# Ископаемый

Евгений Сухарев

Самоотверженный историк в пыли архивов сибирской глуши игнорирует известие о том, что Советский Союз прекращает существование. Впереди эра капитала, а весь его капитал теперь – чемодан с диссертацией и копиями многовековых документов, заготовленных перед лицом воцаряющегося безвременья…

## Новелла

Посвящается дедушке, Сухареву Николаю Михайловичу, за безболезненный для нашей семьи переход из одной эпохи в другую

Человека совестливого, родившегося года до 1970-го, можно распознать по ностальгии по Советскому Союзу. Я остерегаюсь державных сантиментов. Однако, да простит меня другое, молодое поколение росших россиянами – мне было впервые, но раз и навсегда, вот так не по себе. Когда с кремлёвской башни спускали красный флаг – флаг цвета нашей крови – и пролитой, и изредка стыдливо подступающей к щекам. Не берусь судить про кровопролития, а стыдиться мы умели точно.

Красный флаг, поникший и сходящий с неба, прекращающий пылать и трепыхаться, как гасимый факел, единый для страны… Остался только белый ночереющий декабрь. Будто Новый Год, с надеждами, лишёнными волшебного налёта…

Событие народного масштаба, всё при нём – и радость, и разочарование, и страсть, и безмятежность, с единственным изъяном – гордиться было нечем. Гордость улетучилась из воздуха 1/6 Земли. Хотя я нелогично и внезапно ощутил своим лицом, что дышу морозным обесславленным дыханием…

Я – член-корреспондент Российской Академии Наук. Я живу историей. Я живу с историей. И я живу с истории. Книги и свершения давно минувших дней сделали мне имя.

Более всего моя научная карьера напоминает выгодно заключённый брак. С порядочной невестой приемлемой наружности. Все виды удобств: воспитанные люди, приятное общение, благосклонный доступ. Плата – упокойная тишина архивов и библиотек.

Когда и с какой целью предаваться тишине – ты решаешь сам. Даты, обстоятельства, историография с опытом становятся раздавшимся брелоком – удовлетворяющим щель любой проблемы и, главное, – всегда наизготове. Всего лишь информация, способная брать за душу, способна также сделать тебе крышу. Посадить тебя в тепло. Дать тебе наесться. Обставить алкоголем, хочешь – пей, не хочешь – соблюдай почтительность. Я не понимаю иногда – по чьей же воле пыльные страницы превращаются для нас в скатёрки-самобранки…

Отчасти я стяжатель. Мы, гуманитарии, – многие стяжатели. Мы ангелами не были, однако меня должен разбить старческий маразм, чтобы я уверовал в идущих нам на смену. Да, мы продавались за стипендии и гранты, потом за гонорары и халявные поездки, но мы продавали не себя, а интерес. Интерес к предмету, упоение и трепет, когда наши глаза гладили при чтении бесхитростные строки. Гладили как светлую, душистую поляну – изложения поросших быльём метаморфоз.

Факты, войны и правители являлись непрерывным доминантным очагом, который ежедневно вызывал наше желание подбрасывать дровишек. Нищенство советской потребительской корзины богатило нас в эмоциях. В желудках было пусто, зато мы насыщались пиететом и восторгами. Сегодняшнему дню за нами не угнаться…

Я пускаюсь в откровенности, но не беспричинно. Я хотел бы рассказать об одном моём знакомом, необычном человеке. Сложновато представлять его без отступления о том, кто я такой; не сказав о сфере, в которой я живу.