# Автоконтакт

Эдуард Сероусов

Мира Северцева – нейрофизик, потерявшая дочь год назад. Погружённая в работу, она обнаруживает в космическом шуме странный паттерн – сигнал, который не должен существовать. Сигнал из будущего. Человечество стоит на пороге открытия, которое изменит всё. Через три месяца учёные запустят первый нейро-квантовый интерфейс – и это решение определит судьбу вида на миллионы лет вперёд. Две фракции далёких потомков борются за право повлиять на выбор предков. Мира оказывается в центре конфликта – не как наблюдатель, а как инструмент. Но инструменты не задают вопросов. А Мира – задаёт.

Все иллюстрации сгенерированы в программе Ideogram.

## Часть Первая: Шифр

### Глава 1. Шум

Интерфейс работал.

Елена Чернова стояла перед монитором и смотрела на цифры, не мигая, уже вторую минуту. Три года расчётов, восемнадцать месяцев калибровки, четыре пересмотра протокола – и вот кривая нейро-квантового отклика легла на прогнозную модель с отклонением в три сотых процента. Три сотых. Статистически – идеал. Практически – прорыв. Она должна была чувствовать триумф.

Вместо триумфа – тяжесть между лопатками. Тупая, давящая, как взгляд в спину. Чернова обернулась. Лаборатория была пуста: Павлов ушёл в одиннадцать, стажёры разбежались ещё раньше, охранник на первом этаже наверняка спал перед камерами видеонаблюдения. За окном – ноябрьский Академгородок, голые берёзы, фонарь, проталина под трубой теплотрассы. Ничего.

Она вернулась к монитору. Кривая не изменилась. Три сотых процента. Идеально.

Чернова потёрла шею – мышцы одеревенели – и потянулась к клавиатуре, чтобы сохранить протокол. Пальцы замерли над клавишами. Ощущение не ушло. Не взгляд даже – присутствие. Как если бы кто-то стоял за плечом и читал те же данные, и понимал их значение лучше, чем она сама.

Чернова закрыла файл. Выключила монитор. Экран погас, и на чёрной поверхности отразилось её лицо – бледное, с тенями под глазами. А за отражением – за ним, в глубине, – на мгновение показалось что-то. Не форма, не свет. Просто ощущение, что стекло экрана – не граница, а окно.

Она тряхнула головой. Усталость. Она встала, натянула пуховик, проверила замок серверной. Всё – штатно. Всё – в порядке.

У двери обернулась ещё раз. Лаборатория молчала: шкафы с оборудованием, кабели, сервер с зелёным огоньком индикатора. Обычная комната. Обычная ночь.

Тяжесть между лопатками не ушла до самого дома.


Четыре тысячи километров к западу, в подвальном этаже офисного здания на Ленинском проспекте, Мира Северцева смотрела на шум.

Не метафорический – буквальный. Космический радиошум, оцифрованный, разложенный по частотам, растянутый на двадцать семь мониторов рабочей станции. Поток данных с радиотелескопа РАТАН-600, пропущенный через фильтры, нормализованный, очищенный от земных помех. То, что оставалось после очистки, было равнодушным белым шумом вселенной – излучением межзвёздного водорода, реликтовым фоном, случайными импульсами квазаров. Информационный мусор, в котором Мира провела последний год жизни, потому что мусор был лучше тишины.

Кофе в кружке остыл настолько, что на поверхности образовалась матовая плёнка. Мира взяла кружку, сделала глоток, поморщилась. Часы на мониторе показывали 2:47. За стеной, в соседнем кабинете, давно погасли все экраны – сотрудники «НейроСпектра» уходили в шесть, в семь, самые одержимые в девять. Мира оставалась. Охранник на входе привык: кивал ей, когда она проходила мимо в три, в четыре, иногда в пять утра. Иногда не проходила совсем – засыпала прямо здесь, на продавленном диване у стены, подложив под голову свёрнутую куртку.

Она сняла очки, протёрла стёкла краем футболки. Без очков мониторы превратились в размытые световые пятна, и на секунду это было почти красиво – как огни из окна скорой помощи, увозившей Алису. Мира надела очки обратно. Мониторы стали мониторами.

Криптолингвистика – наука о структуре в бесструктурном. Мира занималась ей пятнадцать лет, и за эти пятнадцать лет поняла одну вещь, которую невозможно объяснить людям, далёким от анализа данных: шум – не отсутствие сигнала. Шум – это бесконечное множество сигналов, наложенных друг на друга до неразличимости. Разница между хаосом и порядком – не качественная, а количественная: вопрос угла зрения, масштаба, терпения.

Терпения у неё было много. Больше ей нечего было делать с ночами.

Она запустила очередной цикл фильтрации – четырнадцатую модификацию алгоритма, который сама написала три месяца назад. Алгоритм перебирал частоты, искал повторяющиеся структуры, сравнивал с базой известных паттернов. Мира не ожидала результата. Четырнадцать модификаций подряд не дали ничего, кроме ложных срабатываний: остаточные следы земных передатчиков, которые фильтры пропустили, артефакты оцифровки, статистические флуктуации, которые имитировали осмысленность, не будучи осмысленными. Каждый раз – вспышка надежды, потом три часа проверки, потом ничего.

Она не искала инопланетян. По крайней мере, не сознательно. «НейроСпектр» занимался анализом данных для астрофизических проектов – государственных и частных, грантовых и коммерческих. Мирина работа заключалась в том, чтобы находить в потоке радиоизлучения то, что не объяснялось известными источниками. Обычно это были банальности: засорённый фильтр, неучтённая помеха, забытый кем-то мобильный телефон в зоне приёма. Она находила объяснения. Закрывала тикеты. Писала отчёты. Получала зарплату.

Зарплату она тратила на аренду квартиры, в которой почти не бывала, и еду, которую почти не ела.

Алгоритм закончил цикл. Мира взглянула на результат и потянулась к мышке, чтобы закрыть окно, – привычное движение, четырнадцать раз отработанное, – и остановилась.

На экране было что-то.

Не ложное срабатывание, не артефакт. Она увидела это мгновенно, тем самым чутьём, которое невозможно объяснить ни коллегам, ни грантовым комитетам, ни бывшим мужьям. Чутьё, которое видит паттерн до того, как мозг успевает его осознать. Как будто что-то в подкорке – древнее, дочеловеческое – щёлкнуло: «Это не случайно».

Мира придвинулась ближе к монитору. Свет экрана окрасил её лицо голубым.

Структура. Повторяющаяся, фрактальная, самоподобная. В диапазоне 1420 мегагерц – линия водорода, священный Грааль SETI, частота, на которой ищут разумные сигналы уже семьдесят лет. Но это не был классический сигнал. Классический сигнал – последовательность: простые числа, математические соотношения, пульсация с регулярным интервалом. То, что видела Мира, не было последовательностью. Оно было – она подбирала слово – текстурой. Как разница между вязаной тканью и куском войлока: оба – волокна, но в одном есть структура переплетения, а в другом – нет. Шум вокруг аномалии был войлоком. Аномалия – вязкой, сложной, самоповторяющейся тканью.

Она отъехала на кресле от стола. Кресло скрипнуло, и звук показался неприлично громким в пустой лаборатории. Мира прислушалась к тишине: гудение серверов за стеной, далёкий шум проспекта за тройным стеклопакетом, собственное дыхание. Ничего больше.

Ничего больше. Это хорошо. Значит, никто не видит, как у неё трясутся руки.

Первое правило криптолингвиста: не верь первому результату. Второе правило: проверь оборудование. Третье: проверь себя.

Мира начала с оборудования.

Она поднялась с кресла и прошла в серверную – маленькую комнату, заставленную стойками, где стоял кондиционер, который работал даже зимой, потому что серверы грелись круглый год. Открыла журнал логирования. Последний сбой – девятнадцатого числа, три недели назад, перегрев блока питания в стойке номер четыре. Починен в тот же день. С тех пор – штатная работа. Мира проверила целостность данных: хеш-суммы совпадали, временные метки были непрерывны, ни одного пропуска в потоке. Данные были чисты.

Вернулась к рабочей станции. Перезапустила алгоритм с нуля – не четырнадцатую модификацию, а первую, базовую, без всех хитрых надстроек. Базовый алгоритм был грубым, но честным: если аномалия – артефакт обработки, базовая версия её не увидит.

Двадцать три минуты ожидания. Мира встала, вымыла кружку из-под кофе, налила новый из кофеварки, которая стояла на подоконнике и принадлежала, строго говоря, всему отделу, но по ночам была целиком её. Растворимый, дешёвый, «Жокей» из зелёной банки – Костя Рождественский, программист из соседнего кабинета, каждую неделю покупал новую банку, хотя выпивал максимум три чашки в день. Остальное уходило Мире. Она ни разу не поблагодарила его. Она вообще не была уверена, что знает, откуда берётся кофе.

Базовый алгоритм закончил работу. Аномалия была на месте. Та же частота. Та же текстура. Те же фрактальные самоповторения.

Мира стала проверять себя.

Апофения – склонность видеть значимые паттерны в случайных данных. Профессиональная болезнь криптолингвистов, астрологов и людей, потерявших ребёнка. Мозг, отчаянно ищущий смысл, находит его везде: в облаках, в шуме, в расположении трещин на потолке. Мира знала об этом. Знала, что последний год её мозг работает в аварийном режиме, перегружая распознавание паттернов, потому что один паттерн – самый важный, паттерн дочкиного смеха в коридоре – исчез навсегда, и нейронные сети, которые его обрабатывали, не выключились, а стали цепляться за всё подряд. Тень на стене – Алиса. Детский голос на улице – Алиса. Фрактальная структура в космическом шуме – Алиса?

Нет. Не Алиса. Мира заставила себя выдохнуть. Прижала ладони к столу, почувствовала прохладу пластика, шероховатость царапин. Здесь. Сейчас. Данные.

Она импортировала параллельный поток – архивные данные с того же телескопа, записанные тремя неделями ранее. Наложила на текущий. Если аномалия – артефакт аппаратуры, она будет и в архиве. Если это что-то реальное – что-то внешнее – его не будет.

Архив оказался чистым. Три недели назад на этой частоте не было ничего, кроме обычного белого шума.

Мира откинулась на спинку кресла. Потолок лаборатории – белый, подвесной, с жёлтыми пятнами от протечки, которую починили два года назад, но пятна остались. Она смотрела на пятна и думала.

Структура была новой. Она появилась между архивной записью и текущими данными – за последние три недели. Это исключало статический артефакт: постоянную помеху от оборудования, от здания, от линии электропередач за окном. Статический артефакт был бы и в архиве.

Оставались варианты: динамическая помеха (новый источник, появившийся за три недели – например, спутник на новой орбите, военный передатчик, чья-то нелегальная радиостанция), ошибка в последнем обновлении программного обеспечения (Мира обновила фильтры двенадцать дней назад, и это совпадало по времени), или – третий вариант, тот, от которого сжималось что-то под рёбрами – нечто настоящее. Нечто там, за пределами земного шума, в четырнадцати миллиардах световых лет пространства, которое молчало с начала времён.

Мира выбрала второй вариант. Не потому что верила в него – потому что он был проверяемым.

Она откатила обновление фильтров. Запустила алгоритм на старой версии кода. Двадцать минут.

Аномалия осталась.

Она проверила спутниковые каталоги – публичные, те, к которым имела доступ через институтскую подписку. Ни одного нового объекта на нужной орбитальной позиции за последние три недели. Проверила базу военных частот – «НейроСпектр» имел ограниченный доступ через контракт с Роскосмосом. Ничего нового в диапазоне 1420 мегагерц. Проверила журнал радиопомех – местные источники, электрички, вышки сотовой связи. Всё было штатно.

К четырём утра Мира исчерпала список объяснений.

Структура в космическом шуме была реальной. Она появилась недавно. Она не была артефактом аппаратуры, программного обеспечения или известного земного источника. Она была фрактальной, самоподобной и слишком упорядоченной для случайного процесса.

Мира встала. Ноги затекли – она просидела на кресле почти четыре часа без движения. Прошлась по лаборатории: двенадцать шагов до стены, двенадцать обратно. Привычный маршрут – ноги знали его наизусть, даже в темноте, даже с закрытыми глазами. Она ходила так каждую ночь, когда данные не отпускали: взад-вперёд, как маятник, пока мысли не выстроятся.

Мысли не выстраивались. Мысли кружили, как мотыльки вокруг лампы, и лампой была одна простая невозможность: в космическом шуме не бывает фрактальных структур. Не бывает – точка. Излучение водорода на 1420 мегагерц – это тепловой шум, квантовый переход, физика, отработанная до уровня учебника. Межзвёздный водород не создаёт фракталов. Квазары не создают фракталов. Реликтовое излучение не создаёт фракталов. Фракталы создаёт – Мира остановилась посередине шага – обработка. Сознание. Система, которая вкладывает информацию в среду передачи.

Или – сломанный алгоритм, и три часа сна.

Мира посмотрела на часы: 4:12. За окном – ни намёка на рассвет, ноябрь, Москва, темнота продлится до девяти. Она могла остаться. Могла прогнать ещё десять проверок, ещё двадцать. Могла не спать вовсе – не первый раз, не последний.

Но что-то сдвинулось в ней – тектонически, как плита, лежавшая год без движения. Не радость. Не возбуждение. Чувство, которому она не могла подобрать имени – ближе всего к нему была нужда: потребность быть дома, сейчас, немедленно. Не в лаборатории – в квартире, где в запертой комнате стояли запечатанные коробки с детскими вещами.

Мира выключила мониторы. Все двадцать семь – один за другим, щелчок, щелчок, щелчок. Последний экран погас, и лаборатория утонула в темноте, прорезанной только зелёным огоньком серверного индикатора за стеной. Она натянула куртку – чёрный пуховик, купленный два года назад и с тех пор ни разу не стиранный. Замок на лаборатории. Кивок охраннику, который действительно спал и проснулся, когда хлопнула дверь. Ноябрьский воздух ударил в лицо – минус восемь, ветер с реки, запах выхлопа и мёрзлой земли.

Маршрутка в это время не ходила. Такси – она посмотрела на телефон – девятьсот рублей до Бирюлёва. Поколебалась. Открыла приложение. Поехала.

Водитель – молчаливый мужчина в вязаной шапке – ничего не спрашивал. Москва за окном была пустой, промёрзшей, красивой той красотой, которую замечаешь только ночью: заиндевелые деревья вдоль бульваров, вспышки светофоров на пустых перекрёстках, редкие такси-двойники, проносящиеся навстречу с жёлтыми огнями. Мира смотрела в окно и не видела ничего этого. Она видела фрактал – закрученный, самоподобный, повторяющийся на каждом масштабе, от целого до частей, от частей до частей частей. Он горел на внутренней стороне век, когда она закрывала глаза.

Квартира встретила её запахом пыли и нежилого пространства. Не грязная – Мира убирала по субботам, методично, без пропусков, как выполняла любую процедуру. Но квартира без детей пахнет иначе, чем квартира с ребёнком: чище, суше, мертвее. Нет запаха разлитого сока на кухне, нет запаха пластилина и акварели, нет запаха детского шампуня из ванной. Есть запах моющего средства, стирального порошка, пустоты.

Она включила свет в коридоре. Бросила ключи на тумбочку. Куртку – на крючок. Ботинки – к стене. Каждое движение – автоматическое, каждое – на своём месте. Мира жила как хорошо написанная программа: без ошибок, без отклонений, без исключений. Года полтора назад, до Алисы, до диагноза, до скорой, – она жила иначе: разбрасывала вещи, забывала закрывать шкафы, оставляла чашки по всей квартире. Алиса ходила за ней и собирала – и это превратилось в игру: «Мама, ты опять!» – «Ну, я же не специально!» – «Специально-специально, я видела!» Теперь Мире некуда было разбрасывать вещи. Некому было их собирать.

Года полтора. Нет – год и два месяца. Мира знала точно: четыреста двадцать семь дней с момента, когда врач вышел из реанимации с тем самым выражением лица, которое не нужно расшифровывать, потому что оно одинаково на всех лицах всех врачей мира. Четыреста двадцать семь дней, каждый из которых начинался с двух секунд – ровно двух, она засекала – блаженного неведения, когда мозг ещё не проснулся и не вспомнил, а потом вспоминал, и каждый раз это было как первый раз, как нож, не тупеющий от повторения.

Мира прошла мимо закрытой двери детской. Не остановилась. Не заглянула. Дверь была закрыта четыреста двадцать семь дней – с того момента, как она вернулась из больницы и поняла, что не может видеть розовые стены, нарисованных бабочек на потолке, кровать с бортиками, из которой Алиса давно выросла, но отказывалась переезжать во взрослую, потому что «в этой – безопаснее, мама, тут бортики». Мира зашла в комнату один раз. Один. Собрала вещи в коробки – методично, как убирала квартиру, как анализировала данные, как делала всё, кроме того, что требовало чувств. Коробки стояли в комнате: семь штук, подписанных маркером. «Одежда». «Игрушки». «Книги». «Рисунки». «Школа» – хотя Алиса ходила не в школу, а в подготовительную группу, но Мира не стала переписывать этикетку. Две коробки без подписи – туда вошло всё, что не поместилось в категории: заколки, ластики, коллекция камней с дачи, пластиковый динозавр без хвоста.

Семь коробок – всё, что осталось от семи лет.

Мира прошла в кухню. Включила чайник. Пока вода грелась, стояла у окна и смотрела на двор – пустую детскую площадку, засыпанную снегом. Качели были привязаны к перекладине верёвкой – так делали каждую зиму, чтобы ветер не бил сиденьем о стойку. Мира помнила, как Алиса сердилась на эту верёвку каждый ноябрь: «Мама, а вдруг зимой тоже захочется покачаться?» – «На морозе руки прилипнут к цепочке, Алис.» – «А в перчатках?» – «В перчатках – скользко.» – «А я буду осторожно!»

Чайник щёлкнул. Мира заварила чай. Не стала пить. Отнесла кружку в комнату, поставила на стол рядом с ноутбуком. Ноутбук был личным – не рабочим. На рабочем – алгоритмы, спектрограммы, отчёты. На этом – фотографии. Она не открывала их. Иконка папки «Алиса» стояла на рабочем столе, и каждый раз, включая ноутбук, Мира видела её и не кликала. Это было её ежедневным упражнением в дисциплине – или, может быть, в самоистязании, граница между которыми стёрлась где-то на третьем месяце.

Она не стала открывать фотографии и сейчас. Вместо этого – села на кровать, не раздеваясь, и уставилась в стену. Стена была белая, с трещиной в правом верхнем углу, похожей на реку с притоками. Мира видела эту трещину каждый вечер. Каждый раз трещина была трещиной – дефектом штукатурки, результатом усадки дома, ничем.

Сейчас – сейчас трещина была фракталом.

Мира моргнула. Подошла ближе. Провела пальцем по штукатурке – шершаво, сухо, пыль. Обычная трещина. Разветвления – случайные, подчинённые физике хрупкого материала, а не какому-то запредельному замыслу. Мира отступила. Тряхнула головой.

Апофения. Ты видишь фракталы, потому что два часа назад нашла фрактал в космическом шуме. Мозг на взводе. Паттерн-машина перегрелась. Ложись спать.

Она не легла. Вместо этого вернулась в кухню, достала блокнот – бумажный, разлинованный, из тех, что продают в канцелярском отделе «Ашана» за сорок рублей. В блокноте Мира рисовала. Не картинки – схемы. Она думала руками: если мысль не выстраивалась в голове, она выстраивалась на бумаге, в стрелках, кругах, перечёркнутых словах. Дмитрий когда-то смеялся над этим: «Двадцать первый век, все люди как люди – в планшетах, а ты – как бухгалтерша». Мира отвечала: «Бумага не зависает». Дмитрий парировал: «Ты тоже». Это была их игра – тихая, домашняя, из тех, что возможны только между людьми, прожившими вместе достаточно долго, чтобы любить недостатки друг друга. Игра закончилась четыреста двадцать семь дней назад, когда всё закончилось.

Мира нарисовала круг. Внутри – волнистую линию: шум. Рядом – второй круг, поменьше: аномалия. Стрелки между ними. Знак вопроса.

Что она знала:

Фрактальная структура в диапазоне 1420 МГц. Появилась в последние три недели. Не артефакт оборудования. Не артефакт обработки. Не известный земной источник. Не похожа на естественные астрофизические процессы.

Чего она не знала:

Всего остального.

Мира перевернула страницу. Нарисовала ещё один круг – больше, охватывающий оба предыдущих. Написала внутри: «Что если это настоящее?»

Посмотрела на слово. Зачеркнула «настоящее». Написала рядом: «Что если это внешнее?»

Ручка замерла на бумаге. Мира слушала тишину квартиры. Холодильник гудел на кухне – ровный, низкий звук, который она обычно не замечала. Батарея под окном тихо потрескивала, остывая к утру. Где-то наверху – сосед, страдавший бессонницей, как и она, ходил из комнаты в комнату. Приглушённые шаги, скрип паркета.

Обычные звуки. Обычная ночь.

Мира закрыла блокнот. Встала, прошла в коридор, снова натянула куртку, ботинки, вышла из квартиры. Было 5:20. Через полтора часа – первая маршрутка до Ленинского. Она не стала ждать. Пошла пешком до метро – двадцать минут по промёрзшим дворам, мимо припаркованных машин с заиндевелыми стёклами, мимо круглосуточного «Магнита», мимо церкви, чей купол поблёскивал в свете фонарей.

Метро открывалось в 5:30 в будние дни. Мира была одной из первых – она и несколько человек с серыми лицами, ехавших в депо, на склады, на утреннюю смену: люди, для которых пять утра было не концом ночи, а началом дня. Мира села в вагон. Поезд тронулся. За окном – чёрные стены тоннеля, мелькание кабелей, вспышки света на стыках. Она закрыла глаза.

Фрактал стоял перед ней – на внутренней стороне век, спроецированный на темноту. Самоподобный, закрученный, разветвляющийся на каждом масштабе, живой, как кровеносная система, как дерево, как бронхи лёгких. Как речная дельта, видимая с орбиты. Как трещина в штукатурке на стене спальни.

Она открыла глаза. Вагон покачивался. Люди вокруг – сонные, замкнутые – смотрели в телефоны или в пустоту. Никто не видел того, что видела Мира. Никто не знал, что в четырёх тысячах километров от них, в потоке радиоизлучения, который путешествовал миллионы лет, появилось что-то, чего там быть не могло.

Лаборатория встретила её запертой дверью – всё как оставила. Она включила мониторы. Все двадцать семь: щелчок, щелчок, щелчок. Данные были на месте. Аномалия – на месте. За два часа ничего не изменилось.

Мира начала работать.

Она действовала методично – так, как учили, как привыкла, как делала всё в жизни, кроме воспитания Алисы, где методичность не работала, потому что дети – не алгоритмы. Хотя Алиса иногда была алгоритмом: последовательная, логичная, задающая вопросы в определённом порядке – от простого к сложному, как будто тестировала реальность на прочность. «Мама, а почему небо голубое?» – объяснила. «А почему закат красный?» – объяснила. «А почему я вижу цвета, а кошка – нет?» – объяснила, хотя пришлось полезть в Википедию. «А почему мы видим вообще?» – вопрос, на который Мира не знала ответа. Не с точки зрения физики – с точки зрения философии.

Мира отогнала воспоминание. Алиса приходила к ней так – не когда Мира звала, а когда Мира была занята. Врывалась в ход мысли, как помеха в чистый сигнал. И, как всякая помеха, несла информацию – только не ту, которую Мира пыталась получить.

Она выгрузила данные за все три недели – полный объём, без фильтрации. Восемнадцать гигабайт сырого потока. Разложила по временным срезам: каждый час – отдельный файл. Начала сравнивать.

Аномалия была не постоянной. Она нарастала.

В самом раннем срезе – три недели назад – структура едва угадывалась: лёгкое отклонение от ожидаемого распределения, на грани статистической значимости. Через неделю – заметнее: фрактальный рисунок проступал, как водяной знак на просвет. Две недели – ещё отчётливее. Три – то, что Мира увидела сегодня: полноценная, сложная, самоподобная структура, вплетённая в шум, как нить в ткань.

Она нарастала. Как будто кто-то медленно, осторожно увеличивал громкость.

Мира записала результат. Откинулась в кресле. Посмотрела на часы: 8:40. Через двадцать минут придут коллеги – первые ранние пташки, за ними остальные. Она подумала о том, что должна кому-то рассказать. Подумала о Косте – он бы выслушал, не перебивая, задал бы правильные вопросы. Подумала о начальнике – Вадиме Сергеевиче, пожилом астрофизике, который руководил «НейроСпектром» и чью подпись она видела на каждом отчёте, но чьё лицо забывала через минуту после разговора. Подумала о Дмитрии – нет, не о Дмитрии. Не сейчас.

Решила: не рассказывать. Пока – не рассказывать. Ещё рано. Ещё слишком мало данных, слишком много объяснений, которые она не проверила. Она была учёным – не конспирологом, не энтузиастом, не охотницей за зелёными человечками. Если это окажется помехой от нового военного спутника, которого нет в открытых каталогах, – а такое случалось, – она не хотела быть человеком, который поднял панику из-за засекреченного передатчика.

Кроме того – и это было честнее всех рациональных аргументов – она не хотела делиться. Не сейчас. Аномалия была её. Первая вещь за четыреста двадцать семь дней, которая принадлежала ей, а не горю. Первая вещь, которая тянула вперёд, а не вниз.

Мира сохранила данные, сделала резервную копию на внешний диск, убрала диск в ящик стола. Заварила кофе – второй или третий за эту ночь, она уже не считала. Села перед мониторами и стала ждать новых данных. Поток шёл непрерывно – РАТАН-600 работал круглосуточно, и данные поступали с задержкой в двенадцать минут. Каждые двенадцать минут – новый срез. Каждый новый срез – ещё один шанс увидеть, что аномалия реальна. Или – что она исчезла, растворилась, оказалась тем, чем обычно оказываются аномалии: ничем.

Аномалия не исчезла.

К полудню Мира подтвердила: структура продолжала нарастать. Медленно, неуклонно, как прилив. Каждый новый срез – чуть отчётливее предыдущего. Фрактальный рисунок разворачивался, усложнялся, приобретал новые уровни самоподобия, которых не было вчера. Это не было статическим сигналом. Это было процессом. Чем-то, что происходило прямо сейчас, в реальном времени, в потоке радиоизлучения на частоте 1420 мегагерц.

К трём часам дня, после одиннадцати часов непрерывной работы, Мира сделала то, чего не делала год: легла спать на рабочем диване. Не потому что хотела – потому что глаза отказывались фокусироваться. Она заснула мгновенно, как проваливалась, и не видела снов, что было милосердием, потому что сны в последний год были одинаковы: больничный коридор, запах дезинфекции, лицо врача.

Проснулась в шесть вечера. Лаборатория была пуста – коллеги разошлись. На столе рядом с ноутбуком стояла бутылка воды и лежал контейнер с едой, прикрытый салфеткой. Рядом – стикер: ничего не написано, просто жёлтый квадрат бумаги. Мира знала, что это Костя. Она не знала, зачем он это делает. Она открыла контейнер – рис с курицей. Есть не хотелось, но Мира съела половину, потому что организм требовал топлива, а она давно научилась обращаться с организмом как с оборудованием: заправить, обслужить, не перегревать.

Она вернулась к мониторам. Загрузила свежие данные. Аномалия была на месте, и – Мира наклонилась ближе, подтягивая кресло к столу – она изменилась.

За три часа, пока Мира спала, фрактальная структура совершила то, чего Мира не видела ни разу за пятнадцать лет работы с данными радиоизлучения. Она свернулась. Не исчезла – преобразовалась: из развёрнутого, ветвистого паттерна – в плотную, закрученную спираль. Как если бы дерево сжалось обратно в семя. Уровни самоподобия остались, но теперь они были вложены один в другой, как матрёшки, и каждый следующий уровень содержал информацию о предыдущем. Структура стала – Мира снова искала слово – компактной. Плотной. Готовой.

Готовой к чему?

Она сидела перед мониторами и чувствовала, как по рукам бегут мурашки. Не от холода – от узнавания. Мира видела такие структуры раньше. Не в космическом шуме – в учебниках. В статьях по теории информации. Свёрнутая фрактальная спираль – это формат хранения данных. Максимальная информационная плотность при минимальном объёме. Так устроена ДНК. Так работают лучшие алгоритмы сжатия. Так – Мира подумала и испугалась собственной мысли – так упаковывают сообщение, предназначенное для расшифровки.

Она отъехала от стола. Встала. Прошлась по лаборатории – двенадцать шагов, двенадцать обратно. Двенадцать, двенадцать.

Это не может быть тем, чем ты думаешь. Это не бывает так просто. Фрактальная спираль – это математика, не послание. ДНК тоже фрактальная спираль, и никто не утверждает, что ДНК – это сообщение от кого-то. Хотя – хотя – некоторые утверждают. И некоторые из них не сумасшедшие.

Мира вернулась к монитору. Увеличила масштаб до максимального разрешения. Спираль заполнила экран – плотная, изящная, красивая. Мира не привыкла думать о данных в терминах красоты – данные были данными, числами, точками на графике. Но эта структура была красивой тем безличным, нечеловеческим совершенством, которое бывает у кристаллов, у раковин наутилуса, у галактических спиралей. Красота, которая не нуждается в наблюдателе.

Она смотрела на неё и думала: если это сообщение, то от кого? И – кому?

За окном стемнело. Ноябрьская Москва впала в вечер – рано, безапелляционно, как будто кто-то выключил свет. Фонари за окном освещали парковку перед офисным зданием: пять машин, выстроенные в ряд, снег на крышах. Мира смотрела в окно – и увидела своё отражение.

Худое лицо, тёмные круги под глазами, короткие волосы – остригла после похорон, не из символизма, а потому что перестала хватать времени мыть и сушить длинные. Очки, в которых отражались два экрана за спиной – два голубых прямоугольника. Она выглядела как человек, который давно не спал, плохо ел и ни разу за год не улыбнулся. Она выглядела как Мира Северцева, тридцать восемь лет, криптолингвист, вдова в том смысле, в котором бывает вдовой мать, потерявшая единственного ребёнка, – не по документам, по существу.

Мира смотрела на своё отражение в окне – и отражение повернуло голову.

На долю секунды. На тысячную – нет, на неизмеримую часть секунды. Мира ещё стояла неподвижно, а отражение уже начало движение – поворот вправо, к монитору. Потом Мира повернулась сама – рефлекторно, вслед за отражением, – и отражение, разумеется, повернулось вместе с ней, синхронно, как положено, как было всю жизнь. Но между её решением повернуться и поворотом было мгновение, когда отражение знало раньше.

Мира замерла. Повернулась обратно к окну. Отражение повернулось одновременно. Нормально. Синхронно. Она подняла руку. Отражение подняло руку. Она опустила. Отражение опустило. Всё – как должно быть. Всё – как всегда.

Кроме того мгновения.

Мира стояла перед окном, и ледяная тяжесть медленно разливалась от грудной клетки к пальцам. Не страх – нечто более древнее. Ощущение, что правила изменились. Что стекло, отделяющее её от тёмного двора, – не стекло. Что отражение, повторяющее её движения, – не отражение. Что тишина лаборатории – не тишина, а пауза: пространство между двумя словами чужого языка, значения которых она ещё не знает.

На экране за её спиной фрактальная спираль медленно вращалась – новые данные, поступавшие каждые двенадцать минут, добавляли ей слои, уплотняли, усложняли. Мира стояла, и спираль вращалась, и снег за окном падал на парковку, и Москва спала, и мир был таким, каким был всегда, – за одним исключением.

Что-то в шуме слушало.


### Глава 2. Протокол

Три недели Мира жила внутри спирали.

Не метафорически – почти буквально: она обклеила стену лаборатории распечатками, и спираль, разложенная по временным срезам, заняла пространство от двери до окна. Сто восемь листов формата А3, скреплённых скотчем, – масштабированные сечения аномалии на каждый час за первые девять дней. Оставшиеся двенадцать дней жили на мониторах, в таблицах, в ежедневных копиях на внешний диск, который Мира каждый вечер убирала в сумку и увозила домой. Резервная копия лежала в банковской ячейке – паранойя, которую она не могла объяснить рационально, но и не могла подавить. Что-то первобытное, не связанное с наукой, говорило ей: спрячь. Сохрани. Не теряй.

Первое, что она сделала, когда поняла, что аномалия не исчезнет, – подняла протоколы SETI.

Институт поиска внеземного разума публиковал стандартные процедуры дешифровки потенциального контактного сигнала с 1967 года. Мира знала их наизусть – не потому что верила в инопланетян, а потому что криптолингвистика и SETI пересекались на уровне базовой методологии: как распознать осмысленную структуру в шуме, если не знаешь ни языка, ни семантики, ни намерений отправителя. Протоколы были разработаны десятилетиями коллективного разума – физиками, лингвистами, математиками, – и Мира доверяла им больше, чем собственной интуиции.

Протокол первый: поиск простых чисел.

Если разумный отправитель хочет быть понятым, он начнёт с математики, потому что математика универсальна. Два, три, пять, семь, одиннадцать – последовательность, которую невозможно объяснить случайностью и которая не зависит от биологии, химии, среды обитания. Мира разложила фрактальную спираль на компоненты и стала искать: последовательности простых чисел в периодичности повторений, в амплитудах пиков, в интервалах между уровнями самоподобия. Четыре дня работы. Семнадцать модификаций поисковой матрицы.

Ничего.

Не то чтобы простых чисел не было совсем – они были, как и в любом достаточно большом массиве данных. Но их распределение не отличалось от ожидаемого статистически. Спираль не содержала простых чисел как организующий принцип. Они присутствовали в ней так же, как присутствуют в таблице случайных чисел: по закону больших чисел, без намерения.

Протокол второй: математические константы.

Число пи. Число Эйлера. Золотое сечение. Постоянная Планка. Скорость света. Мира искала их всюду: в соотношениях амплитуд, в пропорциях между витками спирали, в частотных интервалах, в фазовых сдвигах. Неделя работы – потому что математических констант много, а способов их закодировать ещё больше. Можно записать пи как последовательность цифр. Можно – как соотношение длин. Можно – как частоту, кратную окружности. Мира проверила всё, до чего дотянулась.

Структура не содержала ни одной из известных констант в качестве организующего элемента.

Это было странно. Это было неправильно. Любой разумный сигнал – по крайней мере, любой разумный сигнал, который Мира могла себе представить, – начинался бы с самоидентификации: «я – не случайность». Простые числа или константы – простейший способ сказать это. Если сигнал не содержит ни одного из них, значит, либо отправитель не хочет быть понятым (зачем тогда посылать сигнал?), либо – Мира отодвигала эту мысль, но она возвращалась – либо это не сигнал.

Но если это не сигнал, почему он нарастает?

Протокол третий: пульсация.

Регулярные интервалы, модулированные несущей частотой. Азбука Морзе межзвёздных масштабов: тире-точка-тире, где «тире» – пик энергии, а «точка» – его отсутствие. Мира наложила на спираль всё, что знала о модуляции сигналов: амплитудную, частотную, фазовую, импульсную. Искала ритм – как сердцебиение, как дыхание, как любой повторяющийся процесс, который можно разложить на элементарные единицы.

Спираль не пульсировала. Она текла – непрерывно, без дискретных единиц, без границ между элементами. Как река, у которой нет берегов: можно зачерпнуть воду в любом месте, но нигде нет точки, где вода заканчивается и начинается нечто другое.

Мира стала работать по ночам. Не потому что хотела – потому что днём мешали.

«НейроСпектр» был небольшой компанией – двадцать два сотрудника, считая уборщицу и бухгалтера на полставки. Шесть кабинетов в подвальном этаже офисного здания на Ленинском, арендованных у управляющей компании, которая не знала и не хотела знать, чем занимаются арендаторы. Мирин кабинет делил стену с серверной, и через эту стену круглосуточно доносилось гудение: серверы обрабатывали данные радиоастрономических проектов, государственных и частных, и это гудение стало для Миры чем-то вроде белого шума – не в научном смысле, а в бытовом. Звук, к которому привыкаешь и перестаёшь слышать.

Днём лаборатория жила обычной жизнью. Вадим Сергеевич проводил планёрки в десять утра – Мира являлась, молча сидела в углу, кивала, когда требовалось, уходила. Коллеги обсуждали гранты, дедлайны, ремонт кондиционера, который сломался в серверной и третью неделю ждал мастера. Кто-то принёс торт на день рождения. Мире предложили кусок. Она взяла, забыла на столе, нашла на следующий день подсохшим и выбросила.

Она не могла рассказать коллегам о спирали. Не потому что боялась – потому что не знала, что говорить. «Я нашла фрактальную структуру в радиоизлучении, которая нарастает и не поддаётся дешифровке» – звучало как начало статьи, которая закончится объяснением типа «артефакт интерференции двух неучтённых источников». Мира перебрала достаточно обыденных объяснений, чтобы исключить очевидные, – но не все. Она знала, что на каждое необъяснимое явление есть сто необнаруженных объяснений. И знала, что публикация сенсации до полной проверки – конец карьеры: научное сообщество не прощает поспешности.

Костя Рождественский замечал всё и не говорил ничего.

Он работал через стену – в буквальном смысле: его кабинет примыкал к Мириному, и стена была настолько тонкой, что Мира слышала его клавиатуру. Костя печатал быстро, неровно, с характерными паузами – как будто думал пальцами, набирая код рывками. Ночью, когда всё затихало, его клавиатура была единственным звуком, кроме серверов. Иногда Мира понимала, что Костя тоже не ушёл, только по этому стуку – он не заходил к ней, не звонил, не писал сообщений. Просто работал рядом.

Контейнеры с едой появлялись на её столе ежедневно. Она уже вычислила систему: утром – если Костя приходил раньше неё – на столе стоял йогурт или бутерброд в пищевой плёнке. Днём – если Мира не выходила из кабинета к обеду – контейнер с горячим из столовой через дорогу. Вечером – бутылка воды, иногда яблоко. Мира ни разу не видела, как он это делает, и ни разу не поблагодарила. Не из неблагодарности – из неспособности. Благодарность требовала признания того, что кто-то за ней наблюдает, а Мира не могла выносить наблюдения. Наблюдение означало внимание. Внимание означало заботу. Забота означала, что кто-то видит, в каком она состоянии. А Мира не хотела, чтобы кто-то это видел.

Однажды – на десятый день, после провала третьего протокола – она нашла на рабочем столе своего компьютера новый файл. «fft_optimization_v2.py». Скрипт на Python: оптимизированное быстрое преобразование Фурье, заточенное под работу с фрактальными структурами. В шапке файла – ни имени автора, ни комментария, только дата. Мира открыла код, пробежала глазами – и поняла, что это написано не под её текущую задачу. Это написано под класс задач, к которому её задача может относиться. Костя не знал, что она ищет. Но видел, какие алгоритмы она запускает, – стена была тонкой в обе стороны, – и написал инструмент, который мог пригодиться.

Она использовала скрипт. Он был хорош – лучше того, что она написала бы сама, потому что Костя был программистом, а Мира – аналитиком, и разница между ними была как разница между плотником и архитектором. Скрипт не решил проблему – спираль по-прежнему не содержала ничего, за что можно было уцепиться, – но работал быстрее, и это позволило Мире перебирать больше вариантов за то же время.

Она перебирала.

Протокол четвёртый: визуальная развёртка. Мира преобразовала спираль в двумерное изображение – каждый уровень самоподобия стал пикселем, амплитуда стала яркостью, частота – цветом. На экране появилась картинка: размытая, абстрактная, похожая на снимок мозга или на вид Земли из космоса, если убрать все детали и оставить только контуры. Картинка не содержала узнаваемых образов – ни лиц, ни геометрических фигур, ни символов. Мира повертела её, увеличила, уменьшила, наложила фильтры. Ничего. Красивая бессмыслица.

Протокол пятый: анализ энтропии. Информационная энтропия – мера неопределённости. Чистый шум имеет максимальную энтропию. Осмысленное сообщение – пониженную, потому что в нём есть структура, предсказуемость, повторения. Мира вычислила энтропию спирали по Шеннону – и получила результат, который её озадачил.

Энтропия спирали была выше, чем у окружающего шума.

Это не укладывалось ни в одну модель. Сигнал – любой осмысленный сигнал – должен снижать энтропию, упорядочивая хаос. Спираль делала обратное: она была более случайной, более непредсказуемой, чем шум вокруг неё. Как если бы кто-то взял и без того хаотичный белый шум и добавил в него ещё больше хаоса – целенаправленно, точечно, в определённых местах.

Мира смотрела на цифры и не понимала.

Дни шли. Она пробовала автокорреляцию – поиск сигнала, скоррелированного с самим собой на разных временных масштабах. Пробовала вейвлет-анализ – разложение по базисным функциям, которые лучше подходят для нестационарных сигналов. Пробовала нейросетевую кластеризацию – алгоритм машинного обучения, натренированный на известных типах космических сигналов, который должен был сказать: «это похоже на пульсар» или «это похоже на квазар» или хотя бы «это похоже на земную помеху». Нейросеть молчала. Она не могла классифицировать спираль, потому что спираль не была похожа ни на что в обучающей выборке.

С каждым провалом Мира чувствовала странную двойственность. Часть её – рациональная, учёная, пятнадцать лет дисциплины – говорила: остановись. Опубликуй данные. Попроси помощи. Ты одна, ты не спишь, ты теряешь перспективу. Другая часть – та, что просыпалась в два часа ночи с именем дочери на губах, та, что считала дни, – говорила: ещё немного. Ещё одна попытка. Потому что если ты остановишься, придётся признать, что ты не знаешь, что делать, а это значит – тишина. А в тишине живёт только одно.

На семнадцатый день Мира поймала себя на том, что разговаривает со спиралью.

Вслух. Негромко, почти шёпотом, но вслух – и это испугало её больше, чем сбой с отражением, потому что отражение могло быть иллюзией усталости, а голос был её собственным. «Ну? – спрашивала она, глядя на экран. – Что ты хочешь мне сказать?» Потом замолкала, стискивала зубы, вставала, делала двенадцать шагов до стены и двенадцать обратно. Она разговаривала с Алисой так же – после похорон, в пустой квартире. «Ну? Ну, скажи мне. Скажи, что ты здесь.» Тишина не отвечала. Спираль – тоже.

Она начала видеть спирали везде. В разводах на потолке ванной. В кольцах годовых слоёв на спиле дерева, который кто-то принёс в офис как подставку для кружек. В следах шин на мокром асфальте. В узоре пены на кофе – и это было хуже всего, потому что кофе делал Костя, и пена была случайной, и Мира знала, что это апофения, и не могла остановиться.

На девятнадцатый день позвонил Дмитрий.

Мира сидела на кухне – дома, десять вечера, попытка поесть что-то горячее вместо контейнерной еды; макароны, переваренные до состояния клейстера, потому что она забыла о них, углубившись в распечатки. Телефон зазвонил. На экране – «Дима». Фотография контакта – старая, трёхлетней давности: Дмитрий на фоне Альп, загорелый, щурящийся от солнца, счастливый. Фотография из отпуска, в который они ездили втроём. Последнего отпуска.

Мира смотрела на экран. Три гудка, четыре, пять. Палец над кнопкой ответа. Она не нажала. Шестой гудок, седьмой. Сброс. Экран погас.

Через минуту – звуковое сообщение. Серый прямоугольник в мессенджере, двадцать три секунды.

Мира не стала слушать. Положила телефон экраном вниз на стол. Встала, вылила макароны в раковину, включила воду. Вода текла, размывая склеенную массу, и Мира стояла и слушала звук воды, а не голосовое от Дмитрия, потому что вода не требовала ответа.

Через час – уже в кровати, в темноте, с закрытыми глазами, в той зоне между бодрствованием и сном, где контроль ослабевает, – она потянулась к телефону и нажала «воспроизвести».

Голос Дмитрия. Низкий, чуть хриплый – он всегда хрипел, когда волновался, как будто голосовые связки не справлялись с тем, что он пытался сказать. Фоновый шум: гудение, голоса, объявление на французском – аэропорт? Вокзал? CERN?

«Мир, я знаю, что ты не хочешь… Я просто хотел сказать…»

Пауза. Шум. Он набрал воздуха.

«Слушай, у Алисы послезавтра… Ну, был бы день рождения. Восемь лет. Я не знаю, как ты… Я вот думал, может…»

Ещё пауза. Длиннее.

«Ладно. Ладно, неважно. Просто… Если хочешь поговорить – звони. В любое время. Я здесь. Ну, то есть я в Женеве, но… Ты понимаешь. Я здесь.»

Щелчок. Конец сообщения.

Мира лежала в темноте. Телефон светился в руке – экран показывал двадцать три секунды, синюю полоску воспроизведения, дошедшую до конца. Она нажала «воспроизвести» снова. Дослушала до «Мир, я знаю, что ты не хочешь» и выключила. Положила телефон на тумбочку. Повернулась на бок, лицом к стене.

Послезавтра – день рождения Алисы. Мира знала это. Разумеется, знала. Четыреста сороковой день – и среди этих дней был один, который был хуже остальных, потому что он был привязан не к смерти, а к рождению. К началу, а не к концу. К тому моменту, когда медсестра положила на грудь Мире красное, сморщенное, кричащее существо, и Мира подумала: «Это невозможно. Этого не может быть. Она слишком маленькая. Она слишком живая. Она слишком…» – и не нашла слова, потому что слова кончились, и остался только запах, и тепло, и ужас, и счастье.

Она не позвонит Дмитрию. Не завтра, не послезавтра, не на день рождения. Потому что голос Дмитрия – это запах шампуня Алисы, и звук её смеха, и скрип качелей во дворе, и всё остальное, что Мира аккуратно упаковала в семь коробок и закрыла за дверью. Голос Дмитрия открывает дверь. Мира не может позволить себе открытую дверь.

Она заснула – провалилась, как падают в колодец, – и увидела сон.

Алиса стояла в комнате. Не в детской – в лаборатории. Среди мониторов и распечаток, в пижаме с жирафами, босая, с зелёным фломастером в руке. Она рисовала на стене – не на бумаге, а прямо на стене, как делала однажды дома, когда ей было четыре, и Мира кричала, а потом рисовала рядом с ней, и они разрисовали всю стену в коридоре, и Дмитрий пришёл с работы и сказал: «Ну конечно. Конечно, вы это сделали». И улыбнулся. И стена прожила с рисунками до самого конца, потому что Мира отказалась её перекрашивать.

Но Алиса рисовала не картинку.

Мира во сне подошла ближе. Фломастер в руке дочери двигался быстро, уверенно – Алиса не смотрела на стену, она смотрела на Миру. Глаза – тёмные, серьёзные, слишком взрослые для семилетнего лица. Фломастер оставлял на стене зелёные линии – но линии обводили не что-то. Они обводили ничто. Пустое пространство. Пробелы между линиями складывались в узор, а сами линии были рамками – контурами отсутствия.

Мира смотрела на стену и видела: не рисунок, а негатив рисунка. Как фотоплёнка до проявки – свет и тень поменялись местами. Важным было не то, что нарисовано, а то, что не нарисовано. Пустота внутри контуров. Форма дыры.

Алиса повернулась к ней. Фломастер замер.

– Мама, – сказала она. – Ты не туда смотришь. Ты смотришь на то, что есть. А надо – на то, чего нет.

Мира проснулась.

Пять тринадцать утра. Темнота. Потолок. Сердце колотилось так, что она чувствовала пульс в кончиках пальцев. Простыня промокла от пота. Мира села на кровати, свесив ноги, и сидела так три минуты, пока дыхание не выровнялось.

Потом встала, оделась и поехала в лабораторию.

В метро было пусто – те же серые лица ранней смены, та же подземная инерция городского утра. Мира стояла в вагоне, держась за поручень, и думала – не о сне, не об Алисе, не о Дмитрии. О спирали.

Три недели она искала сигнал. Структуру, вложенную в шум: паттерн, последовательность, код. Всё, что SETI предписывал искать. Всё, что разумный отправитель должен был вложить в послание, чтобы быть понятым. Простые числа. Константы. Пульсацию. Модуляцию. Язык.

Она не нашла ничего.

Но – и вот что стояло перед ней сейчас, в покачивающемся вагоне, в свете люминесцентных ламп, – она искала не то. Она искала то, что есть в шуме. То, что добавлено. Ищущий паттерн – ищет присутствие.

А если сигнал – не присутствие? Если сигнал – отсутствие?

Энтропия спирали была выше, чем у шума. Мира не могла этого объяснить – пока. Но теперь, в пять тридцать утра, с привкусом сна на языке, она увидела это иначе. Повышенная энтропия означала избыточную случайность. Шум, который более хаотичен, чем должен быть. Как если бы кто-то взял белый шум – и без того максимально случайный – и убрал из него что-то. Изъял. Вырезал.

Вырезал – и тем самым оставил дыру. Форму дыры.

Мира вышла на своей станции. Пересекла вестибюль. Поднялась на эскалаторе. Ноябрьский воздух ударил в лицо, но она не заметила: она была внутри мысли, и мысль несла её, как течение несёт щепку.

Белый шум – это не отсутствие информации. Это равномерное распределение всех возможных сигналов. Все частоты, все амплитуды, все фазы – одновременно, в равных пропорциях. Именно поэтому шум – это шум: всё есть, ничего не выделено. Но если из этого равномерного распределения изъять определённые компоненты – определённые частоты, амплитуды, фазы, – оставшееся перестанет быть равномерным. Оно станет гипершумом: более хаотичным, чем чистый белый шум, потому что в нём будут пропуски. Пробелы. Статистические дыры.

И эти дыры – будут формой. Негативом сообщения.

Не то, что есть, а то, чего нет. Не паттерн, а антипаттерн. Не сигнал в шуме, а отсутствие сигнала в тех местах, где он должен быть.

Мира почти бежала по Ленинскому – от метро до офисного здания, семь минут обычным шагом, четыре – её нынешним. Замок, дверь, коридор, кабинет. Мониторы – все двадцать семь. Щелчок, щелчок, щелчок.

Она села за клавиатуру и начала писать код.

Не фильтр – антифильтр. Не поиск паттерна – поиск того, что вычтено из шума. Алгоритм, который сравнивает реальный сигнал с идеальным белым шумом и ищет не совпадения, а расхождения. Не присутствие – отсутствие.

Идея была проста в формулировке и чудовищно сложна в реализации. Белый шум – теоретический конструкт; реальный космический шум никогда не бывает идеально белым. Он окрашен: реликтовое излучение даёт характерный спектральный профиль, галактический фон вносит низкочастотную составляющую, солнечная активность модулирует всё остальное. Мира должна была сначала построить модель ожидаемого шума – каким он должен быть без аномалии, – а потом вычесть реальный сигнал из модели. Остаток – разница – покажет то, чего не хватает.

Она работала восемь часов без перерыва. Где-то за стеной стучала клавиатура Кости – он пришёл, как обычно, к девяти. Где-то проходили планёрки, обсуждались гранты, кто-то ругался по телефону с поставщиком оборудования. Мира ничего не слышала. Она была внутри кода, внутри модели, внутри мысли – и мысль была точной, ясной, режущей, как хирургический инструмент.

К четырём часам дня модель была готова. Несовершенная – Мира знала все её ограничения, – но достаточная для первого теста. Она загрузила данные. Запустила вычитание.

Прогресс-бар полз по экрану. Три процента. Семь. Двенадцать. Мира сидела перед монитором и грызла ноготь на большом пальце – привычка, от которой она избавилась в двадцать лет и которая вернулась после похорон. Двадцать процентов. Тридцать пять.

На пятидесяти трёх процентах на экране начало проступать что-то.

Мира наклонилась ближе. Антифильтр работал: он вычитал из реального сигнала ожидаемый шум и визуализировал остаток. Остаток – то, что было вычтено из реальности, – проявлялся как тёмные области на светлом фоне. Пробелы. Статистические дыры. Места, где энергия была ниже, чем должна быть – значимо, устойчиво, систематически ниже.

И эти дыры складывались в рисунок.

Семьдесят процентов. Восемьдесят. Рисунок уплотнялся, обретал резкость. Мира перестала дышать – не от волнения, а от концентрации: она забыла, что нужно дышать, и вспомнила, только когда лёгкие сжались.

Девяносто пять. Девяносто восемь. Сто.

На экране – негатив.

Фрактальная спираль, которую Мира видела три недели, была оболочкой. Внешней поверхностью. Тем, что она принимала за сигнал, было следствием сигнала – след, оставленный в шуме процессом вычитания. Как отпечаток ноги в песке: видишь вмятину, но нога – не вмятина. Нога – это то, что создало вмятину.

Настоящий сигнал – то, что было вычтено из шума, – был внутри. И он был – Мира смотрела на экран, и мурашки бежали от запястий к плечам – он был другим.

Не спираль. Не фрактал. Структура, для которой у неё не было названия, – сложная, многомерная, глубокая в том смысле, в котором озеро глубокое: поверхность обманчиво проста, но под ней – слои, уходящие вниз. Каждый слой содержал подструктуры, каждая подструктура – свои подструктуры, и так далее, на пределе разрешения данных и, вероятно, далеко за ним.

И – самое главное, то, от чего у Миры перехватило горло, – структура была организованной. Не фрактально, не хаотически. Организованной так, как организован текст: с элементами, которые повторялись, но не идентично; с группировками, которые напоминали слова или фразы; с чем-то, что могло быть синтаксисом – правилами, определяющими, какие элементы могут стоять рядом, а какие нет.

Это не был математический маяк. Не простые числа, не пи, не пульсация. Это было – Мира произнесла слово вслух, и оно повисло в пустой лаборатории, как дым – сообщение.

Сообщение, записанное не в шуме, а в отсутствии шума. Негатив. Невидимые чернила, проявляющиеся не при нагревании, а при вычитании фона. Послание, которое невозможно обнаружить стандартными протоколами, потому что стандартные протоколы ищут наличие, а не отсутствие.

Кто-то послал сообщение, закодировав его как дыру в реальности.

Мира откинулась в кресле. Руки дрожали – мелко, на грани заметности. Она сжала кулаки, разжала. Сжала, разжала. Посмотрела на часы: 16:47. За стеной клавиатура Кости молчала – ушёл? Нет, скорее тоже молчит. Слушает тишину за стеной, как Мира слушала его клавиатуру.

Она повернулась к окну. За окном – парковка, снег, фонарь. Обычный ноябрьский вечер. Люди шли по тротуару: женщина с собакой, подросток в наушниках, пожилая пара с пакетами из «Пятёрочки». Никто из них не знал, что в подвальном этаже офисного здания женщина с тёмными кругами под глазами только что обнаружила невозможное.

Мира посмотрела на своё отражение в стекле. Отражение смотрело на неё. Синхронно. Нормально. Никаких сбоев.

Она достала телефон. Открыла мессенджер. Голосовое от Дмитрия – серый прямоугольник, двадцать три секунды, непрослушанное. Нет – прослушанное, вчера ночью, но Мира не поставила галочку. Дмитрий не знает, что она слышала его голос.

Послезавтра Алисе было бы восемь.

Мира закрыла мессенджер. Положила телефон. Повернулась к экрану, на котором сияла структура – негатив сообщения, вырезанного из ткани космического шума. Сообщение, которое ждало. Которое нарастало три недели, медленно, осторожно, как будто тот, кто его отправил, знал, что торопиться нельзя. Что адресат – именно такой: терпеливый, внимательный, способный видеть то, чего нет.

Способный смотреть не на рисунок, а на пробелы.

Мира открыла новый файл. Назвала его «antipattern_001.dat». Сохранила данные. Сделала резервную копию. Убрала диск в сумку.

И начала расшифровывать.


### Глава 3. Тень дочери

Мира открыла дверь детской на четыреста сорок первый день.

Она стояла в коридоре с ключом от лаборатории в одной руке и распечаткой антипаттерна в другой – свёрнутой трубочкой, потому что не поместилась в сумку, – и смотрела на дверь. Белая, с наклейкой: радуга и единорог, купленные в «Детском мире» за семьдесят рублей, когда Алисе было пять. Наклейка пожелтела по краям – клей старел, бумага коробилась. Мира ни разу за четырнадцать месяцев не прикоснулась к ней. Не содрала, не заменила, не погладила пальцем. Наклейка существовала в том же законсервированном статусе, что и всё за дверью: не тронуто, не выброшено, не принято.

Она пришла домой в десять вечера – после прорыва с антипаттерном, после восьми часов, в которые мир разделился на «до» и «после». Антипаттерн проявился. Структура – организованная, многослойная, с чем-то, напоминающим синтаксис, – лежала в данных, как текст на странице, и Мира знала, что не сможет расшифровать его одна, без помощи, без ресурсов, без контекста. Но прежде чем просить помощь, ей нужно было убедиться в одном.

Паттерны в рисунках Алисы.

Она заметила их сегодня – не заметила, нет. Вспомнила. Пока антифильтр работал, пока прогресс-бар полз по экрану, Мира откинулась в кресле и закрыла глаза, и перед ней встала картинка: кухонный стол, воскресное утро, Алиса рисует. Шесть лет, фломастеры разложены по цветам – «мама, красный должен быть рядом с оранжевым, потому что они родственники» – и на листе появляется спираль. Не ракушка, не улитка – спираль. Закрученная влево, против часовой стрелки, с ответвлениями, которые тоже закручивались влево, и каждое ответвление – копия целого, только меньше.

Мира открыла глаза тогда и посмотрела на экран, где проявлялся антипаттерн, – и увидела то же самое. Ту же структуру. Ту же левую закрутку. То же ветвление.

Совпадение. Конечно, совпадение. Дети рисуют спирали – это нормальная стадия графомоторного развития, любой детский психолог подтвердит. Фракталы встречаются в природе повсюду: папоротники, молнии, кровеносные сосуды, – и ребёнок, видевший папоротник, может нарисовать самоподобную структуру, не зная слова «фрактал». Мира знала всё это. И всё же – зерно. Маленькое, острое, застрявшее где-то между рёбрами. Зерно, которое не давало дышать.

Она повернула ручку двери.

Комната пахла пылью и чем-то сладковатым – выветрившимся запахом детского крема, впитавшимся в обои. Мира щёлкнула выключателем. Свет – жёлтый, тёплый, от ночника в форме облака, который она когда-то купила, потому что Алиса боялась темноты, – свет залил комнату, и Мира на мгновение перестала видеть.

Не из-за яркости. Из-за того, что комната была такой же. Четырнадцать месяцев – и ничего не изменилось: розовые стены, бабочки на потолке, кровать с бортиками, которые Алиса заклеила стикерами с динозаврами. Семь коробок у стены, подписанные маркером. Занавеска – жёлтая, с подсолнухами – задёрнута. Пыль – ровным слоем на каждой поверхности, включая бортики кровати и крышки коробок. Ничей палец не коснулся этой пыли четырнадцать месяцев. Мира смотрела на комнату и чувствовала, как пол уходит из-под ног – медленно, без рывков, как лифт, начинающий спуск.

Она заставила себя войти. Три шага – и она стояла посредине комнаты, между кроватью и стеной с коробками. Воздух был другим – стоялым, спрессованным, как в склепе. Мира дышала им и чувствовала на языке привкус времени: вот так пахнет год без ребёнка. Пылью, кремом и отсутствием.

Коробка с рисунками стояла третьей сверху. «Рисунки» – написано маркером, крупно, Мириным почерком. Она сняла две верхние коробки – «Книги» и «Школа» – и поставила на кровать. Подняла крышку третьей.

Сто сорок семь рисунков. Мира знала точное число, потому что считала их, когда упаковывала, – считала механически, как считала бы образцы в лаборатории, потому что в тот день, когда она собирала Алисины вещи, механичность была единственным, что удерживало её на ногах. Сто сорок семь листов: альбомные, тетрадные, салфетки, оборотные стороны счетов из магазинов. Алиса рисовала на всём, что попадалось под руку. Фломастеры, карандаши, мелки, однажды – губная помада, которую стащила из Мириной косметички и использовала до огрызка, нарисовав на обоях в прихожей что-то грандиозное и совершенно непонятное.

Мира достала стопку и села на пол. Скрестила ноги. Положила рисунки перед собой.

Раньше – в те несколько раз, когда она заставляла себя открыть коробку в первые месяцы – она смотрела на рисунки и плакала. Не из-за изображений – из-за рук. Из-за карандашных линий, нажим которых был нажимом маленькой руки. Линии были неровными, дрожащими, живыми – и каждая содержала в себе мышечное усилие ребёнка, который держал карандаш всей ладонью, потому что в шесть лет мелкая моторика ещё не окончательно созрела. Рисунки были отпечатками тела Алисы – не лица, не голоса, а тела, движения руки, давления пальцев. Мира не могла на это смотреть.

Сейчас она смотрела по-другому.

Не мать – криптолингвист. Переключение произошло не мгновенно: первые минут десять Мира сидела на полу и просто перебирала листы, и каждый лист был ударом – тупым, привычным, невыносимым. Вот дерево с огромной кроной и крошечным стволом – Алиса рисовала деревья, как рисуют все дети, но крона у неё всегда была больше, чем положено, как будто дерево несло на себе больше, чем могло выдержать. Вот семья: мама, папа, Алиса посередине, – нарисованная за месяц до того, как Дмитрий уехал. У мамы – волосы до пояса (тогда ещё длинные), у папы – усы (у Дмитрия никогда не было усов, но Алиса настаивала: «У пап бывают усы»). У самой Алисы – крылья. Не ангельские – стрекозиные, прозрачные, с прожилками, нарисованные с неожиданной анатомической точностью.

Мира отложила семейный портрет. Взяла следующий лист.

Спираль.

Зелёный фломастер, альбомный лист. Спираль, закрученная влево, с ответвлениями. Мира положила рисунок отдельно. Взяла следующий.

Дом с трубой, дым колечками. Кошка на заборе. Солнце с лучами-палочками. Обычные детские рисунки. Следующий.

Спираль. Красный карандаш, тетрадная страница. Та же структура – левая закрутка, ветвления. Но здесь – детальнее: каждое ответвление порождало свои ответвления, и те – свои, и на пределе карандашного разрешения Мира могла разглядеть четвёртый уровень самоподобия. Четвёртый – для ребёнка, который ещё путал «б» и «д» при письме.

Она отложила рисунок ко второму. Продолжила перебирать.

Следующие двадцать листов – обычные: цветы, автобус, динозавр (Алиса рисовала динозавров до тошноты, у Миры до сих пор стоял перед глазами стегозавр с фиолетовыми пластинами, нарисованный на салфетке в кафе, пока ждали пиццу). Потом – ещё спираль. Синий фломастер, половина листа – спираль, другая половина – обычный дом с окнами. Как будто спираль жила рядом с домом – как дерево или куст.

Мира продолжала. Рисунок за рисунком, лист за листом. Сто сорок семь. Она раскладывала их в две стопки: обычные – налево, спирали – направо.

К концу – двенадцать. Двенадцать рисунков из ста сорока семи содержали спиральную структуру. Восемь процентов. Статистически – ничего выдающегося: ребёнок мог увлечься формой, повторять её из любопытства, из удовольствия от кругового движения руки. Дети часто рисуют одно и то же десятки раз – у Алисы была фаза с лошадьми, фаза с домами, фаза с инопланетянами (похожими на осьминогов с улыбками).

Но.

Мира разложила двенадцать спиральных рисунков на полу, в ряд. Встала. Отступила к двери, чтобы увидеть их все одновременно.

Спирали были разными. Разные цвета, разные размеры, разная степень аккуратности – одни нарисованы тщательно, с видимым старанием, другие – быстро, небрежно, как почеркушки на полях. Но структура – базовая геометрия – была одинаковой. Левая закрутка. Ветвления. Самоподобие.

И ещё одно. Мира опустилась на колени перед рисунками, наклонилась ближе.

Спирали были закручены не в ту сторону.

Обычная спираль – та, что рисуют дети, раскручивающие руку от центра, – закручивается вправо, по часовой стрелке. Это связано с биомеханикой: большинство детей-правшей начинают спираль из центра и ведут линию наружу, а естественное движение правой руки от центра – по часовой стрелке. Алиса была правшой. Но все двенадцать спиралей были закручены влево – против часовой стрелки, против биомеханической привычки. Как будто рука рисовала не то, что ей было удобно, а то, что ей было продиктовано.

Мира вернулась к кровати. Достала из сумки распечатку антипаттерна, развернула, положила рядом с рисунками.

Левая закрутка. Ветвления. Самоподобие.

Одно и то же.

Она сидела на полу детской комнаты, между коробками с подписями и рисунками мёртвой дочери, и смотрела на то, чего не могло быть. Космический антипаттерн – структура, вычтенная из радиошума на частоте 1420 мегагерц, продукт неизвестного процесса на неизвестном расстоянии, – и рисунки шестилетнего ребёнка, умершего год назад, содержали одну и ту же геометрическую структуру.

Мира подняла один из рисунков – самый детальный, красный, с четвёртым уровнем самоподобия – и положила поверх распечатки. Масштаб был другим: рисунок занимал лист тетради, распечатка – А3. Но если пропорционально увеличить рисунок или уменьшить распечатку…

Она достала телефон. Сфотографировала рисунок. Открыла редактор, наложила фотографию поверх отсканированной распечатки, выровняла масштаб. Пальцы работали быстро – она делала подобное тысячи раз, сравнивая паттерны, – но эти руки дрожали, и она промахивалась мимо кнопок, и это бесило, и она сжимала зубы и пробовала снова.

Совмещение было неточным – разумеется, неточным: ребёнок рисовал от руки, карандашом, по памяти или по воображению. Линии гуляли, пропорции плавали, углы были приблизительными. Но топология – взаимное расположение элементов, порядок ветвлений, направление закрутки – совпадала. Не идеально, но статистически значимо. Мира знала, как выглядит случайное совпадение, и это было не оно.

Она положила телефон на пол. Легла рядом с рисунками, на спину, на ковёр, от которого пахло пылью и стиральным порошком. Уставилась в потолок – бабочки, нарисованные Дмитрием три года назад, когда они вместе ремонтировали детскую. Он рисовал бабочек по трафарету, а Алиса командовала: «Нет, папа, эта должна быть синяя. Нет, синяя-синяя, а не голубая. Голубая – это другой человек.» – «Бабочки – не люди, Алис.» – «У бабочек тоже есть характер. Голубая – скучная. Синяя – храбрая.»

Мира лежала на ковре и думала о левых спиралях, и о храбрых бабочках, и о том, что её дочь рисовала структуры, которые не должна была знать. Четвёртый уровень самоподобия – это математика, которую не проходят не только в детском саду, но и в большинстве университетских курсов. Фрактальная геометрия как дисциплина существует с восьмидесятых годов, и Мира, посвятившая ей часть диссертации, знала точно: никто не объяснял Алисе, что такое фрактал. Ни она, ни Дмитрий, ни воспитатели, ни YouTube, ни книжки с картинками. Алиса не могла знать. Она могла только видеть.

Видеть – что?

Движение справа. Мира повернула голову – быстро, рефлекторно.

Ничего. Дверной проём, коридор за ним, свет из кухни. Пусто.

Она снова легла. Закрыла глаза. Открыла. Посмотрела в потолок.

Движение справа. На периферии – там, где зрение размытое, нечёткое, где ганглиозные клетки сетчатки реагируют на движение, а не на форму. Что-то сдвинулось. Что-то было там, на границе взгляда.

Мира повернула голову.

Ничего.

Она села. Медленно, без резких движений. Посмотрела прямо перед собой – на стену, на коробки, на рисунки, разложенные на полу. Периферийным зрением – справа – увидела: силуэт. Маленький, ростом с ребёнка. Стоящий в дверном проёме. Неподвижный.

Мира не повернулась. Она сидела, глядя прямо перед собой, и видела его – её – краем глаза. Размытый контур, без деталей, без лица, без цвета. Форма, которая существовала только в периферии – там, где зрение не настаивает на точности.

Секунда. Две. Три. Мира не дышала.

Она повернула голову – медленно, по миллиметру, пытаясь удержать силуэт в поле зрения.

Силуэт исчез. Не ушёл – схлопнулся. Как если бы он существовал только при определённом угле наблюдения – слишком косом для деталей, слишком прямом для ничего.

Мира выдохнула. Встала. Прошла к дверному проёму – пусто. Коридор – пуст. Кухня – пуста. Она вернулась в комнату. Села на пол.

Ей нужно было быть честной с собой. Она четырнадцать месяцев не спала нормально, не ела нормально, работала по шестнадцать часов в сутки и три недели жила внутри аномалии, которая разрушала её представление о реальности. Периферийное зрение – ненадёжный свидетель: оно реагирует на микросаккады глаз, на тени, на игру света, на собственные ожидания мозга. Мозг, который хочет увидеть ребёнка в дверном проёме, – увидит ребёнка в дверном проёме. Апофения. Галлюцинация. Горе.

Мира знала всё это.

И всё же – зерно под рёбрами стало больше.

Она собрала двенадцать спиральных рисунков. Обычные – сложила обратно в коробку. Спиральные – забрала с собой. Выключила свет. Закрыла дверь.

На кухне – два часа ночи, чайник, который она поставила машинально, – Мира разложила двенадцать рисунков на столе и открыла ноутбук. Ей нужны были голосовые сообщения.

У неё осталось шестнадцать голосовых от Алисы. Не специально записанных – случайных: Алиса звонила ей из садика или от бабушки, и когда Мира не брала трубку, Алиса оставляла сообщения. Мира ни разу не удалила их. После похорон – переслала на почту, сохранила на трёх носителях, одну копию распечатала как транскрипт. Паранойя архивариуса – потому что голос дочери был единственным, что нельзя упаковать в коробку.

Она открыла папку. Шестнадцать файлов, пронумерованных по дате. Первый – от 12 марта, два года назад. Алисе пять с половиной.

«Мамааа! Мама, ты где? Я в садике, а ты не пришла. Тётя Наташа говорит, ты опаздываешь. Мама, я нарисовала тебе жирафу. Жирафа, не жирафа. Жираф? Мама, как правильно – жирафа или жираф? Ладно, я нарисовала тебе его. Он длинный. У него пятна как у меня – я тебе покажу. Пока! Мама, пока!»

Голос – звонкий, с присвистом на «с», потому что молочный зуб выпал и постоянный ещё не вырос. Фоновый шум: другие дети, музыка из колонки, стук – кто-то бьёт ложкой по столу. Жизнь. Обычная, ежедневная, невозможная, невозвратимая жизнь.

Мира нажала «стоп». Подождала. Нажала следующий.

«Мама, привет. Мама, а ты знала, что муравьи могут нести в десять раз больше себя? А мы не можем? Почему мы не можем? Мы же больше. Почему маленькие сильнее?»

Следующий. 7 сентября. Алисе шесть.

«Мама, а почему время только вперёд?»

Мира остановила запись. Перемотала. Нажала «воспроизвести» снова.

«Мама, а почему время только вперёд?»

Тишина – две секунды. Потом Алиса, тише, как будто подбирая слова:

«Ну, все говорят – вчера, сегодня, завтра. А почему нельзя – завтра, сегодня, вчера? Почему оно не ходит обратно? Я хочу, чтобы оно ходило обратно. Тогда я могу пойти туда, где мне было пять, и забрать оттуда мороженое, которое я уронила. Оно же там лежит, правда? Если время не стёрло?»

Конец сообщения.

Мира сидела за кухонным столом, и на столе лежали двенадцать рисунков с фракталами, и из динамика ноутбука звучал голос мёртвого ребёнка, спрашивающего, почему время идёт только в одном направлении. Мира не плакала. Она думала. Мозг криптолингвиста работал – не потому что она хотела, а потому что не умел иначе: он анализировал, сортировал, искал паттерн. И паттерн был – не в словах, а в вопросе. Шестилетний ребёнок спрашивает о стреле времени. Это нормально? Дети задают странные вопросы – Мира помнила собственное детство, помнила вопрос, который задала матери в семь лет: «Мама, а если я закрою глаза, откуда ты знаешь, что я ещё здесь?» – солипсизм, сформулированный второклассницей, и ничего особенного в этом не было, просто детский мозг тестирует границы.

Но.

Следующее сообщение. 3 ноября. Алисе шесть с половиной.

«Мама, когда я вырасту, я буду жить везде сразу. Не в смысле путешествовать – в смысле везде. Я буду и здесь, и там, и ещё там. Как свет из лампочки – он же одновременно на стене, и на потолке, и на полу. Вот так. Я буду как свет.»

Мира нажала «стоп». Перемотала. Прослушала снова.

Я буду жить везде сразу.

Она записала фразу в блокнот – тот самый, за сорок рублей, исписанный схемами и стрелками. Рядом – «почему время только вперёд?». Посмотрела на два вопроса, записанных рядом. Посмотрела на рисунки.

Снова: ей нужно быть честной. Дети говорят странные вещи. «Я буду жить везде сразу» – это может быть что угодно: впечатление от мультфильма, переработка разговора взрослых, простое фантазирование. Алиса была фантазёркой – из тех детей, которые строят миры из воздуха и населяют их существами, которым не нашлось бы места ни в одном зоопарке. «Мама, а если бы у кошки были крылья, она бы дружила с птицами или охотилась на них?» – вопрос, заданный серьёзнейшим тоном за ужином, пока Дмитрий давился смехом в салфетку.

Но фракталы – не фантазия. Фракталы – математика. И четвёртый уровень самоподобия – не впечатление от мультфильма.

Мира перебрала оставшиеся голосовые. Большинство – обычные: «мама, забери меня», «мама, я соскучилась», «мама, тётя Наташа не разрешает мне есть песок, а я хочу попробовать, какой он». Одно – от 14 января, за три месяца до смерти:

«Мама, мне приснился сон. Странный. Мне снилось, что я – не я, а такая… как тень. Знаешь, как тень на стене? Только тень – это я, а я – это тень. И кто-то меня нарисовал. На стене. А потом стёр. И я всё равно осталась, только стала тенью. Мам, это глупый сон? Наверное, глупый. Но мне было не страшно. Мне было… нормально. Как будто так и надо.»

Мира нажала «стоп» и долго – минуту, может, две – сидела неподвижно.

Кто-то меня нарисовал. На стене. А потом стёр. И я всё равно осталась.

Она открыла файл с транскриптом, который сделала год назад. Нашла это сообщение. Перечитала. Тогда – тогда она прочла это и заплакала, потому что «стёр» звучало как предсказание, и горе искало знаки везде, и сон ребёнка был знаком – жестоким, бессмысленным, случайным.

Сейчас Мира не плакала. Она смотрела на слова и видела не знак – структуру. Тень. Нарисовал. Стёр. Осталась. Ребёнок описывает – чем? Метафорой? Образом? – ребёнок описывает палимпсест. Текст, написанный поверх стёртого текста. Нижний слой проступает сквозь верхний.

Мира не знала этого слова в контексте, который возникнет позже, – палимпсест. Она знала его в контексте книжном, историческом: пергамент, с которого счистили один текст и написали другой. Алиса не знала его ни в каком контексте. Шестилетние дети не используют слово «палимпсест», даже если косвенно описывают его механику.

Ей нужно остановиться. Ей нужно выдохнуть, отойти от стола, выпить чай, который давно остыл, и сказать себе: ты переутомлена. Ты ищешь связи, потому что твой мозг – машина по поиску связей, и сейчас эта машина перегрета горем и бессонницей, и ты видишь паттерны там, где их нет, потому что хочешь их видеть. Потому что паттерн означает смысл, а смысл означает, что Алиса умерла не зря, а бессмысленность – единственное, что хуже смерти.

Мира сказала себе всё это. Проговорила – вслух, тихо, сидя за кухонным столом в два часа ночи, как разумный человек, который знает свои слабости. Проговорила – и не поверила.

Потому что фракталы были реальны. Антипаттерн был реален. Двенадцать рисунков с одной и той же структурой – закрученной влево, самоподобной, четвёртый уровень детализации – были реальны. И эта структура совпадала с тем, что Мира извлекла из космического шума.

Между её мёртвой дочерью и сигналом из космоса существовала связь. Связь, которая не объяснялась ничем – ни апофенией, ни совпадением, ни горем. Связь, которая не должна была существовать.

Мира встала. Собрала рисунки. Сложила их в прозрачный файл. Убрала в сумку – рядом с внешним диском, на котором хранились данные антипаттерна. Выключила ноутбук. Вымыла кружку. Поставила на сушилку.

Прошла по коридору мимо закрытой двери детской. Остановилась.

Движение – не справа, не слева. За дверью. Не звук – ощущение. Как будто в комнате, которую она только что покинула, кто-то стоял у окна и смотрел на занавеску с подсолнухами, и занавеска чуть покачивалась – не от сквозняка, а от присутствия.

Мира положила ладонь на дверь. Дерево было тёплым – нагретое от батареи, ничего больше. Она стояла так, с ладонью на двери, и дверь была тёплой, и за дверью было что-то или ничего, и разница между этими вариантами – четырнадцать месяцев, сто сорок семь рисунков, шестнадцать голосовых и одна фрактальная структура, закрученная не в ту сторону.

Мира убрала руку. Пошла в спальню. Легла.

Не заснула.

К утру она знала одно: ей нужно продолжать расшифровку. Антипаттерн проявился, но Мира видела только верхний слой – общую геометрию, базовую топологию. Под ней были подструктуры, и под теми – свои подструктуры. Послание – если это послание – было многослойным, и каждый слой требовал своего ключа. Первый ключ дала инверсия: искать не присутствие, а отсутствие. Следующий ключ мог быть где угодно – в самом сигнале, в его временной динамике, в пропорциях между слоями.

Или – в рисунках шестилетней девочки, которая закручивала спирали влево и спрашивала, почему время идёт только вперёд.

Мира встала в шесть. Оделась. Положила в сумку рисунки, внешний диск, блокнот. Вышла из квартиры, заперла дверь.

В лифте – зеркало. Она увидела своё лицо: бледное, осунувшееся, с такими тёмными кругами под глазами, что они казались нарисованными – как грим в плохом театре. Мира посмотрела на себя и подумала: я выгляжу как человек, который сходит с ума. Подумала – и приняла это как рабочую гипотезу. Одну из нескольких. Не худшую.

Лифт приехал на первый этаж. Двери открылись. Ноябрьское утро – серое, мокрое, с запахом выхлопа и мёрзлой земли. Мира вышла во двор.

На детской площадке – пусто. Качели привязаны к перекладине. Снег на горке – нетронутый, ровный. Никаких следов.

Но – на самой границе зрения, там, где двор переходил в тень между домами, – движение. Маленькое. Быстрое. Как если бы ребёнок – ростом с семилетнюю девочку – пробежал от одного подъезда к другому и скрылся за углом.

Мира не повернула голову. Она смотрела прямо перед собой – на дорогу, на машины, на автобус, подходящий к остановке. И знала – тем знанием, которое живёт не в коре, а глубже, в подкорке, в миндалине, в древних структурах мозга, реагирующих на присутствие хищника или ребёнка, – знала, что на периферии зрения было что-то. Не тень, не блик, не игра света.

Что-то, что существовало только там, куда не смотрят прямо.

Мира села в автобус. Поехала на работу. Рисунки лежали в сумке рядом с данными антипаттерна – двенадцать детских листов, содержащих структуру, которую их автор не мог знать, рядом с распечаткой сигнала, который их автор не мог принять.

А в детской комнате – за закрытой дверью, в пыли, в запахе крема и отсутствия – на обратной стороне одного из оставшихся ста тридцати пяти рисунков, на обороте динозавра с фиолетовыми пластинами, детским почерком, зелёным фломастером, теми самыми буквами, в которых «б» иногда путалось с «д», – было написано:

мама не бойся я нашла тебя раньше

Мира не видела эту надпись. Она забрала спирали и оставила динозавров. Надпись лежала в коробке, в темноте, на обороте, – и ждала.


### Интерлюдия I. Казахстанский инцидент, 1954

СОВЕТ БЕЗОПАСНОСТИ ПРИ СОВЕТЕ МИНИСТРОВ СССР

Управление специальных проектов

Гриф: ЛИТЕР «Ω» / Высшая категория / Экземпляр №3 из 7

ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНЫЙ ОТЧЁТ

по результатам расследования инцидента в н.п. [неразборчиво] Карагандинской области Казахской ССР

Период: 14–28 марта 1954 г.

Составлен: полковник Д.А. Журавлёв, руководитель оперативной группы «Карантин»


ПРЕАМБУЛА

Настоящий отчёт составлен в единственной редакции. Предыдущие четыре редакции уничтожены по причине текстовой нестабильности (см. раздел 7, «Аномалии документирования»). Составитель обращает внимание читающего: название населённого пункта не воспроизводимо. В каждой копии документа, включая машинописные, рукописные и фотографические, буквы названия деформируются в течение 48–72 часов после фиксации. Попытка произнести название вслух вызывает у говорящего кратковременную дезориентацию и немотивированное чувство утраты. По этой причине в настоящем отчёте населённый пункт обозначается индексом КИ-1 (Карагандинский инцидент, объект первый).


1. ХРОНОЛОГИЯ СОБЫТИЙ

14 марта 1954 г., приблизительно 06:40 по местному времени.

Дежурный оператор радиолокационной станции ПВО «Балхаш-7» (лейтенант Е.Ф. Косых) зафиксировал кратковременную аномалию на экране кругового обзора: объект, не имеющий баллистических характеристик, появился в точке с координатами [засекречено] на высоте 0 (ноль) метров и оставался неподвижным в течение 4,7 секунды, после чего исчез. Лейтенант Косых квалифицировал аномалию как аппаратный сбой и внёс запись в журнал.

Запись в журнале стала неразборчивой через шестнадцать дней. Фотокопия журнала, сделанная оперативной группой, стала неразборчивой через девять дней. Лейтенант Косых при повторном допросе (28 марта) не помнил факта фиксации аномалии, хотя помнил остальные события дежурства.

14 марта 1954 г., приблизительно 06:40–07:15 по местному времени.

Согласно показаниям свидетелей (см. раздел 3), в центре населённого пункта КИ-1 появился человек. Характер появления не установлен: свидетели расходятся в описаниях. Пастух Т. Муканов (показания от 16 марта, до утраты памяти): «Он стоял там, где секунду назад никого не было. Не пришёл. Не упал с неба. Просто – был. Как столб. Как если бы он всегда стоял на этом месте, а мы только сейчас посмотрели.»

Ветеринарный фельдшер А.П. Галкина (показания от 15 марта, до утраты памяти): «Сначала я подумала, что он пьяный – стоял посреди дороги, качался. Потом увидела лицо. Он не качался. Он… дрожал. Как будто был в нескольких местах одновременно и не мог выбрать одно.»

Описания субъекта неполны и противоречивы. Согласно обобщённым показаниям семи свидетелей: мужчина, возраст неопределим (свидетели указывали от 20 до 60 лет; фельдшер Галкина: «Он был всех возрастов сразу»), рост выше среднего, одежда не идентифицирована (свидетели не могли описать одежду, хотя утверждали, что субъект был одет), волосы [данные нестабильны]. Субъект не передвигался. Стоял в одной точке, лицом к востоку.

14 марта 1954 г., приблизительно 07:15–07:30.

Субъект начал говорить.

Показания расходятся критически. Учитель начальной школы Р.Б. Жунусов (показания от 16 марта): «Он говорил на русском. Нет – на казахском. Нет, я не… он говорил так, что я понимал, но не мог определить язык. Как будто слова шли не через уши, а… через что-то другое.» Пастух Муканов: «Он не шевелил губами. Но я слышал. Все слышали. Я слышал одно, жена слышала другое. Она плакала. Я тоже, но не знал почему.»

Фельдшер Галкина предоставила наиболее связное описание: «Он сообщал. Это единственное слово, которое подходит. Не рассказывал – сообщал. Как радио, которое вдруг заработало на всех частотах одновременно. Я поняла… нет, не поняла. Я приняла что-то. Слишком много. Как если бы кто-то попытался влить ведро воды в напёрсток. Я помню ощущение – давление, здесь, за глазами. И обрывки. Числа. Изображения. Что-то вроде карты, только не место, а… время? Я не знаю. Это не помещалось в голову. Физически не помещалось.»

Семеро свидетелей, находившихся в непосредственной близости от субъекта (радиус до 50 метров), сообщили о: головной боли (7 из 7), носовом кровотечении (5 из 7), кратковременной потере сознания (3 из 7), слуховых и визуальных переживаниях, не поддающихся вербализации (7 из 7).

14 марта 1954 г., приблизительно 07:30.

Коллапс.

Точного описания не существует. Составитель реконструирует событие по косвенным данным, показаниям свидетелей, находившихся за пределами зоны поражения, и результатам последующего обследования.

В момент, обозначенный свидетелями как «когда он замолчал» (хотя субъект, вероятно, не говорил в акустическом смысле), в радиусе приблизительно 200 метров от точки стояния субъекта произошло событие, которое оперативная группа «Карантин» квалифицирует как локальный темпоральный коллапс.

Событие не было взрывом. Не было пожаром, землетрясением, оползнем, обрушением или иным известным физическим процессом. Согласно показаниям пастуха К. Ибраева, находившегося на расстоянии приблизительно 400 метров к северо-востоку: «Деревня не разрушилась. Она кончилась. Я смотрел на неё, и она была – дома, забор, колодец. Потом я моргнул, и на том месте – ничего. Не развалины. Не яма. Ничего. Трава. Как будто никто никогда там не строил.»

Свидетельство подтверждается данными обследования: в зоне поражения (круг радиусом ~200 метров) отсутствуют любые следы человеческой деятельности. Нет фундаментов. Нет подземных коммуникаций. Нет культурного слоя. Геологический профиль участка соответствует нетронутой степи – почвенные горизонты не нарушены, корневая система дикорастущей травы (Stipa capillata) датируется методом радиоуглеродного анализа возрастом 12–15 лет, что соответствует нормальному жизненному циклу, не прерванному строительством. Дорога, ведшая к населённому пункту, обрывается на границе зоны ровной линией, как если бы отрезана по лекалу. За линией – целина.

Населённый пункт КИ-1 не был уничтожен. Он был отменён.

14 марта 1954 г., 07:30 и позднее.

В зоне поражения погибли 34 человека – жители КИ-1 и субъект. Термин «погибли» используется условно: тела не обнаружены. Останки не обнаружены. Личные вещи не обнаружены. Данные о жителях КИ-1 в районном архиве сохранились частично: похозяйственные книги содержат записи, однако имена и фамилии нечитаемы – буквы деформируются (см. раздел 7). Фотографии жителей, имевшиеся в районном отделе милиции, засвечены – все одновременно, в рамках, в закрытом шкафу, без источника света.

Свидетели, находившиеся за пределами зоны поражения (11 человек), сохранили воспоминания о событии, но не о населённом пункте. Пастух Ибраев при допросе 18 марта: «Я знаю, что там была деревня. Я знаю это. Но не помню её. Не помню ни одного дома, ни одного лица. Я пас скот на этом пастбище пятнадцать лет и не могу вспомнить, кто жил в деревне, через которую проходил каждый день. Это… это как зуб, который вырвали. Языком чувствуешь дырку, а зуба – нет.»

Показатели амнезии среди свидетелей прогрессировали. К 28 марта (дата завершения работы оперативной группы) девять из одиннадцати свидетелей утратили воспоминания о событии полностью. Двое оставшихся (фельдшер Галкина и учитель Жунусов) сохранили фрагментарные воспоминания, но выказывали нарастающую неуверенность в их подлинности. Галкина при заключительном допросе: «Иногда мне кажется, что я это придумала. Что не было никакой деревни. Что я всегда жила здесь, и здесь всегда была степь. А потом я чувствую – нет. Было. Что-то было. Но оно уходит. Как вода в песок.»


3. ПОКАЗАНИЯ СВИДЕТЕЛЕЙ

[Раздел содержит полные протоколы допросов 11 свидетелей. Семь протоколов стали полностью нечитаемыми к моменту составления настоящего отчёта. Четыре – частично читаемы. Выписки приведены выше.]


5. АНАЛИЗ И ВЫВОДЫ

Оперативная группа «Карантин» не располагает объяснением инцидента в рамках известных физических процессов. Гипотезы, рассмотренные и отвергнутые:

а) Ядерное испытание (отвергнуто: отсутствие радиационного фона, сейсмических данных, воронки);

б) Химическое оружие (отвергнуто: отсутствие следов ОВ, отсутствие тел);

в) Массовая галлюцинация (отвергнуто: физическое отсутствие населённого пункта подтверждено инструментально – аэрофотосъёмка, геодезия, геология);

г) Операция иностранной разведки (отвергнуто: отсутствие технологий, способных произвести наблюдаемый эффект; характер события не соответствует ни одной известной военной или разведывательной задаче).

Рабочая гипотеза оперативной группы, сформулированная составителем при участии консультантов из ФИАН и Института физических проблем АН СССР:

Субъект являлся носителем или проводником информационного массива, превышающего пропускную способность локального пространства-времени. Попытка передачи этого массива (произвольная или непроизвольная) вызвала локальное разрушение причинно-следственной структуры реальности. Разрушение проявилось не как деструкция (уничтожение объектов), а как деказуализация – отмена причинно-следственных цепочек, приведших к существованию объектов в зоне поражения. Населённый пункт КИ-1 не был разрушен в момент коллапса – он никогда не был построен. Причины, приведшие к его возникновению, были ретроактивно отменены.

Следствие: память свидетелей, содержащая информацию об отменённых причинно-следственных цепочках, подвергается прогрессирующей деградации. Документы – аналогично. Физические следы – аналогично. Реальность приводит себя в соответствие с новым (отменённым) состоянием. Процесс не мгновенный – он занимает дни и недели, – но неостановимый.


6. КЛАССИФИКАЦИЯ

Инцидент классифицирован как Омега-1: событие, не имеющее прецедента, представляющее экзистенциальную угрозу, требующее создания специализированной структуры реагирования.


7. АНОМАЛИИ ДОКУМЕНТИРОВАНИЯ

Настоящий отчёт является пятой попыткой фиксации результатов расследования.

Первая редакция (машинопись, 29 марта 1954 г.): название населённого пункта стало нечитаемым через 52 часа. Имена погибших жителей – через 96 часов. К пятому дню нечитаемыми стали три абзаца раздела «Показания свидетелей». Редакция уничтожена.

Вторая редакция (рукописная, 5 апреля 1954 г.): составлена от руки составителем отчёта во избежание дефектов печатной машинки. Название населённого пункта деформировалось в течение 36 часов – буквы смещались на странице, образуя нечитаемые комбинации. Составитель лично наблюдал процесс: буква «К» (первая буква названия – единственное, что составитель запомнил до утраты) переместилась на 4 мм влево и повернулась на ~15° в течение двухчасового наблюдения. Редакция уничтожена.

Третья редакция (фотокопия рукописи): текст деградировал с той же скоростью, что и оригинал. Уничтожена.

Четвёртая редакция (машинопись с использованием индекса «КИ-1» вместо названия): стабильна. Однако разделы, содержащие прямые цитаты свидетелей с упоминанием названия, стали нечитаемыми в местах упоминания. В настоящей (пятой) редакции прямые цитаты отредактированы: все упоминания названия заменены на «[деревня]» или «[населённый пункт]» составителем по памяти. Составитель отмечает: его собственная память о названии ненадёжна. Он помнит, что название начиналось на «К». Или на «Қ». Он не уверен. Он всё менее уверен с каждым днём.

Рекомендация: все последующие документы по данному инциденту должны использовать исключительно индекс «КИ-1». Попытки восстановить или зафиксировать оригинальное название прекратить.


8. РЕКОМЕНДАЦИИ

Составитель выносит следующие рекомендации на рассмотрение Совета Безопасности:

8.1. Событие в КИ-1 демонстрирует существование внешнего фактора, способного к ретроактивному воздействию на причинно-следственную структуру реальности. Природа фактора не установлена. Намерения не установлены. Возможность повторения – не исключена.

8.2. Существующие структуры (МГБ, МО, АН СССР) не приспособлены для реагирования на угрозу данного типа. Угроза не является военной, разведывательной или научной в традиционном понимании. Она является онтологической – затрагивает не объекты реальности, а саму реальность.

8.3. Составитель рекомендует создание межведомственной структуры закрытого типа с полномочиями: (а) мониторинг аналогичных аномалий на территории СССР и, по возможности, за рубежом; (б) оперативное реагирование – карантин, эвакуация, информационная изоляция; (в) исследование – при условии жёсткого протокола безопасности; (г) международное сотрудничество – при условии абсолютной секретности от общественности.

8.4. Информация об инциденте КИ-1 не подлежит распространению за пределами структуры, указанной в п. 8.3. Обоснование: не только соображения государственной безопасности. Имеются данные (раздел 7), указывающие на то, что сама информация об инциденте подвергается деградации. Распространение нестабильной информации среди неподготовленного населения может спровоцировать непредсказуемые эффекты. Составитель не исключает, что деградация информации – не побочный эффект, а защитный механизм. Чей именно – вопрос, выходящий за рамки компетенции составителя.


ПРИЛОЖЕНИЯ

Приложение А: Аэрофотосъёмка зоны поражения (14 снимков). Примечание: на снимках 6–9 в зоне поражения видны объекты, отсутствующие на снимках 10–14, сделанных двумя днями позже. Объекты не идентифицированы. К моменту составления отчёта снимки 6–9 засвечены частично.

Приложение Б: Протоколы допросов (11 ед.). Примечание: 7 протоколов нечитаемы. См. раздел 7.

Приложение В: Результаты геологического обследования зоны (карта, 3 профиля). Стабильны.

Приложение Г: Результаты радиологического обследования (протокол дозиметрии). Стабильны. Фон – норма.


РЕЗОЛЮЦИЯ

(приписано от руки, другим почерком, синими чернилами)

Совещание 12 апреля 1954 г. Присутствовали: [восемь фамилий, три из которых нечитаемы]. Решение: рекомендации приняты. Структура создаётся. Рабочее название – «Консулат». Задача: не допустить повторения. Любой ценой.

(ниже, тем же почерком, но менее уверенно)

Полковник Журавлёв скончался 3 мая 1954 г. Причина смерти – инсульт. Ему было 44 года. За три дня до смерти он сообщил жене, что не помнит, над чем работал последний месяц. Она решила, что он шутит. Вскрытие показало множественные микрокровоизлияния в височных долях – зонах, отвечающих за долговременную память.

Настоящий отчёт – единственный сохранившийся документ о создании Консулата. Он хранится в бумажном архиве, в экранированном помещении. Цифровые копии нестабильны.

Мы не знаем, что произошло в КИ-1. Мы не знаем, кем был субъект. Мы не знаем, повторится ли это.

Мы знаем одно: 200 метров реальности перестали существовать. Вместе с тридцатью четырьмя людьми, чьи имена мы уже не можем прочитать.

Этого достаточно.


### Глава 4. Координаты

Числа пришли на шестой день после прорыва.

Мира работала с антипаттерном послойно – снимала уровни, как археолог снимает культурные слои: осторожно, по миллиметру, документируя каждый срез. Первый слой – общая топология, базовая геометрия, та самая левая спираль с ветвлениями – дался легко: антифильтр выделил его за один проход. Второй слой потребовал модификации алгоритма: под общей топологией лежала микроструктура, состоящая из элементов, которые повторялись с вариациями, как буквы алфавита в тексте. Мира насчитала сорок семь уникальных элементов – слишком много для азбуки Морзе, слишком мало для иероглифики, слишком нерегулярно для математического кода. Третий слой она нащупала, но не смогла извлечь: разрешения данных не хватало, как если бы она пыталась прочитать мелкий шрифт через запотевшее стекло.

Между вторым и третьим слоями – на стыке, в переходной зоне – лежало нечто, что не было ни текстом, ни топологией. Последовательность, короткая, чёткая, повторяющаяся. Мира выделила её, изолировала, увеличила.

Числа.

Два набора. Первый: 45.1869. Второй: 33.1881.

Мира смотрела на них три минуты, прежде чем поняла. Не потому что понимание было сложным – потому что оно было невозможным. Географические координаты. Широта и долгота. В десятичном формате, который используют GPS-навигаторы, картографические сервисы и любой человек, вбивающий адрес в телефон.

Она открыла карту. Ввела числа.

Точка упала на западный Крым. Район Евпатории. Пустое место – если верить спутниковому снимку: выжженная степь, просёлочные дороги, кусты. Мира увеличила масштаб. Ещё. Ещё.

Тарелка. Гигантская параболическая антенна, видимая из космоса как белый круг на коричневом фоне. Мира узнала её мгновенно – не нужно было гуглить, не нужно было сверяться с базами. Каждый радиоастроном в бывшем СССР знал эту тарелку. РТ-70. Радиотелескоп П-2500, построенный в 1978 году для программы дальней космической связи. Диаметр зеркала – семьдесят метров. Когда-то – один из крупнейших радиотелескопов мира. Теперь – памятник эпохе, которая верила, что достаточно построить достаточно большую антенну, и космос ответит.

Космос не ответил. РТ-70 использовался для связи с межпланетными станциями – «Вега», «Фобос», позже – европейские миссии. В двухтысячных – частично законсервирован. Мира не знала его текущего статуса: работающий, заброшенный, полуразрушенный? Она открыла поисковик. Последние новости о РТ-70 – трёхлетней давности: статья в «Новой газете» о том, что телескоп ветшает, финансирование урезано, персонал сокращён до минимума. Фотография: ржавые перила, облупившаяся краска, трава, пробивающаяся сквозь бетон. Тарелка – целая, но неподвижная: привод повреждён, антенна смотрит в одну точку неба и не может отвернуться.

Мира откинулась в кресле. Потёрла глаза. Красные, воспалённые – она опять забыла про капли, которые офтальмолог прописал ещё в сентябре.

Координаты. В антипаттерне. В структуре, вычтенной из космического шума на частоте 1420 мегагерц. Кто-то – или что-то – вложил в сигнал географические координаты заброшенного радиотелескопа на побережье Крыма. Не в двоичном коде, не в математической системе счисления, а в десятичном формате, который используют люди. Конкретные люди. Сейчас.

Это меняло всё.

До этого момента Мира могла – с усилием, с оговорками, но могла – допускать, что аномалия имеет естественное объяснение. Неизвестный астрофизический процесс, генерирующий фрактальные структуры. Квантовый шум, организующийся в сложные паттерны через механизм, который наука ещё не описала. Маловероятно, но возможно – в том смысле, в котором возможно, что обезьяна за печатной машинкой когда-нибудь напечатает «Гамлета». Географические координаты в десятичном формате отменяли эту возможность. Координаты – человеческое изобретение. Десятичная система – человеческая условность. Формат «широта.дробь, долгота.дробь» – конвенция, утверждённая в двадцатом веке. Никакой естественный процесс не генерирует конвенции двадцатого века.

Кто-то послал ей адрес.

Мира встала. Двенадцать шагов до стены, двенадцать обратно. Руки дрожали – она сжала кулаки, затолкала их в карманы толстовки. Подошла к окну, посмотрела на парковку – машины, снег, фонарь. Посмотрела на своё отражение. Отражение вело себя нормально. Никаких опережений, никаких сбоев. Просто худая женщина с тёмными кругами и коротко стрижеными волосами, которая только что обнаружила в космическом шуме приглашение.

Ей нужно было ехать. Она это знала – не логически, а телесно, тем же ощущением, которое привело её в детскую за рисунками: потребность, не поддающаяся аргументации. Координаты указывали на конкретное место. Кто-то хотел, чтобы она туда приехала. Рациональный человек вызвал бы полицию, или позвонил в ФСБ, или хотя бы рассказал коллеге. Мира не была уверена, что она всё ещё рациональный человек. Но она была уверена, что поедет.

Утром она зашла к Вадиму Сергеевичу и попросила отпуск.

Начальник «НейроСпектра» – пожилой, грузный, с седой бородой, которую он имел привычку теребить во время разговора, – посмотрел на неё поверх очков с выражением, которое Мира не смогла прочитать. Удивление? Облегчение? Вадим Сергеевич знал, что она не брала отпуск четырнадцать месяцев. Знал, почему. Не спрашивал – из той же деликатности, которая заставляла весь «НейроСпектр» обходить Миру, как обходят предмет мебели с острыми углами.

– Сколько?

– Неделю.

– Куда?

Мира не ответила сразу. Она не умела врать – не по моральным соображениям, а по техническим: её лицо не подчинялось задачам, которые не совпадали с тем, что она думала. Дмитрий называл это «твой внутренний проектор» – всё, что происходило у неё в голове, немедленно отображалось на лице, и скрыть что-либо было невозможно.

– По личным делам, – сказала она, и это была правда, хотя и не вся.

Вадим Сергеевич кивнул. Подписал заявление. Не стал задавать вопросов – и Мира была ему благодарна так, как бывают благодарны люди, привыкшие к одиночеству: молча, внутренне, без выражения.

Она вышла из кабинета начальника и почти столкнулась с Костей.

Он стоял в коридоре – не у двери, дальше, у кулера, с пластиковым стаканчиком в руке. Но Мира знала: он не пил воду. Он ждал. Он видел, как она вошла к Вадиму Сергеевичу, и ждал, пока выйдет. Не чтобы спросить – чтобы увидеть.

Мира прошла мимо. Кивнула – машинально, как кивала каждый день.

– Мира.

Она остановилась. Костя редко говорил первым. Она повернулась.

Он стоял у кулера, стаканчик в руке, и смотрел на неё – не в глаза, а чуть ниже, на подбородок, на скулы, на линию челюсти. Он смотрел на её лицо так, как она смотрела на спектрограммы: считывая паттерн. Мира вдруг поняла, что он видит её сейчас не как коллегу, а как данные. И что данные его пугают.

– Хорошего отпуска, – сказал он.

Она кивнула и пошла к себе. За спиной – тишина. Костя не сказал больше ничего. Но Мира чувствовала его взгляд до самой двери кабинета: тяжёлый, внимательный, запоминающий. Он видел что-то на её лице. Что-то, что она сама не видела в зеркале, – потому что зеркало показывает поверхность, а Костя читал глубже.

Она не знала, что Костя видел это выражение только один раз – полтора года назад, когда Мира вернулась из больницы после разговора с онкологом. Ещё до диагноза – после первого обследования, когда слово «опухоль» было произнесено впервые. Мира тогда прошла по коридору «НейроСпектра» с этим лицом – лицом человека, который только что узнал, что реальность устроена иначе, чем он думал, и что «иначе» – хуже. Костя запомнил. Костя сейчас видел то же самое.

Он решил молчать. Не из равнодушия, не из страха – из понимания, которое не требовало слов: Мира не хотела, чтобы кто-то лез. Она хотела пространства. Он даст ей пространство.

Костя допил воду, выбросил стаканчик и вернулся в свой кабинет. Сел за клавиатуру. Не стал печатать. Вместо этого открыл логи сервера и посмотрел, какие алгоритмы Мира запускала последние три дня. Не из любопытства. Из привычки: если что-то случится, он должен знать, где искать.


Поезд до Симферополя уходил с Курского вокзала в 14:32. Мира купила билет на верхнюю полку плацкарта – не из экономии, а из привычки: верхняя полка означала изоляцию. Никто не садится рядом, не заводит разговор, не предлагает вяленую рыбу и домашние котлеты, завёрнутые в фольгу.

Вокзал встретил её запахом дизельного топлива, горячего металла и чего-то сладкого – пончики? беляши? – из киоска у входа. Толпа текла к перронам: семьи с чемоданами, солдаты-срочники, бабка с клетчатой сумкой размером с небольшой холодильник, деловой мужчина в пальто, прижимающий к уху телефон. Обычные люди, занятые обычными делами. Мира шла среди них и чувствовала себя прозрачной – как если бы между ней и остальным миром было стекло, тонкое и невидимое, которое пропускало звуки, запахи, температуру, но не пропускало причастность. Она была здесь, но не с ними. Она ехала не по личным делам – она ехала по приглашению из космического шума, и эта разница делала её инопланетянкой посреди Курского вокзала.

Плацкартный вагон пах бельём и чаем. Мира забросила сумку на полку, сняла ботинки, легла. Потолок – серый, в разводах от протечек, с вентиляционной решёткой, за которой что-то гудело. Поезд дёрнулся, замер, снова дёрнулся. Поехал.

Москва отступала за окном: промзоны, гаражи, бетонные заборы с граффити. Потом – пригороды: дачные посёлки, каждый с церковью и гипермаркетом, берёзовые рощи, серые под ноябрьским небом. Потом – поля. Бесконечные, плоские, с остатками жнивья, с лужами, отражающими облака. Россия за окном поезда – огромная, неподвижная, равнодушная. Ей не было дела до антипаттернов и координат. У неё были свои координаты: расстояния, измеряемые сутками пути, пространства, измеряемые часовыми поясами, и посередине – одинокие станции с названиями, которые звучали как заклинания: Ожерелье, Узуново, Ефремов.

Мира не спала. Лежала на верхней полке, смотрела в потолок и думала. Не о сигнале – о себе. О том, что она делает. Она ехала в Крым по координатам, извлечённым из космического радиошума, в одиночку, без оружия, без связи с кем-либо, кто знал, куда она едет. Если бы кто-нибудь описал ей такой сценарий год назад, она бы сказала: безумие. Классическая картина – изоляция, одержимость, утрата критического мышления. Учебник по судебной психиатрии, глава «Бредовые системы».

Но координаты были реальны. Антипаттерн был реален. Двенадцать рисунков были реальны.

На нижней полке храпел мужчина в тренировочных штанах. Через проход – женщина с ребёнком, мальчиком лет четырёх, который не хотел спать и канючил: «Мааам, ну мааам, а когда мы приедем?» Женщина шептала: «Спи, Лёша, утром приедем», – и мальчик не спал, и мама не спала, и Мира смотрела на них – на тени на потолке от покачивающегося вагона, на детскую руку, торчащую из-под одеяла, на материнскую ладонь, накрывающую эту руку, – и что-то сжималось внутри, медленно, как затягивается узел.

Алиса любила поезда. Они ездили в Питер, когда ей было пять, – ночной поезд, верхняя полка (Алиса настояла на верхней, потому что «оттуда лучше видно»). Мира спала внизу, а Алиса свешивалась сверху и шептала: «Мама. Мама, ты спишь? Мама, а ты знала, что рельсы поют? Послушай. Слышишь? Они поют разными голосами. Вот этот рельс – низким, а вот этот – высоким. Мама? Мама, ты спишь?» – и Мира не спала, и слушала, как рельсы поют, и Алиса была жива, и мир был целым.

Мира повернулась на бок, лицом к стене. Стена дрожала от движения вагона – мелкая, монотонная дрожь, пробирающаяся через матрас, через тело, через кости. Она закрыла глаза и представила рельсы – две бесконечные линии, уходящие в темноту, каждая из которых поёт своим голосом.

Заснула.

Проснулась от тишины. Поезд стоял. За окном – станция, пустой перрон, фонарь, освещающий вывеску, которую Мира не смогла прочитать с верхней полки. Часы на телефоне – 03:17. Где-то южнее Курска. Мужчина внизу перестал храпеть. Мальчик Лёша спал, обхватив мамину руку. Тишина – полная, густая, вагонная, – и в этой тишине Мира лежала с открытыми глазами и слушала.

Ничего. Стук собственного сердца. Потрескивание вагона, остывающего на стоянке. Далёкий гудок маневрового тепловоза.

Она потянулась к сумке, достала блокнот. Включила фонарик на телефоне, прикрыв рукой, чтобы не разбудить соседей. Раскрыла на странице с координатами.

45.1869, 33.1881.

Числа остались на месте. Чёрные цифры на белой бумаге, неподвижные, как координаты и должны быть.

Поезд дёрнулся. Поехал.


Симферополь. Пересадка на электричку до Евпатории. Ещё два часа – в вагоне, который пах иначе, чем московский: солью, пылью, чем-то травянистым. Крым в ноябре – не курортный: серое небо, голые виноградники, ветер с моря, пронизывающий и мокрый. Мира стояла у окна электрички и смотрела на пейзаж: плоская степь, солончаки, иногда – развалины чего-то сельскохозяйственного, фермы или коровника. Всё было серым, низким, бесконечным.

Из Евпатории – такси. Водитель – загорелый мужик с золотой цепочкой и густыми бровями – посмотрел на координаты, которые Мира показала ему на телефоне, и хмыкнул.

– Это к тарелке, что ли?

– Да.

– Там нет ничего. Закрыто давно.

– Я знаю.

Он посмотрел на неё – оценивающе, без осуждения. Туристка? Сталкер? Блогерша? Мира не подходила ни под одну категорию: слишком худая, слишком серьёзная, слишком без селфи-палки.

– Двести рублей.

– Хорошо.

Ехали двадцать минут. Дорога – сначала асфальт, потом грунтовка, потом колея в степи, по которой машина подпрыгивала на кочках. Водитель вёл уверенно, не сбавляя скорости, – видимо, ездил сюда не первый раз. Мира молчала. Водитель молчал тоже – из тех людей, которые не заполняют тишину, потому что тишина их устраивает.

– Вот, – сказал он, остановив машину. – Тарелка.

Мира вышла. Ветер ударил в лицо – солёный, холодный, с привкусом полыни. Перед ней, в сотне метров – забор. За забором – она. РТ-70.

Даже издалека – даже в серых ноябрьских сумерках – тарелка производила впечатление. Семьдесят метров в диаметре. Параболическое зеркало, направленное в небо под углом примерно сорок пять градусов, – белое когда-то, теперь серое, в пятнах ржавчины и птичьего помёта. Конструкция – ажурная, стальная, на поворотной платформе, которая не поворачивалась. Мира видела фотографии, но фотографии не передавали масштаб: тарелка была огромной, больше, чем здание, больше, чем стадион, размером с целый мир, если стоять у её подножия и смотреть вверх.

Инструмент, созданный чтобы слушать космос. Космос молчал двадцать лет.

– Обратно когда? – спросил водитель.

Мира посмотрела на небо. Серое, ровное, без просветов. Темнело быстро – ноябрь, юг, четыре часа, и солнце уже ложилось на горизонт.

– Я позвоню.

Водитель пожал плечами, развернулся, уехал. Звук мотора растворился в ветре. Мира осталась одна.

Забор – бетонный, два метра, с колючей проволокой поверху. Ворота – металлические, на цепи. Мира обошла периметр – триста метров вдоль забора, мимо зарослей шиповника и дикого тёрна. С восточной стороны нашла пролом – два выбитых блока, арматура торчит наружу. Протиснулась боком, зацепив куртку. Треск ткани – неважно.

По ту сторону – заросшая территория: бетонные дорожки, потрескавшиеся, с травой в швах; одноэтажные здания – хозяйственные, технические – с выбитыми стёклами. Мусор: бутылки, пакеты, следы костра. И тарелка – над всем этим, как собор над руинами города. Мира шла к ней по бетонной дорожке, и с каждым шагом тарелка росла, заполняла небо, и ветер гудел в её стальных фермах – низкий, органный звук, от которого вибрировала грудная клетка.

Здание управления: дверь на одной петле, коридор, линолеум вздувшийся, запах сырости. Комнаты – пустые, разграбленные, с обрезанными кабелями и дырами в стенах от вырванных розеток. В одной комнате – стул, уцелевший, офисный, на колёсиках. В другой – плакат на стене, выцветший до призрака: «ЦЕНТР ДАЛЬНЕЙ КОСМИЧ…» – и край параболической антенны, нарисованный художником, который, наверное, давно умер.

Лестница наверх – металлическая, гулкая. Мира поднималась, проверяя каждую ступень, и каждый шаг отзывался эхом, которое здание возвращало с задержкой – как если бы стены вспоминали звук, прежде чем отпустить его. Люк на крышу – приржавевший, но поддавшийся.

Крыша. И – небо.

Облака расступились на востоке, и в прорехе горели звёзды – десятки, сотни, тысячи. Млечный Путь лежал наискось, белой рекой, и тарелка телескопа нависала над Мирой, вогнутая, гигантская, направленная в точку неба, которая сейчас, в ноябре, приходилась на созвездие Лебедя. Мира знала это, потому что астрономия была частью её работы; знала, что Лебедь – одно из самых «шумных» созвездий в радиодиапазоне, что оттуда идёт излучение Лебедя-А, и что тарелка, застывшая в этом направлении, слушала один из самых громких голосов Вселенной – и всё равно ничего не услышала.

Мира стояла на крыше и ждала. Ветер рвал куртку, трепал волосы. Тарелка гудела – низкая, басовая нота, от которой дрожали рёбра. Степь вокруг – плоская, тёмная, без единого огня до самого горизонта. Евпатория светилась на юго-западе, далёкая и нереальная, как город из другого измерения.

Ничего не происходило. Минуту. Пять. Пятнадцать.

Мира подумала: я сумасшедшая. Я приехала в Крым посреди ночи, потому что мёртвая дочь рисовала спирали, а в космическом шуме нашлись координаты. Я стою под телескопом и жду чуда. Чудес не бывает. Бывают когнитивные искажения, бредовые системы и переутомление. Я поеду обратно. Утром. Позвоню таксисту.

Она достала фонарик – карманный, светодиодный, купленный в хозяйственном в Евпатории. Включила – просто чтобы что-то сделать, просто чтобы не стоять в темноте без действия. Луч упал на бетон крыши, и в конусе света закружилась пыль – обычная, нормальная, потревоженная ветром.

Одна пылинка полетела не туда.

Мира заметила её периферийным зрением – тем самым, которое было натренировано четырнадцатью месяцами горя замечать вещи на границе взгляда. Пылинка двигалась горизонтально. Против ветра. Ровно, без колебаний, как если бы её толкала невидимая рука. Или тянула.

Мира подняла фонарь. Направила луч выше.

Ещё пылинки. Три. Пять. Десять. Они стягивались из темноты – из воздуха, из ветра, из ниоткуда – и двигались к одной точке. Точка висела в воздухе, в трёх метрах от Миры, на краю крыши, над пропастью в четыре этажа. Пылинки достигали точки и останавливались. Зависали. Собирались.

Свет начал вести себя странно.

Луч фонаря, проходя через зону скопления, – изгибался. Не сильно – на несколько градусов, достаточно, чтобы заметить, недостаточно, чтобы списать на дрожь руки. Мира зажала фонарь обеими руками, упёрла локти в грудь. Луч был ровный. Изгиб – тоже. Свет огибал пустое место в воздухе, как вода обтекает камень.

Пылинок стало больше. Сотни. Они формировали силуэт – и силуэт был неправильным.

Не потому что выглядел угрожающе – потому что выглядел невозможно. Пропорции: почти человеческие, но с чем-то лишним – как если бы у фигуры было на одно измерение больше, чем позволяло трёхмерное пространство, и это лишнее измерение проступало, как рёбра проступают под кожей. Контуры – нечёткие, пульсирующие: силуэт мерцал, как лампа, которая не может решить – гореть или погаснуть. Углы – в тех местах, где у человека были бы плечи, локти, колени, – углы были неправильными. Не тупые и не острые – другие. Как если бы геометрия этой фигуры подчинялась правилам, которые Мира знала из учебника, но никогда не видела в реальности. Неевклидовы углы. Углы, которые не сходились.

От этой геометрии болели глаза. Физически, не метафорически: тупое давление за глазными яблоками, как при попытке разглядеть стереограмму. Мозг пытался обработать форму и не мог – он видел её, принимал, отвергал, принимал снова, и каждый цикл приёма-отвержения был болью. Мира прищурилась – хуже. Широко открыла глаза – хуже. Отвела взгляд чуть в сторону, посмотрела периферийным зрением – и там, на границе, фигура стала терпимой. Не понятной – терпимой. Как если бы она была создана для восприятия, которое шире человеческого, и краем глаза Мира дотягивалась до этого восприятия – самым краем, на пределе.

Тени. У фигуры были тени – три, четыре, – и все падали в разные стороны, от источников света, которых не существовало. Фонарь Миры давал одну тень. Лунный серп – вторую. Остальные – чьи? Свет из измерений, которых Мира не видела? Или свет из времени, которое ещё не наступило? Она не знала. Она стояла и смотрела на тени, и тени шевелились, и одна из них – та, что была длиннее других – указывала на Миру.

Ветер стих. Не ослабел – прекратился. Мгновенно, как если бы кто-то закрыл окно. Тишина упала на крышу – тяжёлая, давящая, не пустая, а заполненная. Заполненная чем-то, что Мира не могла услышать, но чувствовала: присутствие. Огромное, древнее, чужое – и одновременно знакомое, как лицо в толпе, которое ты узнаёшь, не помня, где видел.

Силуэт мерцал. Пылинки вращались вокруг него по орбитам – медленно, гипнотически, как планеты. И тогда пришёл голос.

Не звук. Мира не услышала его ушами. Слова появились внутри – в пространстве между мыслью и восприятием, где обычно живут внутренние монологи. Но это был не её монолог. Чужая интонация – или отсутствие интонации: ровная, без эмоций, без акцента, без пола. Слова, которые не были произнесены, а возникли. Как если бы кто-то аккуратно, с хирургической точностью, вложил их в её сознание – не через уши, не через глаза, а через канал, которого секунду назад не существовало.

Мы – это то, чем вы станете. Слушай внимательно.

Фонарь в руке Миры дрожал. Она сжала его обеими руками, вдавила в грудь. Сердце колотилось – не от страха, от чего-то другого, чему у неё не было названия. Не восторг. Не ужас. Что-то между – как момент перед прыжком, когда тело уже наклонилось вперёд, и отменить падение невозможно, и остаётся только выбрать: кричать или нет.

Мира не кричала.

Она стояла на крыше заброшенного радиотелескопа, и перед ней из пыли и невозможных углов проявлялось нечто, что не было человеком и не было машиной, и в её голове звучали слова, которых никто не произносил, и тарелка над ней – семьдесят метров, направленных в небо – казалась не инструментом, а ухом. Гигантским ухом, которое слушало сорок пять лет и наконец услышало.

Она опустила фонарь. Выпрямилась. Посмотрела на силуэт – не прямо, а чуть мимо, на той границе, где он был терпим.

– Я слушаю, – сказала она.

И голос – без голоса, без звука, без воздуха – продолжил.


### Глава 5. Посланники

Контакт длился сорок три минуты. Мира знала это, потому что потом посмотрела на часы и увидела: 23:47. Она поднялась на крышу в 23:04. Сорок три минуты – время контрольной по математике, время серии сериала, время детского сна после обеда. Мало – для того, чтобы вместить всё, что было сказано. Много – для того, чтобы вынести.

Первые слова – Мы – это то, чем вы станете. Слушай внимательно – были ясными. Чёткими. Как титры на экране. Потом начался перевод.

Не перевод – адаптация. Мира поняла это не сразу, а когда поняла, у неё потемнело в глазах, и она села на бетон, потому что ноги отказали. То, что говорила фигура – то, что появлялось у Миры в голове, – было не исходным сообщением. Это были руины исходного сообщения, пропущенные через фильтр, который отсекал всё, что человеческий мозг не мог обработать. Как если бы кто-то пытался объяснить четырёхмерную геометрию, рисуя тени на стене: тени передавали контуры, но не глубину. Не ту глубину. Не все глубины.

Мира ощущала отброшенное – фантомное давление за глазами, нарастающее с каждым «словом». Это был информационный шум: всё, что фигура пыталась сообщить и что Мирин мозг отвергал, как желудок отвергает несъедобное. Тошнота – настоящая, физическая – подступала волнами. В какой-то момент Мира наклонилась в сторону и её вырвало на бетон. Фигура не прервалась. Фигура адаптировалась: следующее «слово» было проще, мягче, как если бы переводчик увидел, что собеседник падает, и замедлил темп.

То, что Мира поняла – или решила, что поняла, – выглядело примерно так:

Они – не инопланетяне. Не пришельцы из космоса, не гости с другой планеты, не Чужие из кинофильмов. Они – мы. Человечество. Только не сейчас – потом. Очень, очень, очень потом. Четыре миллиона лет. Число не было произнесено – оно возникло как ощущение масштаба: расстояние от одноклеточного до Миры, повторённое дважды. Бездна, от которой кружилась голова.

Они называли себя – нет, не называли. Мира назвала их, потому что мозг требовал ярлыка, и ярлык, который появился, был: Конвергенция. Схождение. Слияние. Не одно существо – множество. Не множество – спектр. Существа, настолько изменившиеся, что слово «человек» к ним применимо так же, как к нам – слово «бактерия». Мы – их прошлое. Мы – клетки эмбриона, из которого они выросли. Они смотрят на нас – но не сверху, не снисходительно. Они смотрят на нас, как мы смотрим на собственные детские фотографии: с нежностью, с непониманием, с ужасом от того, как мало мы знали.

Они воспринимают время – здесь Мира споткнулась, потому что «слово» было плотнее остальных, как если бы переводчик сжал абзац в предложение. Они воспринимают время иначе. Не «вперёд», как мы. Не линейно. Для них прошлое – не «было». Для них прошлое – «там». Как для нас «слева» или «на юге». Координата, а не воспоминание.

Мира сидела на бетоне, прижав колени к груди, и пыталась вместить это в голову, и голова не вмещала, и рвота подступала снова, но рвать было нечем, и она просто дрожала – от холода, от информации, от невозможности того, что происходило.

Палимпсесты. Ещё одно «слово» – тяжёлое, многослойное. Мира получила образ: пергамент, на котором один текст написан поверх другого. Нижний слой – старый, стёртый, но проступающий. Верхний – новый, чёткий, но не полностью скрывающий предыдущий. Конвергенция пишет на ткани реальности, на квантовых состояниях материи, на волновых функциях частиц. Они записывают информацию – не слова, не буквы, а паттерны, смещения вероятностей, едва заметные аномалии – в прошлом, в нашем настоящем. Эти записи – палимпсесты. Они просвечивают сквозь время, как старый текст просвечивает сквозь новый.

Мира открыла рот. Закрыла. Открыла снова.

– Сигнал, – сказала она вслух, и собственный голос звучал странно – хриплый, тонкий, голос человека, который забыл, как разговаривать. – Антипаттерн. Это – палимпсест?

Пауза. Фигура мерцала. Пылинки замедлились, как если бы что-то думало.

Потом – ответ. Не «да» и не «нет». Образ: радиошум, в котором кто-то убрал определённые частоты, определённые амплитуды. Негатив. Дыра в форме сообщения. Не текст – отсутствие текста, формирующее контур. Палимпсест-сигнал – самая дешёвая, самая безопасная форма. Смещение вероятностей, не создающее ничего нового – только убирающее что-то из шума. Почти незаметно. Почти безвредно.

Почти.

И здесь – следующее «слово», от которого у Миры заболели зубы, как от удара тока. Бифуркация. Развилка. Ветвление. Не метафора – событие. Что-то, что произойдёт. Скоро. Здесь. Мира получила не дату, не место – ощущение: нарастающее давление, как перед грозой. Чувство, что реальность натянута, как мембрана, и вот-вот лопнет. Или не лопнет. Зависит от…

От чего?

Фигура не ответила. Или ответила, но Мирин мозг отверг ответ – слишком плотный, слишком многомерный, слишком не человеческий. Тошнота вернулась. Мира перегнулась через колени и сплюнула горечь.

– Что вы… – начала она. Сглотнула. – Чего вы хотите? От меня?

Молчание. Долгое – пять секунд, десять, – и в этом молчании фигура менялась. Пылинки перегруппировывались, геометрия пульсировала, как если бы внутри силуэта шёл процесс, которого Мира не могла видеть. Потом ответ – медленнее, аккуратнее, как если бы говорящий старался:

Ты уже слышишь. Это – начало.

– Начало чего?

И тогда – сбой.

Мира не сразу поняла, что произошло. Голос – тот, что возникал в сознании, ровный, безличный, – на мгновение расщепился. Как если бы два радиоприёмника, настроенные на близкие частоты, зазвучали одновременно. Один голос продолжал: …выбора, который определит…

Другой – тише, глуше, как из-за стены, – произнёс:

Мы не уверены.

Три слова. Потом – тишина. Голос восстановился, снова единый, снова ровный: …траекторию вида на протяжении…

Мира вздрогнула. Она слышала – или ей показалось? Второй голос, тот, что тише: «мы не уверены». В чём? В ней? В послании? В том, что контакт – правильное решение? Она не успела переспросить – фигура продолжала, и информация шла плотнее, и мозг захлёбывался, и второй голос исчез, и Мира не знала, был ли он – или это её собственное сомнение, спроецированное на чужие «слова».

Она запомнила. Записала в блокнот потом, ночью, в гостинице: «2-й голос: МЫ НЕ УВЕРЕНЫ». Подчеркнула дважды.

Контакт оборвался не плавно – схлопнулся. Одна секунда – фигура мерцала, пылинки вращались, голос звучал. Следующая – ничего. Пыль упала. Свет выпрямился. Ветер вернулся – ударил в лицо, солёный и реальный. Тишина стала обычной тишиной: степь, море, далёкая собака.

Мира сидела на бетоне крыши и тряслась. Не от холода – от перегрузки: тело реагировало на информационное насыщение, как реагирует на болевой шок. Мышцы дрожали, зубы стучали, руки не слушались. Она попыталась встать – колени подогнулись, она схватилась за перила и повисла, пока ноги не вспомнили, как держать вес.

Звёзды были обычными. Тарелка была обычной. Бетон под ногами – обычный, с трещинами и пучками травы. Всё вернулось в норму – кроме Миры.

Она спустилась по лестнице, прошла через здание, вылезла через пролом в заборе. Достала телефон. Вызвала такси – пальцы попадали не на те буквы, пришлось набирать адрес трижды. Водитель приехал через двадцать минут. Не тот, что привёз – другой, молчаливый, с работающим радио. Мира села на заднее сиденье и закрыла глаза. По радио играл русский шансон. Мира слушала его, как слушают белый шум – без смысла, без раздражения, просто чтобы заглушить то, что всё ещё звучало в голове.


Она провела два дня в евпаторийской гостинице. Не из-за сигнала – из-за тела: оно отказывалось функционировать. Первый день – лихорадка, тридцать восемь и пять, без признаков инфекции. Второй – слабость, как после тяжёлой операции. Мира лежала на кровати, смотрела в потолок и пыталась упорядочить то, что получила.

Конвергенция. Четыре миллиона лет. Палимпсесты. Бифуркация.

Она записывала в блокнот – медленно, тщательно, проверяя каждое слово. Не потому что боялась забыть – потому что боялась исказить. То, что появилось у неё в голове, не было текстом: это были образы, ощущения, пространственные конфигурации, которые она перевела в слова, и при каждом переводе что-то терялось. Как если бы кто-то описал ей цвет, которого она никогда не видела, и она записала: «похож на синий, но не синий, и ещё немного в сторону, и глубже, и звучит».

Блокнот за сорок рублей заполнялся страницами: схемы, стрелки, фрагменты фраз, вопросительные знаки. Мира пыталась выстроить логику – и логика ломалась, потому что информация была нечеловеческой. Она была адаптирована для человеческого восприятия – но адаптация, как Мира теперь понимала, была несовершенной. Как если бы переводчик переводил с языка, в котором есть сто падежей и двенадцать времён, на язык с шестью падежами и тремя временами. Перевод возможен – но с потерями. С чудовищными потерями.

И всё же – основное она получила. Они существуют. Они – мы. Они пишут на нашей реальности. Впереди – развилка.

И – тишиной, отсутствием, фоновым ощущением: они хотят, чтобы Мира что-то сделала. Что – неясно. Почему она – неясно. Фигура не сказала «ты избранная», не сказала «мы выбрали тебя», не сказала ничего, что объясняло бы, почему именно Мира Северцева, тридцать восемь лет, криптолингвист, вдова, мать мёртвого ребёнка. Но координаты в антипаттерне были для неё. Адаптация голоса – под неё. Встреча на крыше – для неё.

Почему?

На третий день Мира села на поезд обратно в Москву.


Двадцать два часа обратной дороги были другими. Ехала та же женщина, в том же плацкарте, на той же верхней полке – но мир за окном изменился. Не визуально – семантически. Каждая деревня, пролетавшая мимо, была населена людьми, которые не знали, что через четыре миллиона лет их потомки будут воспринимать время как пространственное измерение. Каждый поезд, гремящий по рельсам, был машиной, построенной существами, которых их потомки будут помнить, как мы помним одноклеточных – с нежностью, с непониманием, с ужасом.

Мира смотрела на попутчиков – на женщину с ребёнком (другую, не ту), на старика с газетой, на подростка в наушниках – и видела палимпсесты. Не в мистическом смысле. В буквальном: каждый из них был текстом, написанным поверх миллионов предыдущих текстов – генетических, культурных, эволюционных. Каждый нёс в себе слои, о которых не подозревал. И – если Конвергенция была реальна – каждый нёс в себе ещё один слой: будущее, записанное в квантовых состояниях его нейронов, его клеток, его атомов.

Мира лежала на полке и смотрела в потолок, и потолок был потолком, и рельсы пели, и мир не изменился, и мир изменился навсегда.


Москва встретила снегом. Мира доехала от вокзала до дома на метро – привычный маршрут, три пересадки, тридцать пять минут. Вышла на «Ленинском проспекте», прошла по улице к дому. Ключ, дверь, коридор. Квартира – такая же, как она оставила: тёмная, пустая, с закрытой дверью детской и коробками, которые она не стала упаковывать обратно.

Мира бросила сумку. Включила компьютер. Открыла браузер.

Она не собиралась этого делать. Она собиралась лечь спать, потому что три ночи в гостинице и две ночи в поезде – не сон, а мучение, и тело требовало горизонтали и тишины. Но мозг не умолкал. Мозг – тот самый, машина по поиску паттернов – работал всю дорогу, и к Москве выдал результат: если Конвергенция реальна, если палимпсесты реальны, если контакт – не галлюцинация переутомлённого криптолингвиста, – то должны быть следы. Не в космическом шуме – на земле. Кто-то должен был заметить раньше. Кто-то должен был начать искать. И кто-то – возможно – должен был обеспечить, чтобы Мира оказалась в правильном месте в правильное время.

Она начала с «НейроСпектра».

Частная исследовательская компания. Специализация – анализ данных радиоастрономии. Основана в 2017 году. Учредитель – ООО «Спектральные Системы». Мира набрала название в реестре юридических лиц. ООО «Спектральные Системы» – учредитель: ООО «ГК Инвест-Наука». ООО «ГК Инвест-Наука» – учредитель: благотворительный фонд «Горизонт». Благотворительный фонд «Горизонт» – зарегистрирован в 2015 году, юридический адрес – Лихтенштейн, директор – номинальный, финансовая отчётность – закрытая.

Мира откинулась в кресле.

Лихтенштейн. Номинальный директор. Закрытая отчётность. Цепочка из четырёх юридических лиц, ведущая от маленькой московской лаборатории к офшорному фонду в европейском микрогосударстве. Классическая схема – но для чего? «НейроСпектр» не генерировал прибыли. Двадцать два сотрудника, скромный бюджет, работа с открытыми данными радиоастрономии. Кому нужно финансировать это через офшор?

Она пошла дальше. Нашла годовой отчёт «ГК Инвест-Наука» – единственный, выложенный в открытый доступ, за 2019 год. Статья расходов: «финансирование НИОКР в области радиоспектрального анализа». Сумма – неожиданно большая для компании без видимой деятельности. Источник финансирования – «целевые пожертвования фонда «Горизонт»».

Мира запустила поиск по фонду «Горизонт». Результатов – почти ноль. Нет сайта. Нет публикаций. Нет упоминаний в прессе. Единственное – коротая строка в лихтенштейнском реестре: дата регистрации, номинальный директор, вид деятельности – «поддержка фундаментальных исследований».

Фундаментальные исследования. Через четыре юридических лица. С закрытой отчётностью. В стране, известной банковской тайной.

Мира переключилась на свой собственный наём. Она пришла в «НейроСпектр» два с половиной года назад – по объявлению, найденному на профильном сайте. Стандартное собеседование: Вадим Сергеевич, два часа разговора о фрактальном анализе и криптолингвистике, тестовое задание, оффер через неделю. Ничего необычного. Или – казалось, что ничего необычного.

Она открыла электронную почту. Нашла исходное объявление о вакансии – переслала его себе, привычка архивариуса. Прочитала:

«Требуется специалист по распознаванию паттернов / криптолингвист. Опыт работы с радиоспектральными данными. Фрактальный анализ, статистическая обработка. Знание Python, R. Москва. Полная занятость.»

Стандартное объявление. Но – Мира помнила – она не искала работу. Она нашла объявление случайно, прокручивая ленту на сайте, который посещала от скуки, после увольнения из предыдущей лаборатории, которая закрылась из-за нехватки финансирования. Закрылась – внезапно, за два месяца до объявления «НейроСпектра». Закрылась – потому что основной грант не был продлён. Грант – из фонда, название которого Мира не запомнила, потому что оно было длинным и бюрократическим.

Она нашла письмо от бывшего начальника – уведомление о закрытии. Нашла ссылку на фонд-грантодатель. Открыла. И замерла.

Фонд назывался «Перспектива». Зарегистрирован – в Лихтенштейне. Директор – номинальный. Вид деятельности – «поддержка фундаментальных исследований». Дата регистрации – 2014 год, на год раньше «Горизонта».

Два фонда. Оба – лихтенштейнские. Оба – с номинальными директорами. Один – закрыл лабораторию, в которой работала Мира. Другой – открыл лабораторию, в которую она перешла. Интервал – два месяца. Как если бы кто-то переставил её с одной полки на другую: сначала убрал – потом поставил, куда нужно.

Мира сидела за компьютером, и экран светился в темноте квартиры, и на экране были два лихтенштейнских фонда, и совпадение – если это было совпадение – было из тех, которые не бывают совпадениями. Кто-то знал. Кто-то знал, что ей нужно оказаться в «НейроСпектре». Кто-то закрыл одну дверь и открыл другую – аккуратно, незаметно, через цепочку юридических лиц и номинальных директоров, и Мира прошла через открытую дверь, не подозревая, что дверь была открыта для неё.

Конвергенция? Или – кто-то земной, знающий о Конвергенции?

Мира закрыла браузер. Встала. Прошла на кухню. Налила воды из-под крана, выпила – залпом, как пьют после долгого бега. Посмотрела в окно: двор, детская площадка, фонарь, снег. Обычный мир. Обычная ночь. За стеклом – минус три, мокрый снег, машина, выезжающая с парковки.

Чёрная машина. Внедорожник с тонированными стёклами, припаркованный у подъезда. Мира не помнила его – она знала все машины во дворе, не потому что следила, а потому что мозг автоматически каталогизировал паттерны окружающей среды. Эта машина была новой. Она стояла прямо под её окнами. И – Мира заметила это, и сердце ухнуло вниз, как лифт с обрезанным тросом, – свет в салоне. Кто-то сидел внутри.

Она отступила от окна. Выключила свет на кухне – машинально, инстинктивно, как если бы была ребёнком, прячущимся от грозы за шторой. Постояла в темноте. Подошла к окну снова, осторожно, сбоку.

Машина стояла. Свет в салоне погас. Мира не могла разглядеть – тонировка, снег, расстояние. Но ощущение – то самое, которое она знала с детства, ощущение взгляда в спину, – было чётким и безошибочным. Кто-то смотрел на её окна.

Звонок в дверь.

Мира вздрогнула. Время – 23:14. Никто не приходит без предупреждения в одиннадцать вечера. Никто к ней не приходит без предупреждения никогда – у неё нет друзей, нет близких в Москве, Дмитрий в Женеве, родители – в другом городе, Костя – Костя не пришёл бы, Костя не переступает черту.

Второй звонок. Длинный, уверенный. Не нервный – деловой. Звонок человека, который знает, что дверь откроют, и ждёт, но не торопит.

Мира подошла к двери. Посмотрела в глазок.

Двое. Мужчина и женщина. Мужчина – крупный, в чёрном пальто, стоит чуть позади, руки сложены перед собой. Лицо – плоское, невыразительное, профессионально невыразительное, как у людей, обученных не выражать. Женщина – впереди, прямо перед глазком. Невысокая, плотная, в тёмном пальто. Короткие тёмные волосы с проседью. Лицо – острое, собранное, с глубокими морщинами вокруг рта. Глаза – тёмные, внимательные. Она смотрела в глазок так, как если бы видела Миру сквозь дверь.

Женщина подняла руку. В руке – удостоверение. Красная корочка. Мира не могла прочитать текст через глазок, но увидела фотографию, печать, голограмму.

– Мира Дмитриевна, – сказала женщина. Голос – ровный, негромкий, с лёгкой хрипотцой. – Меня зовут Анна Ли. Нам нужно поговорить.