идти в чужой, вряд ли сейчас спасительный для тебя, хотя и прекрасный, по-своему завидный мир? Знаешь, недавно в который раз читал я Гоголя «Выбранные места из переписки с друзьями». Не поленись перечитать и ты, найдёшь ответы на свои вопросы в письмах к графу Толстому, не Льву, конечно. Да вот хотя бы несколько строк прочту, – спохватился Виктор, увидев, что шестой томик собрания сочинений Гоголя так и лежит не убранным на письменном столе…

– Вот XX письмо, которое называется «Нужно проездиться по России». Цитирую: «Нет выше званья, как монашеское, и да сподобит нас Бог надеть когда-нибудь простую ризу чернеца, так желанную душе моей, о которой уже и помышленье мне в радость. Но без зова Божьего этого не сделать. Чтобы приобресть право удалиться от мира, нужно уметь распроститься с миром…» И вот дальше, слушай: «Монастырь ваш – Россия! Облеките себя умственно ризой чернеца и, всего себя умертвивши для себя, но не для неё, ступайте подвизаться в ней. Она зовёт теперь сынов своих ещё крепче, нежели когда-либо прежде»… Руслан, это же и про наше время, про нас с тобой… Читаю дальше: «Что ж? Разве мало мест и поприщ в России? Оглянитесь и обсмотритесь хорошенько, и вы его отыщите. Вам нужно проездиться по России…» Короче, Руслан, в монастырь всегда успеешь, если Господь действительно позовёт туда. У тебя сейчас другое предназначение – работать для России словом. Как и у меня…

И – повторюсь. Чтобы нам вновь не ошибиться в выборе пути, свыше уготованного России, чтобы уметь видеть не только внешнюю сторону, но и изнанку преобразований и событий, надо стараться быть ближе к корням русской культуры и духовности. Согласен? Вот и работай в этом направлении, у тебя это хорошо получалось. Дорожи своим литературным даром и внутренним видением истинного положения дел. Вот и я «со товарищи» взялся кое-что сделать для этого…

Усольцев поведал: группа работников культуры создала городскую программу «Малая родина». К её осуществлению подключили местную власть, газету, творческую интеллигенцию. Помогают нуждающимся художникам, не имеющим в спонсорах толстосумов, организовывать выставки, открыли в очищенном от хлама библиотечном «аппендиксе» литературный музей и гостиную, где собираются послушать писателей и поэтов любители изящной словесности, готовят к изданию краеведческий сборник, приводят в порядок, счищая наслоения пыли, архивы городского музея.

– Одна из наших задач, – добавил Виктор, – вернуть улицам прежние названия, куда больше говорящие об истории и особенностях города, чем фамилии революционеров. Почему, к примеру, улица Урицкого должна называться именем кремлевского упыря, а не по-старому – Суховязской? И если уж называть улицы именами известных людей, то их немало жило и в нашем городе. Начали понемногу увековечивать их память – открыли несколько мемориальных досок… Эту работу продолжим. Также намерены выпустить литературный альманах, собрав под одной обложкой с панорамной картинкой городского пейзажа лучшие творения местных литераторов, как живущих ныне, так и почивших. Вплотную этим занимается литературное объединение, которым руководит твой покорный слуга… Так что, брат, и в твоём городке, а в губернской столице тем более найдётся не одно подобное поприще, где твоё участие станет нелишним и полезным.

– Пиши – вот главное твоё занятие, – продолжил Виктор с некоторой вдохновенной горячностью. – Ты как раз этим и служишь России. Вот твои сборники часто читаю, пробирают до сердечного сбоя. Оставайся патриотом, борись за светлое завтра страны… Борись словом…

– Словом, приправленным солью…

– Что-что?! «Приправленным солью». Очень сильно сказано…

– Не мной, апостолом Павлом в послании к колоссянам. Так он характеризует благодатную проповедь о Христе… Сначала я хотел так назвать свой новый сборник, подготовка которого идёт сложно… Но потом подумал: дерзость неимоверная… Назову просто «Соль». Основа – стихотворение с таким названием. Послушаешь?


– Ты ещё спрашиваешь…


– Господи! Где взять сил

Волю не потерять,

Истину обрести,

Душу не замарать.

На сквозняке земном

Выстоять до конца,

За суетой и сном

Не изменить лица.

Если вокруг темно —

Слабому не спастись!

Всё, что наплетено,

Сразу не расплести.

Сущности простота,

Грешность и чистота,

Зёрна и сорняки,

Пламя на дне реки…

«Прежде спаси себя», —

Истина говорит.

Жизни густая соль —

Счастье моё и боль.


– Голос из души, согретый Божьим участием… – взвешенно оценил Виктор. И с доброй улыбкой добавил: – Может, тебе захочется в этот голос, полный грустного звучания, добавить звонкую, оптимистическую ноту? Про помощь слабому и грешному, которая приходит с молитвенным вопрошанием. В виде света с Неба, а не только «пламени на дне реки»? В виде прояснения правильного пути, твёрдости шага по нему?

– Спасибо. Хорошая подсказка… Учту.


5

Потом Руслан часто вспоминал весь тот разговор с другом, а точнее – его вдохновенный монолог. А также его советы. Неторопливо обдумывал. Даже не поленился сходить в библиотеку за книжкой Гоголя «Выбранные места…», внимательно перечитал послания к графу Толстому. Особенно ему врезались в душу слова о необходимости быть по-настоящему русским человеком и любить Бога…

«Поблагодарите Бога прежде всего за то, что вы – русский… Если только возлюбит русский Россию, возлюбит и всё, что ни есть в России. К этой любви нас ведёт теперь сам Бог… Нет, если вы действительно полюбите Россию, вы будете рваться служить ей… А не полюбивши России, не полюбить вам своих братьев, а не полюбивши своих братьев, не возгореться вам любовью к Богу, а не возгоревшись любовью к Богу, не спастись вам».

Вписывая это в свой блокнот, Руслан тогда вряд ли мог даже на миг, даже случайно представить, что совсем скоро эти глубоко задевшие и проникшие в душу откровения великого русского писателя, второго после Пушкина, станут ежедневным девизом его многомесячного крестоношения. И что к этим высказываниям он будет обращаться так же часто, как к молитвам.

Тогда, при чтении «Выбранных мест…», окрылил его и горячий призыв «проездиться по России». Гоголь этим самым предлагал своему другу Толстому самому разобраться в невиданном прежде разброде идей, мнений, верований, «пустых выводов» и «ничтожных заключений», разобщивших русских людей, сделавших их врагами друг другу. В XIX письме говорится о десятилетии, которое перевернуло общественную жизнь империи с ног на голову, породило страшный разлад в обществе, замусорив умы многих лживыми постулатами, слухами и сплетнями, наговорами.

«А сейчас не то же ли самое происходит?» – провёл Руслан параллель, весьма очевидную и подобную по сути. – 90-е годы – смутное безвременье для России, одна из страшных и трагических страниц её современной истории. И, если честно, сказав Виктору про здоровые силы, на деле вижу зачастую… одну лишь мрачную сторону, одни болезни общества, изъяны во власти, разруху в экономике… А вот Виктор разглядел и новую Россию, поднимающую голову, возрождающую святую Русь. Да, сквозь монастырское оконце вряд ли увижу я всю многообразную палитру, в которую окрасилась наша страна. Да и работа в такой газете, как наша районка «Светлый путь», уж точно не просветит и не вразумит меня, не укажет верную стезю для служения Родине. Гоголь предлагает сначала «проездиться по России», и в процессе этого путешествия облачиться в роль миротворца, чтобы содействовать всему доброму и не оскорбительно обличать неправду. Какая здравая и благодатная мысль даже сегодня!..»

«Но что это я?! – остановил Руслан ход возникших мечтаний, отрывавших его от земли. – Мне ли думать сейчас о каких-то поездках, путешествиях?! С пустой душой и головой, с пустым бумажником…» – горько подытожил он тогда свои размышления. И, несмотря на отповедь друга, решил всё-таки побывать в своём любимом монастыре на севере Урала, чтобы ещё раз проверить себя: иноком ему стать или всё же иначе содействовать своему спасению, служить Родине.


Глава XI. Август 2001 года.

Страшные отголоски девяностых


– Руслан, привет, – взволнованно говорила в трубку домашнего телефона коллега из местной газеты Оксана. – Мне только что звонили из управления социальной защиты, начальник, спрашивал твой телефон и очень негодовал. Ты написал в своей газете о фактах каннибализма среди местных беспризорников, по его словам, ославил наш город не то, что на всю область – на всю страну. Понятно, ему за это «влетит» первому. Я же сказала, что ты молодец. Нас бы за такой материал «съели с потрохами» в городской администрации.

– Он не говорил, что я в чём-то приврал, исказил факты?

– Нет, он сказал, что ты – чужак, не любишь Златогорск, а потому поступил непатриотично, написав такую статью.

– Мне казалось, что я пишу как раз из любви к Златогорску, ведь я не ограничился подачей «жареных фактов», а попытался разобраться, почему до такого неблагополучия доходят иные семьи, что группа мальчишек, голодных и озлобленных, бродяжничает, подстерегает по вечерам одиноких и беспомощных прохожих, нападает, избивает, грабит, издевается. Убив женщину, они отрезали от её тела кусок и поджарили на костре…

– Я читала статью. Не пересказывай. Мне жутко слышать об этом…

Руслан сам был потрясён и долго не находил себе места, узнав из лаконичной милицейской сводки о факте нападений на жителей шайки безнадзорных мальчуганов. В инспекции по делам несовершеннолетних ему удалось узнать некоторые подробности страшной вереницы детских преступлений. Собрав сведения о семьях «фигурантов», он отчётливо понял, что ниточка тянется из 90-х годов, когда на предприятиях города были массовые сокращения, а те, кто продолжал работать, месяцами не получали зарплату. Неблагополучие нарастало, как снежный ком. Дети вынуждены были бежать из дома и сами искали себе пропитание. Родители (те, кто постоянно пил), окончательно опустившиеся и деградировавшие, не искали их. Впрочем, о появлении новых беспризорников он слышал и в других городах, когда шёл по стране с крестом, заходя в редакции, социальные учреждения, беседуя с откровенничавшими людьми в электричках, во дворах домов, на папертях церквей.

Руслан ждал звонка из администрации Златогорска, из управления социальной защиты, но почему-то так и не позвонили. Наверное, подумал он, все же хватило чиновникам духа «проглотить горькую пилюлю» правды, не пытаться обелить себя и город.

Переживая за обвинение в «непатриотизме», а больше – за тех мальчишек, что озверели от домашнего неблагополучия, за их несчастных родителей, он вспомнил, как во время своего крестного хода познакомился с бедствующей семьей, в которой одна мама воспитывала троих детей, а затем побывал в социальном приюте для несовершеннолетних.


Глава XII. Апрель 1999 года.

Спасаемся детьми


1

Как-то в небольшом городке западной части России, на пути в Белоруссию, он в воскресный день, сойдя утром с ранней электрички на щербатом перроне у маленького с немытым полом и отсыревшими стенами вокзала, направился к храму, выделявшемуся среди невзрачных городских построек. Руслан увидел призывно сверкающие купола из окна ещё до прибытия на станцию, что, собственно, и побудило его сойти с поезда в этом городке. Очень обрадовался предвкушению помолиться на литургии, послушать колокольный звон, возможно, сотрапезничать вместе с прихожанами, поговорить со священником и верующими людьми. А главное – пройти по улицам с крестом, рассказать о своём духовном делании тем, кто проявит любопытство. Если повезёт, у кого-нибудь переночевать, а утром вернуться на вокзал и продолжить путь.

У церковной ограды, а также на паперти было много народа, просившего милостыню. Большей частью это были калеки и страдающие от алкоголизма люди с сине-восковыми лицами. И вдруг среди них он увидел очень красивую молодую женщину в поношенном пальтишке, вокруг которой вились двое маленьких детей – примерно шести и четырёх лет. Возле них на земле стояли металлические кружки, в которые горожане, шедшие на службу, редко и с неохотой бросали мелкие монеты. Руслан оторопел от такой картины – детишки были одеты куда лучше, чем их мать, но смотрели на проходящих мимо дядь и тёть грустными, просящими глазами, в которых без труда угадывался жуткий, слёзный блеск голода. Сердце сжалось при виде явно голодающих детей, причём довольно опрятных, таких же белокурых и голубоглазых, как их мама. Взгляды Руслана и этой женщины встретились. Оба сразу отвели глаза в сторону, смутившись и застыдившись. Женщине, видимо, стало стыдно своего униженного положения, а Руслану – того, что в России голодают и просят милостыню молодые матери с детьми, по внешнему облику благополучные, как эта семья. Так представилось ему в тот момент. А ещё он смутился потому, что почувствовал предательское шевеление в душе некоего не вполне чистого любования броской женской красотой – страстишки, которую познал во время учёбы в Литинституте, старался изжить молитвой и покаянием, но, видимо, так и не смог до конца сделать это.

Поставив крест у входа в храм, он попросил женщину приглядеть за детьми.

– Тяжеловат крест. Ребёнок может пораниться, если крест, сдвинутый с места, повалится, – сказал Руслан, на самом деле веря, что от креста беды детям не будет. Сказал только для того, чтобы как-то завязать разговор. – Я скоро вернусь.

Он, действительно, в храме пробыл недолго: молитва не шла из сердца, наполнившегося жалостью к молодой женщине и её детям. Не дождавшись окончания литургии, вышел на крыльцо, где снова увидел её среди толпящихся и просящих милостыню бедолаг, только с иным выражением лица – она явно радовалась его появлению. Дети же, словно окаменев, стояли возле креста. Увидев Руслана у входа, тоже заулыбались.

Прикинув, сколько у него в кармане денег, Руслан понял, что имеющейся суммы маловато для существенной помощи этой семье. Что делать? И тут осенило: встать рядом и бросить на землю шапку, благо весенняя погода позволяла обойтись без головного убора. Решился не сразу, ведь за несколько месяцев ношения креста он впервые прибегает к такому шагу – прежде его охотно приглашали к себе домой люди, с которыми сводил Промысел, давали в дорогу продуктов, денег. И всё-таки заставил себя сделать это, потеснив просящих подаянье и придвинув к себе крест. Может, и тут дадут, тогда и он ощутимо поможет этой женщине.

– Можно встану рядом? – спросил он у рдевшей от радости женщины. – Меня зовут Русланом. А ваше имя?

– Екатерина, можно Катя, – ответила она, и голос, едва дрожащий от волнения, тронул природной мелодичностью, редкой напевностью. В нём за налётом растерянности угадывались необычная красота звучания и мутивший рассудок соблазн. – Вы тоже нуждаетесь в деньгах, как я? Или делаете это по другой причине?

– По другой. Мне больно видеть, что такая миловидная женщина и такие опрятные детки просят у храма милостыню. Может, вам будет чуточку легче, если я помогу собрать для вас больше денег…

– Вы это делаете ради нас?! – произнесла она, и её глаза радостно заблестели слезами. – Не стоит, наверное. Мне очень неловко.

– Не переживайте. Всё нормально, – твёрдо сказал Руслан, и опустил шапку на землю перед собой. – Это, если говорить по правде, я делаю больше для себя… Не денег ради, а для души.

Вскоре из храма стали выходить горожане, и многие подходили к Руслану и Кате, прилично жертвовали, развязывая узелки, доставая кошельки и портмоне. Как раз из толстого кожаного портмоне была извлечена весьма крупная купюра и положена в шапку Руслана.

– Почему с крестом, молодой человек? – спросил солидного вида пожилой мужчина, богато одетый, пристально взглянув в глаза Руслана. Руслан понял, что на душе у обратившегося к нему человека тяжело и тревожно, и односложный ответ его не удовлетворит.

– Иду с крестом с Урала, сейчас направляюсь в Белоруссию, – ответил. – Где-то пешком, но большей частью передвигаюсь на электричках, реже – на попутных машинах. В поезда с крестом меня не берут…

– Не шутишь?! А зачем ты делаешь это?

– Для очищения души. Время сейчас тяжёлое, в жизни много духовной грязи, мерзкого и лживого в обольстительной обёртке. Вот и я поддался соблазнам, сломался, загрязнил душу смертными грехами, очерствел сердцем, хотя и верующий человек, – говорил Руслан в полный голос, видя, что к диалогу прислушиваются выходящие из храма прихожане. – А также иду с крестом, чтобы таким образом побудить людей, пусть немногих, молиться о России. Чтобы будущий президент страны был по-настоящему верующим, совестливым, одарённым от Бога человеком, вывел некогда святую Русь из разрухи.

– Вон оно что… – раздумчиво произнёс даритель. – Сломался, говоришь, загрязнил душу… Очиститься, значит, желаешь?

– Именно так, через покаяние, через ношение креста…

– А, знаешь, очень понятно и близко мне это. Сам хочу выкарабкаться из смрадного болота. Да непросто. Вот и прошу Бога. Крест, говоришь, надо нести… Может, и мне надо нести обязанность какую-то – помогать таким вот, как эта женщина с ребятишками… Вот тебе ещё денег. В дорогу…

Он вновь достал из барсетки портмоне, вытащил две красненькие российские и две зелёные американские купюры и бросил в шапку Руслана, а в кружку Катерины сунул пачку синеньких отечественных бумажек, окинув женщину и её детей взглядом, полным неподдельного сочувствия.

– Благодарю, – поклонился Руслан.

– Не стоит, – как-то просветлённо, легко улыбнулся российский барин и направился к чёрному «мерседесу». «Слава Богу», – произнёс в сердцах Руслан, глядя ему вслед.

В это время нищие выпивохи и больные, обступив Руслана, неотрывно смотрели в его шапку, из которой краснели и зеленели сводящие по тем временам с ума банкноты. Руслан спрятал их в карман, а из другого достал «деревянную» бумажную и металлическую мелочь и всю до рубля рассовал в сумки и руки оживившихся попрошаек.

– Теперь пойдёмте, – предложил он Кате. – По дороге зайдём в магазин, купим вам продукты. Остальные деньги возьмёте себе.

– Что вы?! – возразила и зардела румянцем его спутница. – На продукты ещё соглашусь, потому что, скажу честно, третий день дети и я практически ничего не едим, холодильник пустой. Но такую большую сумму, что дал вам этот богатый мужчина, не возьму. Это три моих месячных зарплаты, как минимум. Не заслужила я их, хотя очень молилась и плакала, когда решилась с детьми идти сегодня к храму. Со вчерашнего дня молилась, когда Господь меня вовремя остановил… не позволив наложить на себя руки… – она достала платок и вытерла слёзы. – Я несказанно обрадовалась, увидев вас. Как увидела, так сразу поняла: Боженька послал мне этого человека с крестом. Но потом стало вдруг стыдно за себя, такую ничтожную, падшую женщину, не достойную милости Божьей. По-настоящему поверила в Божие снисхождение ко мне и обрадовалась, когда вы до окончания службы вышли из храма и искали меня глазами, а затем встали рядом. В тот миг я испытала счастье, какого давно, может, никогда не знала раньше…

И продолжила протяжно и тихо, едва слышно, впитывая сердцем огромную, не вмещающуюся в неё радость:

– Продукты возьму, а денег мне благодаря вам и самой дали немало, а те, что у вас, вам самому больше пригодятся, ведь вы такое путешествие совершаете…

– Крестный ход…

– А куда идёте?

– Сейчас доеду до Брянска, оттуда – в Смоленск, затем – в Барановичи и далее – в Слоним, к чудотворной иконе Богоматери «Жировицкая». Очень к сердцу пришёлся мне её чудотворный образ, о котором много читал. Хочу там благословиться у Матери Божией на обратный путь. Затем планирую из Курска – если Бог даст! – добраться до Воронежа, оттуда – в Задонск, к святителю Тихону. Необычайно целителен для души его покаянный канон. Вместе с канонами ко Спасителю и Богородице он выворачивает душу наизнанку, помогая соскребать и вытряхивать духовную грязь. Кроме того, в тамошнем монастыре, слышал, живут мои земляки-уральцы. Хочу встретиться с ними. Помолившись там, отправлюсь дальше: на Елец, Липецк, Саратов…

– Но вы сказали сейчас страшную вещь, – с трудом, медленно произнёс Руслан, борясь с чувством осуждения. – Что готовы были решиться на самоубийство. И это при двух маленьких детях?!

– Вообще их у меня трое, старшая дочка – школьница. Просить милостыню у церкви она не пошла, заупрямилась, заревела, одна сидит дома… Плачет, наверное, – не до уроков и кукол – кушать хочет.

– Ведите скорей в магазин. Пока идём, расскажете, что случилось.


2

Набив три пакета купленными продуктами, Руслан самый лёгкий предложил нести Кате, а два тяжёлых перехватил через прорезы бечёвкой, чтобы самому взять одной рукой. Его вещи находились в рюкзаке за плечами. Автобуса ждать не стали: на остановке было много народа, с крестом не вошли бы точно.

– До моего общежития всего две остановки, – сказала спутница.

Шли они не так быстро, как ходил обычно Руслан, удерживая крест, лежащий на плече, двумя руками. Теперь приходилось держать его одной рукой, напрягая мышцы, чтобы не соскальзывал. Но это неудобство как-то сразу забылось, когда женщина после его повторной просьбы начала рассказывать, что с ней произошло.

– Три недели назад меня уволили, – говорила она, запинаясь. – Точнее: предложили, очень настойчиво, написать заявление по собственному желанию. Вроде как сократили, хотя сократить по закону не имеют права. Работала я медсестрой в спортивной школе, был у меня свой кабинет на стадионе. В последние месяцы финансирование школы практически прекратилось. Большая часть тренеров уволилась. Количество детей, занимающихся в секциях, заметно уменьшилось. Вот руководство решило, что медсестра школе уже не нужна.

Катя, остановившись, позвала детей. Когда они подошли, сказала, чтобы не убегали далеко вперёд, выдала им из своего пакета булочки с повидлом, которые они с жадностью схватили и начали усердно жевать. После этого, шагая рядом с Русланом, продолжила:

– Соревнований не стало. И раньше травм было немного, а теперь, если кто и ушибётся, тренеры сами оказывают первую помощь, используя зелёнку, лейкопластырь и таблетки, что берут в моём кабинете. Расчёта мне не выдали, не вернули и долг за последние месяцы. Сказали: как только деньги поступят, известят. Но вот уже три недели из бухгалтерии ни слуху ни духу…

Она всхлипнула. Достала носовой платок…

– Пока работала, кое-какую зарплату всё же получала – руководство входило в моё положение многодетной матери. В управлении соцзащиты, также с перебоями, выдавали пособие на детей. Да, в этом городе у меня живут родители-пенсионеры. Считают меня непутёвой, проституткой, но, когда уволилась, они выложили все свои скудные сбережения. И вот три дня назад у меня не осталось ни рубля, не было продуктов. Пошла я к отцу своих детей – двух последних, а первая дочь от другого мужчины. Просила помочь чуть ли не на коленях. У него другая семья, ребёнок от законной жены (мы с ним нажили двоих детей, так и не расписавшись), на работе зарплату ему так же выдают по чайной ложке. В общем, отказал он мне, даже не предложил крупы, макарон, консервов. В общежитии обратилась к соседке за помощью – мне дали только полбуханки хлеба и литровую банку солёных огурцов. И то со скрипом, поскольку солёности – неприкосновенный запас от похмелья. Тогда я и решила уйти из жизни, подумав, что государство найдёт после этого средства на содержание моих детей. И большой долг за общежитие мне простится…

Пока Катя так рассказывала, утирая слёзы давно влажным платком, дети бежали впереди и за обе щёки уплетали большие булки с повидлом. Они радовались, смеялись своим незамысловатым шуткам-пустяшкам, оглядываясь на Руслана и вожделенную ношу в пакетах. Руслан сам еле сдерживал слёзы, слушая Катю. Разделить радость детишек был не в силах.

Два девятиэтажных здания общежития как-то нелепо, несоразмерно возвышались над низкорослыми серыми пятиэтажками и бледно-оранжевыми, с потрескавшимися стенами, двухэтажными домами послевоенной постройки. Чем-то тоскливым, щемящим душу повеяло от этой картины. «Вот здесь распрощаться бы с Катей, дав ей денег, и пойти с крестом по городу, найти спокойное место для ночлега», – мелькнула «спасительная» мысль. Пришлось обуздать её решительно: «Нет, надо как-то иначе, посерьёзней помочь этой женщине, поверившей в помощь от Бога, и её детям!»

– Когда завод работал в полную силу, он совместно с горисполкомом построил эти два общежития, – стала охотно рассказывать Катя, когда Руслан сменил тему разговора. – Вместе с семьями молодых рабочих сюда селили и бюджетников: врачей, учителей, медиков. Так поселилась здесь и я, поругавшись с родителями, которые устали делить свою «двушку» с моей семьёй. Может, отчасти поэтому Павел на мне и не женился, что своей квартиры у него не было, а в одной с моими родителями жить было невозможно из-за тесноты. Теперь со своей законной он живёт в «однушке», доставшейся его жёнушке по наследству от бабушки. Втроём им там вольготно…

Лифт не работал. На девятый этаж Катя, её дети и Руслан с крестом и тяжёлыми пакетами поднимались по заплёванным, замусоренным лестничным маршам. На тех площадках, где горели тусклым светом мигающие лампы (их даже днём не выключали, забыв про экономию), взору Руслана представали ошарашивающие настенные рисунки с непременным изображением гениталий и надписями, которые даже повидавшим жизненной грязи взрослым читать противно.

– Давно не работает лифт? – спросил Руслан, мысленно сравнив увиденное с иллюстративными картинками ада в какой-то книжке.

– С неделю, наверное. Сколько ни ходили к коменданту, ответ один: ждём ремонтников, протрезвятся – придут. Так она отшучивается. На самом деле – нужна какая-то запчасть, во всём городе её нет. Ждут, когда оплатят и привезут из другого.

– Лифт не работает – не беда, – тяжело вздохнула Катя. – Настоящая беда – постоянные перебои с водой на верхних этажах. Ни постирать, ни помыться в душе. Чтобы приготовить обед, бежишь с кастрюлей на нижние этажи, если не запасёшься водой с ночи. Давления в трубах не хватает – вокруг пятиэтажки, забирающие всю воду. Когда строили эти девятиэтажные здания, не рассчитали, говорят, диаметр труб, а всё время гонять насосы, видимо, дорого. И без того квартплата высокая – ни в комнатах, ни на этажах нет счётчиков, за коммунальные услуги начисляют по нормативам… Чтобы помыться в душе, приходится вставать в четыре – пять утра, так как до нашего этажа вода доходит только поздней ночью. Помоешься, постираешь самое необходимое, заодно воды наберёшь в ёмкости.


3

Когда вошли в комнату, на Руслана как-то дико, испуганно взглянула девочка, сидевшая на полу.

– Маша, не бойся. Этот дядя добрый. Он купил нам много продуктов. Сейчас я буду готовить обед. А ты возьми из пакета колбасу, нарежь себе, Виталику и Оленьке. Перекусите пока с хлебом. Только много не ешьте – животы скрутит.

– Давайте я нарежу и колбасу, и хлеб, – предложил Руслан. – Маша ещё не такая большая, чтобы ножом орудовать.

– Что вы?! – возразила Катя. – Я, когда ещё работала, только через три часа возвращалась домой после её прихода из школы. Она и картошку почистит для супа, и воду в электрическом чайнике вскипятит, чай попьёт с бутербродом. Самостоятельная девочка. Этих-то двоих в детском садике накормят. Они спокойно ждут, когда что-то сварю. И Маша, перекусив немного одна, вместе с ними терпеливо дожидается…

Оглядев небольшую комнату, Руслан не без сочувствия подумал о тесноте, о том, что свалка вещей, давно требовавших стирки, до невозможного сузила здесь жизненное пространство. Стало вдруг тоскливо. Захотелось скорее на улицу, на простор. Шагать дальше, дышать полной грудью. Но следовало чем-то помочь этой женщине и её детям.

Заметив померкший взгляд Руслана, Катя залепетала, оправдываясь и жалуясь:

– Да, теснота ужасная. Свободного пятачка в комнате нет. Вещи вынуждены в углу горой сваливать, потому что ещё один шкаф ставить некуда. Для письменного стола также места нет – дочка на полу уроки делает. Готовлю я в комнате и всё время боюсь, чтобы маленькие дети, резвясь, не задели электроплитку, не обожглись кипятком. Выпускать их в коридор опасаюсь: простудятся от сквозняков, испугаются пьяных мужиков. Представляете, сосед угрожал изнасиловать меня. От него, пьяницы, ушла жена. Он приводит разных «синявок». Они украли у меня забытые на подоконнике в коридоре полотенце и мыло, туфли, что стояли у порога. Я высказала ему претензии по этому поводу. Он рассвирепел и стал орать, при моих детях. Причем таким дурным бывает всё чаще, заявить же на него в милицию – себе дороже…

– Вы раздевайтесь, садитесь на табурет, только сбросьте с него вещи, – стараясь изменить своё настроение, заметила хозяйка и улыбнулась. – Дети покажут вам, как они рисуют. А ну, малышня, покажите дяде Руслану свои шедевры…

– Почему на кухне не готовите?

– Хотите – посмотрите, что у нас на этаже осталось от кухни – курилка и злачное место, где мужики собираются выпивать… – Катя снова вернулась к невесёлому тону, и Руслан пожалел, что спросил про кухню. – Какая готовка без воды?! Плита электрическая давно не работает. Уговариваем коменданта даже не закрыть наглухо – бесполезно, ломали и вышибали не один замок, а вообще забить вход в кухню досками, чтобы алкаши там не собирались. Комендантша говорит: по технике безопасности и нормативам проживания в общежитии нельзя.

Съев по паре бутербродов, запив соком, дети обратили внимание на Руслана. Подошли с рисунками. Руслан говорил с ними, то и дело поглядывая на Катю. «Слишком красивая для такой общежитской обстановки! Однако не всё, наверное, так однозначно в её драме, чтобы все эти тяготы были просто нелепым стечением неблагоприятных обстоятельств. Может, ещё что-то расскажет…» – подумал он.

Разговор, действительно, состоялся после обеда. Когда все наелись вермишели с тушёнкой, выпили чая с пряниками, дети, набрав в руки конфет, отправились в один из углов комнаты играть, раскопав из-под брошенных на пол одеял и подушек машинки, кубики, куклы. Катя, подсев ближе к Руслану и стыдливо зарумянившись, спросила:

– Вы женаты?

– Разведён. Разве бы я отправился в такой длительный крестный ход, оставив дома жену и детей?! Мы, к сожалению, развелись и разъехались по разным городам.

– Такой хороший человек, и один?!

– Откуда вы знаете, что хороший? О себе я так не думаю…

– То, что вы добрый и смелый – вижу. Другой не отправился бы в такой долгий и трудный путь с тяжеленным крестом, не стал бы просить милостыню, чтобы помочь одинокой женщине и её детям…

– Не так всё это!.. Не думайте, что если я хожу с крестом, то почти святой, не так плох, как иные мужчины в наше время – бездельники, хитрецы, блудники, паразиты или альфонсы. Увы, Катя, – и говорю это, нисколько не рисуясь, – всё это в той или иной мере есть и во мне! От тех мужчин, которые пьют, изменяют жёнам, бьют женщин и детей, отличаюсь только тем, что у меня это в прошлом. И за это я непрестанно прошу у Бога прощения, стремлюсь исправить своё мерзкое «нутро». Однако так и не искоренил в себе себялюбца и краснобая, а в душе, несмотря на долгое покаяние, так и не изгладились до конца качества прелюбодея и пьяницы, от которого ушли жена и дети… Видимо, настолько велики перед Богом эти мои грехи, что Он пока не прощает меня…

Помолчав, немного пожалев о сказанном, добавил:

– Я, наверное, ни в какой крестный ход не пошёл бы, имея другую возможность стать лучше, быть ближе к Богу, служить людям. Работал учителем, затем журналистом. Но первую профессию оставил сам. По сути утратил безвозвратно, так и не приняв формальную, «бюрократическую» сторону учительства, когда требуют составлять многочисленные отчёты, писать многостраничные планы… Из второй профессии изгнали с позором. Устав писать под диктовку редактора и пресс-секретаря главы администрации, всё больше стал вставлять в тексты своё видение событий, то, что шло от тревоги и боли за наш народ, за страну… Это стало раздражать местную власть. Для увольнения нашлось и вполне благовидное основание: моё якобы систематическое пьянство. Скрывать не буду: иногда приходил на работу с похмелья…

Руслан, видя, как внимательно его слушает Катя, продолжил:

– Ещё в некотором роде писатель, точнее поэт. Но такая профессия в нашей стране для немногих, по-настоящему одарённых людей, понимающих, Кто наделил их писательским талантом и перед Кем они ответственны за применение этого дара. А в любителях ходят тысячи. Причём многие имеют корочки Союза писателей и творят, в основном, для самолюбования и славы. Вот и я в пользе своих немногочисленных рассказов и прорвы стихов для читателей не вполне уверен… Да, забыл: несколько месяцев прислуживал батюшке в храме, писал иконы. Трудно было, сил духовных не хватало… Не дорос, наверное, до этого поприща…

Помолчав, ещё больше потускнел взглядом и покраснел лицом от мысли, что распушил хвост перед красивой женщиной. Но, произнеся про себя Иисусову молитву и вытеснив из груди недовольство собой, с улыбкой закончил непривычно длинный монолог, резко смягчив интонацию голоса:

– Но, прошу, не будем обо мне: вряд ли это интересно. Что у вас с личной жизнью? Если не хотите, не рассказывайте…

– Наоборот. Давно хотела пойти в храм исповедоваться в своих блудных грехах. Но времени всё не было. А вернее: стыдно мне священнику-мужчине говорить об этом, смелости в себе не находила. Вот вы не батюшка, и вас я почему-то не стесняюсь. Наверное, потому что вы, думаю, меня поймёте больше. Как обычный, не без греха человек. Могу рассказать всё, как на духу…

– Батюшки тоже не святые. Но, исповедуясь перед ними, вы имеете надежду на прощение от Бога. А я могу только посочувствовать, пожалеть, утешить…

– А мне этого, может быть, сейчас больше всего надо. Так как прощения я не заслуживаю. Это не прощается…

– Всё прощается. Кроме хулы на Духа Святого и самоубийства…

Она, изменившись в лице и тихонько плача, стала рассказывать про своих мужчин. Меняла их не потому, что искала плотских утех, а потому что очень хотела выйти замуж. Знала, что внешне очень привлекательна, надеялась броской красотой и сексуальностью привлечь суженого. Но почему-то многие её бросали. Особенно обижена она на первого мужа, который развёлся с ней из-за её мнимой измены. По её словам, не измена это была, скорее, изнасилование, но ревнивый муж не стал разбираться. Собрал вещи и ушёл. Уехал на Север, сначала присылал деньги, потом перестал, сменив место жительства и работы. Иск на алименты она не подала, поскольку точно не знала, куда переехал и в какую организацию устроился бывший супруг.

Павлу, от которого родила впоследствии Виталика и Оленьку, она очень понравилась, когда увидел её в гостях у семейного приятеля. Он хотел жениться, но почему-то не решался. Тогда она взялась форсировать событие и родила от него ребёнка. Не помогло. Продолжали встречаться на квартирах у знакомых, на базах отдыха. Тогда Катя решила пойти ва-банк: родила вслед за сыном дочь. Павел переехал в квартиру родителей Кати, но больше месяца не выдержал. Встречи становились всё более редкими. И прекратились, когда он познакомился с Ларисой и женился на ней.

– Потом были красавцы-спортсмены. Были коммерсанты, но вот материальной поддержки от них выпросить было трудно. Хотя я и уступала им только потому, что хотелось сытно накормить детей, одеть их лучше…

– Наверное, Бог хотел, чтобы вы не прельстились этим … способом… улучшить своё материальное положение, не жили этим… пагубным занятием. Вот и не давал вам за это греховное падение благополучия. Иной у вас путь…

– Я это поняла не так давно, а вчера, когда решилась идти к храму просить милостыню, и особенно сегодня, увидев вас с крестом, утвердилась в этой мысли. Спасибо вам, Руслан, что помогаете мне изменить себя…

Катя говорила это, глядя на странного гостя широко раскрытыми, светящимися глазами. Как на ангела-хранителя.

– Это коснулась вас благодать Божия, – отвечал Руслан. – И всё же: что произошло, что вас остановило перед роковой чертой?

Катя молчала. Потом встала, подошла к шкафу и достала из-под стопки чистого, выглаженного белья картонную иконку.

– Вот святая великомученица Екатерина. Видите, на лице и одежде следы от слёз. Приглядитесь…

– Да, вроде что-то есть…

– Так вот, эти слёзы я увидела на иконе впервые месяца три назад. Я брала ватку и собирала их. Это была непонятная влага, ничем не пахла. На этажерке, где стоят, видите, и другие иконки, сухо. Это не вода. А вчера, перед тем, как выпить горсть таблеток, отвела детей к соседке, чтобы они поиграли с её ребятишками, взяла в руки икону, чтобы в последний раз помолиться перед ней, попросить у святой прощения. Как вдруг вижу: она плачет кровавыми слезами. Была кровь, натуральная. Ей-богу, не фантазирую: я медик, разбираюсь… И только тогда я опомнилась. Знак мне это, последнее предупреждение. И твёрдо так сказала себе: никогда и ни за что не буду передним местом зарабатывать на хлеб. Лучше милостыню пойду просить… И как только пришло это спасительное намерение, слёзы на иконе высохли. Только слабый след от них остался. Тогда и спрятала иконку в шкаф – как драгоценную реликвию…

– Какая вы счастливая: чуда удостоились! – Руслан взял и поцеловал маленькую картонную святыню, перекрестился. – А иконку-то поставьте лучше на этажерку, где стояла. Святая и дальше будет помогать вам, если молиться не перестанете.


4

– Коменданта сегодня можно увидеть? – спросил Руслан. – Хочу поговорить о вашем соседе, но так, чтобы ему прозрачно намекнули о непотребном поведении, пригрозили милицией, и при этом он не догадался, от кого поступила жалоба. И спросить у коменданта хочу: может, мне удастся в общежитии переночевать?

– Комендантша Валентина Петровна, она просит нас называть её администратором, сегодня отдыхает. Увидеть её сможете завтра утром. Насчёт ночлега не волнуйтесь. Я уже подумала об этом. Есть у нас на пятом этаже комната, бывшая игровая для детей, а затем инициативной группой одиноких и разведённых женщин переделанная под… гостиничный номер. Вижу неодобрение в ваших глазах. Да, комната для свиданий. Но не совсем в том смысле, о чём можно подумать. Много в общежитии таких женщин, как я, которые устали от одиночества, хотят найти настоящую опору в жизни в виде порядочного мужчины. Да, иногда требуется уединиться с таким мужчиной, который внушает уважение, отстраниться от разъедающего душу быта, ссор с соседями, от криков и плача детей. И вовсе не обязательно, чтобы свидание заканчивалось постелью.

– А комендант знает об этой комнате?

– Знает, конечно. Но ведь она тоже баба. И понять горести и нужды одиноких женщин может. Если приходит комиссия, у неё есть нормальное объяснение: комната для иногородних гостей, которые приезжают к родственникам, проживающим в общежитии. И это правда. Случается, в этой комнате ночуют чьи-то родители, приехавшие издалека, чей-то брат, друг и так далее.

– А вы пользовались этой комнатой?

– Грешна, раза три ночевала здесь с кавалерами, не оправдавшими мои надежды, отведя детей к родителям. Там чисто, красиво, как в гостинице: холодильник, электрочайник, диван, тумбочки со свежим бельём, журнальный столик с телевизором, туалет и душ.

– И кто это всё оборудовал, содержит?

– Инициатором стала Танька с пятого этажа, такая же разведёнка, как я, только с двумя детьми. Работает она в заводской охране, бойкая, красивая баба. Сбросились мы тогда – человек двадцать с двух зданий общежития – наняли рабочих. Они отремонтировали комнату, провели трубы из кухни, благо она по соседству. Оборудовали душ, поставили новый унитаз. Кто-то не пожалел почти нового дивана, кто-то – холодильника, телевизора, их, правда, пришлось сначала починить. Тумбочки и журнальный столик купили. Вот и устроили райский уголок среди общежитской грязи и бедлама. Уборкой и стиркой белья занимаемся по очереди, по графику. Продукты, вино – своё. Потом я схожу к Таньке и возьму у неё ключ.


5

На следующий день, утром, Руслан, полночи молившийся и переживавший, что ночует в духовно нечистом месте, поговорил с комендантшей, пообещавшей приструнить грубияна и бабника, угрожавшего Кате изнасилованием. Затем, взяв крест, пошёл пешком в редакцию городской газеты, привлекая внимание прохожих. К нему подходили некоторые, спрашивали, в своём ли он уме, а, поняв цель его крестного хождения, поддерживали высказываемые им мысли, но больше жаловались на тяготы жизни. В разговоре с ними Руслан уточнил, как найти редакцию.

На втором этаже здания, в котором на первом размещалась типография, постучал в дверь с табличкой «Отдел писем, социальной и культурной жизни». В кабинете познакомился с журналисткой примерно такого же возраста, как он. Представившись коллегой, быстро нашёл с ней общий язык. Правда, когда речь зашла о его крестном ходе, лишь тогда она обратила внимание на большой металлический крест, с которым Руслан вошёл и который поставил у стены, пока она сидела, уткнувшись в печатную машинку. Сильно удивилась, стала расспрашивать. Сказала, что подготовит основательный материал о нём. Как только записала на диктофон его лаконичный рассказ, который повторялся в разных редакциях, отличаясь незначительными деталями, Руслан заговорил о своей вчерашней знакомой, её бедственном положении и голодающих детях, просил помочь.

– Таких бедствующих семей у нас много, – с неподдельной, искренней печалью заметила журналистка. – Наверное, как и по всей стране. Городские власти пытаются что-то сделать для многодетных, неполных семей, в которых голод – частое явление, но помощь до многих не доходит. Что касается общежитий, о которых вы сказали, недобрая слава о них ходит давно…

И нарисовала картину, в общем-то знакомую Руслану, типичную для многих семейных общаг. Сначала было так, как в фильмах: жили большой дружной семьёй – вместе праздники отмечали, на генеральные уборки и субботники выходили, свадьбы и юбилеи справляли. Работали все кухни, бытовые комнаты, игровые. Потом бардак начался. И во многом оттого, что селить в эти внешне привлекательные здания стали уже не передовиков производства, а большей частью незадачливых одиноких людей, выпивох, откровенно плюющих на правила проживания в общежитии. Завод и администрация города всё меньше денег выделяла на ремонты. Облупилась краска на стенах, разбитые окна в коридорах стали забивать фанерой.

– Потоком пошли жалобы в нашу газету на отсутствие лампочек, воды, элементарной чистоты, завышенную квартплату. Я лично не раз писала о проблемах этих общежитий. Впрочем, многое зависит от самих жильцов. На тех этажах, где захотели, сохранили кухни с оборудованием, стирают и сушат бельё в бытовках. Следят за чистотой в коридорах, берегут стены и окна, лампочки не выкручивают. Однако таких уголков прежней общежитской жизни осталось, надо признать, немного.

– Неблагополучие – почва для трагедий… – произнёс вслух Руслан, вспомнив вчерашний рассказ Кати. Но продолжать не стал, понимая, что ему было доверено очень личное, не предназначенное для уха кого-либо другого…

– Это точно. Не так давно в одном из этих общежитий был пожар, вынудивший молодую женщину выброситься с ребёнком с седьмого этажа. Хуже всего то, что даже тем, кто давно живёт здесь, редко «светит» новоселье в собственной квартире. Это порождает апатию и отчаяние, толкает к пьянкам, распутству и суициду. Один мужчина закрылся в комнате с детьми, поджёг вещи. Потом пожалел детей – выпустил, соседи спасли и его.

– Что касается этой Кати, о которой вы рассказали, я вспомнила социальный приют для несовершеннолетних, – продолжила коллега. – На днях была там, директор пожаловалась на очередную «головную боль»: пожилая фельдшер уволилась – нервы, видимо, сдали. А толкового медика заманить в их учреждение сложно: зарплата невысокая и выдают с перебоями, контингент подопечных непростой. Могу позвонить, предложить вашу протеже…

– Позвоните. И, знаете, если станет колебаться и попросит рекомендаций, поручительства, скажите, что они будут. С Катей приду я. Может, вместе уговорим взять на работу эту невезучую женщину, но хорошую мать…

Так и случилось. Директор приюта с неохотой выслушала просьбу корреспондента трудоустроить многодетную мать, которая одна воспитывает троих детей. Но принять и поговорить согласилась.

После обеда Руслан пошёл в приют вместе с Катей. Крест оставил в её комнате, поставив в угол за кучей белья.


6

По дороге Руслан обдумывал, как задобрить директора, что сказать и сделать, чтобы Катю приняли на работу. Ничего лучшего не придумал, как расположить к себе общественную маму трудных детей, выступив перед ребятами и воспитателями с рассказом о своём крестном ходе, а сначала без возражений и нетерпения принять всё, что скажет она в любом расположении духа. Действительно, настроение у Тамары Яковлевны, как представилась женщина лет пятидесяти пяти, полноватая, с измождённым усталостью лицом, оказалось не лучшим.

– Если честно, не до кадровых мне сейчас вопросов и не до разговора с вами, – призналась она, всем своим видом показывая, что текущих, неотложных дел невпроворот и на беседу просто нет времени. – Как вас, Катя? Не могли бы вы прийти ко мне завтра, а лучше – послезавтра…

– Сделаем, как вы скажете, – за Катю ответил Руслан. – Только я хотел вам предложить такое, скажем, культурное мероприятие: могу выступить с рассказом о своём путешествии по стране. Наверное, это будет интересно ребятам и педагогам. Точнее – о крестном ходе. Иду и езжу с металлическим крестом, который сейчас оставил в общежитии, где живёт Катя. Я не обманываю. Вот некоторые из газетных публикаций из разных областей и городов, где я был. – Он достал из рюкзака картонную папку, из которой извлёк вырезки из газет с заголовками «С крестом по стране», «Крестоходец всея Руси» и другими, с его портретами и изображениями, как он идёт с большим крестом на плече.

Директор как-то обмякла, взяв в руки документальные свидетельства того, что сказал ей сейчас странный посетитель.

– Я тоже верующая, – произнесла уже спокойно. – И на должность директора согласилась, только получив благословение своего духовника. Два года назад наше учреждение возникло как филиал местного детского дома. Отделившись полностью, стало социальным приютом для детей и подростков. Сначала финансировалось плохо, потому удручало убожеством и нищетой. Ребята делали домашние задания, стоя на коленях, потому что не было стульев. Обеды приносили из столовой детского дома. Благодаря молитвенной и прочей поддержке православного прихода, сестёр милосердия и настоятеля, который является моим духовником, не сломались, не упали духом, обрели меценатов, а вскоре ощутили помощь и от местной власти. Теперь, к примеру, нас с лихвой обеспечивают молочными продуктами, рыбой, крупой. Решена проблема с мебелью, средствами санитарной уборки. Господь не оставляет, видя искреннее стремление коллектива дать обездоленным детям максимум возможного. Только вот душевных сил часто недостаёт.

Тамара Яковлевна вздохнула, присела на стул. Продолжила:

– Детей привозят не только из неблагополучных семей, но также из разных криминальных мест. Например, с бензоколонок, где они моют машины, воруют горючее. Со скандально известного перекрёстка на выезде из города, где парни-подростки предлагают водителям транзитного транспорта малолетних девочек, а то и себя для любителей «клубнички». Представляете, с каким контингентом имеем дело, какие крепкие нервы тут нужны всем сотрудникам, какое терпение и какую любовь к этим несчастным. Вот, Катя, – она взглянула на спутницу Руслана, – согласитесь работать с нашими, далеко не идеальными, воспитанниками, некоторые из которых только случайно не угодили в спецшколу?..

– Согласна, – ответила Катерина, преодолевая внутреннюю панику, не ускользнувшую от глаз Руслана. – Прежде я работала медсестрой в спортшколе. Там ребята тоже из разных семей, есть и хулиганистые, но тренеры их держат в узде, дисциплина в секциях налажена… Но вот вчера, после того, как просила милостыню у храма и встретила там Руслана, приняла твёрдое решение: приму любую работу, лишь бы дети были сыты. Приму, так как поняла – не я выбираю, Бог даёт…

– Я почему сегодня заведённая, за что простите меня? – как-то уже по-матерински заговорила Тамара Яковлевна. – С утра к нам поступили пятеро разновозрастных детей из одной семьи. Их 35-летнюю мать на днях осудили на восемь лет колонии за умышленное убийство четырёхмесячной дочери и жестокое обращение с другими детьми, за неисполнение родительских обязанностей. Она, мать-одиночка, на несколько дней оставила грудного ребёнка без ухода и кормления – пропивала полученное накануне пособие. Исчезла из дома на длительное время, осознавая, что остальные дети одни не прокормят малышку, поскольку сами скитаются в поисках еды. Девочка умерла от голода. Её нашли в грязном белье, где от испражнений завелись черви…

Тамара Яковлевна, сжав губы, снова тяжело вздохнула, продолжила не сразу:

– Сил нет думать об этой семейной трагедии. А она никак не выходит из головы. Давит всё в груди – хоть реви. А мне работать надо, расскажу, что знаю, может, хоть этим немного успокоюсь…

Она устало положила руки на колени. Колючее выражение глаз смягчилось, взгляд наполнился бездонной грустью…

– Эта женщина приехала в наш город из Белоруссии. Вместе с сожителем, который вскоре умер от туберкулёза. Устроилась в столовую посудомойкой и уборщицей, получила трёхкомнатную неблагоустроенную квартиру. Но работала недолго – попойки ей нравились больше, чем труд. Больше, чем домашние хлопоты и воспитание детей, рождённых от разных мужчин. Потому и продала квартиру и переехала с детьми в бывшую баню, что тяга к горькой стала смыслом её жизни.

Дети при этом были помехой: они просили есть, нуждались в заботе. Когда они надоедали ей, разгневанная мамаша брала в руки палку или кочергу и «учила» уважать себя. В последнее время часто доставалось старшим – девятилетнему и восьмилетнему мальчуганам, которые зарабатывали деньги на заправочной станции и не всегда отдавали их матери, тратили либо на сладости, либо на продукты для младших сестёр и брата. Матери же не хватало на спиртное.

Тамара Яковлевна выпрямилась на стуле, перевела дыхание и вновь мысленно на чём-то сосредоточилась. Потом встала, обозревая свой стол, что-то ища на нём глазами, чтобы, видимо, показать Руслану и Кате. Наконец, взяв с краю одну из папок, достала сшитую стопку бумаг, стала листать, читая про себя подчёркнутые красным карандашом места. Наверное, приговор суда, подумал Руслан.

– Судебно-медицинская экспертиза признала убийцу собственного ребёнка вменяемой, но вполне нормальной назвать её нельзя, – продолжая перебирать листы, проговорила директор. – Сужу по выступлению на суде инспектора по делам несовершеннолетних и своим впечатлениям. Когда попросили подсчитать, сколько денег надо отдать за четыре буханки хлеба, она не ответила. Имея восемь классов образования, плохо читает и пишет. Зато в ценах на водку разбирается хорошо.

Руслан внимательно слушал и всё больше сострадал. Особенно, когда директор заговорила о детях матери-пропойцы. О том, что все они, по заключению врачей, страдают олигофренией в ранней стадии. Из-за полного равнодушия родительницы к их здоровью и развитию унаследованное заболевание усугублялось. Старшие мальчики не учились, хотя по возрасту должны были ходить в начальную школу. Основным их занятием до работы на бензоколонке были бродяжничество и попрошайничество. Самый младший трёхлетний мальчик не умеет говорить. Они всегда ходили грязные, болели чесоткой, не знали, что такое помыться с мылом и лечь в чистую постель. Баней для них было озеро, постелью – тряпьё на полу.

Директор снова стала листать документы из папки, просматривать записи и пометки карандашом на полях.

– Многое мы узнали от инспектора, энтузиастки своего дела, глубоко переживающей за каждую такую семью, – поведала Тамара Яковлевна, желая, видимо, объяснить, почему так обстоятельно рассказывает печальную историю этой семьи. – Кроме того, обычно в суде, в инспекции по делам несовершеннолетних я прошу копии обвинительных заключений или приговоров и потом с социальным педагогом, воспитателями внимательно изучаем их, чтобы понять, с кем будем иметь дело, когда дети из таких семей появятся у нас. Часто в беседе участвует батюшка – мой духовник, сёстры милосердия. Они советуют, какие методы воспитания более приемлемы, чтобы не травмировать ещё больше надломленные нищетой, побоями, голодом, жестоким обращением родителей детские души, как согреть их нашей любовью, заботой.

Тамара Яковлевна заговорила тише:

– И как постепенно прививать этим деткам интерес к Богу, церкви, когда крестить некрещёных. Случается, батюшка в наших стенах причащает одновременно и нас, взрослых, и некоторых наших воспитанников. А также я выписываю в отдельную тетрадочку имена беспутных, опустившихся родителей или родственников, стараюсь узнать, крещены ли они, и потом мы молимся о них. И дома, и в храме. И нередко помогает… Вот и о заблудшей Евгении будем все молиться… Да вразумит её Господь, пересмотрит она в заключении свою жизнь, исправится, вернётся в дом свой не как в звериное логово, а как в лоно спасения…