Николай Черпак
Шрамы Химеры

Пролог

Человечество не учится на ошибках. Оно просто находит новые способы совершать старые грехи.

Двадцать лет назад небеса разверзлись. Это был не катарсис, не очищающий огонь, а последний, тошный акт самоуничтожения. Люди не просто бомбили города, они травили землю, отравляли воду, заражали саму память о будущем. Ядерные грибы, удушающие облака нервнопаралитических газов, «грязные» бомбы, рассыпавшие по ветру радиоактивную пыль – всё смешалось в одном чудовищном коктейле, который должен был стать последним напитком человечества.

Спасением должно было стать метро. Но первые годы в подземелье были похожи не на спасение, а на погребение заживо. Ад начался не с мутантов, а с людей. С драки за последнюю банку тушёнки, за глоток чистой воды, за место у генератора, дающего тепло. Дни смешались с ночами в одно сплошное, наполненное криками, плачем и выстрелами, время. Они умирали от радиации, которую принесли на одежде, от неизвестных вирусов, от старых болезней, вернувшихся в мир без антибиотиков. Они умирали друг от друга. И самое страшное – они привыкли. Привыкли к тесноте, к вечному страху, к тому, что человек рядом за кусок личинки «царь-белка» перережет тебе глотку.

Прошли годы. Паника сменилась оцепенением, а оцепенение – медленным, ползучим распадом. Метро не стало новым домом. Оно стало гигантским склепом, где цивилизация разлагалась, как неубранный труп. Воздух пропитался запахом ржавчины, грибка и вечного гниения. На смену общему хаосу пришли новые порядки: одни стали бандитами, другие – их жертвами, третьи – фанатиками, начавшими поклоняться тому самому уродству, что породила война. Появились «Шрамы Химеры» – мутации, коверкающие плоть, делая тела людей живым напоминанием о их грехах.

И в этом аду, на станции Царицыно, рос мальчик по имени Алексей.

Его детство было окрашено в цвет ядовитой зелени, что просачивалась сквозь щели в своде. Он не играл в солдатиков – он учился распознавать шепот химической тревоги. Он не слушал сказки на ночь – он засыпал под монотонный гул вентиляции, пытающейся отфильтровать отравленный воздух. Его первая игрушка – гильза от патрона. Его первый рисунок – чёрный туннель с крошечной точкой света вдали.

С двенадцати лет его жизнь свелась к личиночным фермам. Там, в сырых залах, пахнущих сладковатой гнилью, он часами копался в шевелящейся массе, отделяя «здоровых» личинок от больных. Этот труд был не для крепких мышц – он для крепких нервов. Он учил терпению. Молчанию. Смирению перед отвратительной необходимостью. Иногда, в редкие тихие минуты, мать рассказывала ему о другом мире. О синем небе, о настоящем солнце, что греет кожу, а не обжигает её радиацией. Для Алексея это звучало как самая невероятная сказка.

Но даже сказки забываются, когда каждый день – это борьба за талон на воду, за пайку, за право просто проснуться завтра. И всё же, где-то глубоко внутри, в самой сердцевине его существа, жила та искра, которую не смогли потушить ни яды, ни тьма, ни отчаяние. Искра, которой однажды суждено было разгореться в пламя, способное осветить путь из этого вечного подземелья.

Он вырос, но мир вокруг не стал светлее. Царицыно, как и многие другие станции, медленно умирало. Химикаты с поверхности просачивались в грунтовые воды, отравляя последние чистые источники. Стены покрывались ядовитыми плесневыми разводами, которые светились в темноте зловещим зеленоватым светом. Люди начинали кашлять кровью, а их кожа покрывалась странными, похожими на лишайник, пятнами. Мутация стала обыденностью. Одни скрывали свои «шрамы», другие – выставляли напоказ, находя в уродстве извращённую гордость.

Алексей видел, как его соседи, некогда пытавшиеся сохранить подобие порядка, превращались в озлобленных зверей или впадали в апатию, ожидая конца. Он видел, как мать, отдававшая ему свой скудный паек, слабела с каждым днем, и как в ее глазах угасала та самая надежда, которую она когда-то пыталась передать ему. Он работал на ферме до изнеможения, но его труд ничего не менял. Личинки были топливом для доживающих свой век тел, но не пищей для души.

В восемнадцать лет он похоронил мать. Ее тело, как и многие другие, вынесли в заброшенный тоннель – хоронить в земле было негде, да и незачем. В тот день Алексей понял последнюю и главную истину своего мира: метро – не убежище. Это медленный приговор. И единственный способ обжаловать его – выйти на свободу.

С группой Пилигримов, таких же потерянных и отчаявшихся, как он сам, он покинул умирающее Царицыно. Дрезина скрипела, увозя его от руин детства, через бандитские перегоны, мимо застав продажных бойцов Феникса, в сторону Павелецкой, которая слыла оплотом относительного порядка.

Но порядок этот оказался иллюзией. Новая жизнь на новой станции стала лишь новым витком старой каторги. Пост в темном туннеле. Автомат, тяжелым грузом давящий на плечо. Все те же лепешки из «царь-белка», которые он ненавидел всем своим существом. Талон на воду, за который приходилось бороться. И та же серая, бесконечная стена тоски в глазах тех, кто смирился.

Он стал винтиком в механизме, который медленно, но, верно, перемалывал последние остатки человеческого в человеке. И с каждым днем, с каждой сменой в липкой, вонючей тьме, та самая искра внутри него, оставшаяся от материнских сказок, не гасла. Она тлела, питаясь горечью и отчаянием, и ждала своего часа.

Глава 1. Пост №7

Воздух в тоннеле был густым и влажным, словно его можно было резать ножом. Он не просто пах – он имел вкус: вкус старой ржавчины, влажной гнили и едва уловимой, сладковатой химической отдушки, которую фильтры на Павелецкой уже не могли отсеять. Это был «душок». Не запах смерти, а запах чего-то активного, чужого, просачивающегося в их мир. Этот воздух въедался в одежду, в волосы, в легкие, становясь частью самого существа.

Алексей стоял, прислонившись спиной к шершавой, прохладной бетонной колонне. Его автомат, тяжелая и знакомая ноша, висел на плече, дуло направлено в черноту, что начиналась сразу за островком света от его фонаря. Свет был тусклым, бережливым – батареи ценились на вес патронов. Он выхватывал из мрака лишь ближайшие рельсы, уходящие в небытие, да поблескивающие капли конденсата на своде.

Тишина здесь была обманчивой. Она не была пустотой. Она была наполнена звуками: отдаленный, мерный гул вентиляции, похожий на дыхание спящего исполина; редкие, пугающие скрежеты металла где-то вдали; тиканье персонального дозиметра на его груди – ровный, убаюкивающий метроном, отсчитывающий секунды его жизни в этом медленном распаде. Иногда ему казалось, что старый шрам на ребре – память о ферме в Царицыно – пульсирует в такт этому гулу. Будто его собственная плоть настраивалась на частоту агонии Метро.

Его напарник, Васильич, спал, свернувшись на ящиках из-под патронов, посапывая носом. Старый, пропитый, он давно смирился. Его храп был частью звуковой картины этого места, таким же привычным, как и скрип рельсов. На ящике рядом с его головой аккуратно лежали три гильзы 5.45 и одна – довоенная, латунная. «На пенсии свисток сделаю», – бубнил Васильич. «Свистну – все бабы на Павелецкой обернутся». Это маленькое, безумное упрямство было его контрапунктом всему этому угасанию.

Взгляд Алексея скользнул по стене, где чья-то рука когда-то вывела углем: «Добро пожаловать в ад». Ниже висела самодельная иконка, почти стершаяся от времени и прикосновений. Рядом с ней – детский рисунок мелом: уродливый, многоногий мутант, пронзенный копьем. Религия, юмор, страх. Всё, что осталось от человечества, уместилось на этом клочке стены.

Он почувствовал, как по спине медленно ползет мурашка от холода и неподвижности. Его тело привыкло к этой дрожи. Руки, лежащие на цевье автомата, онемели. Он вспомнил, как сегодня утром, вернее, в тот час, что по расписанию считался утром, жевал свою пайку. Прессованная лепешка из мяса личинок была безвкусной, словно мел, и требовала долгого разжевывания. Он чувствовал, как каждый комок медленно проходит по пищеводу, оставляя странное, щелочное послевкусие – то самое, что висело в воздухе. Он представлял себе эти белесые, жирные личинки, шевелящиеся в чанах. Чем они питались? Отходами? Или той самой бурой жижей, что сочилась по стенам в тоннелях у Скорби? Его желудок сжался, но есть надо было. Сила была не в мясе, а в привычке.

Он посмотрел на свой запас. Три рожка. Семь патронов в одном, шесть в другом и ровно тридцать в третьем – неприкосновенный запас. Начальник станции, Капинин, вчера снова говорил об экономии. «Патроны – ваша жизнь, – бубнил он, – а жизнь у вас одна. Не разбрасывайтесь». Алексей провел пальцем по холодному металлу магазина. Сорок три патрона. Против чего? Против тени в темноте? Против шепота, который иногда слышался за поворотом?

Потом его мысли переключились на воду. Талон на неделю был использован два дня назад. Оставалась только фляжка, которую он забыл на тумбочке у койки. Там, в казарме, лежала его фляга, наполненная про запас. Он представил ее прохладу, как бы он сейчас провел ею по лбу, как бы сделал один маленький глоток, просто чтобы смочить пересохшие губы. Но до конца смены оставалось еще три часа. Три часа неподвижности, тикающего дозиметра и храпа Васильича.

Он снова уставился в темноту, пытаясь разглядеть в ней хоть что-то, кроме собственного отражения в луже на рельсах. Где-то там, за поворотом, был мир. Со своими Фениксами, играющими в солдатиков, со Скорбью, поклоняющейся гнили, с бандитами, отбирающими последние крохи. И где-то там, далеко-далеко, на Новокосино, был шанс. Шанс вырваться. Не героем, не искателем приключений – беглецом. Беглецом из этой гигантской, душной могилы.

Он глубоко вдохнул, и грудь пронзила знакомая колющая боль. Воздух. Ему снова захотелось пить. Он потянулся к своей сумке, стоявшей у колонны, нащупал пустую флягу и с досадой отшвырнул ее. Металл звякнул о рельс, и эхо покатилось по тоннелю. Васильич на мгновение перестал храпеть, что-то пробормотал сквозь сон и снова засопел.

Алексей закрыл глаза, пытаясь вызвать в памяти образ матери. Её лицо уже расплывалось, но из темноты всплывало не оно, а звук. Тихий, надтреснутый голос, напевающий старую, довоенную песенку про трамвай. Она пела её всегда, когда в их каморке в Царицыно становилось особенно страшно. В этом пении не было надежды – только упрямое утверждение жизни: «Я ещё здесь». Последний раз он слышал этот голос за день до её смерти. Шепот уже почти не был похож на звук, но мелодия – та самая – угасала вместе с ней. Этот звук был теперь самой большой роскошью, которую он только мог представить.

Он снова открыл глаза. Тьма не изменилась. Тишина не изменилась. Только дозиметр отсчитал еще несколько минут его жизни.

Он провел здесь, на посту №7, ровно сто семьдесят три смены. Не дни – смены, потому что дня тут не существовало. Только вахта. Он мог бы с закрытыми глазами описать каждый сантиметр этого крошечного опорного пункта, эту их с Васильичем клетку. Вот глубокая выбоина в бетоне пола, в которую всегда натекала мутная вода, и он, чтобы не промочить ноги, привык ставить правый сапог чуть в стороне. А вот трещина в стене, похожая на изогнутый кинжал, которая за эти месяцы стала чуть длиннее и шире – Метро медленно, но верно умирало, и эта трещина была его визитной карточкой, его автографом на их тюремной стене.

Напротив, на высоте его плеча, торчал обломок арматуры – кто-то когда-то пытался приспособить его под вешалку. Теперь на нем висела пустая банка из-под тушенки, в которую с потолка с равномерной, доводящей до исступления частотой падала капля. Кап-кап-кап. Он уже научился не слышать этого звука, как не слышал собственного дыхания. Это был просто фон, часть тишины.

Алексей медленно, чтобы не нарушать привычный ритм этого места, опустился на корточки, поставив автомат между колен. Он достал из нагрудного кармана самокрутку – дешевый, вонючий самосад, листья для которого выращивали в гидропонных теплицах Автозаводской. Спичек не было, приходилось пользоваться зажигалкой, высекая скудную искру о кусок напильника. Он прикрыл ладонью тлеющий трут, сделал первую, глубокую затяжку. Едкий дым обжег легкие, знакомым и почти приятным спазмом. В этом мире даже яды становились сомнительным удовольствием.

Дым клубился в луче фонаря, создавая призрачные фигуры. Он смотрел на них и думал. Не о высоком, нет. Он думал о том, что все это бессмысленно. Они стоят здесь, охраняют тоннель. От кого? От таких же, как они, только с другой станции? От голодных одиночек, ищущих пропитание? Они – сторожа у ворот, ведущих из одной камеры в другую, идентичной и такую же беспросветную. Смысл был лишь в том, чтобы отстоять смену, получить паек и лепешку, и прийти снова. Беличье колесо, в котором он бежал, даже не понимая, зачем.

Он потянулся и прикоснулся пальцами к стеклянной колбе лампы, висевшей на низком крюке. От нее исходил слабый, едва ощутимый жар. Он повертел ладонями, грея озябшие, одеревеневшие пальцы. Этот крошечный огонек был единственным источником тепла в радиусе ста метров. Он был их маленьким, рукотворным солнцем в этом подземном царстве тьмы. Жизнь на Посту №7 состояла из таких вот микроскопических ритуалов: согреть руки, сделать затяжку, проследить за очередной каплей, упавшей в банку. Это был ритуал против безумия, против огромного, давящего ничто, что окружало их.

– Ты бы спал, пацан, – сиплый голос Васильича вырвал его из раздумий. Старик не открывал глаз, его лицо, испещренное морщинами и шрамами, было обращено к потолку. – Ничего тут не бывает. Никогда. Все эти посты – для галочки. Чтоб у начальства отчетность была.

Алексей ничего не ответил. Он просто снова затянулся, глядя, как дым растворяется в темноте за пределами их островка света. Васильич был прав. И от этой правоты становилось еще горше. Он был молодым, его жизнь не должна была сводиться к тому, чтобы охранять дыру в никуда, считая патроны и капли воды. Где-то там, наверху, должно было быть небо. Настоящее. И, может быть, звезды.

– Спать потом, – тихо бросил Алексей, сбивая пепел с самокрутки. – А то приснится опять это Царицыно.

Васильич хрипло крякнул, переворачиваясь на другой бок, и его потрескавшиеся губы растянулись в подобие улыбки.

–А что, Царицыно? Там хоть свод не тек, как тут. И личинки, помнится, жирнее были. Чище. А нонче… – Он приподнялся на локте, и в его выцветших глазах исчезла всякая сонливость. – Чувствуется в них, гадах, эта самая скорбная дрянь. Ядром насквозь пропитаны. Кушаем мы, Лёш, самое дерьмо метро, прости господи. И оно нас изнутри красит. В их цвет. Почти как довоенные, бляха-муха!

Это была их старая, почти ритуальная шутка. Но сегодня в словах старика не было смеха. Была усталая, отравленная правда.

– Ты, Лёш, не закисай, – просипел Васильич, возвращая окурок. – Молодой ещё. Вот отстоишь с десяток лет, как я, на постах – тогда и будешь знать, где раки зимуют. А пока – слушай старших, делай, что говорят, и не выёживайся. Вон, Капинин твой, тоже с постов начал. Глядишь, и ты в начальство выбьешься. Будет у тебя и вода, и пайки полные.

Алексей лишь мотнул головой. Он смотрел, как седые щетинистые щеки Васильича втягивают дым, и чувствовал странную, колючую нежность к этому спившемуся, сломленному жизнью человеку. Васильич был для него больше, чем напарник. Он был единственным, кто мог вот так, запросто, сказать ему «не закисай». Единственным, кто делился последним глотком воды, когда у Алексея в прошлом месяце поднялась температура. Он научил его, как ставить палатку в полной темноте, как по звуку определять, далеко ли обвал, и как не сойти с ума от восьми часов неподвижности в кромешной тьме.

– Спасибо, Васильич, – тихо сказал Алексей.

– За что? – удивился старик. – За вонючий самосад? Да ерунда.

Он снова устроился поудобнее, собираясь продолжить свой прерванный сон. Алексей вздохнул, потушил о ботинок окурок и сунул бычок в карман. Экономь всё – учил тот же Васильич. Даже окурки на растопку или на фильтры сгодятся.

И в этот момент, сквозь привычный гул вентиляции и мерное капанье воды, его ухо уловило другой звук.

Не скрежет и не отдаленный грохот. Не предсмертный писк крысы. Это был шелест. Короткий, сухой, будто кто-то провел рукой по шершавой стене тоннеля где-то совсем рядом, за пределами их круга света. Так близко, что мурашки побежали по спине.

Алексей замер, инстинктивно сжимая автомат. Его взгляд встретился с взглядом Васильича. Старик тоже услышал. Его сонное выражение мгновенно сменилось настороженным, почти испуганным. Он медленно, без единого звука, приподнялся на локте, его рука потянулась к своему оружию.

– Крыса? – беззвучно прошептал Алексей, все еще надеясь на простое объяснение.

Васильич, не отрывая глаз от темноты, лишь отрицательно мотнул головой. Он прислушался, его старческие, но еще чуткие уши напряглись.

Шорох повторился. Теперь четче. Казалось, что кто-то или что-то двигается в тридцати, от силы в сорока метрах от них, стараясь делать это бесшумно, но выдавая себя легким скольжением по гравию и бетону.

И этот звук был неестественным. Слишком равномерным. Слишком… осознанным.

Васильич замер, его дыхание стало беззвучным. Он медленно, сантиметр за сантиметром, поднял автомат, прижав приклад к плечу.

– Молчи. Слушай, – просипел он.

Шорох приближался. Теперь это был не просто скользящий звук, а четкие, приглушенные шаги. Не два, не три – целая группа, двигающаяся в идеальной синхронности. И этот звук был слишком профессиональным, чтобы быть бандитами или мутантами.

– Не наши, – скрипящим шепотом произнес Васильич. – И не уроды. Слишком… грамотно.

Из темноты, прямо у границы света, возникла тень. Низкая, приземистая. Затем вторая, третья. Они отделялись от стен тоннеля, словно часть самого бетона, и только теперь, в свете фонаря, можно было разглядеть их странные, пятнистые силуэты. Их камуфляж был идеален – серо-черные разводы, повторяющие текстуру стен, грязи и ржавчины. Ни бликов, ни ровных линий. Только маскировочные костюмы, плотно облегающие тела, и приглушенное тактическое снаряжение.

– Феникс… – с ненавистью выдохнул Васильич, опуская ствол. – Чёртовы падальщики.

Отряд из пяти человек вышел из темноты бесшумно, как призраки. Их движения были отработаны до автоматизма. Двое встали в пол-оборота, прикрывая фланги, один остался сзади. Двое главных направились прямо к посту. Их лица были скрыты масками и приборами ночного видения, но во взглядах, устремленных на Алексея и Васильича, читалась холодная, безразличная профессиональность.

Один из них, видимо командир, жестом показал на их оружие.

–Спокойно, деды. Проверка, – его голос был ровным, без эмоций, словно он сообщал о погоде.

– В два часа ночи? Без предупреждения? – прохрипел Васильич, но автомат опустил.

Командир Феникса медленно, демонстративно оглядел их пост, его взгляд скользнул по ящикам, по банке с капающей водой, по потухшей самокрутке Алексея.

–Привыкли расслабляться? – спросил он, и в его тоне прозвучала легкая насмешка. – Дремать, курить… А тем временем, – он сделал шаг вперед, и Алексей почувствовал, как по спине пробежал холодок, – прямо у вас под носом проходит операция. И вы, «хранители порядка», даже не подозревали. Вы – дыра в нашей обороне. И дыры надо латать. Или ликвидировать.

Он не договорил. Резко развернулся и жестом показал своим людям. Двое бойцов Феникса молча двинулись к боковой служебной нише, которую все считали наглухо заваленной.

–…проходит операция, – закончил командир, не сводя с Алексея ледяного взгляда. – Или мы составляем рапорт о вашей халатности. Со всеми вытекающими для вас… и для вашего начальства. Или… вы признаёте факт провала, и мы ограничиваемся внутренними мерами. Вы получаете выговор, перевод на хозработы. А ваш Капинин… остаётся на своём месте. Целым. Выбирайте.

Из ниши донесся звук сдвигаемого металла. Васильич побледнел, понимая, что их позиция была скомпрометирована, а они даже не знали об этом. Он кивнул, стиснув челюсти. Он выбирал жизнь. Унизительную, но жизнь.

Но Алексей, у которого в ушах вдруг зазвучал надтреснутый материнский голос, выпалил:

–А патруль? Где был ваш патруль, когда здесь… когда мы… – он запнулся, не в силах объяснить тот неестественный шорох.

Васильич, стоявший рядом, резко повернулся к нему, глаза старика расширились от ужаса.

–Лёша, молчи! – просипел он, но было поздно.

Командир Феникса медленно перевёл взгляд на Алексея. Тишина на посту стала звенящей.

–Ты… что-то хочешь предъявить командованию, боец? – его голос прозвучал тихо и смертельно опасно.

Васильич, пытаясь спасти ситуацию, инстинктивно шагнул между Алексеем и командиром, подняв руки в умиротворяющем жесте.

–Товарищ командир, он не то хотел сказать, пацан просто напуган… – его голос дрожал, но в нём слышалась искренняя попытка оградить напарника.

Этот жест стал роковым. Командир Феникса молниеносно среагировал. Он даже не посмотрел на старика, лишь коротко кивнул одному из своих. Сжатая в перчатке рука бойца со всей силой врезалась в живот Васильичу.

– Напарники? – прозвучал ледяной голос командира. – Мятеж?

Прежде чем Алексей успел что-то понять, приклад автомата со всей силой обрушился ему на лицо. Он рухнул на бетон, мир превратился в пульсирующую боль и звон в ушах. Сквозь пелену он видел, как двое бойцов методично, с одинаковыми промежутками, бьют прикладами по согнувшемуся телу Васильича. Раз. Пауза. Раз. Пауза. А в метре от него, другой боец, не меняя выражения, достал тюбик питательной пасты и начал есть, маленькими, равномерными глотками. Его пустой взгляд был прикован к Алексею. Жуёт. Глотает.

– Предатели… – сквозь звон в ушах Алексей слышал голос командира. – Проявляют неподчинение… Готовят мятеж…

Командир достал пистолет. Алексей, превозмогая боль, попытался подняться, но его снова швырнули на пол.

–Нет… – прохрипел он. – Мы ничего…

Выстрел прозвучал коротко и буднично. Васильич дёрнулся и замер. Его стекленеющие глаза смотрели в потолок тоннеля.

Командир перезарядил оружие, его движения были точными и выверенными. Он направил пистолет на Алексея, но спуск дал осечку. Командир холодно посмотрел Алексею прямо в глаза.

–Тебе повезло, пацан. Урок для всех, кто думает о неподчинении, – он окинул взглядом Алексея, всё ещё лежащего в крови. – Выживешь – будешь помнить. Не выживешь… – он не договорил, развернулся и ушёл в темноту вместе со своим отрядом. Боец с тюбиком аккуратно свернул его и положил в карман.

Алексей остался один в звенящей тишине. С разбитым лицом, с кровью, заливающей глаза, и с телом человека, который пытался его защитить. И с пониманием, что в этом мире любая попытка справедливости карается смертью.

––

Смена нашла их спустя два часа. Двое новых бойцов, шедших сонной походкой, замерли в паре метров от поста. Их взгляды скользнули от окровавленного, едва стоящего на ногах Алексея к неподвижному телу Васильича, и оцепенение моментально сменилось животной паникой.

– Тревога! – один из них, молодой пацан, сорвавшимся голосом крикнул в рацию. – На посту семь… труп! Вызов… Вызов медика!

Медик, тощий санитар с пустыми глазами, констатировал смерть Васильича и, бросив на Алексея бинт и пузырёк с дезинфектором, удалился. Потом пришли двое с носилками. Они молча, с привычной бесчувственностью, взгромоздили на них тело Васильича и унесли в темноту, оставив на бетоне лишь тёмное, маслянистое пятно.

––

Кабинет начальника охраны был крошечным, похожим на каменный мешок. Здесь не было ни кожи, ни золотых гильз – только голый бетон, протекающий свод и стол, сколоченный из ящиков для патронов. Капинин не кричал. Он сидел, уставившись в одну точку на столе, и непрерывно, с нажимом, тер её ладонью. Взад-вперёд. Взад-вперёд. Кожа на его пальцах была красной, воспалённой.

Алексей стоял у входа. Разбитое лицо пульсировало болью, но хуже боли была ледяная пустота внутри.

Долгое время в кабинете было тихо. Только шуршало трение ладони по дереву.

–Васильич умер от несчастного случая, – наконец прошептал Капинин, не поднимая глаз. – Поскользнулся. Упал. Ударился виском. Понимаешь?

– Нет, – голос Алексея был плоским, без интонаций.

Капинин наконец посмотрел на него. В его глазах не было гнева, только усталая, животная тревога.

–Они оставили тебя в живых не из милости. Они оставили тебя как сообщение. Мне. Что они видят всё. Что даже осечка – часть плана. Теперь ты моя проблема.

Он снова уставился в стену, его рука бессознательно потянулась к пятну на столе, но он сдержался, сжал кулак.

–Если ты исчезнешь – они решат, что я не справился. Если ты заговоришь – они решат, что я не контролирую свой… зверинец. – Он произнёс это слово без эмоций, как констатацию. – Значит, ты остаёшься. Но не здесь. Ты спускаешься ниже. Туда, где тебя не видно. Уборка. Стоки. Отходы.

Он тяжело дышал.

–Один неверный шаг. Одно слово. Один взгляд не туда. И я сам… – его взгляд скользнул к тяжелой свинцовой пепельнице на столе, – …я сам отправлю тебя в ту нишу, откуда больше не возвращаются. Понял? Теперь твоя жизнь стоит ровно столько, сколько стоит моя. А моя… – он горько усмехнулся, – …ничего не стоит. Мы поняли друг друга?

Алексей молчал. Он смотрел на этого сломленного человека и видел не начальника, а самого главного узника этой станции.

– Мы поняли друг друга? – повторил Капинин, и в его голосе прозвучал надлом.

– Да, – тихо сказал Алексей. – Поняли.

Он развернулся и вышел. Дверь захлопнулась за ним. Он шёл по коридору, мимо апатичных людей, мимо вони и гула. Его ждала грязь и унижение. Но в ледяной пустоте внутри, оставшейся после боли и ярости, уже не было отчаяния.

Там, в этой пустоте, теперь жил звук. Тихий, надтреснутый голос, напевавший старую песню.

И пока он слышал этот голос, он знал, что они не смогли убить в нём всё. Они убили Васильича. Они сломали Капинина. Но эту песню – не смогли.

И ради неё одной уже стоило двигаться дальше. Не чтобы выжить. А чтобы однажды, оказавшись наверху, спеть её так громко, чтобы её услышали все призраки этого метро.

Это был не план. Это было обетование.

Глава 2. Сталкеры

Алексей лежал неподвижно, уставившись в потолок, где слой копоти и паутины сливался в единую движущуюся массу в такт мерцанию единственной лампы. Сознание возвращалось к нему медленно, нехотя, словно поднимаясь со дна ледяного, илистого озера. Сначала – физическое. Тупая, разлитая по всему телу боль, будто его переехал груженый вагон. Потом – более локализованная, острая: пульсирующая тяжесть в скуле, ноющий стук в рёбрах с левой стороны, саднящая рана на губе, которую он в очередной раз разбередил во сне. И только потом, как последний и самый тяжелый груз, накатила память.

Он не просто вспомнил – он заново пережил. Не картинку, а звук. Тот самый, приглушённый, короткий, негромкий, как лопнувшая струна. И беззвучный вздох Васильича. И тяжесть его тела, оседающего на бетон. И свет фонаря, выхватывающий из мрака равнодушные, почти скучающие лица людей в камуфляже. В мозгу вспыхнуло белое каление ярости, но оно тут же погасло, не найдя выхода, превратившись в тяжкий, бессильный свинец где-то в районе желудка. Он сглотнул, и комок в горле не сдвинулся с места.

Медленно, словно боясь развалиться на части, он поднял руку и провёл пальцами по лицу. Кожа под пальцами была чужой – грубой, опухшей, влажной от пота. Он не плакал. Слёз не было. Была только эта всепоглощающая, выворачивающая наизнанку усталость. Не физическая, а какая-то душевная, поселившаяся в костях. Усталость от страха, от гнева, от беспомощности. От этого места. От этой жизни.

Он заставил себя сесть. Койка скрипнула, и этот звук показался ему оглушительно громким в давящей тишине казармы. В воздухе стоял спёртый, многоголосый запах – дешёвый табак, немытое тело, влажная шерсть одеял, ржавчина и вездесущая, въевшаяся в стены вонь дезинфектора, которая не перебивала, а лишь подчёркивала все остальные. Он сидел, опустив голову, и слушал, как его собственное сердце бьётся неровно и гулко, словно молоток о ржавую трубу. В висках стучало. Каждый удар отзывался эхом в разбитом лице.

Он посмотрел на свои руки. Они лежали на коленях, ладонями вверх, пальцы слегка подрагивали. Руки рабочего. Руки, привыкшие к чёрной работе. С детства – к скользким, шевелящимся личинкам в чанах на Царицыно. Потом – к холодной стали автомата, к шершавой рукоятке лома, к гравию в тёмных тоннелях. Эти руки умели делать многое. Но они не смогли поднять ту самую банку с водой, которую Васильич протянул ему в их первую совместную смену. Не смогли схватить приклад, когда это было нужно. Они были сильными и в то же время абсолютно бесполезными.

Мысль о Васильиче пришла с новой силой, и на этот раз это была не вспышка ужаса, а медленное, тлетворное чувство вины. Оно заползало в каждую клетку, холодное и липкое. Он мог бы сделать что-то? Кричать? Броситься? Но он знал – любое движение было бы его последним. И этот расчёт, эта трусливая, животная логика выживания грызла его теперь изнутри, потому что Васильич был мёртв, а он – жив. И в этой системе отсчёта не было места подвигу, был только холодный баланс: один труп или два.

Он поднял голову и окинул взглядом казарму. В полумраке угадывались силуэты спящих на других нарах. Кто-то храпел, кто-то ворочался. Они все были винтиками. Как и он. И система, этот гигантский, бездушный механизм, могла в любой момент вышвырнуть любой винтик, как это случилось с Васильичем. И никто не моргнул бы глазом. Никто, кроме него. Эта мысль была невыносимой. Она обесценивала всё. Все эти годы терпения, все эти смены, вся грязь и весь страх – всё это было ради того, чтобы в один миг стать ничем. Стать «отработанным материалом».

Он снова почувствовал тошноту. Поднялся и, пошатываясь, побрёл по проходу, цепляясь за спинки коек. Ему нужно было умыться. Смыть с себя хоть часть этой ночи. Дойти до умывальника было маленьким, мучительным подвигом. Каждый шаг отдавался болью в ребрах. Он чувствовал на себе взгляды тех, кто уже проснулся, но не поднимал глаз. Ему было стыдно. Стыдно за свои синяки, за свою беспомощность, за то, что он живой.

У раковины он с силой повернул кран. Сначала ничего, потом – шипение, и тонкая струйка ржаво-бурой жидкости, больше похожей на жижу из туннелей, чем на воду, с шипением полилась в раковину. Он подставил ладони, поймал ледяную жидкость и плеснул себе в лицо. Холод обжёг кожу, но не принёс облегчения. Он повторил снова и снова, втирая воду в кожу, пытаясь смыть невидимую грязь, запах страха и смерти. Но она не смывалась. Она была внутри.

Он посмотрел на своё отражение в кривом, потёртом осколке зеркала, висевшем над раковиной. Тот, кто смотрел на него оттуда, был незнакомцем. Лицо, которое он знал, было искажено отёком и огромным, расползающимся синяком. Но дело было не в синяке. Дело было в глазах. Глаза были пусты. В них не было ни огня, ни ненависти, ни даже страха. Только серая, безжизненная равнина, затянутая туманом отчаяния. Это был взгляд человека, который слишком много увидел и слишком мало мог изменить. Взгляд, в котором умерла последняя надежда.

Он простоял так, может быть, минуту, а может, десять, не в силах оторваться от этого отражения. От доказательства своего собственного поражения. Потом его взгляд упал на его вещмешок в углу. Старый, потрёпанный, с ним он пришёл с Царицыно. Там лежали его небогатые пожитки и… та самая, не сданная командиру роты, памятная вещь с родной станции. И в этой тишине, стоя перед своим избитым отражением, глотая солёную кровь с разбитой губы, Алексей сделал самый важный вывод в своей жизни. Он понял, что остаться здесь – значит смириться. Значит однажды стать этим отражением навсегда. А он не мог смириться. Не после того, что видел. В нём, под слоем боли и апатии, что-то упрямое и несгибаемое зашевелилось, поднимая голову. Это не была надежда. Это было решение.

Он побрёл к месту выдачи пайков, двигаясь сквозь утреннюю жизнь станции как сквозь густой, вязкий кошмар. Воздух на Павелецкой был особым – не просто спёртым, а многослойным. В нём перемешались запахи человеческих тел, дыма самодельных печек, жжёной проводки, влажной шерсти и вездесущей плесени, пропитавшей стены. Под ногами хрустел песок, смешанный с окурками и блёстками битого стекла. От сводов капала вода, образуя на бетоне тёмные, маслянистые лужицы.

Люди двигались вокруг него медленно, словно под водой. Женщина с потухшим взглядом качала на руках закутанного в грязные пелёнки младенца, её губы беззвучно шевелились. Двое подростков, костистых и бледных, с азартом что-то выискивали в груде хлама у стены, надеясь найти что-то ценное. Из-за угла доносились звуки драки – хриплые ругательства, глухие удары, чьё-то сдавленное рычание. Никто не спешил разнимать. Это была обычная, рядовая музыка станции.

Очередь за пайком была нестройной и молчаливой. Люди стояли, уставившись в пол, плечи сгорблены под тяжестью не столько физической усталости, сколько полного, всепоглощающего безразличия. Когда подошла его очередь, дежурный, мужчина с лицом, покрытым язвами, молча сунул ему в руки серую, холодную лепёшку и металлическую кружку с мутной жидкостью. Алексей машинально взял еду и отошёл к стене.

Он прислонился спиной к шершавому бетону и стал жевать. Лепёшка из «царь-белка» была безвкусной, как мел, и требовала долгого пережёвывания. Она оставляла на языке странное, жирноватое послевкусие. Он запил её глотком воды из кружки. Вода пахла железом и чем-то ещё, химическим. Он смотрел, как по залу, спотыкаясь, бродит пьяный старик, что-то бессвязно бормоча себе под нос. Видел, как мать отчаянно пытается успокоить плачущего ребёнка, у которого на лице выступила странная, красноватая сыпь. Видел, как охранники «Феникса» проходили по периметру, их камуфляж выделялся ярким, почти издевательским пятном на фоне всеобщей серости, а их взгляды скользили по людям с холодным, отстранённым презрением.

Всё это он видел каждый день. Но сегодня это воспринималось иначе. Раньше это был просто фон, шум. Теперь каждая деталь – пьяный старик, больной ребёнок, надменный охранник – вонзалась в сознание, как заноза. Это была жизнь, к которой он был приговорён. Жизнь, в которой он был лишь статистической единицей, куском мяса в механизме, который в любой момент мог перемолоть его, как Васильича.

Он закончил есть. Лепёшка лежала в желудке мёртвым, холодным грузом. Он поставил кружку в ящик с грязной посудой и побрёл дальше, не зная куда, просто двигаясь, чтобы не стоять на месте.

И именно тогда, в дальнем конце зала, у арки, ведущей в сторону Таганки, он увидел их.

Они стояли особняком. Небольшая группа – трое, кажется. Их не окружала толпа, но вокруг них словно образовывалось пустое пространство, кольцо молчаливого уважения и страха. Их одежда не была униформой. Это была мешанина из прочного, промасленного брезента, поношенной кожи и кусков нестандартного камуфляжа, но всё это сидело на них так, словно было второй кожей. Снаряжение – не казённое, выданное сверху, а собранное, выстраданное, каждому предмету на своём месте. Виднелись самодельные ножи, переделанное оружие, сумки непонятного назначения.

Но дело было не в снаряжении. Дело было в позах. Они стояли расслабленно, но не развязно. Их спины были прямыми, плечи расправлены. Их глаза, скользя по станции, не выражали ни страха, ни презрения, ни – что было самым удивительным – того оцепеневшего отчаяния, которое Алексей видел в зеркале. Их взгляды были спокойными, внимательными, оценивающими. Они смотрели на мир не как жертвы и не как надзиратели, а как… хозяева. Хозяева своей судьбы.

Один из них, высокий, с длинным шрамом через бровь, что-то тихо сказал другому, и тот коротко улыбнулся – сухой, быстрой улыбкой, без намёка на веселье. Третий в это время проверял крепление своего автомата, движения его рук были точными и профессиональными.

Мимо них, сгорбившись, прошла старая женщина с вёдрами. Сталкеры посторонились, давая ей дорогу. Не из подобострастия, а просто так, естественно. И в этом простом жесте было больше человечности, чем во всём, что Алексей видел за последние сутки.

И тут до него донеслись обрывки их разговора. «…через Таганку», – говорил тот, что со шрамом. – Там, говорят, бандиты засели». «Пусть сидят, – отозвался второй, начищая прицел рукавом. – Нам бы через сад прорваться, к обсерватории. Там, поговаривают, старые карты есть…»

Слова «Таганка», «сад», «обсерватория» прозвучали как названия из другого мира. Они говорили о поверхности. О мёртвом городе. Но говорили не как о ловушке, не как о месте гибели, а как о… территории. О месте работы. О пространстве, которое нужно пересечь, в котором можно что-то найти.

И в этот миг в Алексее всё перевернулось. Гнев, отчаяние, вина – всё это не исчезло, но отступило, уступив место одному, ясному и жгучему чувству. Это была не зависть. Это было узнавание. Узнавание того, каким он сам мог бы быть. Каким он должен был быть.

Эти люди не были частью системы. Они были вне её. Они не просили разрешения. Они не ждали приказа. Они просто шли. И у них было то, чего у него отняли, чего он сам себя лишил, – достоинство.

Решение пришло не как вспышка, а как тихий, непреложный вывод. Оно родилось из боли в рёбрах, из вкуса личинок во рту, из воспоминания о теле Васильича на полу и из этого вида – трёх людей, стоящих прямо и смотрящих на мир без страха.

Он не будет больше жевать эту труху. Не будет прятать взгляд. Не будет ждать, пока его спишут в коллектор.

Он пойдёт с ними. Это был не просто побег. Это был выбор. Выбор между жизнью «мяса» и шансом – пусть самым призрачным – снова стать человеком.

Алексей стоял в тени арки, наблюдая, как сталкеры заканчивают свой нехитрый привал. В груди бушевала буря – остаток вчерашней ярости, страх быть отвергнутым и та новая, хрупкая решимость, что грозила рассыпаться от одного неверного слова. Он видел, как они легко вскинули свои вещмешки, готовые двинуться в путь.

Ещё мгновение – и они исчезнут в тёмном тоннеле. И шанс исчезнет вместе с ними.

Сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, Алексей шагнул из тени. Его движение было резким, выдавшим его нервозность. Трое сталкеров разом повернули головы.

– Я хочу с вами, – прозвучало сипло и неестественно громко.

Тот, что со шрамом, холодно оглядел его с ног до головы – грязная униформа, синяки, пустые глаза.

– Не возим пассажиров, парень.

– Я не пассажир! – вырвалось у Алексея с отчаянной горячностью. – Я знаю тоннели до Таганской. Знаю, где завалы, где бандиты с Третьяковской стоят. Я могу быть полезен!

Второй сталкер, коренастый и молчаливый, фыркнул, показывая на его разбитое лицо:

– Полезен? Еле на ногах стоишь. Тащить тебя, как мешок с картошкой?

Третий, тот, что помоложе, с колючим внимательным взглядом, которого звали Олег, тихо спросил:

– А что случилось-то с рожей?

Алексей, поймав этот взгляд, выпалил, сбивчиво и торопливо, не называя имён, но дав понять главное: его напарника убили свои же.

– Феникс? – уточнил Олег, и в его глазах мелькнуло понимание.

Старший покачал головой:

– Твоя история – твои проблемы. Нам чужие разборки не нужны.

– Мне некуда возвращаться, – тихо, но твёрже сказал Алексей. – Здесь мне конец. Там хоть шанс.

Олег молча изучал его. Видел того, кто упёрся в стену.

– Планы у нас свои. Риски свои. Тебя брать не можем. Слишком зелёный.

Сердце Алексея упало. Это был конец.

– Но… – Олег потянулся к подсумку и вынул полупустой магазин. – Если решил выживать, то выживай по-настоящему. – Он протянул патроны. – Это аванс. Докажешь, что стоишь больше – поговорим. На Таганке иногда болтаемся. Спросишь Олега.

Они развернулись и ушли, растворившись в тёмном зеве тоннеля, ведущего к Таганской. Алексей стоял один, сжимая в потной ладони холодный металл. Отказ был горьким. Но в нём был крошечный росток. Аванс. Шанс. Имя.

Он обернулся, окинув взглядом знакомый ад Павелецкой. Пьяный старик, скандалящая семья, серые, покорные лица под присмотром патрулей Феникса. И тут он вспомнил. Таганская. Все о ней знали, но говорили шепотом. Не станция-крепость, не штаб какой-либо группировки. Дыра. Узел. Перекрёсток. Место, куда стекались те, кто не вписался в жёсткие порядки больших станций. Вольные сталкеры, подпольные торговцы, беглые и просто отбросы метро. Там не было сильной власти, не было чистых коридоров и пропускного режима. Там был хаос, грязь и свобода. Именно туда ушли они. Именно там он найдёт Олега.

Решение созрело мгновенно и стало железным. Он не будет ждать милости на этой помойке, где каждый вздох контролируется.

Он пойдёт за ними. Сейчас. Со своим авансом в кармане. На Таганку – этот вольный, грязный и опасный перекрёсток. Он найдёт этого Олега среди других таких же вольных псов метро. И он покажет, что он не «горящая головня», а человек, у которого не осталось ничего, кроме воли идти вперёд.

Глава 3. Сквозь тоннели

Собирался Алексей стремительно, с холодной, отточенной решимостью, не оставляя места сомнениям. В казарме, пока все спали, он вытащил из-под койки свой старый, потрёпанный вещмешок. Он всегда держал его наготове – наследие жизни на неспокойной Царицыно. Несколько запасных носков, полусгнившая карта метро, выменянная когда-то у пилигрима, огрызок карандаша, моток крепкой нитки – сокровища бедняка. Из тайника, спрятанного за отклеившейся панелью в технической нише, он достал спрятанную кассу с патронами – свою «чёрную казну», которую годами копил, рискуя получить трибунал.

Он не взял свою постовую униформу. Вместо этого он надел поношенную серую робу, которую использовал для грязных работ. Она не привлекала внимания, делая его одним из многих рабочих, сновавших по станции. Автомат остался в арсенале – его пропажу сразу бы заметили. За пазухой, на самодельном ремне, висел только старый, но исправный нож.

Самым опасным был выход за пределы жилого сектора Павелецкой, туда, где у тяжелой бронированной двери, перекрывающей тоннель, дежурил двойной пост Феникса. Этих бойцов было не обмануть сном или расхлябанностью. Они были ищейками, и их бдительность оплачивалась дополнительными пайками.

Алексей выбрал момент, когда патруль задерживался, и смешался с небольшой группой сантехников, шедших на проверку фильтров. Он шёл, опустив голову, сгорбившись, неся в руках ржавый разводной ключ – краденый, но убедительный реквизит. Сердце колотилось так громко, что ему казалось, его слышно за версту.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.