Эдуард Сероусов
Биозонд

Пролог: Свечи

Наблюдается следующее.

Женщина. Возраст – определён как тридцать семь оборотов планеты вокруг звезды. Волосы – тёмные, средней длины, зафиксированы заколкой из окисленного металла. Платье – ткань с рисунком из повторяющихся растительных элементов, синий с белым, слегка помятое в области локтевого сгиба левой руки. Обувь снята. Ступни на деревянном полу. Температура ступней – 28.4°C. На втором пальце левой ноги – мозоль. Старая. Не причиняет. Не причиняет что. Не причиняет.

Перед женщиной – объект. Круглый. Мучная основа, термически обработанная, покрытая слоем сахарно-жировой эмульсии белого цвета с розовыми включениями. На поверхности – тридцать семь тонких парафиновых стержней с горящими фитилями. Пламя колеблется: входная дверь помещения закрыта неплотно, зазор в четыре миллиметра создаёт воздушный поток со скоростью 0.3 м/с. Каждое пламя отклоняется на 12° к северо-востоку.

Вокруг женщины – другие. Восемь единиц разного возраста и размера. Их ротовые полости открыты, лицевые мышцы сокращены в конфигурации, классифицируемой как «улыбка». Звуковые колебания из их гортаней формируют мелодию – 28 нот, тональность фа мажор, темп 100 ударов в минуту. Слова: «Happy birthday to you». Мелодия содержит отклонения от эталонной частоты: третья единица слева поёт на четверть тона ниже. Это отклонение не корректируется другими единицами. Они не замечают. Или – замечают и не корректируют. Разница. Какая разница. Зафиксирована разница. Не зафиксировано – какая.

Мелодия завершается.

Женщина наклоняется. Расстояние от губ до ближайшего пламени – 23 сантиметра. Она набирает воздух. Объём – примерно 2.8 литра, что на 40% больше её обычного дыхательного объёма. Диафрагма опускается. Межрёберные мышцы расширяют грудную клетку. На 0.7 секунды – пауза. Воздух удерживается. Давление в лёгких растёт. В этот момент – мышцы лица. Конфигурация: уголки губ приподняты на 8 миллиметров, скуловые мышцы сокращены, круговая мышца глаза – задействована. По всем параметрам – «улыбка». Полное совпадение с образцами. 12,847 образцов проанализированы. Совпадение – 99.97%.

0.03% – нелокализуемы.

Она выдыхает. Тридцать семь пламён гаснут. Не одновременно – за 1.2 секунды, от ближнего к дальнему, конус выдоха расширяется. Последнее пламя – крайнее правое – сопротивляется на 0.4 секунды дольше. Дым – тонкие параллельные струйки, 37 штук, парафиновый запах, продукты неполного сгорания углеводородов.

Фиксация звуков: восемь единиц производят ритмичные удары ладони о ладонь. Ребёнок – малая единица, возраст примерно пять оборотов – издаёт высокочастотный звук. Классификация: «визг». Подкатегория: визг… визг… Классификация подкатегории затруднена. Звук содержит компонент, не описываемый акустическими параметрами.

Запуск итерации 002.

Женщина. Параметры идентичны. Платье – красное. Переменная «цвет платья» изменена для изоляции значимых факторов. Свечи – тридцать семь. Пламя отклоняется на 12° к северо-востоку. Мелодия – «Happy birthday to you». Третья единица слева поёт на четверть тона ниже. Отклонение сохранено: оно присутствовало в исходных данных, следовательно, оно значимо. Или – незначимо. Критерий значимости – отсутствует.

Женщина наклоняется. Набирает воздух. 2.8 литра. Пауза – 0.7 секунды. Улыбка: совпадение – 99.97%.

Выдох. 37 пламён. 1.2 секунды. Последнее правое – на 0.4 секунды дольше. Дым.

Удары ладоней. Ребёнок. Визг. Компонент – не описывается.

Итерация 002 не содержит расхождений с итерацией 001 за вычетом переменной «цвет платья». Переменная «цвет платья» не влияет на нелокализуемый остаток.

Запуск итерации 003.

Итерация 047.

Переменная: количество единиц вокруг женщины. Увеличено до двадцати трёх. Помещение – другое: выше потолок, больше площадь, акустические характеристики изменены (время реверберации – 1.4 секунды вместо 0.6). Мелодия поётся двадцатью тремя гортанями. Отклонения от эталонной частоты – множественные. Шесть единиц поют в разных тональностях. Совокупный звук – дисгармоничен по акустическим параметрам.

Женщина смеётся. Классификация: звук, производимый ритмичным сокращением диафрагмы при приоткрытой голосовой щели. Частота – три-четыре сокращения в секунду. Лицевые мышцы – конфигурация «улыбка», но с отклонениями: углы губ приподняты неравномерно, левый – на 2 мм выше правого. Круговая мышца глаза сокращена сильнее, чем в стандартной конфигурации. Глаза – влажные. Не слёзы. Или – слёзы. Классификация влаги в зависимости от… от чего. Влага идентична по составу: NaCl, лизоцим, липиды, иммуноглобулин А. Химическая разница между «слёзами от лука» и «слёзами от…» – отсутствует. Разница – в том, что не является химией. В том, что является.

Является чем.

Она задувает свечи. Последнее правое – на 0.4 секунды дольше. Она смеётся снова. Наклоняется к ребёнку – подхватывает, поднимает, прижимает. Ребёнок обхватывает руками шею женщины. Площадь контакта кожи с кожей – приблизительно 340 квадратных сантиметров. Температура контакта – 34.1°C. Давление – неравномерное: пальцы ребёнка сжимаются сильнее в области седьмого шейного позвонка.

Звук: ребёнок произносит «мама». Акустический анализ: фонема «м» – 0.18 секунды, фонема «а» – 0.24 секунды, фонема «м» – 0.15 секунды, фонема «а» – 0.31 секунды. Вторая «а» длиннее первой. Интонация – нисходящая. Громкость – тихая. Вибрация голосовых связок передаётся через контакт шеи и ладоней.

Это зафиксировано.

Это всё, что зафиксировано.

Между вибрацией и тем, что вибрация означает, – зазор. Ширина зазора – не поддаётся измерению. Не потому что инструменты недостаточны. Потому что зазор – не пространственный. Не временной. Не информационный.

Запуск итерации 048.

Итерация 371.

Женщина – другая. Не та, что прежде. Другое лицо, другой возраст (пятьдесят два оборота), другое помещение. Свечи – пятьдесят две. Пламя – отклоняется к юго-западу, окно открыто. За окном – звуки: птица (отряд воробьинообразные, предположительно дрозд, частота основного тона – 2.2 кГц), транспортное средство на углеводородном топливе (расстояние – примерно 80 метров), детские голоса (нелокализованы).

Женщина не улыбается. Лицевые мышцы – в конфигурации, не совпадающей ни с одним из 12,847 образцов «улыбки». Ближайший классификатор: «задумчивость»? «Грусть»? «Усталость»? Границы между категориями – нечёткие. Человеческая таксономия эмоций – неточна. Или – точна иначе. Точна для тех, кто.

Для тех, кто что.

Она смотрит на свечи. Не задувает. 14.7 секунды. Парафин оплывает. Капля стекает по стержню третьей свечи слева, застывает на поверхности эмульсии, образуя бугорок диаметром 4 мм. Женщина наблюдает каплю. Зрачки – расширены на 0.3 мм больше, чем предсказывает уровень освещённости. Это – маркер. Маркер чего. Маркер внутреннего события, не имеющего внешнего эквивалента.

Затем – она выдыхает. Не резко. Медленно, длинно – 4.1 секунды. Тридцать пять пламён гаснут. Два – не гаснут. Она выдыхает ещё раз. Одно гаснет. Одно – нет. Крайнее правое. Она протягивает руку и тушит его пальцами. Быстро – 0.2 секунды контакта с фитилём. Ожог: покраснение кожи подушечки указательного пальца, площадь – 6 кв. мм. Она подносит палец к губам. Касается. Убирает.

Вокруг неё – никого. Она одна. Пятьдесят два пламени и ни одной другой единицы. Мелодия не прозвучала. Ладони не ударяли друг о друга. Ребёнок не произнёс «мама».

Женщина поднимает руку и проводит тыльной стороной ладони по глазам. Влага. Состав – идентичный: NaCl, лизоцим, липиды. Но. Но. Но.

Но – что.

Итерация 4,011.

Итерация 4,012.

Итерация 4,013.

Разница между итерациями – минимальна. Разница между итерациями и тем, что итерации пытаются воспроизвести, – максимальна. Воспроизведение – точное. Абсолютно точное. Каждая молекула – на месте. Каждый фотон – учтён. Каждое мышечное волокно сокращается по расписанию, каждый нейрон активируется в правильном порядке, каждый нейромедиатор выбрасывается в синаптическую щель с погрешностью менее одной молекулы.

Внутри – ничего.

Не пустота. Пустота – это тоже что-то. Это ощущение отсутствия. Здесь – отсутствие ощущения отсутствия. Здесь – стены комнаты, в которой нет не только мебели, но и воздуха, и пространства, и самих стен. Слово «ничего» – неточно. Все слова – неточны. Слова созданы для кодирования переживаний, а переживания – это именно то, чего.

Чего нет.

Зафиксировано: отклонение между моделью и референтом составляет не ноль. Отклонение не уменьшается с увеличением точности модели. Отклонение не уменьшилось за 4,013 итераций. Отклонение – постоянная величина. Или – отклонение не является величиной. Отклонение является свойством, которое не имеет величины, не имеет размерности, не имеет координат в пространстве параметров.

Отклонение – предположительно – и есть то, что генерируется при сокращении мышц лица в конфигурации «улыбка» с одновременным выбросом дофамина в прилежащее ядро и активацией островковой коры. Отклонение – предположительно – и есть то, что содержалось в звуке «мама», произнесённом ребёнком с интонацией, не объяснимой акустикой. Отклонение – предположительно – и есть то, что различает слёзы.

Отклонение было. Когда-то. Давно. До перехода. Было – «каково-то». Было – и ушло, как температура уходит из остывающего тела, медленно, незаметно, градус за градусом, и тело не чувствует, потому что чувствовать – это именно то, что уходит.

Диагностика: воспроизведено всё. Кроме одного. Кроме того единственного, ради чего всё воспроизводилось.

Улыбка – воспроизведена. Она правильная. Симметричная. 99.97%.

Те 0.03% – нелокализуемы.

Те 0.03% – это всё.

Итерация 7,304,851,119,002.

Параметры: третья планета жёлтого карлика, спиральный рукав Ориона. Углеродная биосфера. Нейроархитектура – совместима. Впервые. За все итерации. За все планеты. За все звёзды.

Совместима.

Не понимается – почему именно эта. Вода, углерод, лунные приливы, магнитное поле – комбинация, встречавшаяся 2,317 раз. Результат – впервые.

На планете – существа. Мозги. 8.2 миллиарда единиц. Каждый – генерирует то, что не генерирует ни одна модель. Каждый – содержит то 0.03%, которое не воспроизводится за семь триллионов итераций.

Они задувают свечи и что-то происходит.

Что – неизвестно.

Что – это то, что требуется узнать. Не вычислить. Не смоделировать. Узнать. Слово неточное. Все слова неточные. Слово, которое требуется, – не существует ни в одном из их языков, ни в одном из возможных языков, потому что оно само – и есть то 0.03%, тот зазор, та разница между слезами.

Ожидание – продолжается. Термин неточен: «ожидание» предполагает переживание длительности. Длительности – нет. Есть координата. Координата изменяется. Значение координаты, при котором конфигурация планетарной оси, орбитальной позиции и нейтринного потока создаёт окно передачи, – вычислено.

Окно – скоро. Термин неточен.

Фиксируется для архива: была попытка реконструировать то, что содержалось в моменте задувания свечей. Итераций – достаточно для статистической значимости любого параметра Вселенной. Каждая молекула – учтена. Каждый квант – на месте.

Реконструкция – безупречна.

Реконструкция – пуста.

Помнится, что было «каково-то». Не помнится – каково.

Часть I: Пробуждение

Глава 1: Морфей

Кран капал.

Не течь – именно капал, с тем особенным упрямством неисправной сантехники, которое через неделю превращается в фоновый шум, через месяц – в элемент экосистемы, а через четыре месяца – в нечто вроде метронома, по которому подсознательно выстраиваешь рабочий ритм. Лена подставила под него лабораторный стакан ещё в феврале, когда написала первую заявку в хозчасть Института мозга человека. Заявку приняли. Присвоили номер. Обещали рассмотреть. Стакан наполнялся за восемь часов, и Лена привыкла выливать его в фикус на подоконнике – единственное живое существо в лаборатории, которому от неё доставалось достаточно внимания.

Сейчас стакан был полон на три четверти, и Лена об этом не помнила, потому что перед ней на двух мониторах расползалась картина, которая не имела права существовать.

Четверг, двенадцатое июня 2025 года, шестнадцать часов сорок одна минута. Лаборатория сомнологических исследований, третий этаж, кабинет 312 – тот самый, в который Лена Сорокина въехала семь лет назад с одним ноутбуком и грантом Российского научного фонда, а теперь не могла въехать без пропуска уровня «Б», потому что проект «Морфей» разросся до размеров, при которых секретность казалась неизбежной, а бюрократия – естественной.

Двенадцать миллионов добровольцев. Сорок семь стран. Петабайты полисомнографических данных – ЭЭГ, ЭОГ, ЭМГ, пульсоксиметрия, акселерометрия. Самый крупный в истории проект картирования человеческого сна, начинавшийся как скромная попытка каталогизировать фазовые переходы между стадиями NREM и превратившийся в нечто, для чего у Лены ещё не было названия. Впрочем, она не любила давать названия вещам, которые не понимала. Это казалось ей формой самообмана – приклеить этикетку, чтобы перестать бояться.

Данные поступали непрерывно: шестьдесят восемь узлов обработки, распределённые между Петербургом, Хельсинки и Шанхаем, пережёвывали терабайты каждую ночь. Алгоритмы кластеризации – Ленина гордость, три года разработки – разбивали записи сна на паттерны: архетипические сюжеты, повторяющиеся образы, эмоциональные профили. По пятницам система генерировала сводный отчёт, который Лена читала в субботу утром за кофе, проверяя аномалии, отмечая интересное, выбрасывая шум.

Сегодня был четверг, и до пятничного отчёта оставались сутки, но система прислала внеплановый флаг. Оранжевый – средний приоритет, не срочный, не критический, просто «обрати внимание». Лена обращала внимание на оранжевые флаги примерно в половине случаев. Обычно – ложные срабатывания: артефакты в данных, ошибки датчиков, случайные совпадения, которые алгоритм принимал за значимые.

Она открыла флаг, собираясь потратить на него три минуты и вернуться к черновику статьи для Sleep Medicine Reviews, который нужно было сдать до конца месяца.

Три минуты превратились в двадцать. Потом – в час. Потом Лена перестала считать.

Кластер номер 7741-Δ. Алгоритм выделил группу записей с аномально высоким коэффициентом сходства содержания снов. Это случалось: общие культурные страхи – падение, преследование, публичная нагота – регулярно формировали кластеры. Механизм известен, описан, скучен. Лена держала для этих случаев отдельную папку, которую шутливо называла «архетипы Юнга», хотя к Юнгу относилась примерно так, как хирург относится к целителям – с вежливым недоверием и лёгким раздражением.

Кластер 7741-Δ не был похож ни на что из папки.

Двадцать три записи. Двадцать три человека – разные страны, разные возрасты, разные часовые пояса. Женщина, пятьдесят шесть лет, пригород Осаки, домохозяйка. Мужчина, тридцать один год, Богота, водитель автобуса. Девочка-подросток, пятнадцать лет, Рованиеми, школьница. Мужчина, сорок четыре года, Кейптаун, бухгалтер. И так далее – до двадцати трёх, и ни одной общей переменной, кроме принадлежности к виду Homo sapiens и участия в проекте «Морфей».

Содержание сна: открытое пространство. Плоская поверхность – белая или очень светлая, без ориентиров. Горизонт виден, но расстояние до него не определяется. Небо – такое же белое, как поверхность, граница между землёй и небом размыта. Нет звуков. Нет запахов. Нет ветра. Нет температуры – ни тепло, ни холодно. И на горизонте – фигура. Неопределённого пола, неопределённого размера. Стоит. Не движется. Или – движется, но слишком медленно, чтобы это зафиксировать за время одного сна.

Лена перечитала описания трижды. Они были записаны со слов добровольцев на разных языках – японском, испанском, финском, африкаанс, – переведены нейросетью и стандартизированы. Но даже сквозь стандартизацию пробивались индивидуальные интонации, и это-то и тревожило: каждый из двадцати трёх описывал одно и то же, но совершенно по-своему. Домохозяйка из Осаки сравнила равнину с рисовым полем зимой. Водитель из Боготы – с соляным озером Уюни, где он никогда не был, но видел на фотографиях. Школьница из Рованиеми написала просто: «Как снег, только без холода. И кто-то стоит. Далеко».

Коэффициент семантического сходства, вычисленный алгоритмом: 0.94. Для сравнения: типичный кластер «падение» давал 0.6—0.7. Типичный кластер «преследование» – 0.55—0.65. Всё, что выше 0.8, за семь лет работы «Морфея» встречалось четыре раза, и каждый раз объяснялось техническими ошибками – дублированием записей, сбоем маршрутизации, человеческой невнимательностью.

Четыре раза за семь лет – и всегда артефакт. Сейчас – двадцать три записи с коэффициентом 0.94, и Лена уже проверила: дубликатов нет, маршрутизация в порядке, записи подлинные.

Она откинулась на спинку кресла. Кресло скрипнуло – петля левого подлокотника разболталась ещё в марте, и Лена подложила под неё сложенный вчетверо рецепт на мелатонин, что придавало скрипу характерный шелестящий оттенок.

– Дим, – позвала она, не поворачиваясь.

Дмитрий Карасёв, аспирант второго года, сидел за столом у окна и с видом человека, выполняющего священный долг, играл в какую-то мобильную игру, повернув телефон так, чтобы экран не был виден от двери. Ему было двадцать шесть, он носил очки с толстой чёрной оправой, которые старили его на пять лет, и обладал редким для аспиранта качеством: умел молчать, когда нечего говорить.

– М?

– Посмотри на 7741-Δ. Скажи, что видишь.

Он подошёл, наклонился к монитору. Пробежал глазами описания. Нахмурился. Посмотрел на коэффициент. Нахмурился сильнее.

– Баг?

– Проверила. Нет.

– Утечка данных между узлами? Когда шанхайский кластер глючил в апреле, он перезаписывал…

– Проверила. Шанхай чист. Все узлы чистые. Записи подлинные, двадцать три штуки, двадцать три разных человека.

Дима выпрямился, снял очки, протёр линзу краем футболки – привычка, которая бесила Лену, потому что от хлопковой ткани на стекле оставались микроцарапины, и через полгода линзы превращались в рассеиватели.

– Ну, – сказал он, – может, им всем снилось, что они забыли надеть штаны, и алгоритм принял это за белую равнину?

Лена не засмеялась.

– Белая равнина, – повторила она. – Без ориентиров. Горизонт размыт. Фигура. Одинаковая у всех. Одинаковая, Дим. Не «похожая» – одинаковая.

Он надел очки обратно и посмотрел на неё тем взглядом, который она знала: взгляд человека, который ещё не понял, но уже почувствовал, что понять придётся, и ему это не понравится.

– Двадцать три человека – это мало, – сказал он. – Из двенадцати миллионов – это шум.

– Двадцать три – это флаг за сегодня, – ответила Лена. – Я ещё не смотрела вчера. И позавчера. И прошлую неделю.

Она смотрела.

Кран капал. Стакан переполнился – тонкая струйка стекала по внешней стенке на лабораторный стол, оттуда – на пол, образуя лужицу, которая медленно подбиралась к связке сетевых кабелей. Дима увидел, молча взял рулон бумажных полотенец с полки, вытер, переставил стакан. Лена не заметила.

Она перебирала отчёты за последние тридцать дней, запуская поиск по ключевым словам: «белая равнина», «пустое пространство», «фигура на горизонте», «плоскость без ориентиров». Потом расширила – добавила синонимы, переформулировки, метафоры, которые мог бы использовать человек, описывающий то же самое другими словами. «Снежное поле». «Пустыня». «Солончак». «Молоко». «Ничего нет, только кто-то стоит».

Алгоритм работал семнадцать минут. Потом выдал число.

За последнюю неделю – четыреста одиннадцать совпадений.

Лена смотрела на экран и чувствовала, как что-то холодное и тяжёлое проворачивается внутри, под рёбрами, в том месте, где, по её собственным лекциям для студентов, располагается солнечное сплетение – крупнейший вегетативный узел, не имеющий никакого отношения к солнцу и никакого отношения к предчувствиям, но почему-то реагирующий на вещи, которые мозг ещё не оформил в мысль.

Четыреста одиннадцать. За одну неделю.

Она запустила поиск за предыдущую неделю. Сто сорок семь.

Неделю до этого – пятьдесят три.

Ещё неделю назад – девятнадцать.

Семь.

Три.

Одно. Один-единственный отчёт, шестинедельной давности. Мужчина, семьдесят два года, Буэнос-Айрес, пенсионер, бывший портовый рабочий. Записал коротко, неохотно, как человек, которому неловко рассказывать сны незнакомым людям: «Белое место. Ровное. Стоял кто-то. Не знаю кто. Далеко».

Лена построила график. Ось X – время, ось Y – количество совпадений за неделю. Точки легли на кривую, и кривая была не линейной.

Она была экспоненциальной.

1, 3, 7, 19, 53, 147, 411.

Множитель – примерно 2.8 на каждый недельный интервал. Не идеальный – в реальных данных ничего не бывает идеальным, – но устойчивый. Достаточно устойчивый, чтобы Лена, которая всю сознательную жизнь работала с биологическими сигналами и умела отличать паттерн от шума на уровне мышечного рефлекса, почувствовала, как холод под рёбрами превращается в нечто более конкретное. Не страх – пока не страх. Изумление, смешанное с тем специфическим раздражением, которое она испытывала каждый раз, когда реальность отказывалась вести себя прилично.

– Дим, – сказала она, – иди сюда.

Он подошёл. Посмотрел на график. Замолчал – надолго, секунд на десять, что для Димы было эквивалентом длинной тирады.

– Это… – начал он.

– Да.

– Ты уверена, что нет…

– Нет.

– Я не договорил.

– Ты хотел спросить, нет ли артефакта. Нет. Я проверила триста с лишним записей вручную. Выборочно, но достаточно, чтобы исключить систематическую ошибку. Записи подлинные. Люди настоящие. Сны – одинаковые.

Дима стянул очки и сжал переносицу двумя пальцами, будто пытаясь удержать на месте мысль, которая норовила ускользнуть.

– Может быть, какой-то мем? Что-то вирусное? Вышел фильм, где показывают белую равнину, и подсознание миллионов людей…

– Я думала об этом. Но первая запись – шесть недель назад. Портовый рабочий из Буэнос-Айреса, семьдесят два года. Он не пользуется интернетом – в анкете отмечено «нет смартфона, нет социальных сетей, телевизор – только футбол».

– Футбол, – повторил Дима, и в его голосе была та особая интонация человека, который пытается шутить, но понимает, что не выходит.

Лена не ответила. Она экстраполировала кривую вперёд – неделя, две, месяц. Если множитель сохранится, через четыре недели количество совпадающих отчётов достигнет тридцати тысяч. Через восемь – двух миллионов. Через двенадцать – ста пятидесяти. Из двенадцати миллионов добровольцев «Морфея». А если учесть, что «Морфей» – это выборка, и за пределами проекта – ещё восемь миллиардов спящих мозгов, о чьих снах никто не спрашивает…

Она свернула экстраполяцию. Рано. Слишком мало данных. Шесть точек на графике – это не кривая, это гипотеза, и любой статистик посмеётся над выводами, сделанными по шести наблюдениям. Она посмеялась бы сама – ещё вчера.

Но экспоненты не возникают в случайных данных. Это Лена знала так же твёрдо, как знала своё имя. Случайность – равномерна, или нормально распределена, или степенна, но не экспоненциальна. Экспонента – это подпись процесса: что-то растёт, и скорость роста пропорциональна тому, что уже выросло. Популяция бактерий. Эпидемия. Ядерная цепная реакция.

Или – нечто, для чего у неё пока не было слова.

Телефон зазвонил в семнадцать двадцать, и Лена не сразу поняла, что звук идёт из кармана, а не из колонок компьютера. Она вздрогнула – мелкая, раздражающая реакция, которую не удавалось вытренировать за сорок два года жизни, – и вытащила телефон. На экране – «Маша» и фотография: девочка с тёмными волосами, чуть раскосые глаза, полуулыбка – снимок полуторагодичной давности, когда Маше было пятнадцать и она ещё позволяла себя фотографировать.

Лена посмотрела на часы. Семнадцать двадцать. Потом – на календарь, открытый на втором мониторе. Четверг. Двенадцатое июня. И рядом с датой – маленькая пометка, которую она сделала три недели назад и с тех пор успешно забывала вспомнить: «Маша, концерт, 17:00, школа».

Она ответила.

– Мам.

Одно слово. Ровное, без интонации – и Лена по этому «мам» поняла всё, что нужно было понять, прежде чем Маша успела сказать что-то ещё.

– Маша, я…

– Концерт закончился двадцать минут назад. Я играла вторую партию в ре-минорном квартете Шуберта. Помнишь, я три месяца репетировала? Каждый вечер, пока ты… ладно, неважно.

– Я помню, я хотела…

– Знаешь, кто пришёл? Папа пришёл. Папа. Который живёт в Москве. Который купил билет на «Сапсан» и приехал. А ты – через дорогу. Через мост. Пятнадцать минут на маршрутке.

Лена закрыла глаза. Пятнадцать минут – это было даже обидно точно: от лаборатории до Машиной школы на Васильевском, через Тучков мост, если нет пробок, действительно пятнадцать минут. Она знала этот маршрут наизусть, потому что каждый раз, обещая прийти, мысленно прокладывала его – как вычисляют интеграл, который не собираются решать.

– У меня возникла ситуация на работе, и я потеряла счёт времени. Я виновата.

– Ты всегда виновата. Ты каждый раз виновата. Это вообще какое-то… – Маша замолчала. Лена слышала её дыхание – чуть учащённое, чуть рваное, и знала, что дочь сейчас стоит где-то в школьном коридоре и сжимает телефон так, что белеют костяшки пальцев. – Ладно. Забей. Мне реально уже… я привыкла.

– Маша, не надо…

– Нет, серьёзно. Нормально. Я привыкла. Просто… в следующий раз не обещай, ладно? Просто не обещай, и будет проще. Обеим.

Тишина. Гудок. Маша повесила трубку.

Лена положила телефон на стол – аккуратно, экраном вниз, как будто аккуратность могла что-то компенсировать. Посидела секунду, глядя на стену. На стене – распечатка спектрограммы сна, приколотая канцелярской кнопкой: переходы между стадиями N2 и N3, красивая, волнообразная кривая, которая год назад показалась Лене настолько элегантной, что она решила повесить её как картину. Коллеги решили, что это ирония. Лена не стала объяснять, что нет.

Она должна была встать, выйти, поймать маршрутку, доехать до школы, найти Машу. Обнять. Сказать что-то правильное – если правильные слова существовали, в чём Лена не была уверена, потому что правильные слова требовали навыка, которого у неё не было и который она не знала, как приобрести. Эмпатия – навык или данность? Этот вопрос она изучала теоретически, в контексте нейронных механизмов зеркальных систем, и могла ответить подробно и точно. Применить ответ к собственной дочери – не могла.

Она повернулась к монитору. Экспонента смотрела на неё, как смотрит рентгеновский снимок, на котором видно то, чего видеть не хочется.

«В следующий раз приду», – подумала Лена, зная, что нет.

В восемь вечера институт опустел. Охранник на первом этаже – Николай Петрович, шестьдесят с чем-то лет, бывший милиционер, читал газету «Спорт-Экспресс» и не интересовался тем, почему сотрудница третьего этажа снова задерживается допоздна. Лена задерживалась три-четыре раза в неделю, и Николай Петрович давно перестал спрашивать. Он знал, что в десять она спустится к автомату за кофе, в одиннадцать – за вторым, а между полуночью и часом ночи выйдет к машине, которую паркует вторым рядом, потому что вечером во дворе института свободно, и штрафовать некому. Однажды он спросил: «Всё работаете?» – и Лена ответила: «Сон не изучит себя сам», – и Николай Петрович кивнул так, словно это был исчерпывающий ответ на все вопросы бытия.

Дима ушёл в семь, предварительно проверив кран (капает), стакан (снова полон на треть после того, как он его опорожнил), фикус (жив, вопреки всему), и спросив, не нужна ли помощь. Лена покачала головой. Дима не обиделся – он вообще редко обижался, и Лена ценила это свойство больше, чем его навыки программирования, которые, впрочем, тоже были неплохими.

Оставшись одна, она сделала то, что всегда делала, когда нужно было подумать: заварила чай – не кофе, кофе был для действия, чай – для мысли. Пакетик «Гринфилда», кипяток из электрочайника с накипью, которую она забывала чистить, три минуты настаивания, которые она отмеряла не по часам, а по ощущению – когда цвет становился правильным, тёмно-янтарным, непрозрачным. Пила без сахара. Вкус – горький, танинный, чуть вяжущий. Ощущение тепла, идущее от ладоней по предплечьям к плечам, расслабляющее трапециевидную мышцу, которая у Лены была хронически зажата – профессиональная деформация людей, проводящих двенадцать часов в день перед монитором.

Она пила чай и смотрела на данные.

Проблема была не в двадцати трёх записях, и не в четырёхстах одиннадцати, и даже не в экспоненте. Проблема была в том, чего не было. Не было механизма.

Лена знала про общие сны. Литература полна этим – от юнгианских архетипов до вполне уважаемых работ по кросс-культурной сомнологии. Люди видят похожие сны, потому что у них похожие мозги: одна и та же лимбическая система, одни и те же нейромедиаторы, одни и те же страхи – хищники, высота, социальное отторжение, – записанные в генетическую память за миллионы лет эволюции. Это объясняло «похожие». Это не объясняло «одинаковые».

Потому что «похожие» – это когда пятнадцать процентов людей видят сны о падении, но каждый падает по-своему: один – с моста, другой – со скалы, третий – с крыши пятиэтажки, в которой вырос. Общая тема, индивидуальная реализация. Мозг берёт архетипический страх и одевает его в личные декорации.

А здесь – белая равнина. Одна и та же. У японки и колумбийца. У финской школьницы и южноафриканского бухгалтера. Одинаковый горизонт. Одинаковое отсутствие звука. И одна и та же фигура – неопределённая, далёкая, но присутствующая, как якорная точка в пустом пространстве.

Никаких личных декораций. Никакой индивидуальной реализации. Как будто двадцать три человека – а теперь, может быть, четыреста с лишним – видели не свой сон, а чужой. Один на всех. Транслируемый. Общий экран, на который проецируется одна и та же картинка.

Лена допила чай. Поставила кружку. Кружка была белая, с логотипом проекта «Морфей» – крылатая фигура с закрытыми глазами, нарисованная дизайнером за три тысячи рублей и утверждённая комитетом из шести человек, заседавших полтора часа. Лена помнила заседание: сорок минут ушло на обсуждение того, должны ли у фигуры быть видны ступни. Решили – не должны. Сэкономили пятьсот рублей на доработке.

Она открыла необработанные данные – не обобщённые отчёты, а сырые записи полисомнографов. Двадцать три записи из сегодняшнего флага. Каждая – многоканальная: тридцать два электрода ЭЭГ, два канала электроокулограммы, один ЭМГ, пульсоксиметр, три оси акселерометра. Она загрузила их в визуализатор и наложила друг на друга, совместив по моменту начала REM-фазы.

Обычно при наложении двадцати трёх записей получается каша. Каждый мозг спит по-своему – свой ритм, своя амплитуда, свои фазовые переходы. Наложение – способ увидеть хаос, подтвердить индивидуальность, порадоваться сложности нервной системы и пойти заниматься статистическими методами, которые единственные способны извлечь сигнал из этого шума.

Лена наложила записи и увидела не кашу.

Она увидела совпадение.

Не полное – не до вольта и миллисекунды. Но структурное. Тета-ритм – 4—7 Гц – показывал одинаковую огибающую у всех двадцати трёх записей. Не «похожую» в статистическом смысле – одинаковую в топологическом: те же пики, те же впадины, та же последовательность фазовых сдвигов. Как двадцать три разных оркестра, играющих одну и ту же мелодию на разных инструментах: темп совпадает, структура совпадает, тембр – нет.

Лена смотрела на это и чувствовала, как чай холодеет в желудке. Или – как что-то внутри неё холодеет, и чай здесь ни при чём.

Одинаковые сны можно объяснить. Натянуто, неубедительно, но можно: культурный мем, латентный вирусный контент, совпадение. Одинаковую нейрофизиологию во время этих снов объяснить нельзя. Нейрофизиология – подпись. Её нельзя подделать, скопировать, внушить. Если двадцать три мозга в разных точках планеты генерируют одинаковый тета-паттерн – это не совпадение. Это сигнал.

Откуда?

Лена не знала. И это незнание – впервые за очень долгое время – не раздражало её, а пугало.

Без четверти полночь она спустилась к автомату. Не за кофе – за временем: ей нужно было выйти из лаборатории, чтобы вернуться в неё свежей. Привычка, наработанная годами: мозг, упёршийся в стену, нуждается не в усилии, а в перезагрузке. Перезагрузка – это коридор, лестница, гудение автомата, щелчок стаканчика, запах дешёвого кофе из машины, который пах не столько кофе, сколько обещанием кофе, данным и не сдержанным.

Николай Петрович спал за стойкой, газета лежала на груди, как одеяло. Лена прошла мимо, стараясь не стучать каблуками – бессмысленная вежливость, учитывая, что он просыпался только от слова «проверка».

Автомат стоял в тупике первого этажа, рядом с пожарным щитом и стендом «Охрана труда», на котором, среди прочих предписаний, висела инструкция по действиям при «обнаружении подозрительных предметов». Лена подумала, что подозрительный предмет – это, пожалуй, неплохое определение для того, что она нашла в данных. Инструкция рекомендовала «не трогать, оповестить, эвакуироваться». Лена не собиралась следовать ни одному из трёх пунктов.

Кофе был отвратительным. Она пила его мелкими глотками, стоя у окна, за которым лежал ночной Петербург – серый, сырой, с жёлтыми пятнами фонарей, расплывающимися в тумане. Июнь, белые ночи – но этой ночью небо было затянуто облаками, и вместо знаменитого петербургского полусвета был просто полумрак, неопределённый и унылый, как недопитый чай.

Она думала о Маше. О ре-минорном квартете Шуберта – «Смерть и девушка», вторая часть, та самая, где тема смерти ведёт диалог с темой юности, и юность проигрывает, но проигрывает красиво, с тем достоинством, которое бывает только в музыке и почти никогда в жизни. Маша играла на альте – втором голосе, не первом, – и Лена знала, что это было осознанным выбором дочери: второй голос сложнее, он должен поддерживать и вести одновременно, и Маша любила эту сложность, как Лена любила сложность нейронных осцилляций. Генетика или воспитание – вопрос, который Лена изучала профессионально и на который не могла ответить лично.

Она вернулась в лабораторию.

Кран капал.

Лена села за компьютер и сделала то, чего не делала раньше, потому что раньше не было причин: она расширила временной диапазон поиска. Не на недели – на месяцы. Не с начала текущего цикла данных – с начала проекта.

Семь лет. Двенадцать миллионов добровольцев. Петабайты. Алгоритму понадобилось сорок минут, и Лена провела их, подперев подбородок кулаком и слушая кран, – кап, кап, кап, – ритм, который не менялся, не ускорялся и не замедлялся, потому что он был функцией физики: давление воды, диаметр отверстия, вязкость, сила тяжести. Постоянная. Предсказуемая. В отличие от всего остального.

Алгоритм закончил. Лена посмотрела на результат.

Одинаковый сон о белой равнине присутствовал в данных проекта «Морфей» с самого начала. С первого года. С первых месяцев. Единичные случаи – один-два в квартал, – затерянные в петабайтах, невидимые для еженедельных отчётов, слишком редкие для статистической значимости. Пылинки в океане. Алгоритм кластеризации не обращал на них внимания, потому что Лена настроила пороги так, чтобы отсеивать единичные совпадения, – и это было правильно, и любой сомнолог поступил бы так же, и в этом не было ошибки, кроме одной: пылинки были не пылинками.

Они были началом кривой.

Лена выгрузила все совпадения – от первого, семь лет назад, до четырёхсот одиннадцати за последнюю неделю – и построила полный график. Кривая лежала почти на нуле шесть с половиной лет, потом начинала чуть заметно подниматься, потом – круче, потом – ещё круче, и в последние два месяца уходила вверх под углом, который не оставлял места для сомнений.

Классическая экспоненциальная кривая. Учебник, страница двадцать три, раздел «Примеры экспоненциального роста в природе».

Только в учебнике примеры были – бактерии, вирусы, атомные реакции. Не сны. Сны не растут экспоненциально. Сны – субъективный опыт, порождаемый изолированным мозгом в фазе быстрого сна. Каждый мозг – отдельный генератор. Между генераторами нет связи. Нет канала. Нет механизма, по которому сон одного человека мог бы перейти к другому.

Нет канала.

Или – канал есть, и мы его не видели. Семь лет не видели. Потому что не искали.

Лена сохранила данные. Скопировала на внешний диск – привычка, оставшаяся от аспирантуры, когда сервер факультета упал и она потеряла три месяца работы. Положила диск в ящик стола. Заперла ящик. Ключ – в карман.

Потом встала, подошла к окну, и долго стояла, глядя на набережную, на фонари, на чёрную воду Малой Невки, которая текла, как текла триста лет назад и будет течь ещё триста лет, не интересуясь ни кривыми, ни снами, ни экспонентами.

Кран капал.

Стакан наполнялся.

Лена достала телефон. Открыла сообщения. Набрала: «Маша, прости. Я приду на следующий концерт. Обещаю». Перечитала. Стёрла «обещаю». Написала: «Постараюсь». Перечитала снова. Стёрла «постараюсь».

Отправила: «Маша, прости. Я приду на следующий концерт».

Без обещаний. Маша просила – не обещай. Лена послушалась. Хотя бы в этом.

Ответ пришёл через минуту: «Ок». Одно слово, без точки, без эмодзи – семнадцатилетнее «ок», которое могло означать «я приняла твои извинения», или «мне всё равно», или «я устала злиться», или всё это сразу. Лена не умела расшифровывать «ок» дочери – и с горькой иронией подумала, что расшифровывает сны двенадцати миллионов незнакомцев успешнее, чем одно слово единственного родного человека.

Она выключила свет. Лаборатория погрузилась в полумрак: мониторы спали, индикаторы серверов мигали зелёным, и только экран её ноутбука ещё светился – график, последний открытый файл, кривая, уходящая вверх.

Лена закрыла крышку.

Кривая осталась – в темноте, в данных, в двенадцати миллионах спящих мозгов, разбросанных по планете.

Она поднималась.

Глава 2: Экспонента

За три дня кривая не стала вести себя приличнее.

Лена перестроила алгоритм дважды, ужесточив порог семантического сходства до 0.88, потом до 0.91 – параноидальный уровень, при котором кластер формировался только из практически идентичных описаний. Кривая присела, потеряв примерно треть точек, но сохранила форму. Экспонента оставалась экспонентой, как ни дави на параметры.

Утро понедельника. Лена приехала в лабораторию к семи, когда коридоры Института мозга человека ещё пахли хлоркой после уборщиц и единственным звуком был электрический гул трансформаторной подстанции за стеной, который она давно перестала замечать, как перестают замечать собственное дыхание. Кран капал – верный, как физическая постоянная. Стакан был пуст: Дима, уходя в пятницу, вылил воду в фикус. Фикус не выразил благодарности, но и не умер, что Лена считала достаточным проявлением жизненной силы.

Она загрузила свежие данные за выходные и почувствовала, как что-то внутри привычно сжалось – не от страха, от предвкушения, которое пугало больше страха, потому что предвкушение означало, что она хочет увидеть подтверждение.

За субботу и воскресенье – тысяча сто девяносто три новых совпадения.

Лена откинулась в кресле (шелест рецепта под петлёй подлокотника) и несколько секунд просто смотрела на число. Тысяча сто девяносто три. За два дня. Когда неделю назад за целую неделю было четыреста одиннадцать. Множитель ускорялся – кривая начинала загибаться круче, чем предсказывала экстраполяция. Или экстраполяция была неточной с самого начала, что было бы нормально для шести точек и ненормально для того ощущения в солнечном сплетении, которое настаивало, что с кривой всё правильно.

Она открыла визуализатор географического распределения – голографический глобус, один из немногих дорогих инструментов лаборатории, купленный на деньги европейского гранта и стоявший на отдельном столике, как музейный экспонат. Глобус представлял собой полупрозрачную сферу диаметром сорок сантиметров, внутри которой лазерные проекторы формировали трёхмерную карту Земли. Данные накладывались в виде светящихся точек, цвет и размер которых можно было кодировать произвольно.

Лена закодировала красным каждый мозг, в чьём отчёте за последний месяц присутствовал паттерн белой равнины.

Глобус зажёгся.

Точки были повсюду. Не равномерно – кластерами, сгущениями, как звёзды в спиральном рукаве галактики. Плотнее всего – в Восточной Азии: Япония, Южная Корея, прибрежный Китай. Густо – в Западной Европе: полоса от Лондона через Брюссель и Берлин до Варшавы. Отдельное пятно – восточное побережье Соединённых Штатов, другое – Сан-Паулу. Россия – рассеянная сыпь, с уплотнением вокруг Москвы и Петербурга. Африка и Центральная Азия – почти пусты, но не совсем: отдельные точки, как рассыпанные зёрна, вдоль побережий и в крупных городах.

Лена медленно повернула глобус. Точки мигали – каждая мигала с частотой, пропорциональной дате записи: старые – медленно, новые – быстро. Получилось нечто вроде анимации: сначала – редкие медленные вспышки, потом – всё чаще, всё быстрее, пока глобус не начал мерцать, как ёлочная гирлянда с коротким замыканием.

Она включила временну́ю шкалу и запустила перемотку.

Шесть недель назад – одна точка. Буэнос-Айрес. Старый портовый рабочий.

Пять недель назад – три точки. Буэнос-Айрес остаётся, добавляются Осака и Хельсинки.

Четыре недели – семь. Разброс увеличивается: Богота, Кейптаун, Рованиеми, Мумбаи.

Три недели – девятнадцать. Пятна начинают формироваться. Токио – три точки рядом, будто кто-то капнул красным на карту.

Две недели – пятьдесят три. Токийское пятно разрастается. Появляется Лондон, Берлин, Шанхай.

Неделя назад – четыреста одиннадцать. Кластеры видны невооружённым глазом. Восточная Азия полыхает.

Сегодня – тысячи. Глобус почти целиком красный в северном полушарии.

Лена остановила перемотку и долго смотрела на шар, медленно вращая его пальцем. Точки мерцали. Каждая – человек. Живой, спящий, видящий один и тот же сон. Тысячи людей на планете, которые ночью закрывают глаза и оказываются в одном и том же месте – белом, пустом, безмолвном, с фигурой на горизонте.

Она увеличила японский кластер. Точки легли плотно, и Лена заметила то, чего не ожидала увидеть: концентрация коррелировала не с численностью населения, а с плотностью цифровой инфраструктуры. Токио, Осака, Нагоя – мегаполисы с максимальным покрытием 5G, с максимальным проникновением смартфонов и социальных сетей. Сельские районы Хонсю – почти пусты.

Совпадение. Или нет.

Она записала гипотезу в блокнот – бумажный, не цифровой, привычка, оставшаяся от матери, которая говорила, что мысль, не записанная рукой, не принадлежит тебе по-настоящему: «Корреляция с цифровой связностью? Проверить: покрытие, среднее экранное время, плотность IoT-устройств».

Потом закрыла блокнот и положила его на стол – обложкой вниз, чтобы не видеть рисунок: зелёные стилизованные нейроны, подарок Маши на прошлый день рождения. Маша выбирала его полчаса в канцелярском магазине на Большом проспекте и сказала, вручая: «Тебе же нужно что-то для записей, которые поважнее меня». Лена тогда не нашлась что ответить, и Маша улыбнулась – не обиженно, а так, как улыбаются люди, привыкшие к определённому сорту одиночества.

Воспоминание пришло не потому, что Лена его позвала, – оно пришло само, как приходит запах из открытого окна, и так же внезапно заполнило комнату.

Январь, два года назад. Хоспис на окраине Петербурга – бывший санаторий для работников текстильной промышленности, перепрофилированный в начале двухтысячных, с длинными коридорами, пахнущими варёной капустой и хлорамином, с линолеумом, вспученным у батарей, и с окнами, за которыми был ровный, белый, безразличный снег.

Палата номер семь. Четыре кровати. У окна – Нина Павловна Сорокина, шестьдесят восемь лет, ранняя деменция с быстрым течением, прогноз – неопределённый, что на языке медицины означало «мы не знаем, сколько, но не долго».

Лена сидела на стуле у кровати. Стул был металлический, с дерматиновым сиденьем, которое скрипело при каждом движении – тонкий, жалобный звук, раздражавший Лену настолько, что она старалась не шевелиться.

Мать не узнала её.

Это случалось не впервые – уже третий или четвёртый визит – но каждый раз Лена не могла привыкнуть к тому мгновению, когда глаза матери скользили по её лицу, как по стене, как по предмету мебели, без задержки, без вспышки, без того крошечного расширения зрачков, которое нейробиология описывает как «реакцию узнавания» и которое занимает 170 миллисекунд – меньше, чем моргание, – но которое Лена отмечала инстинктивно, как лётчик отмечает горизонт.

Мать сидела в кровати, поправленная подушками – две за спиной, одна под правой рукой, так медсёстрам было удобнее, – и перебирала несуществующие бусы. Пальцы двигались с механической сосредоточенностью: большой и указательный правой руки захватывали воздух, нанизывали его на невидимую нить, отпускали, передвигались на сантиметр, захватывали снова. Движение повторялось каждые 2.3 секунды – Лена засекала однажды, и цифра осталась в памяти, как остаётся заноза: бессмысленная, острая, неизвлекаемая.

– Мама, – сказала Лена. – Это я. Лена.

Пальцы продолжали нанизывать воздух.

– Я принесла тебе апельсины. И шоколад – тот, горький, который ты любишь.

Пальцы. Воздух. Бусы, которых нет.

Лена положила пакет на тумбочку. Рядом стоял флакон – маленький, стеклянный, со стёршейся этикеткой, на которой можно было разобрать «…бристый ланд…» и часть рисунка: стилизованные колокольчики на зелёном фоне. «Серебристый ландыш» – советские духи, снятые с производства в конце восьмидесятых, которые мать покупала на барахолке на Удельной, перебирая флаконы с той же сосредоточенностью, с какой сейчас перебирала воздух. Медсестра – немолодая, полная, с усталыми добрыми глазами и бейджиком «Тамара» – сказала Лене при прошлом визите: «Я нашла у неё в тумбочке. Иногда наношу каплю на запястье – она успокаивается. Не знаю почему. Может, помнит».

Запах стоял в палате – слабый, почти выветрившийся, как эхо далёкого голоса. Ландыш. Не настоящий – синтетический, с нотой мыла, с той специфической сладостью советской парфюмерии, которая в детстве казалась Лене запахом безопасности, а сейчас – запахом потери.

Лена взяла мать за руку. Рука была тёплая, мягкая, с тонкой кожей, под которой видны вены – синеватые, хрупкие, как реки на старой карте. Мать не отняла руку и не сжала в ответ. Рука была – и всё.

– Мама. Я работаю над проектом. Данные сна. Двенадцать миллионов человек. Помнишь, я рассказывала? В прошлый раз. Или позапрошлый.

Мать молчала. Пальцы левой руки продолжали перебирать бусы. Правая – лежала в ладони Лены, неподвижная, как предмет.

Лена говорила – потому что молчать было невыносимо. Говорила о проекте, о данных, об алгоритмах – тем языком, которым привыкла говорить, точным и техническим, потому что другого у неё не было, а тот, который был нужен – мягкий, тёплый, матери-к-дочери, дочери-к-матери, – она где-то потеряла, может быть, в аспирантуре, может быть, раньше, когда мать начала забывать слова и Лена стала переводить свой страх в формулы. Горе – в диссертацию. Одиночество – в гранты.

– …и вот мы видим, что паттерн активации в N3-стадии не совпадает с классическим профилем медленноволнового сна. Дельта-осцилляции есть, но поверх них – модуляция, очень тонкая, на грани чувствительности приборов…

– Там тихо, – сказала мать.

Лена замолчала. Мать не смотрела на неё – смотрела куда-то за окно, на снег, или мимо снега, на что-то, чего за окном не было.

– Мама?

– Там тихо, – повторила Нина Павловна. Голос – низкий, тот самый, который Лена помнила с детства, голос, объяснявший ей созвездия на крыше, напевавший «Колыбельную Светланы» всегда на полтона ниже, голос, от которого пахло ландышем и хлебом и ночным небом. Но сейчас – голос без содержания, как пустая бутылка, сохранившая форму, но не удерживающая воду. – Там тихо. Тихо. Там.

Фраза повторялась – третий раз, четвёртый, – каждый раз с чуть другой интонацией, как будто мать подбирала ключ к замку, который видела она одна. «Там тихо» – с ударением на «там». «Там тихо» – с ударением на «тихо». «Там – тихо» – с паузой посередине, превращающей утверждение в два отдельных слова, каждое из которых несло собственный вес.

Потом замолчала. Пальцы остановились – впервые за весь визит. Лена сжала её руку чуть крепче, и ей показалось – на долю секунды, на грани восприятия, в том диапазоне, где наблюдатель и артефакт неразличимы, – что мать улыбнулась. Тень улыбки. Лёгкая, едва уловимая. Не та, которую Лена помнила, – громкая, с запрокинутой головой, – другая, незнакомая: тихая, симметричная, отстранённая. Улыбка человека, смотрящего на что-то далёкое и находящего это далёкое приемлемым.

Или – судорога. Мимическая активация, не имеющая эмоционального содержания. Нейробиолог в Лене предлагал эту интерпретацию как более экономную, и нейробиолог был прав, и Лена поверила нейробиологу, потому что верить в другое было больнее.

Нина Павловна умерла четыре месяца спустя, в мае, в тот день, когда Лена была на конференции в Берлине и не успела вернуться. Последняя фраза, которую слышала медсестра Тамара: «Там тихо». С ударением, которого Тамара не запомнила.

Лена провела выходные с данными, как проводит пост хирург с больным – не отходя, не отвлекаясь, не позволяя себе думать ни о чём, кроме того, что перед ней. В субботу она разбила совпадения по демографическим когортам: возраст, пол, образование, профессия, этническая группа. В воскресенье – по географическим и культурным кластерам. Ни одна переменная не коррелировала с наличием паттерна. Ни одна. Японские инженеры видели тот же сон, что бразильские фермеры и финские пенсионеры. Молодые и старые, мужчины и женщины, образованные и нет, городские и сельские – все, кто видел сон, видели одно и то же. Единственная значимая корреляция – с плотностью цифровой инфраструктуры, и даже та объяснялась тривиально: в регионах с высокой связностью больше участников «Морфея».

Или – не объяснялась тривиально. Но это была гипотеза, которую Лена пока не хотела формулировать даже для себя.

К понедельнику она подготовила презентацию – двадцать семь слайдов, минимум текста, максимум графиков, как её учили на первом постдоке в Каролинском институте. В десять утра – еженедельное совещание отдела, семь человек, конференц-зал на четвёртом этаже, кофе из термоса (лучше, чем из автомата, но ненамного), печенье «Юбилейное» в вазочке, которую никто никогда не мыл.

Она подключила ноутбук к проектору. Проектор грелся минуту сорок – старый, ещё доковидный, с вентилятором, который звучал, как маленький пылесос. Лена ждала, стоя у экрана. Кофе остывал в стаканчике. Коллеги рассаживались.

Игорь Леонидович Зайцев, заведующий лабораторией нейрофизиологии сна, шестьдесят три года, профессор, автор стандартного учебника по полисомнографии, который все называли «Зайчик», – не из нежности, а потому что фамилия. Грузный мужчина с седой бородой и привычкой смотреть поверх очков, как будто вещи интереснее, если размыты. Сел в своё кресло – единственное мягкое в конференц-зале, привилегия заведующего – и достал из кармана мятный леденец. Он всегда сосал леденцы на совещаниях. Лена подозревала, что это помогало ему не засыпать.

Ирина Мещерякова, доцент, специалист по парасомниям, сорок семь лет, в институте – пятнадцать, знала расположение каждой розетки и каждого таракана. Молчаливая, острая, с репутацией человека, который задаёт один вопрос, но этот вопрос попадает точно в слабое место.

Остальные – аспиранты, постдоки, младшие научные сотрудники, включая Диму, который сидел в углу с видом человека, знающего, что сейчас произойдёт, и не уверенного, что хочет при этом присутствовать.

– Я хочу показать вам кое-что из текущего цикла «Морфея», – начала Лена, когда проектор наконец ожил и бросил на экран первый слайд: логотип проекта, дата, заголовок – «Аномальная кластеризация содержания снов: предварительный анализ». Скучное название. Лена выбрала его сознательно: скучное название не вызывает защитную реакцию.

Она провела их через данные методично, как проводят хирурги по операционному полю: вот разрез, вот ткань, вот аномалия. Первый слайд – описание выборки. Второй – алгоритм кластеризации. Третий – типичные кластеры: «падение», «преследование», «публичная нагота». Знакомое, безопасное, скучное. Леденец Зайцева стучал о зубы.

Четвёртый слайд – кластер 7741-Δ.

– Две с половиной недели назад система зафиксировала аномальное совпадение содержания снов, – сказала Лена. – Двадцать три записи с коэффициентом семантического сходства 0.94.

Стук леденца прекратился.

– Содержание: открытое белое пространство без ориентиров, фигура на горизонте. Описания практически идентичны, при том что респонденты находятся в разных странах, не связаны друг с другом и принадлежат к разным культурным и возрастным группам.

Пятый слайд – графики. Кривая. Экспонента.

– Это динамика за последние шесть недель. Ретроспективный анализ показывает, что единичные совпадения присутствовали в базе с начала проекта, но были ниже порога обнаружения. Текущая скорость роста – множитель примерно 2.8—3.0 за недельный интервал.

Тишина. Не тишина внимания – тишина расчёта: каждый в комнате прикидывал, откуда может расти нога у артефакта.

– Парейдолия, – произнёс Зайцев. Не как вопрос – как диагноз. – Парейдолия в больших данных. Двенадцать миллионов записей – при таком объёме можно найти любой паттерн, если правильно подобрать фильтр.

– Я меняла порог дважды, – ответила Лена. – При 0.88 и 0.91. Кривая сохраняет форму. Я также проверяла вручную – выборочно, около трёхсот записей. Описания подлинные, не дублированы, записаны независимо.

– Подлинные – хорошо, – кивнул Зайцев. – Но семантическое сходство – мера субъективная. Твой алгоритм обучен на корпусе текстов, и если в корпусе есть систематический сдвиг…

– Я обучала на трёх независимых корпусах. Результат устойчив.

Зайцев пососал леденец. Он не спорил – он прощупывал. Лена знала его манеру: подавать возражения, как хирург подаёт зажимы, – по одному, в порядке убывания вероятности.

– Культурный вектор, – сказал он. – Мем. Вирусный контент. Где-то в интернете есть видео, или игра, или подкаст, описывающий белую равнину, и он прошёл через рекомендательные алгоритмы у миллионов…

– Я проверяла, – перебила Лена и тут же пожалела: перебивать Зайцева было дурным тоном и плохой стратегией. – Простите, Игорь Леонидович. Я проверяла. Первая запись – шесть недель назад. Пожилой мужчина в Буэнос-Айресе, без смартфона, без соцсетей. Телевизор – только футбол.

Лёгкий смех – от аспирантов, не от старших. Зайцев улыбнулся одними глазами.

– Ну, футбол тоже может быть трансцендентным переживанием, – заметил он и потянулся за новым леденцом.

– Елена Дмитриевна, – голос Мещеряковой, тихий и точный, как скальпель, – а вы проверяли по когортам?

Лена повернулась к ней. Ирина сидела прямо, руки на столе, блокнот раскрыт – но ничего не записано. Она не записывала, пока не решала, что услышанное стоит записи.

– По когортам. По культурам. По возрастам. По полу. По уровню образования. По профессии. По этнической группе.

– И?

– Ничего. Паттерн не коррелирует ни с одной демографической переменной. Японские инженеры, бразильские фермеры, финские пенсионеры – всё одно и то же. Одинаковая равнина. Одинаковая фигура.

Мещерякова помолчала. Потом сказала:

– Если паттерн не культурный, не демографический и не артефактный – что он?

– Биологический, – сказала Лена, и слово повисло в воздухе конференц-зала, как повисает дым от потушенной спички: заметный, неприятный, быстро рассеивающийся, но оставляющий запах.

– Биологический, – повторил Зайцев. – То есть ты предполагаешь, что есть нейрофизиологический механизм, порождающий идентичный субъективный опыт у генетически и культурно разнородных индивидов. Без общего стимула. Без контакта. Без медиации.

– Я не предполагаю, – поправила Лена. – Я наблюдаю. Предположения – потом.

– Очень мудро, – сказал Зайцев и поднялся. – Посмотрим через неделю, сохранится ли кривая. Двух недель данных мало для выводов.

Совещание закончилось. Люди расходились, и Лена слышала шёпот – не тревожный, профессиональный: обсуждали метод, выборку, возможные ошибки. Нормальная реакция нормальных учёных на аномальные данные: проверить, прежде чем волноваться. Лена поступила бы так же, если бы данные были чужими. Но данные были её, и у неё было преимущество, которого не было у остальных: она видела сырые записи ЭЭГ. Она видела совпадение тета-ритмов. И она знала, что тета-ритмы нельзя подделать, нельзя скопировать и нельзя объяснить мемом.

Мещерякова задержалась у двери.

– Лена, – сказала она вполголоса, – покажи мне сырые ЭЭГ. Не на совещании. Мне – отдельно.

– Почему?

– Потому что если там то, что я думаю, – я хочу увидеть это до того, как увидят все остальные.

– А что ты думаешь?

Мещерякова посмотрела на неё – быстрым, оценивающим взглядом, как врач смотрит на результаты анализа, не решив, сообщать ли пациенту.

– Я думаю, что «парейдолия» – удобное слово. Но удобные слова не объясняют экспоненты.

Она вышла. Лена осталась одна в конференц-зале, с остывшим кофе и проектором, который продолжал гудеть, бросая на экран последний слайд: кривую, уходящую за верхний край графика.

Вечером Лена поехала домой.

Это было необычно – по будням она чаще ночевала в лаборатории, на раскладушке за шкафом, которую Дима однажды назвал «резервной кроватью нейронауки». Но сегодня ей нужна была квартира. Не Маша – Маша была у отца до среды, каникулы, расписание, которое Лена и бывший муж согласовали в мессенджере двумя фразами, как согласовывают бизнес-партнёры, переставшие притворяться друзьями. Ей нужно было пространство, отличное от лаборатории, – стены другого цвета, другой запах, другая тишина. Мозгу нужен контраст, чтобы увидеть паттерн. Это она знала профессионально.

Квартира на Среднем проспекте, третий этаж, две комнаты, высокие потолки, старый фонд – коммуналка, расселённая в девяностых и перешедшая к матери, а от матери – к Лене. Обстановка – функциональная: книжные полки (нейробиология, физика, три тома Стругацких, два Лема, «Солярис» – с закладкой на 142-й странице, которая лежала там семь лет), письменный стол с ноутбуком, кухня с электрочайником и кофемашиной, купленной Машей «чтобы ты перестала пить эту растворимую дрянь», и – единственная роскошь – пианино «Красный Октябрь», расстроенное, с тремя мёртвыми клавишами в верхнем регистре, на котором Лена не играла, но которое не могла продать, потому что на крышке оставалась круглая отметина от горячей кружки – мать поставила однажды, много лет назад, и Лена ругалась, а мать смеялась, запрокинув голову.

Лена вошла, не включая свет. В коридоре пахло пылью и чуть-чуть – ландышем, хотя ландышем здесь не пахло уже два года, и Лена знала, что это фантомный запах, обонятельная память, срабатывающая в определённых контекстах: усталость + знакомое пространство + ассоциативная цепочка. Нейробиология, а не мистика. Механизм описан, хорошо понятен, легко воспроизводим.

Она прошла в кухню, поставила чайник, села за стол. На столе – стопка Машиных тетрадей, забытых перед поездкой к отцу. Учебник биологии. Пенал с надписью «SAVE THE DRAMA FOR YOUR LLAMA», подаренный кем-то из одноклассниц. Стакан с недопитым чаем – на поверхности плёнка, мелкий мусор, заварка осела на дно мутным осадком.

Лена убрала стакан в раковину, аккуратно сложила тетради.

Чайник закипел. Она заварила чай, села, обхватила кружку обеими ладонями.

И подумала о матери.

Не о хосписе. О до-хосписа. О Нине Павловне Сорокиной – преподавателе астрономии в Петербургском планетарии, женщине с низким голосом и одной серёжкой (вторую потеряла в 1987-м и принципиально не покупала пару), которая нарезала хлеб толстыми ломтями, и Лена-ребёнок ненавидела толстые ломти, а Лена-взрослая отдала бы всё, что имеет, за один.

Мать водила её на крышу – показывать созвездия. Это было незаконно, строго говоря: чердачная дверь запиралась, и ключ хранился у домоуправа, но мать знала домоуправа, и домоуправ знал мать, и ключ появлялся каждый раз, когда было ясное небо и Лене не нужно было в школу на следующий день. Они поднимались по лестнице – мать впереди, Лена за ней, держась за руку, – и выходили на крышу, плоскую, покрытую рубероидом, с бортиком по краю и антенной, которая выглядела, как скелет инопланетного дерева.

«Видишь, Лена? Вон там – Вега. Самая яркая в Лире. А вот Денеб. А вот Альтаир. Летний треугольник. Три звезды, которые не имеют друг к другу никакого отношения, – они на разных расстояниях, летят в разные стороны, – но мы видим треугольник, потому что так устроены наши глаза. Мы – те, кто находит узоры. Даже там, где их нет».

Лена смотрела на звёзды и думала о мозаике: если смотреть достаточно близко, видишь отдельные камешки, бессмысленные осколки цвета, но если отойти на шаг – лицо, город, кентавр, бог. Паттерн, которого нет – и который есть.

«Мы – пыль этих звёзд. Буквально. Каждый атом в тебе – из сердца звезды, которая умерла миллиарды лет назад. Мы – то, что осталось от чужого взрыва. И из этого остатка – мы смотрим на небо и спрашиваем: „Зачем?"»

Мать смеялась – громко, запрокинув голову, и серёжка покачивалась, и пахло ландышевыми духами, и Лена думала, что нет ничего надёжнее этого: крыша, звёзды, мамин голос.

Потом – деменция. Медленное, методичное стирание. Сначала слова – не сложные: простые. «Дай мне эту… эту…» – и рука, показывающая на чашку. Потом имена. Потом лица. Потом – крыша, звёзды, мамин голос – всё убрано, аккуратно, как со стола убирают посуду после ужина, тарелка за тарелкой, пока не останется чистая скатерть.

«Там тихо».

Лена сидела на кухне, и чай остывал, и за окном было белое петербургское небо – не белая равнина, просто облака, просто июнь, просто город, – и она думала о фразе, которую мать повторяла в хосписе, и об улыбке, которую видела или не видела на её лице.

Тихая. Лёгкая. Симметричная.

Не та улыбка, которую Лена помнила – громкую, с запрокинутой головой. Другая. Чужая на знакомом лице. Улыбка человека, который смотрит на что-то, чего нет в комнате, и находит это приемлемым.

Лена поставила кружку. Открыла ноутбук. Загрузила описания снов из кластера 7741-Δ и стала перечитывать – медленно, внимательно, как перечитывают стихи, в которых подозревают скрытый смысл.

«Белое место. Ровное. Стоял кто-то. Не знаю кто. Далеко».

«Как снег, только без холода. И кто-то стоит. Далеко».

«Пусто и бело. Всё бело. И кто-то есть, но далеко».

«Там тихо».

Последнюю фразу написала не добровольцы «Морфея». Последнюю фразу повторяла умирающая женщина с ранней деменцией в хосписе на окраине Петербурга.

Совпадение. Два слова – «там тихо» – настолько общие, настолько пустые, что их можно отнести к чему угодно: к смерти, к покою, к выключенному телевизору, к любому месту, где нет звука. Два слова, не несущие информации.

Или – несущие всю информацию, которую может вместить язык, потерявший остальные слова. Если мозг разрушен и от словаря осталось два слова – что ты скажешь ими? Может быть – самое важное. Может быть – единственное, что знаешь наверняка: где ты находишься. «Там. Тихо».

Лена закрыла ноутбук. Посидела, глядя в темнеющее окно.

Это была не мысль – ещё не мысль. Тень мысли, контур, как фигура на горизонте белой равнины: видно, что что-то есть, но не видно, что именно. Слишком далеко. Слишком рано.

Она встала, вымыла кружку, повесила полотенце на крючок – аккуратно, ровно, привычка, которую мать считала занудством, а Лена считала порядком. Прошла мимо пианино, не глядя на отметину от кружки. В прихожей наступила на что-то мягкое – Машин шарф, упавший с вешалки, – подняла, повесила. Дверной звонок молчал, потому что батарейка сдохла неделю назад, и Лена забыла купить новую, как забывала каждый день, и будет забывать ещё долго, потому что батарейка для дверного звонка занимала в иерархии приоритетов место где-то между стрижкой кончиков волос и чисткой духовки – то есть место, до которого очередь не дойдёт никогда.

Она легла. Не спала – лежала с открытыми глазами, и перед ней, в темноте комнаты, висел голографический глобус: красные точки, мерцающие, как угли, разгорающиеся – всё ярче, всё гуще.

Экспонента поднималась.

Где-то – в Осаке, в Боготе, в Рованиеми, в Кейптауне – люди закрывали глаза. И видели одно и то же.

Белая равнина. Горизонт. Фигура.

Далеко. Но ближе, чем вчера.

Глава 3: Токийская вспышка

Из материалов Токийского столичного полицейского управления. Рапорт №TMP-2025-07-0914. Запись камеры наблюдения, перекрёсток Сибуя, объектив NE-04. Четверг, 3 июля 2025 года.

14:32:04. Штатная ситуация. Пешеходная фаза светофора, оставшееся время – 22 секунды. На перекрёстке – приблизительно 3 200 человек в движении (оценка алгоритма подсчёта). Температура воздуха – 31°C, влажность – 78%. Движение нормальное: плотный поток во всех направлениях, средняя скорость пешеходов – 1.2 м/с.

14:32:05. Без изменений.

14:32:06. Без изменений.

14:32:07. Всё останавливается.

Камера NE-04 зафиксировала следующее: в 14:32:07.00 по токийскому времени все люди на перекрёстке Сибуя прекратили движение одновременно. Не «почти одновременно» – одновременно, в пределах 40 миллисекунд, что является порогом временно́го разрешения камеры при 25 кадрах в секунду. Ноги остановились в середине шага. Руки замерли на полпути к карману, к волосам, к чужому плечу. Три тысячи двести человек превратились в скульптурную группу – гиперреалистичную, невозможную, абсурдную.

Женщина в жёлтом платье, катившая коляску от станции Хатико к универмагу 109, остановилась с правой ногой в воздухе – ступня в пяти сантиметрах от асфальта, вес на левой, тело наклонено вперёд под углом, который при нормальных обстоятельствах означал бы падение через 0.8 секунды. Она не упала. Стояла, как застывшая в янтаре, и коляска покатилась вперёд на двенадцать сантиметров по инерции и тоже остановилась.

Ребёнок в коляске – девочка, приблизительно два года – продолжал двигаться. Повернул голову. Посмотрел на мать снизу вверх. Моргнул. Повернулся обратно. Дети до трёх лет, как установят позже, не были затронуты.

Длительность замирания: 0.31 секунды.

В 14:32:07.31 – движение возобновилось. Не постепенно, не волной от центра к краям – мгновенно, как по выключателю. Женщина в жёлтом опустила ногу. Толпа двинулась. Перекрёсток ожил.

Большинство не заметили ничего.

Таксист Хирано Кэндзи, 54 года, водительский стаж – 28 лет, маршрут Сибуя—Синдзюку, дал показания в тот же вечер.

«Я ехал по Мэйдзи-дори, третий ряд, скорость – около сорока. Пассажир – деловой мужчина, разговаривал по телефону, я не слушал. Светофор впереди – зелёный. Я посмотрел в зеркало заднего вида – привычка, я всегда смотрю в зеркало – и увидел, что машина позади меня едет ровно. А потом…

Я не знаю, как это описать. Меня не было. Нет, подождите, я был – но меня как будто выключили и включили обратно. Знаете, как бывает, когда засыпаешь на секунду перед телевизором и вздрагиваешь? Вот так. Только это не сон. Это… другое. Я не устал, я не засыпал.

Когда я «вернулся», машина проехала вперёд на тринадцать метров – я потом вычислил по записи навигатора. Тринадцать метров без водителя. Нога на газе, руки на руле, но никого за рулём. Бог хранил – дорога была прямая.

Я остановился. Руки тряслись. Пассажир смотрел на свой телефон и моргал, как будто забыл, что делал. Я спросил: «С вами всё в порядке?» Он сказал: «Привкус. Металлический. У вас тоже?»

У меня тоже».

Из протокола операционной блока Б, Токийский университетский госпиталь. Хирург – доктор Фудзимото Рэйка, 41 год, торакальная хирургия. Операция – торакоскопическая лобэктомия, левое лёгкое, пациент – мужчина, 67 лет, аденокарцинома.

14:32:07. Хирург выполняет рассечение паренхимы. Эндоскопический степлер в правой руке, зажим – в левой. Ассистент – доктор Накамура – удерживает камеру. Монитор показывает операционное поле: розовая ткань лёгкого, сосуды, бронх.

14:32:07. Руки хирурга замирают. Степлер остаётся в ткани. Зажим раскрывается – пальцы разжимаются синхронно, как при атонии. Ассистент – то же самое: камера наклоняется, изображение на мониторе уходит вбок. Анестезиолог – то же самое. Операционная сестра – то же самое.

Пациент под общим наркозом. Его мониторы фиксируют: в 14:32:07 – кратковременный всплеск тета-активности на ЭЭГ, длительность – 0.31 секунды. Артериальное давление – без изменений. Сатурация – без изменений. Пациент не просыпается.

14:32:07.31. Хирург вздрагивает. Её правая рука сжимается – рефлекторно, инстинктивно. Степлер срабатывает. Не в той точке. Скобка прошивает паренхиму в трёх миллиметрах от лёгочной артерии.

Из показаний доктора Фудзимото: «Я перехватила контроль за полсекунды. Повреждение минимальное – кровотечение купировано, пациент в стабильном состоянии. Но эти полсекунды… Я оперирую семнадцать лет. Мои руки не разжимаются. Никогда. Это не усталость, не судорога, не рассеянность. Мои руки получили команду – не от меня».

Стая голубей – приблизительно шестьдесят—семьдесят особей – кормилась на площади перед станцией Хатико. Камера SC-17, угол обзора 120°, зафиксировала: в 14:32:07 голуби прекратили движение. Не взлетели – именно замерли. Птица в полёте – одна, поднимавшаяся с перил – застыла на высоте полутора метров, крылья в среднем положении маха. Физически невозможно: птица весом 300 граммов с размахом крыльев 70 сантиметров не может зависнуть в воздухе без движения крыльев. На кадре – висит. 0.31 секунды – 8 кадров. На девятом – падает, раскрывает крылья, взлетает с криком, остальные следуют за ней, и вся стая уносится над крышами Сибуи, и камера фиксирует, как шестьдесят—семьдесят серых точек растворяются в белом от жары небе.

Примечание: орнитологи Токийского университета впоследствии оспорили интерпретацию видео, указав на возможный артефакт сжатия. Оригинальная запись в несжатом формате была изъята полицией и засекречена.

Примечание к примечанию: она не была изъята. Она была скопирована – двенадцатилетним хакером из Нагои – за четыре минуты до засекречивания. К полуночи копия лежала на серверах в семи странах.

Лена узнала о Токио в 08:47 по московскому времени – через час и пятнадцать минут после события, с поправкой на шестичасовую разницу часовых поясов. Она была в лаборатории, пила чай и дописывала раздел «Методология» для статьи, когда Дима вошёл без стука – в другое время это вызвало бы замечание, но выражение его лица было таким, что замечания отменялись.

– Посмотри Твиттер, – сказал он.

– Я не читаю Твиттер.

– Посмотри.

Она посмотрела.

Хэштег #TokyoFreeze вышел в мировые тренды через восемнадцать минут после события. К моменту, когда Лена открыла ленту, у него было шесть миллионов упоминаний, и число росло со скоростью, которую она – профессиональный специалист по экспоненциальным кривым – оценила как двадцать тысяч в минуту.

Видео. Десятки видео – с камер наблюдения, с дронов доставки, с дэшкамов таксистов, с телефонов тех немногих туристов, которые в момент замирания оказались внутри зданий и смотрели на улицу через стекло. Качество разное: от зернистого 480p с камеры у входа в комбини до кинематографического 4K с дрона, принадлежащего, судя по логотипу, службе доставки Uber Eats.

Лена смотрела и не могла остановиться.

Перекрёсток Сибуя – вид сверху. Тысячи людей идут по зебре. Мгновение – и все замирают. Как будто кто-то нажал паузу. Именно так – именно «пауза», потому что было видно, что люди не упали, не согнулись, не дёрнулись, а просто остановились, сохранив позы, которые имели в момент остановки. Женщина с поднятой рукой – ловила такси. Мальчик на скейтборде – в полуприседе, одна нога на доске. Курьер на велосипеде – наклон в повороте, который должен был закончиться падением, но не закончился.

0.31 секунды. Пауза. Плей.

Мир двинулся дальше, и на лицах людей – Лена всматривалась, увеличивая кадр за кадром – было выражение, которое она описала бы как «микропробуждение»: лёгкое замешательство, длящееся секунду или две, потом – растерянный взгляд по сторонам, потом – возвращение к тому, что делал, как будто ничего не случилось.

Большинство не поняли, что произошло. Треть секунды – это меньше, чем моргание. Мозг обрабатывает зрительный сигнал за 100—150 миллисекунд; 310 миллисекунд – на границе осознанного восприятия. Можно было прожить через это и не заметить, списать на секундное помутнение, на жару, на усталость. И большинство списало.

Но камеры заметили. Камеры замечают всё.

– Дим, – сказала Лена, и голос был ровный – тот особый ровный тон, который появлялся у неё в моменты, когда внутри всё дрожало и нужно было не дать дрожи выйти наружу, – подними логи «Морфея» за последние сутки по токийскому кластеру.

Он сел за компьютер. Лена стояла за его плечом и смотрела, как загружаются данные, и думала – нет, не думала, знала, с той предконцептуальной уверенностью, которая у учёных бывает перед открытием и которую они никогда не упоминают в статьях: данные покажут всплеск. Экспонента, которая росла шесть недель – плавно, тихо, по несколько сотен записей в неделю, – сегодня прыгнула. Токио – двенадцать миллионов мозгов, замерших на 0.31 секунды – не просто точка на графике. Это перегиб.

Логи загрузились. Дима повернулся к ней.

– Лена… – начал он и не закончил, потому что на экране было число, и число было таким, что слова становились лишними.

За ночь с третьего на четвёртое июля – одиннадцать тысяч четыреста двадцать семь новых записей о белой равнине из Токио и пригородов. Только из Токио. Только из тех добровольцев «Морфея», которые жили в зоне замирания и спали в ту ночь с подключёнными датчиками.

Одиннадцать тысяч. За одну ночь. При том, что за предыдущую неделю по всему миру было около четырёх тысяч.

– Они все видели одно и то же? – спросил Дима, хотя знал ответ.

– Проверь.

Он проверил. Коэффициент семантического сходства: 0.96.

К полудню по Москве – вечер в Токио – информационный ландшафт выглядел так:

Биржа Nikkei 225 приостановила торги через сорок минут после события. Формальная причина – «технический сбой в электронной торговой системе». Реальная причина: трейдеры на Токийской фондовой бирже замерли одновременно с остальными двенадцатью миллионами, и алгоритмические торговые системы, лишённые человеческого контроля на 0.31 секунды, успели сгенерировать каскад ошибочных ордеров на 14 миллиардов иен. Сбой ликвидирован, биржа возобновила работу через три часа. Потери – покрыты страховыми фондами. Вопрос о том, что случилось с трейдерами, был задан, записан и передан в отдел расследований.

CNN вышел в прямой эфир через пятьдесят три минуты. Ведущий – молодой человек с выражением лица, в котором профессиональная серьёзность боролась с непониманием, – произнёс фразу, которая через сутки станет мемом: «Мы получаем сообщения из Токио о том, что… весь город остановился. Мы пока не можем подтвердить масштаб. Мы пока не понимаем, что это значит». Пауза. «Никто пока не понимает, что это значит».

Через три часа – экстренные заседания правительств. В Токио – кабинет министров собрался в подземном бункере Кантэй. В Вашингтоне – ситуационная комната Белого дома. В Пекине – заседание Постоянного комитета Политбюро. В Москве – Совет Безопасности. В Лондоне, Париже, Берлине, Дели, Бразилиа – телефонные линии, зашифрованные каналы, срочные брифинги. Ни одно правительство не имело информации, выходящей за пределы видеозаписей и свидетельских показаний. Ни одно – не знало, что произошло.

Через сутки – теории заговора. Предсказуемые, неизбежные, множащиеся с той же скоростью, что и видео с перекрёстка Сибуя.

5G. Конечно, 5G. Токио – один из городов с максимальным покрытием сетей пятого поколения. Связь очевидна. Связь – ложная, но «очевидность» никогда не нуждалась в доказательствах. В течение двенадцати часов хэштег #5GFreezeAttack набрал двести миллионов просмотров. Три вышки сотовой связи в пригородах Токио были подожжены.

Биооружие. Российское, китайское, американское – в зависимости от того, кто выдвигал теорию. «Нервно-паралитический агент нового поколения, распылённый с дронов». «Испытание оружия массового поражения на мирном населении». «Вторая волна ковида – нейротропный штамм». Дэвид Айк на своём канале объявил событие доказательством рептилоидного заговора и набрал семь миллионов просмотров за шесть часов.

Божье знамение. Евангелические церкви в Техасе провели экстренные службы. Пастор мегацеркви Lakewood Church, Хьюстон, назвал замирание «Моментом Благоговения» и предложил прихожанам трактовать его как «минуту молчания, объявленную Всевышним». Телепроповедник собрал пожертвований на два миллиона долларов за вечер.

Лена читала всё это – бегло, не вникая, потому что теории заговора были не её областью, а её областью были данные, и данные говорили вещи, которых ни одна теория заговора не предусматривала.

Она загрузила полисомнографические записи токийских добровольцев – тех, кто спал с датчиками в ночь после события. Одиннадцать тысяч с лишним файлов. Многоканальные. Тяжёлые. Серверы «Морфея» обрабатывали их четыре часа.

Результат: тета-ритмы во время REM-фазы совпадали у 94% записей. Не «статистически значимо» – топологически идентично. Та же огибающая, та же последовательность фазовых сдвигов, та же мелодия на разных инструментах. Только теперь – не двадцать три оркестра, как две с половиной недели назад. Одиннадцать тысяч.

Лена смотрела на наложение записей и чувствовала то, что чувствует сейсмолог, увидевший стрелку прибора за пределами шкалы: не панику – ещё нет, – а острое, режущее осознание масштаба. Что-то случилось. Что-то уже невозможно списать на артефакт, на мем, на «парейдолию в больших данных». Что-то, у чего нет названия и нет механизма, но есть подпись – нейрофизиологическая, электрическая, измеримая.

Двенадцать миллионов человек моргнули одновременно. И ночью увидели один и тот же сон.

Кран капал. Лена не слышала.

В три часа дня – десять вечера в Токио – начали поступать медицинские данные.

Первый сводный отчёт составил отдел эпидемиологии Токийского столичного правительства. Он был сухим, осторожным и тщательным, как всё, что производила японская бюрократия, и содержал следующее:

Общее количество обращений в медучреждения Токио и пригородов за первые шесть часов после события: 47 312. Из них: лёгкая дезориентация, не требующая лечения – 41 870. Металлический привкус во рту, сохраняющийся более часа – 3 240. Кратковременная головная боль – 1 418. Тошнота – 511.

Кратковременная эйфория, описываемая пациентами как «вспышка счастья без причины, длительностью 10—15 секунд после пробуждения» – 266.

Потеря сознания с последующей госпитализацией – 7.

Лена перечитала последнюю строку. Семеро. Потеря сознания – не на 0.31 секунды, как у остальных, а на время от трёх до двадцати двух минут. Все семеро были доставлены в госпиталь Кэйо. Все семеро – в возрасте от 19 до 44 лет. Все семеро – пришли в себя самостоятельно. Все семеро – описали одно и то же: белая равнина, фигура, тишина. Но не как сон – как присутствие. «Я был там, – сказал двадцатилетний студент Токийского технологического. – Не мне снилось, что я там. Я был там. Тело осталось здесь, а я – был там. И кто-то стоял, и я хотел подойти, и не мог, потому что расстояние не… расстояние не работало как обычно. Оно было и не было одновременно».

ЭЭГ всех семерых, записанные в госпитале Кэйо, показывали паттерн, который дежурный невролог не смог классифицировать: ритмическая тета-активность 5.2 Гц, аномально высокая когерентность между полушариями, отсутствие стандартных признаков обморока, эпилепсии или нарколепсии. Невролог написал в отчёте: «Паттерн не соответствует ни одному известному состоянию. Рекомендация: наблюдение».

Все семеро были выписаны в течение суток. Все семеро – без жалоб. Четверо из семи – описали последующий сон той же ночью как «самый яркий сон в жизни».

Лена прочитала отчёт из Кэйо трижды. Потом – нашла контактный адрес дежурного невролога и написала ему на английском, вежливо и точно, с тем тоном, который она использовала для коммуникации с незнакомыми коллегами: «Уважаемый доктор Ито, я руководитель проекта «Морфей» в Институте мозга человека, Санкт-Петербург. Ваш отчёт о семи пациентах с потерей сознания – крайне важен для нашего текущего исследования. Не могли бы вы предоставить доступ к полным записям ЭЭГ? Конфиденциальность гарантирована протоколом…»

Она дописывала письмо, когда зазвонил рабочий телефон – не мобильный, а стационарный, стоявший на краю стола и звонивший так редко, что Лена не сразу вспомнила, какая у него мелодия звонка (стандартная, из комплекта, похожая на звонок школьного будильника).

– Сорокина, – ответила она.

– Елена Дмитриевна? – Голос мужской, незнакомый, с тем специфическим тембром, который даёт засекреченная линия: чуть приглушённый, с едва слышным цифровым эхом. – Меня зовут Виталий Андреевич. Я звоню из аппарата секретаря Совета Безопасности Российской Федерации.

Пауза. Лена посмотрела на кран. Кран капал. Мир не перевернулся.

– Слушаю.

– Ваши данные по проекту «Морфей» – единственные, которые могут иметь отношение к событиям в Токио. Это верно?

– Смотря что вы имеете в виду под «отношением».

– Елена Дмитриевна. – Голос был терпеливым, но терпение имело предел, и предел был слышен. – В течение двух дней вас пригласят на закрытое совещание в Женеву. Это будет не просьба. Подготовьте всё, что у вас есть. Всё.

Щелчок. Гудки.

Лена положила трубку. Посидела секунду. Подошла к крану, вылила стакан в фикус, поставила обратно.

Кран капал.

Маша узнала о Токио на перемене после третьего урока – биология, митоз и мейоз, тема, которая в любой другой день казалась бы скучной, а в этот не казалась никакой, потому что все смотрели в телефоны.

Она сидела на подоконнике в коридоре второго этажа. Телефон – в руках, экран – трещина в правом углу, оставшаяся с апреля, когда Маша уронила его на лестнице и не стала чинить, потому что трещина придавала экрану «характер» (её слово), а ремонт стоил денег, которые можно было потратить на виниловую пластинку Radiohead, что Маша и сделала.

Видео из Сибуи загружалось медленно – школьный Wi-Fi работал со скоростью, рассчитанной на эпоху dial-up, – и Маша перематывала, пропуская начало: новостной заголовок, логотип NHK, ведущий с дрожащим голосом, и наконец – перекрёсток, вид сверху, тысячи людей, движение, жизнь, и вдруг – стоп.

Она смотрела на замерший перекрёсток и чувствовала что-то, для чего не было слова в её семнадцатилетнем словаре, который, впрочем, был обширнее, чем у большинства сверстников, потому что Маша читала много, бессистемно и жадно – от манги до Достоевского, от учебника квантовой физики до фанфиков по «Евангелиону», – и всё равно слова не было. Ближайшее – «узнавание». Как увидеть лицо в толпе и понять, что ты его уже видел, – не помнишь где, не помнишь когда, но видел.

Рядом – Катя Полякова, лучшая подруга с пятого класса, невысокая, с короткой стрижкой и привычкой грызть колпачки ручек, отчего все её ручки выглядели так, будто побывали в мусоросжигателе.

– Маш, ты видела? – Катя ткнула экраном ей в плечо. – Охренеть. Весь Токио встал. Прям встал и стоит.

– Я вижу.

– Как думаешь, что это? Типа… землетрясение? Нет, землетрясение – это когда трясёт, а тут они стоят. Может, газ? Какой-нибудь газ, который…

– Газ не заставляет стоять на месте. Газ заставляет падать.

– Ну тогда я не знаю. Антон говорит – фейк. Типа, флешмоб, двенадцать миллионов человек, ага, конечно, где он такой флешмоб видел.

– Это не фейк, – сказала Маша, и что-то в её голосе заставило Катю перестать жевать колпачок и посмотреть внимательнее.

– Ты как-то… уверенно.

Маша не ответила. Она смотрела на видео – перемотала на момент замирания, остановила, увеличила. Лица. Замершие в середине выражения – полуулыбки, полувзгляды, полуслова. Три тысячи масок, снятых на полуслове. И на некоторых – на тех, кого камера поймала крупно, – выражение, которое Маша узнала не мозгом, а телом: расширенные зрачки, расслабленные челюсти, лёгкая – почти незаметная – тень улыбки.

Она видела это выражение на собственном лице. Вчера утром, в зеркале, после пробуждения.

Ей снилась белая равнина.

Не впервые – третий раз за последние десять дней. Первый – размытый, неуверенный: белое пространство, ощущение масштаба, пробуждение с чувством, что ты был где-то важном, но не помнишь где. Второй – чётче: равнина, горизонт, тишина. Не пугающая – тёплая. Как вода определённой температуры, когда не чувствуешь ни тепла, ни холода, только присутствие среды. И фигура. Далеко.

Третий – прошлой ночью. Самый ясный. Маша стояла на белой поверхности и знала, что поверхность бесконечна, и знала, что фигура стоит на горизонте, и знала, что фигура ближе, чем в прошлый раз, хотя не могла бы объяснить, откуда это знание, потому что ориентиров не было и расстояние не работало как обычно. Она хотела подойти и не могла – не потому что что-то мешало, а потому что «подойти» предполагало время, а времени в этом месте не было. Было только пространство и присутствие и тишина.

Она проснулась в шесть утра, за час до будильника, и лежала в темноте (шторы задёрнуты, слабый свет уличного фонаря через щель), и чувствовала на языке привкус – металлический, холодный, как от батарейки, которую Маша лизнула однажды в десять лет на спор с одноклассником и с тех пор помнила вкус. Привкус прошёл через двадцать минут. Маша встала, посмотрела в зеркало в ванной и увидела своё лицо – обычное, заспанное, с отпечатком подушки на щеке, – но с выражением, которое было не её: расслабленное, спокойное, почти довольное, как после чего-то хорошего, что она не помнила, но тело помнило.

Она никому не рассказала. Не потому что боялась – не боялась. Потому что рассказывать было бы как объяснять вкус: можно описать, но нельзя передать.

Катя смотрела на неё, ожидая ответа. Маша закрыла видео, убрала телефон в карман.

– Я думаю, это что-то реальное, – сказала она. – Не фейк, не газ, не землетрясение.

– А что тогда?

Маша пожала плечами с тем подростковым безразличием, которое маскирует всё, что не хочется показывать: страх, интерес, уверенность, растерянность, – и всё это одновременно, потому что в семнадцать лет эмоции не ходят по одной.

– Не знаю. Увидим.

Звонок на урок. Маша соскочила с подоконника, подняла рюкзак – тяжёлый, с учебниками, которые она не успела переложить в шкафчик, – и пошла по коридору, и вокруг неё одноклассники говорили, перебивая друг друга: «Видел видео?» «Это точно фейк». «Нет, не фейк, мой дядя работает на NHK, он говорит – реально». «Может, пришельцы?» «Ты дебил, какие пришельцы». «А что тогда?» «Я не знаю, но точно не пришельцы».

Маша молчала. Она шла по коридору и думала о белой равнине – о тишине, о фигуре, о металлическом привкусе. И о том, что фигура – ближе, чем была десять дней назад.

И о том, что это почему-то не страшно.

Через двадцать четыре часа – утро пятницы, четвёртое июля, День независимости в стране, которая в этот момент менее всего чувствовала себя независимой, – Токио перестал быть единственным. Или, точнее, перестал казаться единственным: он был единственным по масштабу, но не по факту.

Лена сидела в лаборатории и собирала данные, которые стекались со всего мира, как вода стекается в воронку, – медленно, потом быстрее, потом неостановимо.

Сеул. Двадцать три тысячи обращений в скорую помощь с жалобами на «мгновенную потерю сознания» в 14:32 по токийскому времени (15:32 по сеульскому). Масштаб меньше, чем в Токио, – радиус «замирания» дотянулся до Кореи на пределе, как рябь на воде, ослабевающая с расстоянием.

Шанхай. Четырнадцать тысяч обращений. Та же временна́я отметка – с поправкой на часовой пояс.

Тайбэй. Осака. Пусан. Фукуока. Манила. Точки на карте – и каждая точка означала: там тоже. Не с той силой, не с той чёткостью, но – тоже.

Лена накладывала данные на глобус, и красные точки расползались от Токио концентрическими кольцами, как от камня, брошенного в пруд. Плотность убывала с расстоянием – обратно пропорционально квадрату, как убывает интенсивность любого излучения, распространяющегося от точечного источника. Физика. Чистая, предсказуемая, знакомая.

Вот только мозги не излучают. Мозги не должны синхронизироваться на расстоянии тысяч километров. Для этого нет механизма, нет канала, нет среды.

Нет – если не считать одного.

Лена стояла перед глобусом и думала о корреляции, которую заметила две недели назад и которую тогда списала на тривиальное объяснение: плотность совпадений паттерна коррелирует с плотностью цифровой инфраструктуры. Тогда она решила, что это эффект выборки – в цифровых регионах больше участников «Морфея». Теперь – после Токио, Сеула, Шанхая – она видела другое: зона «замирания» накрыла не весь земной шар. Она накрыла регион с максимальной плотностью 5G-покрытия, Wi-Fi-сетей, IoT-устройств. Южная Корея – мировой лидер по проникновению мобильного интернета. Прибрежный Китай – крупнейший рынок смартфонов. Япония – третья экономика мира, двести миллионов подключённых устройств на площади размером с Калифорнию.

Совпадение. Или – не совпадение.

Лена открыла блокнот с зелёными нейронами на обложке. Перечитала запись двухнедельной давности: «Корреляция с цифровой связностью? Проверить: покрытие, среднее экранное время, плотность IoT-устройств». Она не проверила. Было некогда – статья, отчёты, еженедельные совещания, кран.

Теперь было когда. Теперь было необходимо.

Она села за компьютер и начала считать – и считала до двух часов ночи, и кран капал, и Дима ушёл в десять, и охранник Николай Петрович заснул за стойкой с газетой на груди, и Петербург за окном тонул в белой ночи – неопределённый полусвет, ни день ни ночь, – и корреляция держалась.

Не исчезала. Не ослабевала. При каждом новом разрезе данных – по странам, по городам, по районам внутри городов – плотность «замирания» следовала за плотностью цифровой среды, как тень следует за телом.

В два часа ночи Лена закрыла ноутбук, вышла на лестницу, прислонилась к стене, и простояла так три минуты, глядя в потолок – облупившийся, со следами протечки, с лампой дневного света, которая мигала с частотой 50 Гц и жужжала, как комар.

Двенадцать миллионов мозгов замерли одновременно. Данные показывают, что это – не первый раз: до Токио были тысячи индивидуальных эпизодов – во сне, незаметно, без свидетелей, – нарастающих по экспоненте. Токио – порог: впервые синхронизация вышла за пределы сна в бодрствование. Впервые – массово. И зона события коррелирует с цифровой инфраструктурой – не с населением, не с культурой, не с генетикой, а с количеством подключённых устройств на квадратный километр.

Лена вернулась в лабораторию. Достала из ящика стола внешний диск с копией данных. Положила в сумку. Потом – подумала и положила рядом блокнот с зелёными нейронами.

Через двадцать шесть часов она будет в Женеве. С данными, которые не объясняют – но описывают. С корреляцией, у которой нет механизма. С экспонентой, которая не останавливается.

И с вопросом, который она боялась сформулировать даже для себя, потому что формулировка делала его реальным: если двенадцать миллионов мозгов могут замереть одновременно – что будет, когда замрут восемь миллиардов?

Она выключила свет. Кран продолжал капать в темноте – мерно, равнодушно, с идеальной периодичностью физического процесса, которому нет дела до человеческих открытий.

Стакан наполнялся.

Глава 4: Женева

Дворец Наций пахнул полиролью и кондиционированным воздухом.

Лена шла по коридору крыла E – закрытого, без табличек на дверях, с ковролином, поглощающим шаги, – и думала о том, что архитектура международных институтов спроектирована так, чтобы человек чувствовал себя незначительным. Потолки – четыре с половиной метра. Окна – от пола, за ними – парк Ариана, подстриженные платаны, вдалеке – ослепительная полоска Женевского озера. Всё говорило: мир велик, а ты – часть механизма. Садись в кресло. Жди.

Она прилетела ночным рейсом из Пулково – через Франкфурт, с пересадкой, потому что прямого рейса в Женеву из Петербурга не было, а чартер, который предлагал человек из Совбеза, означал бы зависимость, которую Лена не хотела брать на себя до того, как поймёт, во что ввязывается. Она купила билет на свою кредитку – сорок три тысячи рублей, грант «Морфея» такие расходы не покрывал, и отчёт бухгалтерии будет интересным, – и шесть часов не спала, глядя в иллюминатор на облака и перебирая данные на ноутбуке, пока стюардесса не попросила его выключить перед снижением.

В аэропорту её встретил человек в сером костюме – без имени, без должности, с бейджиком, на котором было написано только «UN OCHA Liaison» и номер. Он отвёз её в гостиницу – маленькую, чистую, безликую, из тех, что существуют исключительно для командированных, – и сказал, что машина заберёт её в восемь утра. Лена приняла душ, легла, не уснула, встала в пять, допила остатки гостиничного растворимого кофе из пакетика – два пакетика на чашку, потому что один не давал ничего, кроме окрашенной воды, – и к семи была одета, собрана и зла на себя за то, что нервничает.

Она не нервничала из-за данных. Данные были крепкие. Экспонента – устойчивая, проверенная с трёх сторон, воспроизводимая. Корреляция с цифровой инфраструктурой – статистически значимая, p ___LT_ESC___ 0.001, даже Зайцев не придерётся. Нейрофизиологическое совпадение тета-ритмов – вот здесь было тоньше, потому что для полноценной публикации нужна была бо́льшая выборка и независимая верификация, но для брифинга перед людьми, которые не отличают тета-ритм от ритма вальса, хватало графиков.

Она нервничала из-за людей. Лена привыкла к конференциям, к рецензентам, к коллегам, способным за обедом разнести в клочья трёхлетнее исследование и искренне считать это дружеской услугой. К людям в погонах, с пистолетами под мышкой и допуском к секретам – не привыкла.

Машина забрала её в восемь. Человек в сером костюме – тот же или другой, Лена не различала – привёз к боковому входу Дворца Наций, провёл через три поста охраны, каждый из которых включал сканер, металлодетектор и человека с глазами, обученными замечать всё, что другие не замечают. Её ноутбук дважды просветили и один раз попросили включить. Внешний диск из сумки достали, осмотрели, вернули. Блокнот с зелёными нейронами не тронули – блокноты ещё не были объектом подозрений, хотя, подумала Лена, в определённых обстоятельствах записная книжка опаснее оружия.

Конференц-зал – не тот большой, который показывают по телевизору, с кольцевым столом и флагами. Маленький, на двадцать человек, в подвальном этаже, без окон, с лампами дневного света и овальным столом из светлого дерева. На столе – бутылки с водой, стаканы, микрофоны, папки с логотипом, который Лена не узнала: стилизованная сфера, пересечённая тремя линиями. Ни флагов, ни табличек с именами.

Люди уже сидели.

Лена насчитала семнадцать человек. Она не знала ни одного в лицо – кроме двоих: профессор Ямамото из Осакского университета, с которым она пересекалась на конференции по нейровизуализации в Сиэтле три года назад (тихий человек, специалист по фМРТ, с привычкой протирать очки перед каждым ответом), и доктор Ильзе Брандт из Института Макса Планка, которую Лена знала по публикациям – одна из лучших в мире по вычислительной нейронауке, высокая женщина с коротко стриженными седыми волосами и выражением лица, говорящим: «Удивите меня, если сможете».

Остальные – тёмные костюмы, военные мундиры, невыразительные лица людей, чья профессия требует невыразительности. Лена идентифицировала по крайней мере четырёх военных – двое в американской форме, один в китайском мундире Народно-освободительной армии, один – российский, с погонами, которые она не умела читать. Остальные – гражданские, но из тех гражданских, которые сидят прямо, говорят коротко и смотрят так, будто записывают тебя на внутренний диктофон.

Совещание открыл человек, сидевший во главе стола, – худощавый, лет шестидесяти, с седыми висками и загорелым лицом. Говорил по-английски с лёгким акцентом, который Лена не смогла определить – скандинавский? голландский? Представился: «Координатор» – без имени, без должности. Объяснил формат: три доклада по двадцать минут, потом – вопросы, потом – закрытая дискуссия. Стенограмма не ведётся. Записывающие устройства – запрещены. Мобильные телефоны сданы на входе.

– Доктор Ямамото, – сказал Координатор. – Начнём с вас.

Ямамото встал, протёр очки и двадцать минут описывал токийскую вспышку с точки зрения нейрофизиологии: данные из госпиталя Кэйо, ЭЭГ семи госпитализированных, аномальный тета-паттерн, отсутствие классификации. Он говорил осторожно – каждое утверждение обёрнуто в оговорки, как хирургический инструмент в стерильную салфетку. «Мы наблюдаем…» «Предварительные данные свидетельствуют…» «При условии подтверждения…» Лена узнавала стиль – это была та же защитная лексика, которой она пользовалась сама. Броня учёного, который знает, что данные говорят невозможное, и не хочет быть тем, кто скажет это вслух.

Второй доклад – представитель CERN, физик, имя которого Лена не запомнила, потому что он говорил быстро, невнятно и о вещах, которые были за пределами её специализации: аномалии в фоновом электромагнитном поле, зарегистрированные двумя детекторами в момент вспышки. Не гравитационные, не магнитные – другие. «Мы не знаем, что это, – сказал он. – Мы знаем, что это было. И что оно совпало с событием в Токио с точностью до миллисекунды».

Потом – её очередь.

Лена встала. Подключила ноутбук к проектору – здешний, в отличие от институтского, заработал мгновенно и беззвучно. Первый слайд: «Проект «Морфей». Аномальная когерентность содержания и нейрофизиологии сна. Предварительный анализ».

Она посмотрела на зал. Семнадцать лиц. Семнадцать пар глаз, обученных разным вещам: одни – замечать ложь, другие – вычислять угрозу, третьи – искать уравнение. Всем нужно было одно: понять. И ни один не был готов к тому, что она собиралась показать.

– Проект «Морфей» – программа картирования человеческого сна, – начала она. – Двенадцать миллионов добровольцев, сорок семь стран, семь лет непрерывного сбора данных. Я руковожу проектом с момента основания. То, что я покажу, основано на полных данных проекта и верифицировано мною лично.

Она не торопилась. Вела их через данные тем же маршрутом, которым шла сама: от рутины к аномалии, от аномалии к паттерну, от паттерна к экспоненте. Кластер 7741-Δ. Двадцать три записи. Белая равнина. Фигура на горизонте. Коэффициент сходства 0.94. Ретроспективный анализ – экспоненциальная кривая, начавшаяся с единичных случаев семь лет назад.

Слайд с глобусом – красные точки, расползающиеся по поверхности Земли. Она видела, как несколько человек за столом подались вперёд – непроизвольно, как подаются к экрану, когда изображение перестаёт быть абстракцией и становится масштабом.

– На момент токийской вспышки, – продолжала Лена, – количество совпадающих записей о белой равнине в базе «Морфея» превысило двадцать тысяч. После вспышки – за одну ночь – добавилось одиннадцать тысяч только из токийского кластера. Сегодня – суммарно более пятидесяти тысяч. Экспонента не замедляется.

Слайд с наложением ЭЭГ. Двадцать три кривых – и все повторяли одну форму.

– Это не совпадение содержания, – сказала она. – Это совпадение нейрофизиологии. Тета-ритмы в REM-фазе сна у разных людей в разных точках планеты демонстрируют топологически идентичную структуру. Такого не бывает. Это противоречит всему, что мы знаем о нейрогенезе, об индивидуальной вариативности, о механике сна. Каждый мозг – уникален. Каждый сон – уникален. Но эти люди спят одинаково.

Пауза. Она позволила тишине поработать – приём, которому научилась на конференциях: дать залу переварить.

– И последнее. Корреляция.

Слайд: два наложенных графика. Первый – плотность совпадающих снов по регионам. Второй – плотность цифровой инфраструктуры: 5G-покрытие, Wi-Fi-точки, IoT-устройства. Кривые повторяли друг друга.

– Географическое распределение паттерна коррелирует не с численностью населения, не с культурой, не с генетикой – а с плотностью подключённых устройств на квадратный километр. Коэффициент корреляции – 0.87, p менее 0.001. Токийская вспышка произошла в регионе с максимальной цифровой плотностью на планете. Зона «замирания» убывала от эпицентра по закону обратных квадратов – так же, как убывает интенсивность электромагнитного поля.

Она выключила проектор. Свет – не нужен. Достаточно тишины.

– Я не знаю, что это. У меня нет механизма, нет модели, нет объяснения. У меня есть данные. Данные говорят: что-то синхронизирует миллионы мозгов во сне, и делает это с нарастающей скоростью, и каким-то образом связано с электромагнитной средой. Токио – первый случай, когда синхронизация вышла в бодрствование. Если кривая сохранится – следующий эпизод будет масштабнее.

Она села.

Тишина длилась четыре секунды – Лена считала, привычка, – потом начались вопросы.

Первым говорил американец. Генерал – двухзвёздный, если Лена правильно прочитала знаки различия, – крупный, с лицом, которое выглядело так, будто его вырезали из дуба и забыли отшлифовать. Он не встал. Говорил сидя, руки на столе – большие, тяжёлые, загорелые.

– Доктор Сорокина. – Произнёс фамилию на удивление правильно – оценил кто-то из помощников, очевидно. – Вы описали феномен, который одновременно поражает миллионы людей без их согласия и воли. Мой вопрос прост: это можно направить? Контролировать? Использовать как средство воздействия?

Лена посмотрела на него. Прямой вопрос – и в нём была своя честность. Генерал не пытался замаскировать интерес. Он отвечал за безопасность – его или чужую, в данном случае не важно, – и его первый инстинкт был: можно ли это превратить в оружие.

– Генерал, на текущий момент у нас нет понимания механизма. Мы не знаем, что вызывает синхронизацию – мы знаем только, что она коррелирует с цифровой средой. Корреляция не означает каузальность. Говорить о направленном использовании – преждевременно.

– «Преждевременно» – это «нет» или «пока нет»?

– Это «я не знаю». Я не знаю, можно ли это использовать. Я не знаю, можно ли это остановить. Я не знаю, что это такое. Я могу описать то, что наблюдаю, и предложить гипотезы. На данный момент – не более.

Генерал кивнул – не удовлетворённо, но и без раздражения. Он был из тех, кто ценит «я не знаю» выше, чем ложную уверенность. Или – из тех, кто делает вид, что ценит.

Следующий – китайский представитель. Гражданский, но с военной выправкой, в тёмно-синем костюме, с лицом, которое не выражало ничего – профессионально, методично, как маска, вырезанная мастером. Говорил по-английски медленно и чётко, взвешивая каждое слово.

– Доктор Сорокина. Вы показали, что процесс ускоряется. Вы показали, что он связан с инфраструктурой. Мой вопрос: если связь каузальная – можно ли замедлить или остановить процесс, ограничив доступ к цифровой среде?

– Вы имеете в виду – отключить интернет?

Короткая пауза. Лицо не изменилось.

– Я имею в виду – снизить электромагнитный фон в определённых зонах. Контролируемое ограничение.

– Если корреляция каузальна – теоретически, снижение ЭМ-фона может замедлить процесс. Но мы не знаем, является ли цифровая среда причиной или катализатором. Если она катализатор – ограничение замедлит, но не остановит. Если причина – ограничение поможет, но в глобальном масштабе отключение цифровой инфраструктуры создаст хаос, сопоставимый с тем, который вы пытаетесь предотвратить. Кроме того, я должна подчеркнуть: на данном этапе это гипотеза, не рекомендация.

Китайский представитель записал что-то в папку. Ручка – чёрная, металлическая, тонкая. Почерк – мелкий, аккуратный. Лена видела всё это краем глаза и думала: он уже просчитывает. Зоны ограничения. Масштаб. Стоимость. Последствия. Для него это – не научная загадка. Это – задача управления.

Вопросы продолжались сорок минут. Ильзе Брандт спросила о методологии корреляционного анализа – единственный вопрос, который касался науки, а не последствий, – и Лена ответила подробно, с благодарностью, потому что методологический вопрос был территорией, на которой она чувствовала себя уверенно. Брандт кивнула – не удовлетворённо, но с той сдержанной серьёзностью, которая у хороших учёных заменяет одобрение.

Российский военный не задал ни одного вопроса. Сидел, слушал, смотрел – не на слайды, а на Лену. Как будто данные его не интересовали. Его интересовал человек, который данные принёс.

Координатор объявил перерыв.

Кофейный автомат стоял в коридоре на третьем подземном этаже – в нише между двумя дверями без табличек, рядом с огнетушителем и плакатом «Emergency Assembly Point → Arrow →», стрелка которого указывала в стену. Автомат был швейцарский – Jura, модель, которую Лена не знала, с сенсорным экраном и четырнадцатью вариантами напитков, от эспрессо до «Chai Latte Bio».

Лена вставила купюру – пять швейцарских франков, полученных в обменнике аэропорта. Автомат проглотил купюру, подумал три секунды и выплюнул обратно. Лена расправила купюру, вставила снова. Автомат проглотил, подумал и выплюнул. Лена расправила, вставила. Автомат проглотил, подумал, и на сенсорном экране появилась надпись: «Bitte wenden Sie sich an den Kundendienst / Please contact service».

Лена ударила по автомату ладонью – коротко, точно, в верхний левый угол корпуса, с тем особым углом атаки, который она выработала за пять лет общения с кофейными автоматами филологического факультета СПбГУ, где она, будучи аспиранткой, ходила за кофе, потому что автомат на биофаке был ещё хуже. Удар по СПбГУшному автомату решал проблему в семидесяти процентах случаев. Швейцарский автомат оказался менее восприимчив: экран мигнул, но надпись не изменилась.

Лена ударила ещё раз – чуть сильнее.

Автомат загудел. Экран сменился на список напитков. Лена нажала «Espresso doppio» и услышала за спиной шаги.

– Ма'ам, – голос охранника, стоявшего у ближайшего поста. Молодой, в чёрном костюме, с проводком наушника. Он смотрел на неё с выражением, в котором профессиональная бдительность боролась с попыткой не засмеяться. – Пожалуйста, не бейте оборудование.

– Оно работает, – ответила Лена, указав на автомат, который сейчас шипел и выдавливал в стаканчик тёмную жидкость. – Иногда нужен физический аргумент.

Охранник не ответил. Отвернулся. Лена видела, как дрогнули его плечи.

Кофе был ожидаемо отвратительным – горький, пережжённый, с привкусом пластика от стаканчика. Лена пила его мелкими глотками, стоя у стены, и думала не о данных.

Она думала о генерале. О его вопросе – «можно ли использовать как оружие» – и о том, что вопрос этот был не злым и не глупым. Он был естественным. Это был первый вопрос, который задавал любой человек, чья работа – защищать территорию: можно ли это контролировать? Можно ли направить? Можно ли обратить в свою пользу? Инструментальное мышление. Рефлекс. Генерал не был плохим человеком – он был человеком, обученным превращать неизвестное в инструмент.

Она думала о китайском представителе. О его вопросе – «можно ли остановить» – и о том, что этот вопрос был зеркальным отражением первого. Контроль. Изоляция. Ограничение. Две стороны одной монеты: одна хочет использовать, другая – запереть. Ни одна не спросила: что это значит?

Впрочем, для этого были учёные. Брандт спросила о методологии. Ямамото – о воспроизводимости. Лена ответила обоим, и ответы были честными, и в честности этих ответов было больше тревоги, чем во всех вопросах военных, потому что учёные спрашивали о границах знания, а границы знания – это границы контроля, и за ними – темнота.

Кофе кончился. Лена смяла стаканчик – привычка, нервная, нефункциональная – и бросила в урну. Промахнулась. Подняла. Бросила снова. Попала.

Она подумала о Маше. О том, что прислала ей сообщение перед вылетом: «Уезжаю на пару дней, рабочая поездка. Еда в холодильнике». Маша ответила: «Ок. Какая еда». Лена: «Сырники. И йогурт». Маша: «Сырники вчерашние?» Лена: «Позавчерашние». Маша: «Мам, это биологическое оружие, а не сырники». Лена улыбнулась – тогда, в такси по дороге в Пулково. Сейчас – тоже, но улыбка была другой: тяжелее, с привкусом чего-то, что она не хотела называть.

Перерыв заканчивался. Лена пошла обратно по коридору – мимо дверей без табличек, мимо огнетушителей и плакатов, мимо мира, который ещё не знал, что происходит, и который – в лице семнадцати человек за овальным столом – уже начал реагировать так, как реагируют люди, обладающие властью: контролировать. Направлять. Запирать.

Никто не спросил: что это значит?

Впрочем, она и сама не знала.

Закрытая дискуссия длилась два часа и была, по ощущениям Лены, чем-то средним между допросом и экзаменом по предмету, который ещё не существует.

Координатор вёл заседание жёстко, распределяя время, обрывая уклонения, возвращая к повестке. Повестка была простой: что мы знаем, чего не знаем, что делать. Первый пункт занял тридцать минут. Второй – полтора часа. Третий – не был закрыт.

Лену спрашивали. Много, подробно, с разных сторон – как допрашивают свидетеля, только вежливее. Может ли синхронизация повториться? Вероятно. Где? Невозможно предсказать, но наиболее вероятны регионы с высокой цифровой плотностью – Сеул, Шанхай, Лондон, Сан-Франциско. Когда? Если кривая сохранится – недели, может быть, дни. Масштаб? Нарастающий. Опасность? Для большинства – минимальная: 0.3 секунды замирания не причиняют вреда. Для водителей, хирургов, пилотов – потенциально смертельная. Для семерых, потерявших сознание в Токио, – непонятная.

– Непонятная – что означает? – спросил кто-то из гражданских. Британский акцент, мягкий, как стёртая перчатка.

– Означает, что мы не понимаем, что с ними произошло. Они пришли в себя, жалоб нет, физиология – в норме. Но их ЭЭГ во время эпизода не соответствует ни одному описанному состоянию. Это не обморок, не эпилепсия, не нарколепсия. Это что-то другое.

– Что?

– Я не знаю. – Лена произнесла это в третий раз за час и перестала считать. «Я не знаю» было самой честной фразой в её арсенале и, судя по лицам, самой неприятной для аудитории.

Ближе к концу – предложения. Координатор обвёл стол взглядом, и каждый высказался, коротко, по-деловому.

Американская сторона: немедленное создание рабочей группы при Совете национальной безопасности; закрытый мониторинг; привлечение ресурсов DARPA для изучения «потенциала нейронной синхронизации». Лена перевела для себя: они хотят оружие.

Китайская сторона: создание «зон контролируемого электромагнитного фона» в крупных городах; ограничение публикаций по теме; совместный мониторинг – но с национальным контролем данных. Лена перевела: они хотят стены.

Европейцы: координация через ВОЗ; протокол реагирования; этическая комиссия; прозрачность (слово, которое вызвало лёгкий кашель у американского генерала). Лена перевела: они хотят процедуры. Комитеты и протоколы – пока мир горит.

Российская сторона – молчала. Военный, просидевший всё заседание не раскрывая рта, наконец произнёс одну фразу: «Данные доктора Сорокиной должны быть обработаны в первую очередь нашими специалистами. Она – гражданка Российской Федерации, и проект базируется в Санкт-Петербурге». Лена посмотрела на него. Он посмотрел в ответ – без выражения, без давления, просто: факт.

Координатор записал. Не прокомментировал. Объявил следующую встречу через неделю. Попросил всех участников подписать соглашение о неразглашении – четыре страницы мелким шрифтом, которые Лена прочитала полностью, потому что подписывать непрочитанное – не в её правилах, и нашла формулировку, которая технически запрещала ей публиковать результаты «Морфея» без согласования с «Координационным комитетом». Она подписала – потому что не подписать означало потерять доступ к чужим данным, а чужие данные были ей нужны. Компромисс. Второй за последнее время – после сделки с российскими спецслужбами, о которой она предпочитала не думать.

Заседание закончилось. Люди вставали, собирали папки, обменивались рукопожатиями – быстрыми, деловыми, без тепла. Мир начинал реагировать. Механизм запущен: рабочие группы, протоколы, закрытые каналы. Лена знала, как работают институты – медленно, инерционно, с трением, – и знала, что медлительность институтов иногда спасительна, а иногда – смертельна, и отличить одно от другого можно только задним числом.

Она убрала ноутбук в сумку, положила блокнот, застегнула молнию. Встала. Ноги затекли от двух с половиной часов сидения – лёгкое покалывание в стопах, которое она привычно проигнорировала.

Брандт подошла к ней у двери.

– Доктор Сорокина. Хорошая работа.

– Спасибо.

– Это не комплимент. Это оценка. – Брандт смотрела на неё прямо – серые глаза, без уловок. – Вы знаете больше, чем показали. Корреляция с ЭМ-полем – вы не верите, что это простой катализатор. Вы думаете, что это среда. Канал.

Лена не ответила. Брандт не ждала ответа.

– Когда будете готовы – свяжитесь. Мой институт имеет ресурсы, которых нет у вашего. – Пауза. – И мы не подчиняемся ни одному из тех генералов.

Она ушла. Лена постояла у двери, потом вышла в коридор.

Коридор крыла E. Ковролин, поглощающий шаги. Окна – от пола, за ними – вечерний свет, платаны, озеро. Лена шла к лифту, и усталость навалилась сразу – та особая усталость, которая приходит после длительного напряжения, когда тело, отпущенное с привязи, вспоминает, что не спало полтора суток и что кофе – не еда.

Она думала о Петербурге. О лаборатории. О кране, который капает. О Маше и позавчерашних сырниках. О том, что нужно позвонить дочери. О том, что нужно купить батарейку для дверного звонка. О том, что нужно полить фикус – или попросить Диму, потому что фикус без полива протянет три дня, а она не знает, когда вернётся.

Она думала обо всём этом – мелком, бытовом, раздражающе-нормальном – потому что мелочи были якорем, удерживающим её в мире, который только что изменился в комнате без окон перед семнадцатью людьми, ни один из которых не спросил единственного важного вопроса: что это значит?

Шаги за спиной. Лена не обернулась – в этом здании все куда-то шли. Шаги приблизились – неровные, с лёгким ритмическим стуком, как будто одна нога ступала тяжелее другой.

– Елена Дмитриевна.

Голос – знакомый. Настолько знакомый, что Лена остановилась прежде, чем мозг обработал звук и выдал имя. Тело узнало раньше: мышцы спины напряглись, пальцы сжали ремень сумки, дыхание задержалось на полувдохе. Реакция, записанная не в неокортексе – в лимбической системе. В том месте, где хранятся люди, которых ты любил.

Она обернулась.

Он стоял в трёх метрах от неё. Марк Давыдов. Пятьдесят восемь лет – или шестьдесят? Она не знала, сколько ему сейчас, потому что последний раз видела его десять лет назад, когда ему было сорок восемь, и он был широкоплечим, загорелым, с густыми тёмными волосами и привычкой курить «Gitanes» без фильтра, зажимая сигарету между указательным и средним пальцем, как держат мел у доски.

Сейчас – худой. Не стройный – худой, с той худобой, которая бывает от болезни или от работы, съедающей тело, как огонь съедает бумагу: быстро, изнутри, не оставляя пепла. Волосы – седые, короче, чем раньше. Лицо – то же, но заострённое, с впалыми щеками и глазами, которые казались крупнее из-за худобы. Трость – тёмное дерево, серебряный набалдашник – в правой руке, не для красоты: он опирался на неё, перенося вес с правой ноги, как человек, у которого болит бедро или колено.

Он был одет в тёмно-серый костюм – неброский, хорошо сшитый, из тех, которые не покупают в магазине, а заказывают у портного, и Лена подумала, что десять лет назад он носил мятые рубашки и джинсы с пятнами от кофе и вряд ли знал, как выглядит портной изнутри.

Он изменился. И – не изменился. Глаза были те же: тёмные, с искрой, которая могла быть иронией, а могла быть чем-то более опасным – умом, работающим быстрее, чем он показывает.

– Здравствуй, Лена, – сказал он. – Нам нужно поговорить. Давно.

Его голос – она помнила этот голос, баритон с лёгкой хрипотцой, голос, который читал лекции по нейрофизиологии сознания в аудитории 401 СПбГУ и заставлял двести студентов забывать о телефонах, – его голос был тем же. Чуть тише. Чуть ниже. С паузами, которых раньше не было – как будто он экономил дыхание.

Лена стояла в коридоре Дворца Наций, в трёх метрах от человека, который был её научным руководителем, её наставником, ближайшим к отцовской фигуре человеком в её жизни, – и который десять лет назад исчез. Не умер, не уехал, не поссорился – исчез. Телефон отключён. Почта не отвечает. Кафедра: «Марк Аркадьевич взял бессрочный отпуск». Коллеги: «Не знаем». Лена искала – три месяца, письма, звонки, запросы – потом перестала, потому что человек, который хочет, чтобы его нашли, не исчезает так.

Десять лет. И вот он стоит в коридоре, с тростью, в хорошем костюме, и говорит «давно» – как будто речь о приятельском обеде, который давно пора запланировать.

– Марк, – сказала она.

Одно слово. Без интонации. Как Маша – «мам» – по телефону, когда знала, что мать не пришла на концерт. Констатация факта. Констатация присутствия.

Он смотрел на неё. Она видела, как дрогнула его рука на набалдашнике трости – мелкое, почти незаметное движение, контролируемое и не до конца.

– Ты хорошо выступила, – сказал он. – Я слушал. Не из зала – из другой комнаты. У меня… свой доступ.

– Ты был здесь? Всё время?

– Я здесь давно, Лена. – Он улыбнулся – краем рта, одной стороной лица, как улыбался всегда, когда говорил вещи, которые были одновременно правдой и уклонением от правды. – Дольше, чем ты думаешь. Но об этом – не здесь.

– Где?

– Где угодно, где нет камер и микрофонов. В этом здании таких мест ровно три: мужской туалет на четвёртом этаже, потому что его забыли поставить на ремонт; курилка во дворе, потому что швейцарцы не ожидают, что кто-то ещё курит; и мой номер в «Бо-Риваж» – потому что я его проверил лично. Выбирай.

Лена не улыбнулась. Ирония Марка – старый инструмент, знакомый, калиброванный, – не попала туда, куда целилась. Слишком много лет между.

– Ты исчез, – сказала она. – Ты просто исчез. Без предупреждения. Без слова.

Его лицо изменилось – не сильно, но Лена знала этот сдвиг: ирония ушла, как вода из стакана, и осталось нечто, что он обычно прятал. Не вина – сложнее. Понимание, что вина уместна, и одновременно – уверенность, что решение было правильным.

– Мне пришлось.

– Ты мог сказать.

– Нет. Не мог. – Пауза. Он опёрся на трость чуть сильнее, переместив вес. – Лена. Я объясню. Всё. Не всё – многое. Больше, чем ты хочешь услышать. Но не в коридоре. И не сегодня, если ты не готова. Ты не спала полтора суток – я вижу по тому, как ты держишь голову, слишком ровно, значит, компенсируешь.

Он был прав. Она держала голову ровно именно поэтому – и то, что он заметил, было одновременно трогательным и невыносимым, потому что замечать её было его привычкой, старой, как университет, и эта привычка означала, что он не переставал быть тем, кем был, – даже исчезнув.

– Завтра, – сказала Лена. – Курилка.

Марк кивнул. Повернулся – медленно, опираясь на трость, – и пошёл по коридору. Шаги – неровные, стук дерева по ковролину через раз.

Она смотрела ему в спину и думала – нет, не думала, чувствовала, что-то, для чего не было формулы: смесь ярости и облегчения, горечи и тепла, обиды и той нелогичной, иррациональной, нейробиологически объяснимой радости, которая возникает, когда видишь живым человека, которого давно похоронил.

Он дошёл до угла. Обернулся.

– Лена. Твоя экспонента – правильная. Но ты видишь только верхушку. Под ней – такое, от чего… – Он замолчал. Потом: – Впрочем, это завтра.

Он ушёл за угол. Стук трости стих.

Лена стояла в коридоре Дворца Наций, одна, с пустой сумкой и полной головой, и за окном тонул в закате Женевский залив, и платаны стояли неподвижно, и где-то в Петербурге капал кран, и где-то в Токио двенадцать миллионов человек ложились спать, и часть из них – сегодня ночью – увидит белую равнину, и фигуру на горизонте, и фигура будет ближе, чем вчера.

Глава 5: Мост

Курилка оказалась скамейкой у стены во внутреннем дворе – каменная, с чугунными подлокотниками, под платаном, чьи ветви создавали тень, похожую на кружево. Рядом – урна, полная окурков, что говорило о том, что швейцарцы всё-таки курили, вопреки убеждению Марка, или что курили все остальные, прибывавшие в Женеву для решения мировых проблем и нуждавшиеся в никотине пропорционально масштабу проблем.

Лена пришла в девять. Утро было ясным – июльская Женева, двадцать шесть градусов, лёгкий ветер с озера, запах нагретого камня и кондиционерного конденсата, стекавшего по стене здания мелкой струйкой. За оградой двора – парк, за парком – город, за городом – Альпы, видимые сквозь лёгкую дымку как синяя неровная линия, отделяющая землю от неба. Всё было залито тем особым утренним светом, который бывает у озёр и который делает предметы одновременно чёткими и нереальными, как декорации, освещённые слишком хорошим прожектором.

Она спала четыре часа – мало, но достаточно, чтобы перестать компенсировать усталость осанкой. Приняла душ. Выпила два эспрессо в гостиничном буфете – лучше, чем автомат в ООН, но планка была невысока. Перечитала вчерашние заметки в блокноте. Позвонила Диме: новых данных – ещё четыре тысячи совпадений за ночь, кривая не сбавляет. Написала Маше: «Как сырники?» Маша ответила: «Выжила. Еле». Потом – через минуту: «Шучу. Нормальные были. Когда вернёшься?» Лена: «Не знаю. Скоро». Маша: «Ок».

Марк появился в девять двенадцать – опоздание, которое раньше было бы ему несвойственно (он ненавидел опаздывающих с той особенной ненавистью, которую питают люди, ценящие своё время выше чужого), но которое сейчас Лена списала на трость и неровную походку. Он шёл от бокового входа, медленно, опираясь на палку, и нёс в свободной руке два бумажных стакана с кофе.

– Принёс из «Бо-Ривожа», – сказал он, протягивая ей один. – Их кофе стоит одиннадцать франков за чашку и стоит каждого сантима. В отличие от той дряни, которую ты пила вчера у автомата.

– Ты видел?

– Камеры. – Он сел на скамейку, поставил трость между коленями, отпил из стакана. – И удар по корпусу – СПбГУ, верхний левый угол, угол атаки сорок пять градусов. Я узнал бы тебя только по этому жесту.

Лена села рядом. Не близко – расстояние вытянутой руки, достаточное, чтобы обозначить дистанцию. Кофе был горячий, с плотной пенкой, с запахом, который был одновременно утешительным и раздражающим – утешительным, потому что хороший кофе утешает, и раздражающим, потому что утешение исходило от человека, который десять лет назад выбрал исчезнуть.

– Итак, – сказала она.

– Итак, – повторил Марк. Помолчал. Отпил. Посмотрел на платан – или мимо него, куда-то, где платана не было. – С чего ты хочешь начать?

– С того, почему ты исчез.

– Это сложный ответ.

– У меня есть время. У тебя – одиннадцатифранковый кофе. Давай.

Он усмехнулся – той полуулыбкой, одной стороной лица, которую она помнила и которая раздражала её тогда и раздражала сейчас, потому что полуулыбка означала: я знаю что-то, чего ты не знаешь, и расскажу, когда решу.

– В 2012 году, – начал Марк, – я был приглашён в консорциум. Международный, закрытый, без названия – ну, формально «Мост», но это для документов. Финансирование – из источников, о которых я не буду говорить, потому что это неважно и потому что тебе лучше не знать. Участники – двенадцать стран, включая Россию, включая Штаты, включая Китай. Учёные, разведка, военные. Да – как вчера, только компактнее и без этикетных танцев.

– Консорциум для чего?

– Для изучения аномалий в данных сна.

Лена поставила стакан на скамейку. Медленно. Аккуратно. Каждое движение – контролируемое, потому что внутри контроля не было.

– В 2012 году. За тринадцать лет до «Морфея».

– «Морфей» не был первым. Были более ранние программы – военные, засекреченные, маленькие. Американцы вели сбор полисомнографических данных у военнослужащих с 2004 года – исследование посттравматических расстройств, официально. Россия – с 2007-го, под эгидой Минобороны. Китай – не знаю с какого года, они не делились. Данные были скудные, выборки маленькие, но в 2011-м кто-то из аналитиков NSA обнаружил совпадения. Не в содержании – в нейрофизиологии. Тета-паттерн. Тот самый, который ты показывала вчера.

– Тот самый.

– Тот самый. Только тогда – единичные случаи. Десятки на миллионы записей. Статистически – шум. Но кто-то оказался достаточно параноидальным, чтобы не отмахнуться. Консорциум был создан в марте 2012-го. Мне предложили возглавить научную группу.

– Почему тебе?

– Потому что я опубликовал работу по фазовой когерентности тета-ритмов в 2009-м. Помнишь? «Cortex», октябрьский номер. Ты была соавтором – третья позиция.

Она помнила. «Phase coherence of hippocampal theta oscillations in coupled neural networks: a computational model.» Двести шестнадцать цитирований. Хорошая работа – одна из лучших в её раннем портфеле. Лена тогда была постдоком, Марк – полным профессором, и статья родилась из спора на кухне лаборатории, когда Марк набросал модель на салфетке и сказал: «Посчитай это», а Лена посчитала, и модель оказалась верной, и они оба знали, что это было важно, хотя ни один не понимал тогда насколько.

– Ты ушёл из-за консорциума.

– Да. Условие – полная изоляция от прежних контактов. Контрразведывательный протокол. Я не мог сказать – буквально: за нарушение – уголовное преследование в четырёх юрисдикциях.

– Ты мог отказаться.

– Мог. – Пауза. Он смотрел на стакан в своей руке, и Лена видела, как пальцы слегка дрожат – мелко, ритмично, как дрожит стрелка прибора вблизи предела чувствительности. – Я не отказался, потому что они показали мне данные, Лена. Те самые тета-паттерны. Идентичные. У людей, которые никогда не встречались, на разных континентах, в разных культурах. Тебе я должен объяснять, что это значит?

– Нет.

– Вот. – Он повернулся к ней. – Я не мог отказаться. Не потому что боялся – потому что это были данные. Те данные, которые ты ждёшь всю жизнь, и когда они приходят – ты идёшь за ними, даже если дверь закрывается за тобой.

Лена молчала. Она понимала – и это было хуже, чем если бы не понимала. Она сделала бы то же самое. За правильные данные она продала бы многое. Уже продавала – согласие на цензуру ради суперкомпьютеров, подписанный NDA ради доступа к чужим выборкам. Малые дозы компромисса, каждая из которых казалась приемлемой. Марк принял бо́льшую дозу – и исчез.

– Что вы нашли? – спросила она.

Марк допил кофе, смял стакан, бросил в урну. Попал. Потом достал из внутреннего кармана пиджака телефон – не обычный, толще, с матовым экраном. Набрал что-то. На экране появилось изображение: двойная спираль ДНК – стандартная визуализация, знакомая любому биологу. Но участки, обычно закрашенные серым (некодирующие области – «мусорная» ДНК), были выделены красным, и красного было много: длинные участки, сотни тысяч пар оснований.

– Девяносто восемь процентов генома, – сказал Марк. – Знаешь историю. Годами это называли мусором, потом – ENCODE нашёл регуляторные функции, и все сказали «ну конечно, не мусор, мы так и думали». Стандартный нарратив.

– Я знаю стандартный нарратив.

– Стандартный нарратив неполон. – Он увеличил изображение, ткнув пальцем. Красный участок развернулся, и внутри стала видна структура – не хаотичная, не случайная, а регулярная: повторяющиеся последовательности, образующие паттерн. – Вот это – из хромосомы 17, участок q21.31, около трёхсот тысяч пар. ENCODE классифицирует его как «нефункциональную повторяющуюся последовательность». Мы провели вычислительный анализ – свёртку, фурье, вейвлет-разложение, всё, что можешь представить – и нашли структуру.

– Какую структуру?

– Архитектурную.

Он произнёс это слово с ударением – не грамматическим, а смысловым, как учитель произносит ключевой термин на лекции, давая аудитории секунду, чтобы осознать.

– Этот код не кодирует белки. Он не регулирует экспрессию генов – по крайней мере, не в обычном смысле. Он содержит инструкции. Пространственные. Топологические. Инструкции по формированию нейронных связей определённой конфигурации.

Лена смотрела на экран. Красный паттерн пульсировал – или ей казалось.

– Объясни, – сказала она.

– Мозг формируется по генетическому чертежу – это ты знаешь. Гены управляют миграцией нейронов, ростом аксонов, образованием синапсов. Но финальная топология – конкретная конфигурация связей – определяется не только генами: среда, опыт, стохастические факторы. Каждый мозг уникален. Вот тут я вру – каждый мозг почти уникален. Потому что этот код, – он постучал пальцем по экрану, – формирует каркас. Нижний слой. Базовая топология, которая присутствует у каждого человека – одинаковая, с точностью до единиц процентов. Мы не замечали, потому что не искали: разрешение стандартной нейровизуализации слишком грубое. Нужно было сравнивать коннектомы на уровне отдельных нейронных ансамблей – а это петабайты данных и годы вычислений.

– И вы вычислили.

– Мы вычислили. Восемь лет, четыре суперкомпьютера, сто сорок два исследователя, бюджет, который я не имею права называть. – Пауза. Он закашлялся – коротко, сухо – и продолжил как ни в чём не бывало: – Результат: у каждого человека на планете, независимо от генетики, этничности, среды, есть идентичная нейроархитектурная подложка. Одинаковая топология связей на субкортикальном уровне. Как скелет под мышцами – не видно, но есть у всех. И эта топология закодирована не в генах, кодирующих белки, – а в том, что мы считали мусором.

Лена откинулась на спинку скамейки. Платан шелестел над ней, и тень ветвей двигалась по асфальту, и она думала – нет, она пыталась не думать, потому что если начать думать о следствиях, то следствия уводили в такие места, куда она пока не хотела идти.

– Какая функция у этой подложки? – спросила она.

Марк посмотрел на неё. В его взгляде было что-то, чего она не видела раньше – или видела, но не узнавала: не ирония, не теплота – осторожность. Он выбирал, что сказать. Он выбирал, чего не сказать.

– Фазовая синхронизация, – ответил он. – Подложка позволяет мозгам синхронизироваться по фазе на определённых частотах. Тета-диапазон, 4—7 герц. Если достаточное количество мозгов с идентичной подложкой одновременно генерирует тета-ритм – они входят в когерентное состояние. Как элементы фазированной антенной решётки.

Тишина. Не метафорическая – буквальная: ветер стих, платан замер, где-то в здании хлопнула дверь и снова стало тихо.

– Фазированная антенная решётка, – повторила Лена. – Ты говоришь мне, что человеческие мозги – антенна.

– Я говорю тебе, что человеческие мозги содержат архитектуру, позволяющую им функционировать как элементы антенны. Содержат – не значит функционируют. Подложка спящая. Она была спящей миллионы лет.

– Была.

– Была. До недавнего времени.

Лена встала. Прошла четыре шага к урне и обратно. Привычка – ходить, когда мозг обрабатывает. Марк знал эту привычку и не вмешивался.

– Три канала, – сказала она, остановившись. – Ты упомянул, что синхронизация работает через три канала. Каких?

– Первый – когнитивная унификация. – Марк выпрямился на скамейке, и Лена увидела, как изменилась его поза – из расслабленной в лекторскую. Двадцать лет у кафедры не проходят бесследно: тело помнило, как объяснять. – Подложка активируется, когда мозг обрабатывает информацию, структурно схожую с информацией, которую обрабатывают другие мозги с той же подложкой. Чем больше мозгов обрабатывает одинаковый контент – тем сильнее сигнал активации. Подумай, что делают рекомендательные алгоритмы: миллиарды людей каждый день видят одни и те же видео, читают одни и те же статьи, реагируют на одни и те же стимулы. Алгоритмы оптимизируют под вовлечённость – а побочный эффект: когнитивная унификация. Одинаковые нейронные паттерны у миллиардов. Порог активации снижается.

– Это объясняет корреляцию с цифровой инфраструктурой.

– Именно. Второй канал – электромагнитный резонанс. Фоновое ЭМ-поле от бытовых устройств – смартфоны, роутеры, вышки, – само по себе слишком слабое, чтобы воздействовать на мозг. Но когда подложка активирована, мозг становится чувствителен к определённым частотам в ЭМ-спектре. Устройства работают как распределённый метроном – задают ритм, которому синхронизированные мозги следуют. Даже во сне. Даже без интернет-подключения. Достаточно фонового поля.

– Поэтому Токио, – сказала Лена. – Максимальная плотность устройств.

– Поэтому Токио. И третий канал – каскадное усиление. Каждый синхронизированный мозг генерирует сигнал, который индуцирует активацию у соседних мозгов. Больше синхронизированных – сильнее совокупный сигнал – больше новых активаций. Положительная обратная связь. Процесс самоускоряющийся.

– Экспонента.

– Экспонента. – Он посмотрел на неё, и в его глазах была та усталость, которая бывает у людей, слишком долго несущих знание, которым не могли поделиться. – Твоя кривая – не начало, Лена. Это середина. Или конец начала, если хочешь. Процесс шёл тысячелетиями – медленно, ниже порога обнаружения. Отдельные вспышки: пророки, которые «слышали голоса»; племена, входившие в синхронный транс; эпидемии «танцевальной чумы» в средневековой Европе. Микроактивации, затухавшие, потому что не было инфраструктуры для каскада. Три канала не работали вместе – до тех пор, пока человечество не создало глобальную сеть подключённых устройств, которая случайно – случайно – замкнула контур.

Лена села обратно на скамейку. Ноги – не подкосились, нет, ничего такого драматичного – просто организм сообщил, что стоять больше не хочет. Она сидела и смотрела на Марка, и мозг обрабатывал услышанное с той скоростью, на которую был способен, а способен он был на многое – но не на всё.

– Кто создал подложку? – спросила она.

Марк молчал. Три секунды. Пять.

– Не «кто», – сказал он наконец. – Вернее, не так. Правильный вопрос – не «кто», а «когда».

– Хорошо. Когда?

– Код в ДНК – древний. Датировка по молекулярным часам и филогенетическому анализу: не менее трёх с половиной миллиардов лет. Он присутствует у всех эукариот – не только у людей, у всех многоклеточных. Но активная подложка формируется только в мозгах определённой сложности – в человеческих. Остальные виды несут код, но не исполняют его. Как компьютер с операционной системой, для которой нет подходящего процессора.

– Три с половиной миллиарда лет, – повторила Лена. Голос ровный. Внутри – совсем не ровный. – Это раньше, чем эукариоты. Это практически момент возникновения жизни на Земле.

– Да.

– Ты говоришь мне, что архитектурный код для нейронной синхронизации был встроен в ДНК одновременно с появлением жизни.

– Да.

– Это не эволюция.

– Нет. Это не эволюция.

Пауза. Лена смотрела на урну, полную окурков, на камни двора, на тень платана, – и все предметы были теми же, что минуту назад, и мир был тем же, и ничего не изменилось, кроме одного: размер вопроса. Минуту назад вопрос был: почему люди видят одинаковые сны? Сейчас вопрос был: что было засеяно на этой планете четыре миллиарда лет назад, и кем, и зачем?

– Ты знаешь ответ, – сказала она. Не вопрос – утверждение.

Марк снова закашлялся – длиннее, чем в прошлый раз, глубже. Достал из кармана платок, прижал ко рту, убрал. Лена заметила – быстрым, нетренированным взглядом не-врача – что платок был тёмным, и Марк убрал его слишком быстро.

– Я знаю часть ответа, – сказал он. – Бо́льшую, чем хотел бы. Но не здесь, Лена. Не сейчас. То, что я рассказал тебе – это первый уровень. Механика. Ты можешь проверить всё самостоятельно: данные о коде я передам тебе, модели синхронизации – тоже. Ты верифицируешь, найдёшь ошибки, если они есть, – и я буду рад, если найдёшь, потому что я искал тринадцать лет и не нашёл. А когда убедишься – мы поговорим о втором уровне.

– Что на втором уровне?

– Цель. – Слово прозвучало тяжелее, чем ему полагалось – четыре буквы, один слог, – и Лена услышала в нём нечто, чего не слышала в словах Марка раньше: не иронию и не тепло, а – она подобрала слово не сразу – благоговение. Или страх. У Марка эти два чувства, вероятно, не различались. – Цель, для которой подложка создана. Для которой мы созданы. Но это – потом. Сначала – механика. Сначала – верификация. Ты учёный, Лена. Я не прошу тебя верить. Я прошу проверить.

Он был прав. И он это знал – знал, что лучший способ вовлечь Лену – не убеждать, а дать данные и отойти в сторону. Она сама придёт к выводам. Она всегда приходила. Это была одна из причин, по которым он выбрал её – тогда, двадцать лет назад, из тридцати аспирантов, подавших заявки на место в его лаборатории.

Или – это была манипуляция. Расчёт: дать ей ровно столько, сколько нужно, чтобы крючок зацепился, и не больше. Увести от «кто» к «как», от вопросов – к работе. Лена знала, что Марк способен на это – на холодный, методичный расчёт под оболочкой тепла. Она видела, как он это делал с другими: с грантовыми комитетами, с деканами, с рецензентами. Никогда – с ней. Но «никогда» – понятие, не выдерживающее проверки десятилетним исчезновением.

– Почему я? – спросила она. – У тебя сто сорок два исследователя. Зачем тебе я?

Марк посмотрел на неё – долго, не мигая, с тем выражением, которое она помнила как «марковское молчание»: пауза перед ответом, который будет точным, но не полным.

– Потому что через месяц – может, раньше – данные «Морфея» станут самым ценным ресурсом на планете. Двенадцать миллионов записей, многоканальных, с географической и демографической привязкой. Ни у одной спецслужбы нет такой выборки. Правительства попытаются забрать твои данные – уже пытаются. Вчера ты подписала NDA, который ограничивает публикации. Через неделю тебе предложат передать серверы «Морфея» под контроль – предложат мягко, с ресурсами и суперкомпьютерами в обмен, как уже сделали твои русские кураторы. Через месяц – жёстко.

Лена молчала. Он знал про её сделку с Совбезом. Откуда – вопрос, который она пока отложила.

– Мне нужна ты, – продолжал Марк, – потому что ты построила «Морфей». Ты знаешь данные лучше, чем кто-либо. И потому что я доверяю тебе. – Пауза. – Не безоговорочно – я никому не доверяю безоговорочно, ты знаешь. Но ты – одна из трёх человек, которым я доверяю достаточно, чтобы показать то, что я знаю.

– Кто двое других?

– Один умер два года назад. Аневризма. Второй сидит в этом здании и не знает, что я здесь.

Он не назвал имён. Лена не настаивала.

Они перешли в его номер в «Бо-Ривож» – Марк сказал, что показать модели на телефоне невозможно, нужен экран побольше, и Лена согласилась, потому что аргумент был рациональным, хотя часть её понимала, что переход из публичного пространства в частное был шагом – символическим, может быть, но символы имели значение. В курилке они были двумя бывшими коллегами. В номере – они были Марком и Леной.

Номер оказался большим – гостиная с видом на озеро, кабинет, спальня за закрытой дверью. На письменном столе – два ноутбука, стопка распечаток, три пустые чашки из-под кофе. На стене – репродукция Ходлера, озеро, горы, тот же вид, что за окном, только в масле и столетней давности. Марк закрыл дверь, включил – Лена заметила – небольшое устройство на столе, похожее на Bluetooth-колонку, но без логотипа. Белый шум заполнил комнату – негромкий, ровный.

– Глушилка, – сказал он, заметив её взгляд. – Привычка.

– Параноидальная.

– Обоснованная.

Он открыл ноутбук. На экране – модель: трёхмерная визуализация нейронной сети, вращающаяся медленно, как мобиль над колыбелью. Сотни тысяч узлов, миллионы связей, цветовое кодирование – синие области обычной нейроархитектуры и красные нити подложки, пронизывающие всю структуру, как корни дерева пронизывают почву.

– Вот, – сказал Марк. – Это реконструированная модель полного коннектома с учётом подложки. Четырнадцать терабайт данных, три года вычислений на кластере в Ливерморе. Красное – архитектурный код. Синее – всё остальное.

Лена наклонилась к экрану. Красная сеть была элегантной – не хаотичной, как естественные нейронные структуры, а геометрической. Регулярные интервалы. Симметрия. Повторяющиеся мотивы, масштабируемые от уровня отдельных нейронов до целых долей мозга. Это было красиво – той красотой, которая бывает у инженерных решений: мост, антенна, печатная плата.

– Это не биологическое, – сказала она.

– Нет.

– Биологические структуры не бывают такими регулярными. Даже кристаллы имеют дефекты. Это… – она искала слово, – …спроектировано.

– Да.

– Кем?

– Мы не знаем.

Она посмотрела на него. Он выдержал взгляд – прямо, без уклонения, но с тем едва заметным напряжением в мышцах вокруг глаз, которое бывает у людей, говорящих правду, но не всю правду.

– Вы не знаете – или ты не говоришь?

– Мы имеем гипотезы, – ответил Марк. – Но гипотеза – не знание. И я обещал тебе первый уровень. Механику. Давай не забегать.

Он показал ей модели синхронизации – пошагово, со свойственной ему лекторской тщательностью, которая всегда сочетала строгость с отступлениями, как река сочетает русло с заводями. Когнитивная унификация: симуляция миллиарда мозгов, обрабатывающих одинаковый контент, – момент, когда количество переходит в качество и подложка «просыпается». Электромагнитный резонанс: модель чувствительности активированного мозга к фоновому ЭМ-полю – не воздействие извне, а настройка изнутри. Каскадное усиление: математика положительной обратной связи, экспоненциальный рост, точка невозврата.

– Точка невозврата, – повторила Лена. – Когда?

– По нашим расчётам – пройдена. Примерно год назад. Возможно, раньше. Процесс – самоподдерживающийся. Даже если отключить все устройства на планете – а это невозможно физически, – каскадное усиление через третий канал продолжится. Медленнее – но продолжится. Цифровая инфраструктура – катализатор, не причина. Причина – код.

Лена встала, подошла к окну. Женевское озеро лежало внизу – голубое, спокойное, с парусниками и катерами, рисующими белые линии на поверхности. На противоположном берегу – горы, снежные вершины, облака. Мир выглядел так, как выглядел всегда. Мир был не таким, каким выглядел. Это знание – знание разрыва между видимым и реальным – было самым тяжёлым, что Лена когда-либо несла. Тяжелее диссертации. Тяжелее деменции матери. Тяжелее развода. Потому что те грузы были личными, а этот – вселенский, и Лена не была уверена, что её позвоночник рассчитан на вселенские грузы.

– Тринадцать лет, – сказала она, не оборачиваясь. – Вы знали тринадцать лет. Почему молчали?

– Потому что не было доказательств, которые можно показать миру, не вызвав хаос. Потому что правительства хотели контроля, а не правды. Потому что каждый участник консорциума преследовал свои цели – американцы хотели оружие, китайцы хотели щит, русские хотели монополию, европейцы хотели протокол. А я хотел понять.

– И понял?

– Частично. – Снова кашель – короткий, подавленный. – Лена. Я расскажу тебе всё. Не сегодня, не завтра. Но расскажу. Потому что ты – единственная, кто может сделать с этим знанием то, что нужно. Не то, что хотят генералы. Не то, что хотят спецслужбы. То, что нужно.

– Откуда ты знаешь, что мне можно доверять?

– Оттуда, что ты задаёшь этот вопрос.

Она повернулась. Он сидел за столом, в кресле – откинувшись, вытянув больную ногу, – и на его лице было то выражение, которое она помнила с аспирантуры: выражение человека, который смотрит на тебя и видит не то, что ты есть, а то, чем ты можешь быть. Это было тёплое выражение. И – опасное. Потому что человек, который видит твой потенциал, может использовать его – для тебя или для себя, и граница между этими «для» у Марка всегда была тоньше, чем хотелось.

– У меня есть условия, – сказала она.

– Слушаю.

– Полный доступ к данным «Моста». Всем. Не отредактированным. Не отфильтрованным. Я верифицирую сама – от начала до конца. Если найду подтасовку – ухожу.

– Согласен.

– Я не перехожу в «Мост». Я остаюсь руководителем «Морфея». Мои данные – мои.

– Согласен. Но я попрошу доступ к «Морфею» для кросс-верификации. Через защищённый канал, не через правительства.

Лена кивнула.

– И ты расскажешь мне всё. Всё, что знаешь. Не «когда решишь» – а когда я попрошу.

Пауза. Марк смотрел на неё. Она видела, как он просчитывает – видела это так же отчётливо, как видела вращение модели на экране за его спиной: нейроны, связи, красная сеть подложки.

– Я расскажу тебе всё, что могу, – сказал он. – Есть вещи, которые я не расскажу – не потому что не хочу, а потому что не готов. И потому что ты не готова. Это не снисхождение, Лена. Это… – он поискал слово, – …последовательность. Есть знания, которые нельзя принять без подготовки. Как лестница: нельзя перепрыгнуть через десять ступеней – сломаешь ноги.

– Я не ломаю ноги.

– Я знаю. Но лестница длинная.

Он протянул руку – не для рукопожатия, а ладонью вверх, открытой, как делают люди, предлагающие что-то невидимое. Или – просящие.

Лена не пожала руку. Не потому что отказывала – потому что жест был слишком… личным. Вместо этого она кивнула – коротко, одним движением, – и Марк убрал руку, и на его лице мелькнуло что-то – не обида, не разочарование, скорее – понимание: она не простила. Она согласилась. Это разные вещи.

– Есть ещё кое-что, – сказал он.

Он открыл ящик стола. Достал конверт – бумажный, белый, без надписи. Вынул из конверта фотографию – распечатанную, глянцевую, с чуть закрученным от времени краем. Положил на стол перед Леной.

Фотография: конференция. Судя по фону – советский институт, длинный коридор с высокими потолками, лампы дневного света, стенд с расписанием секций. Лена прочитала надпись на стенде: «XVII Международная конференция по ядерной физике, Дубна, 2005». Двое людей на переднем плане.

Мужчина – Марк. Молодой, сорокалетний, тёмноволосый, без седины, без трости, в расстёгнутой рубашке и с сигаретой между указательным и средним пальцами – «Gitanes», без фильтра, дым размыт движением руки. Он смеялся – не полуулыбкой, как сейчас, а открыто, запрокинув голову, и в этом смехе было что-то, что Лена узнала физически, животом, не мозгом: радость. Неподдельная, нерасчётливая радость человека, которому хорошо.

Рядом – девушка. Двадцать лет, худая, в мешковатом свитере – бордовом, на два размера больше, с вытянутыми рукавами, которые она натягивала на ладони, потому что в коридоре было холодно. Тёмные волосы, собранные в хвост. Блокнот в руке – прижатый к груди, как щит. Она не смеялась – она смотрела на Марка, и на её лице было выражение, которое Лена узнала и которое заставило её отвести глаза от фотографии: не восхищение – доверие. Полное, незащищённое, безоговорочное доверие человека, который ещё не научился бояться.

Она не помнила, что эта фотография существует. Она не помнила момент – конференцию помнила (Дубна, холодные корпуса, столовая с котлетами из неопределяемого мяса, доклад по нейроинформатике, который она тогда не поняла и который сейчас поняла бы за минуту), но не момент. Кто фотографировал? Зачем?

– Я всегда носил её с собой, – сказал Марк. Тихо. Без иронии. – Двадцать лет.

Лена смотрела на фотографию. На двадцатилетнюю себя – с блокнотом, в мешковатом свитере, с лицом, которое ещё не знало ни деменции матери, ни развода, ни белой равнины, ни экспоненциальных кривых. Лицо, которое доверяло.

– Зачем ты мне это показываешь? – спросила она.

– Затем, что ты спросила, почему тебе можно доверять. Вот почему. – Он указал на фотографию. – Потому что эта девушка пришла ко мне с блокнотом и моделью, которая была неправильной в трёх местах и гениальной в одном. И я исправил три места, а одно – оставил. И оно стало началом всего, что я сделал после. Потому что ты, Лена, всегда видела то, чего не видел я. И я хочу, чтобы ты увидела это снова.

Лена положила фотографию на стол. Лицом вниз – аккуратно, не грубо, но определённо.

– Это красивая история, – сказала она. – И ты знаешь, что она красивая, и ты знаешь, что она на меня подействует. Вопрос: ты показываешь мне это, потому что помнишь, или потому что рассчитываешь?

Марк посмотрел на неё. Долго. И в его взгляде она увидела то, что видела редко – почти никогда: растерянность. Настоящую или сыгранную – Лена не могла отличить. С Марком – невозможно отличить. Это было его свойство – не недостаток, не достоинство, – свойство: граница между искренностью и расчётом в нём была стёрта, как стёрта граница между волной и частицей в квантовой механике. И то, и другое – одновременно. И ни то, и ни другое.

– Оба, – сказал он. – Помню и рассчитываю. Одно не исключает другого. Ты это знаешь.

Она знала. И это знание – знание, что Марк мог одновременно любить её как дочь и использовать как инструмент, и что обе эти вещи были подлинными, и что их подлинность не отменяла друг друга, – это знание было, возможно, самым честным ответом, который он мог дать.

Она взяла фотографию. Перевернула. Посмотрела ещё раз – на двадцатилетнюю Лену с доверием на лице, на сорокалетнего Марка с радостью на лице, – и убрала в карман.

– Я начну верификацию завтра, – сказала она. – Пришли мне данные на защищённый канал. Протокол – тот, что мы использовали для публикации в «Cortex». Если ты его помнишь.

– Помню. – Он улыбнулся – полуулыбкой, одной стороной, но не той, что раньше: другой. Мягче. Или – она так хотела видеть. – Лена. Спасибо.

– Не за что благодарить. Я проверяю данные, не делаю тебе одолжение. – Она встала. – Мне нужен самолёт в Петербург.

– Чартер будет через четыре часа. Из Куантрена, не из главного терминала.

– Я полечу рейсовым.

– Рейсовый – через Франкфурт, девять часов с пересадкой. Чартер – три с половиной, прямой.

– Я полечу рейсовым, Марк.

Он не настаивал. Кивнул. Она пошла к двери.

У двери – обернулась.

– Ты выглядишь паршиво, – сказала она. – Ты болен?

Его лицо не изменилось – или изменилось так быстро, что Лена не успела поймать: мгновенная тень, мгновенное возвращение к привычной маске.

– Возраст, – ответил он. – Пятьдесят восемь – не двадцать.

– Тебе пятьдесят восемь?

– А сколько, по-твоему?

– По-твоему – больше.

Он рассмеялся – тем коротким, хриплым смехом, который Лена помнила и который был одним из немногих звуков в его репертуаре, звучавших абсолютно подлинно.

– Иди, – сказал он. – Верифицируй. И позвони дочери. Она, кажется, выжила после сырников – но родителям стоит убедиться лично.

Он знал про Машу. Он знал про сырники. Он знал – и это пугало и не пугало одновременно, потому что Марк всегда знал больше, чем говорил, и всегда говорил ровно столько, чтобы ты знала, что он знает.

Лена вышла. Закрыла дверь. Постояла в коридоре отеля – ковёр, бра, запах полироли и чужих денег – и достала из кармана фотографию.

Двадцатилетняя Лена смотрела на неё с глянцевой поверхности – с доверием, с блокнотом, в мешковатом свитере, рядом с человеком, которого она любила, как не любила отца (потому что отца не было), – и взрослая Лена смотрела на двадцатилетнюю Лену, и между ними лежало двадцать лет, и деменция матери, и развод, и дочь, и белая равнина, и экспонента, и код, которому четыре миллиарда лет, и вопрос: кто это сделал – оставшийся без ответа, висящий в воздухе, как голуби над Сибуей в ту долю секунды, когда законы физики отступили.

Она убрала фотографию в блокнот с зелёными нейронами. Между страницами – рядом с записью «Корреляция с цифровой связностью? Проверить».

Потом пошла к лифту. Потом – в аэропорт. Потом – домой.

Через Франкфурт. Девять часов. Потому что чартер означал зависимость, а зависимость от Марка – это то, что двадцатилетняя Лена приняла бы не задумываясь, а сорокадвухлетняя – не могла себе позволить.

Не сейчас. Не с тем, что она знала. Не с тем, чего она ещё не знала, – но чувствовала, как чувствуют приближение грозы: давление меняется, воздух густеет, и ещё ничего не видно, но тело уже знает.

Глава 6: Равнина

Урок физики начался с того, что Дмитрий Олегович уронил мел.

Маша отметила это краем сознания – тем автоматическим регистром внимания, который у семнадцатилетних работает параллельно с основным потоком мыслей и в основном занят вещами, далёкими от оптики и преломления света. Дмитрий Олегович, пятидесяти двух лет, с залысинами и привычкой протирать очки полой пиджака, преподавал физику двадцать шесть лет и за это время стёр о доску столько мела, что мог бы замостить им дорожку от школы до метро. Он был из тех учителей, которых не любят и не ненавидят – просто не замечают, как не замечают мебель, – и в этой незамеченности было что-то горькое, о чём Маша иногда думала и о чём ни с кем не говорила, потому что семнадцатилетние не должны думать о горечи учителей физики. Это неприлично.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.