Павел melon
ПСАЛОМ СЛЕПОГО МЯСНИКА

ПСАЛОМ СЛЕПОГО МЯСНИКА

Глава I: Тень на пороге Гнилой Скрипи

Отец Афанасий перестал верить в целебную силу тишины еще в те времена, когда на его глазах черная оспа выкашивала целые деревни. Он помнил, как пахнет боль в закрытых комнатах – тошнотворный букет из застарелого пота, лихорадочного жара и отчетливого привкуса меди на языке. Но дорога в Гнилую Скрипь выпила из него последние остатки смирения. Он шел к этой чертовой дыре три дня, продираясь сквозь еловые лапы, которые хлестали по лицу, словно плети. Сапоги превратились в кашу из размокшей кожи, обнажив серые, сбитые в кровь ступни. Ряса, когда-то черная, теперь висела на нем грязным саваном, пропитанным вонью безнадеги.

Эта деревня не просто пустовала – она затаилась, как старый капкан, в который кто-то уже попал и сгнил там до костей. Афанасий шел по этой деревне, черной и склизкой, и каждый его шаг отзывался в пустых избах сухим, надсадным кашлем. Дома стояли по бокам, словно кривые надгробия на заброшенном погосте. Бревна, когда-то бывшие крепкой сосной, за десятилетия насквозь пропитались болотной сыростью. Они почернели, пошли какими-то трупными пятнами, вздулись грибком. Из трещин в дереве сочилась мутная, вонючая жижа, отдающая кислятиной и старым железом.

Каждая изба – это отдельный гроб. Окна у них были маленькие, перекошенные, с радужными от времени стеклами. Они смотрели на священника, как бельма покойника, в которых навсегда застыл последний, предсмертный ужас. Внутри тех хат, где двери давно сорвало с петель, царил густой, бархатный мрак. Оттуда тянуло таким сквозняком, что кожа покрывалась пупырышками – смесью старой пыли, мышиного дерьма и того самого ледяного холода, который бывает только в склепе.

Афанасий замер у одного крыльца. Доска под его ногой не просто скрипнула – она хрустнула, как ломающееся ребро. А из глубины пустых комнат донеслось мерное: кап… кап… кап… Вода дырявила гнилые половицы, пробивая путь к земле, и в этой мертвой тишине звук казался оглушительным, как удары молотка по гробу. Ему почудилось, что изба медленно дожевывает сама себя: потолок провисал под тоннами мокрого мха, а углы заросли серой паутиной, похожей на клочья грязной, окровавленной ваты.

Здесь не было жизни, осталась только её злая, искаженная память. На завалинке валялась забытая кукла из соломы – безглазая, сгнившая, с черной дырой вместо рта. Ветер выл в заколоченных чердаках на разные голоса, то ли плача, то ли приглушенно хихикая. Пахло старым деревом – едким, душным ароматом, который оседал на горле накипью. Казалось, побудь ты тут лишний час – и сам начнешь покрываться этой черной плесенью, а в легких прорастет мох. Это была не деревня, а огромная братская могила, где дома строили не для жизни, а чтобы в них тихо и бесследно исчезать.