# Дашенька

Леся Литовских

Как рождается дружба детства? Чем она становится для человека? И где стирается обида, рождая прощение? На все эти вопросы придётся ответить главной героине, которая узнаёт о смерти бывшей лучшей подруги.

Насколько вечной может быть связь двух накрепко переплетенных душ?

> Мы и подумать не могли, что, струсив однажды, выпустили в своё сердце экспансивные пули, навеки застрявшие в нас.

## Глава

Вечер, 10 декабря.

Крохотная комната, всегда темная и некогда теплая. На часах 17:08.

Я сижу за небольшим кофейным столиком посередине этой комнатушки, медленно и лениво списывая текст из учебника по русскому языку. Тут, моя рука, по неизвестной причине, резко вздрагивает и ромашковый чай, который я пила все это время, проливается на совершено новую тетрадь.

Раздраженно ворчу, а, затем, поднимаюсь из-за стола и направляюсь к тумбе возле входа в комнату. Открываю нижний ящик и беру оттуда еще одну тетрадь. Ту, на которую вылила чай, отношу в ванную и кладу на сушилку.

«Когда высохнет перепишу» – думаю я и возвращаюсь в комнату.

Тяжело вздыхаю и шлепаюсь на кровать, беру в руки телефон и звоню матери.

–Ало, привет!

–Угу.

–Как дела? – спрашиваю я, уже зная какой последует ответ.

–Нормально.

Да, я угадала, именно тот ответ, которого я ждала.

–Ты занята?

–Да. Что-то срочное?

–Нет, просто позвонила, чтобы узнать, как твои дела. – переворачиваюсь со спины на живот.

–Хорошо. Ладно, тогда, пока

–Пока – сбрасываю звонок, тяжело выдыхаю в мутно-зеленое покрывало и кидаю телефон в другой конец кровати.

Утро, 11 декабря, 8:11.

Большой класс с нежно-голубыми стенами и высоким потолком молочного цвета. Он никогда не кажется уютным, тем более зимой, когда холодный ветер неприятно поддувает в спину, а за окном еще даже не расцвело.

Правда, в этом, еще мрачном, небе уже каркают вороны, пролетая возле самого окна, говорят, что эти огромные птицы построили гнездо прямо на ветви дерева, что расположено под самой крышей школы. Те самые ветви раскинулись, словно укрытые снежным покрывалом.

Физика. Я сижу, поджав под себя ноги и облокотившись на ладонь левой руки. Учительница по физике, как всегда, что-то невнятно бормочет, пытаясь объяснить задачу Соне, которая обводит класс испуганными глазами в надежде на помощь от одноклассников. Тоже начинаю шарить по классу глазами, впрочем, никто не понимает суть задачи. Ребята листают тетради, делают умные лица, но от этого понятней не становится. Как только на доске появляется хотя бы часть решения, то все с молниеносной скоростью хватаются за ручки и начинают записывать в тетрадь, откровенно непонятные для нас, формулы.

Я улыбаюсь, глядя на то, как все всполошились. Мне так торопится не нужно. У меня есть некоторая, между прочим, очень даже завидная, особенность – я очень быстро пишу. Так что можно просто подождать пока Соня допишет задачу на доске, а уж пока она берет тряпку и начинает стирать мел, я успею перенести все записи в тетрадь.

На небольшом листке в клетку вырисовываю странных человечков. Слишком маленьких, словно лилипуты или, наоборот, чрезмерно больших, будто великанов, они все – далеко неидеальные. Впрочем, оно и понятно, я не особо умею рисовать, поэтому и получается достаточно криво. Всегда хотела научиться, но никогда не хватало аккуратности. Недовольная своими каракулями, я рву листок и запихиваю его в пенал.

Кирилл – мой сосед по парте – по совместительству лучший и единственный друг своим корявым почерком беспорядочно списывал в свою тетрадь всё, что видел на доске. Стараясь, он неосознанно высунул кончик языка, сосредоточенно его сжав. Картина получалась забавная.

Я слегка усмехнулась и перевела взгляд на доску. Соня дописывала на доске второе или третье действие и все, вытягивая головы так, что начинали быть похожими на разъяренных гусей, пытались разглядеть надпись, которую Соня нечаянно загораживала своим телом.

Где–то на задних партах раздался слабый грохот, скорее всего, это из кармана упал телефон, кого-то кто решил, что посмотреть ответ в интернете будет логичней. Все обернулись на этого «кого-то». Я, естественно тоже обернулась со всеми. Этим «кем-то» оказался Денис, что в принципе было не удивительно. Но пока все устремили свой взор на Дениса, я обратила внимание на место рядом с ним. Пустое место. И почему-то у меня внутри пробежал непривычно-пугающий холодок. Я еще смотрела на пустующее место, когда в класс зашла Гера Семеновна – наша классная руководительница. Теперь все уставились на нее. Было слышно, как где-то сзади, Денис смущенно полез под парту, стараясь подцепить упавший мобильник.

Гера Семеновна тяжело посмотрела на учительницу по физике. Кивнула ей, непонятно, толи в утверждение, толи в знак вопроса. Физичка кивнула в ответ. Гера глубоко вздохнула. Перевела свой взгляд на нас.

Сказать, что на ней не было лица – ничего не сказать. Она вся непривычно бледная, поджавшая губы тонкой линией, осмотрела класс мутными карие глазами. Все заметили ее не самый наилучший вид и начали шептаться, стараясь звучать как можно тише. Большинство из нас решило, что сегодня у Геры просто плохое настроение или ее дочь, которая вела себя как самая настоящая бунтарка, опять накосячила. Признаюсь, сначала я думала также. А потом пригляделась к мелочам, например, к этой странной бумажке у нее в руке. И что-то показалось мне в ней пугающей, как будто случилось что-то ужасающее.

– Ребята, после урока, на перемене, не расходитесь… – сказала она подавленным голосом. И вышла из класса в коридор, там слышался только стук ее каблуков на высокой шпильке.

Учительница по физике огорченно сморщилась, недовольная тем, что теперь все явно стали еще менее собраны, чем до неприятного известия. А неприятного не потому, что нам собирались сообщить какую-то явно плачевную новость, а потому, что теперь мы потеряли целую перемену. А это, тогда, казалось всем печальней того, что мы все скоро услышали.


Когда прозвенел звонок все остались сидеть на местах, недовольно положив головы на руки или закинув ногу на ногу.

Гера вернулась в класс через несколько минут после звонка. Зашла под нервозно-недовольный шепот, уже зачуявших что-то неладное нас. Теперь, взглянув на нее, многие все-таки приобрели уверенность, что случилось что-то, по правде, плохое.

Если присмотреться, то было видно. К ее и так подавленному виду прибавился блеск в глазах, блеск, который означал, что человек на ниточке от того, чтобы разревется. Этот блеск выглядел как дешевая линза, которая выдавала свое присутствие блеском в моменты, когда ярко светило солнце, такую «подставу» от линз я еще давно замечала у Марины, пока та не перешла на очки. Становилось жаль Семеновну, что же такое случилось, что она чуть-ли не рыдает, а еще больше становилось жаль нас, потому что если уж взрослый человек вот-вот бросится в слезы, то какая реакция будет у нас?

– Ребята- неожиданно почти беззвучно подала голос Гера для того, чтобы еще самые дальние идиоты, не понимающие всю важность предстоящего, перестали тараторить и наконец повернулись к ней лицом.

–Ребята- повторила она, – я хотела вам сообщить одну ужасную новость…

После этих слов, даже самые отбитые двойшники напряглись и потянулись носами вперед, чтобы лучше слышать, о чем речь, потому что даже мне, сидевшей на второй парте, плохо были слышны слова нашей классной руководительницы. Ее наполовину убитый голос, резко отскочивший эхом от бетонных стен, заставил заткнутся даже их.

Она хотела начать говорить ту самую «новость», но резко, только начав, вздохнула и разревелась, зажав руками глаза. Несколько девчонок, из отряда тех самых подлиз, которые кружились вокруг учителя, резко вскочили и побежали к Гере.

– Ну, Гера Семеновна, ну, не плачьте, ну, вы что, ну, что там такого страшного? – закружилась вокруг женщины Люба, пытаясь вместе с Лидой усадить ее на стул.

– Ну давайте я зачитаю, – беспокойным, но вместе с тем и певчим голосом, прощебетала Лида, так, как умела только она.

Гера Семеновна, наверняка, не подумав, передает бумагу, которую она так крепко прижимала к себе все это время, Лиде. И девочка жадно вцепилась в бумагу, не ожидая прочитать то, что в ее, пусть и сознательном возрасте зачитывать было немыслимо.

Она достает бумагу из файла и быстро пробегает глазами по строчкам, но, что оказалось заметным, не доходит даже до середины. Она помутневшими глазами перечитывает строчки, которые только что узрела и поднимает взор опустевших глаз на противоположную ей стену класса. Все оборачиваются туда, может оттуда идет причина этого всеобщего волнения? Как умалишённые мои одноклассники таранят взглядом стену, словно там вот-вот появится черная дыра, которая поглотит нас всех, оставив после себя лишь пустые парты и нестертую с доски задачу.

И только я одна осталась смотреть на Лиду, и только я одна заметила легкое движение ее губ, которое сложилось в одно единственное слово: «умерла».

– Помер кто-то?! – резко и громко, с улыбкой на лице, как-то по-издевательски, произношу я. Зря ляпнула, ляпнула лишнего. Как всегда.

Я жалею о сказанном, как только все взгляды устремляются на меня. Кто удивленно, кто как-то осуждающе, на меня уставились 28 глаз. Я тихонько вжалась в стул. Когда на тебя со всех сторон пялятся 14 пар глаз, причем разных цветов и размеров, не очень-то вытянешься. Все недоверчиво переводят взгляд на Лиду и, оказывается, она тоже смотрит на меня. Но ее глаза пугают больше, чем всех остальных вместе взятых. Ее взгляд какой-то отвлеченный, но все равно прожигающий насквозь, он взбудораживает меня настолько, что по коже начинают бегать мурашки. И только сейчас все заметили, что после моей «шуточки» Гера Семеновна разревелась еще сильнее. И это безумно, это окончательно всех напугало и запутало.

Лида перевела свой взгляд на бумагу. Уставилась на нее. И дрожащим, каким-то невнятным голосом начала зачитывать текст с бумаги.

– Свидетельство о смерти. – Ее голос еще раз предательски дрогнул, и мы все как-то рефлекторно и быстро пробежали глазами по пустым местам класса. Много кого не было, конечно, декабрь, слякоть, редкий снег. Много кто болеет, но ведь обычно заболевают простудой, орви, иногда, сильный кашель и насморк, но ведь от этого всего не умирают. Наверное.

Наступившая тишина оглушает меня, словно разрывая барабанные перепонки. Мне, здесь, совершенно не за кого волноваться, да и, я вовсе никогда не относилась к такому явлению, как смерть, настороженно и серьезно. Но сейчас, внутри меня всё сжимается, перекрывая путь воздуху, заставляя прожигать глазами парту, не в силах сделать хоть малейшие движение, дабы взглянуть на одноклассников.

Больше всего, в эту минуту, мне захотелось, чтобы это все оказалось чьим-то глупым розыгрышем, но надеяться на это – как верить в единорогов и лепреконов.

Из мыслей меня выдергивает Лида, хотя говорит она каким-то полушепотом, в тишине класса ее голос кажется невыносимо громким, словно она кричит, срывая голос, а не шепчет.

Прозвенел звонок. Но, кажется, этого совершено никто не заметил.

– Клесцова Дарья Алексеевна, Даша… – сглатывает выступившие слезы Лида и все впадают в ступор, но не мы успеваем как-то среагировать, потому что девушка начинает с немыслимой быстротой зачитывать дальше, зная, что перебивать ее сейчас никто не будет. – Дата рождения: 17 декабря 2008 года. Умерла: 10. 12. 21. – На этом месте ее голос совсем затих. Она пропустила несколько строк. – Больше ничего важного, -выдавила Лида.

– А причина? – заинтересованно подал голос Женя, голос его прозвучал совсем беззаботно, будто каждую сказанную одноклассницей фразу он пропустил мимо ушей.

– Не написано, – Лида подняла свой взгляд-бездну на Женю. И парень замялся, так неожиданно, словно только что вышел и глубокого транса, стыдливо вжавшись в спинку стула, он зашарил толстыми потными пальцами по столу.

– Автокатастрофа, нашу Дашу сбила машина, на пешеходном переходе, сбила и скрылась – Гера Семеновна пыталась вытереть глаза платочком, который ей так любезно помогла вынуть из сумочки Люба. Слезы снова начали стекать по ее щекам, напоминая водопад.

Мне кажется, что у меня из-под ног начала уходить земля, весь мир вокруг начал расплываться и мысли потоком бурной реки начали уносить меня куда-то далеко. Куда-то глубоко. Внутрь моей же памяти и моего же сознания.

Даша Клесцова. Дашенька. Так я ее называла еще давно, еще до всего, что случилось. Так давно, еще когда мы сидели в песочнице и строили кривые куличики, когда мы еще в 1-ом классе, на продленке, заплетали друг-другу косички, даже год назад, когда мы уже почти выросли и наша дружба притупилась, и тогда она оставалась Дашенькой. Но полгода назад, в жгучих словах последних сообщений, перед нажатием кнопки «Заблокировать пользователя», Дашенька умерла для меня, осталась только Даша Клесцова, которая теперь тоже мертва. Я уже, честно говоря, и не вспомню, из-за чего мы повздорили. Но во время конфликта у нас развязались языки, и мы так много наговорили друг другу, что разорвали всё, что было, в пух и прах, словно беспокойные собаки – беспризорницы.

Она была девушкой 12-ти лет, в отличии от нас всех, нам уже исполнилось 13, а ей не хватило недели, чертовых 7 дней.

Смотрела она на многих свысока, что, почему-то, замечала только я, а сама Даша пыталась быть со всеми милой. Она имела самый высокий рост, что даже забавно, учитывая то, что в классе она самая младшая, а я мысленно постоянно шутила, может она свысока потому и смотрит, что высокая.

Угловатого телосложения, с красивым лицом и очаровательной улыбкой. А еще, такими глазами, как будто хамелеонами. С одной стороны, солнце посветит – голубые, с другой – серые, с третьей – вообще зеленые. Но в последнее время, всегда ее глаза были для меня одного цвета: как песок со дна лужи, такого грязного, неуютного и мутного. Волосы ее мягкие и золотистые, поблескивающие на солнце. Совсем недавно обстриженные втихую от мамы по плечи. Мне не нравилась Дашина новая прическа, я слишком любила ее волосы, чтобы позволить себе одобрить такое, издевательское по отношению к волосам, решение. Губы ее тонкие, намазанные блеском с запахом вишни или персика. Глаза не очень большие, а ресницы редкие, зато длинные. Нос самый обычный, немного курносый. Она мало с кем общалась в классе, зато, кажется, имела много знакомых вне школы. Она точно была троечницей по физ-ре, зато остальными предметами владела неплохо.

Она была мне очень близка, пусть я и не говорила об этом ни ей, никому-либо другому, пусть я сама не хотела этого признавать. Даша Клесцова – оболочка моей Дашеньки, умерла вслед за ней через полгода.

Умерла. С одной стороны – освободив меня от привычки постоянно пытаться увидеть в ней Дашеньку, освободив от бремени того, что Даша жива, а Дашенька уже нет. С другой стороны – забрав все, что могло напоминать о Дашеньке, нигде, теперь, невозможно будет увидеть ее, теперь Дашенька не просто умерла, она исчезла, ее больше нет, совсем нет. Она растворилась, не отразившись на прощание, не бросив случайную улыбку, не напомнив о том, что когда-то вообще существовала.

На несколько секунд меня выкинуло обратно в класс. Я хотела было оглянуть весь класс, но мой взгляд зацепился за Соню.

Она была лучшей подругой Даши, не такой близкой как я в свое время, по крайней мере я так считаю, но все равно дружили они крепко.

И, если быть откровенными, Соня – человек чрезмерно эмоциональный, двойку получит – плачет, нечаянно на лестнице старшеклассник заденет – она в слезы. Но сейчас она не ревела, девушка сидела, уставившись взглядом перед собой, куда-то в стену.

– Гера Семеновна, у нас сейчас будет география, верно? Как и должна была быть? – Соня нервно теребила пальцами обложку учебника по географии. Все уставились на нее как на ненормальную. Какая, география? Тут человек между прочем умер. А ты про географию.

– Нет, географии не будет и никаких уроков сегодня уже не будет. – ответила Гера сквозь слезы.

– А как же учительница по географии, она же, наверное, не знает, что тут у нас такое. Давайте я к ней схожу, скажу, что урока не будет, объясню почему. – настойчиво молвила моя одноклассница, все нервозней теребя учебник.

– Евгения Михайловна уже все знает, не нужно за ней идти, – теперь Семеновна недоверчивым взглядом уставилась на школьницу.

Девочка начала еще сильнее дергать обложку учебника так, что той только и оставалось как жалобно трещать под рвущими ее пальцами.

– Можно выйти, пожалуйста?! – Соня, не сводя глаз с женщины, начала тихонько приподниматься со стула.

Сначала учительница просто кивнула головой, а затем ответила:

– Конечно. Иди.

Соня вскочила с места, словно ужаленная, и быстрыми шагами удалилась из класса.

Все проводили ее глазами, а затем кто-то сзади (по голосу, кажется, Миша) спросил:

– Так географии не будет? – И спросил так беззаботно, радостно. Как будто ничего и не случилось.


В этот раз я все-таки обернула взглядом весь класс. Все выглядели немного ошарашенно. Немного, и от этого становилось мерзко. Всем как будто было все равно. И тем, кто дружил с ней и тем, кто не общался совсем. Всем было все равно. По крайней мере, мне казалось, именно так.

Не безразлично среди всех было, наверное, только мне, Лиде, Соне и Гере Семеновне.

На Соне, скорее играла ее эмоциональность, чем близость с Дашей. Хотя, отрицать не буду, за два с половиной месяца, они с Клесцовой неплохо сдружились. Даже успели обзавестись парными кулонами. Хотя мне кажется, что все такие безделушки – брехня.

Лиде было не все равно потому, что она тоже с Дашей с детства общается.

Гера Семеновна – взрослый человек, выращенный слишком заботливо, чтобы болеть безразличием.

А мне не безразлично потому, что Клесцова когда-то была Дашенькой.

Только мы с Клесцовой во дворе еще малютками познакомились, точнее нас мамы познакомили. Я четко помню тот день.


Лето. Солнце светит в глаза. Поэтому я в миленьких детских солнечных очках. Очень тепло, прямо-таки жарко. Поэтому я в коротеньких синих шортиках с рисунком котика на левом кармане, в красной футболочке с рисунком бабочки на груди, в крошечных розовеньких сандаликах и панамке нежно-желтого цвета.

Стою, вся сияю: получился идеально-ровный кулич, я иду было показывать его маме. Оглядываюсь, где мама? Подскакиваю с песочницы и взволновано начинаю шарахаться по всей площадке. А мама стоит вдалеке, курит, и болтает с какой-то женщиной.

Бегу к ней и обиженно дергаю за руку. Высказываю, что она вот ушла, а я по всей площадке хожу, ее ищу. Потом смотрю на женщину, та сначала улыбнулась мне, а потом указала пальцем куда-то на место, где стоят качели.

–Видишь вон ту девочку?

– Да, вижу, – издалека не особо было видно, но да, на качельках кто-то сидит.

– Иди поиграй с ней, – это уже говорит мама. Слушаюсь ее и несусь к девочке, раздавив по пути свой же идеальный кулич.

Только сейчас я поняла, какие нам с Дашенькой достались никудышные мамаши. Курят в сторонке, пока их малолетние дочери носятся по всей площадке сломя голову, падают, дерутся. А потом эти матеря даже и не замечают болячек на детских ногах, руках и даже лицах.

Девочка, что сидела на качелях была одета в красивое ярко-желтое платье и легкие, немного грязные, колготки. Она лениво качала ногами. Взад-вперед. Взад-вперед. Я подошла к деревянной спинке и толкнула качели. Девочка захихикала и повернулась ко мне, показывая розовый язык. Я хихикнула в ответ, протягивая руку и называя свое имя.

Так мы и познакомились с Дашенькой, точнее, мамы нас познакомили. Это до сих пор остается единственным, за что я благодарна своей матери.

В итоге, оказалось, что мы соседи, (причем: не абы-какие, а такие, что я могла топнуть ногой со всей своей силы и Даша бы это услышала) я еще тогда подумала: «И как я раньше не замечала». Все понеслось, закружилось. Дружба, посиделки друг у друга, а когда у них ремонт был, то они у нас целый месяц прожили. А еще, каждый Новый Год мы вместе встречали.

И даже когда наша дружба с Дашенькой, как, впрочем, и наших мам, притупилась, все равно Новый Год вместе встречали.

Встречали у них.

Это был мой последний счастливый Новый Год.

Мы в тот день накупили чипсов и колы, построили шалаш из покрывал и нескольких подушек. А потом внутрь натаскали столько же подушек и пледов, пледы – их, подушки – наши, я еще думала «Охринеть, сколько у них пледов. И на кой им столько?», а потом я поняла, что у нас дома было много подушек, а у них пледов, только это я потом заметила, уже несколько месяцев спустя.

Мы, в то 31-ое декабря, зарылись во все эти пледы и подушечки, включили какой-то забавный Новогодний фильм, почти всю ночь просидели в этом шалашике. Окончательно вылезли мы только где-то в 5 часов утра. До этого выкарабкивались, конечно, но только для того, чтобы сходить в туалет или стащить что-нибудь вкусное с родительского стола: оливье или горбушку хлеба.

Хотя в одну вылазку «за провизией», состоявшуюся уже ближе к утру, мы все-таки не сдержались, бесшумно налили по бокальчику шампанского из открытой бутылки, стоявшей у ножки стола, и вытекли в подъезд, чтобы мамы не увидели. В Новый Год можно. Всего один раз. И мамы не должны узнать, и мы надеялись, что не узнают. Мы сидели на подоконнике в подъезде, (прямо в пижаме!) глядели на луну, тускло освещающую парк под окнами, где гремели салюты и взрывались петарды, загораясь красно-желтым огнем. Дашенька неожиданно повернулась, чокнула свой бокал о мой и резко, залпом, полностью выпила содержимое своего бокала, я последовала ее примеру. А потом мы обе зажали носы, от неприятного жжения, подступившего откуда-то из горла и двигающегося по направлению к макушке.

В ту ночь мы так и не уснули. Она достала наушники, один дала мне, второй забрала себе, и мы все оставшееся время, до пробуждения мам, слушали какие-то незамысловатые мелодии с праздничным мотивом, такие и полагается слушать в Новый Год. И это был мой последний счастливый Новый Год.


А Лида познакомилась с Клесцовой в деревне, во втором классе. Когда тетя Даши, что была пышной одинокой дамой, носившей с собой в сумке наглую меленькую собачонку, купила себе крохотный домик на окраине малоизвестной деревни. Где-то через недельку после покупки, тетя Женя, как ее всегда называла Даша, решила похвастать младшей сестренке новой недвижимостью и потащила ее вместе с племянницей в эту деревеньку. Там Даша с Лидой и познакомились. Родители моей одноклассницы, как я знаю, имеют в этой «глухомани», как сама Лида ее зовет, большой дачный дом с огромным задним двором и бассейном на территории.


Потоком мысли я уносилась все дальше и дальше. Глубже и глубже. И чем дальше несла меня эта река, тем больше я понимала, что смерть Даши Клесцовой для меня не просто потеря друга детства. Это была потеря частички себя.

Мне вдруг стало дурно, скрутило живот и слегка затошнило.

На горизонте моей мысленной реки появился огромный водопад, он бурлил, ударяя по камням в низовье, шипел, отталкивающе рычал и скалил зубы. Течение ускорилось, понеслось с немыслимой силой, горизонт переставал быть далеким. Приближаясь этот водопад нагонял одновременно и страх, и умиротворение. Я хотела посильнее вжаться в плот подо мной, но зажав пальцы поняла, плота-то и нет. Я опустила голову, пытаясь разглядеть, что же растелилось под моим телом. Все это время уверенная в том, что нахожусь на плоту, сейчас я ошарашено мотаю своей головой, осознавая, что над рекой я парю. А тем временем водопад стал не просто неминуемо близок – я стала чувствовать, как мое тело резко слетает вниз, еле подхватываемое потоками прохладной воды.

Я вздрогнула, когда кто-то положил руку мне на плечо, немного сжав, будто пробуждая меня из долгого-долгого сна.

– Эй, ты как? – обеспокоенно спросил Кирилл, покачивая головой.

– А сам-то как думаешь? – я грубо скинула его ладонь со своего плеча.

– Я вообще-то просто поинтересовался, – обиженно заявил юноша. – Ты как будто в ступор какой-то впала, сидишь – не двигаешься вообще! Даже дышишь через раз! Я и подумал, может тебе плохо, голова там болит или типа того. – Мой друг молниеносно забыл все свои обиды, рассказывая, как же он за меня перепугался.

Мне, и правда, было плохо. В животе крутило, толи от голода, толи от мыслей, которые, кажется, просочились в желудок, стекая, как воск со свечи, по стенкам глотки. Голова раскалывалась от мыслей, что не просто заполняли мою голову, а переполняли ее через край: лезли из ушей и ноздрей.

Почему–то никто не уходил домой, хотя уроки, вроде бы, отменились. Прошло уже минут двадцать от второго урока, и где–то в соседнем кабинете надрывался учитель по истории, имевший прозвище среди учеников «Рупор».

Весь наш класс сидел на местах, как для нас – подозрительно тихо. Только где-то за своим столом почти беззвучно, почти успокоившись, всхлипывала Гера Семеновна, наверное, из-за ее редких жалостных вздохов, никто еще и не ушел, стыдно было бы. Люба уже вернулась на свое место, она медленно укладывала вещи в портфель, одним глазом поглядывая на нашу классную, словно няня, проверяя: как там малыш, заметив мой взгляд, девушка хищно сверкнула серыми жемчужинами, а затем – отвернулась, продолжая заниматься своими делами. Лида за эти двадцать минут – так и не сдвинулась с места, продолжая стоять, словно мраморная колонна, держащая крышу театра. Сони в классе не было, но этого, кажется, почти никто не замечал.

Но Гера Семеновна вдруг вспомнила о девочке. Наверняка, поэтому, когда я подняла руку и попросилась выйти, она ответила привычное – «Иди», а затем добавила – «И Соню приведи в класс, пожалуйста.»

Я вышла в коридор и глубоко вздохнула. Класс давил: давил стенами, взглядами, молчанием, таким громким, что даже Рупор не мог его перекричать. Дышать там было не просто сложно – это было невозможным. Воздуха нам просто не хватало. Его было недостаточно на 14 человек и сотни тысяч мыслей, что кружились в головах, словно грациозные и гордые балерины.

В классе было оглушающие молчание – в коридоре безжизненная, но такая желанная тишина. Еще раз жадно хватаю воздух и мне начинает казаться, что воздух закончился не только в классе – всюду.

Медленно сжимаю кулаки и быстрыми шагами направляюсь к туалету.

В коридоре окна не открываются полностью, а еще, в коридоре стоят камеры – здесь воздух не сравнится со свежестью потока из открытого окна. А туалет – единственное место, где окно позволяет насытится кислородом полностью. Возможно, звучит забавно, ведь уборная точно не является местом, что будет ассоциироваться с чистым воздухом. Но именно так у меня и получается. Этакий парадокс.

Жалкий всхлип – вот что я слышу, незаметно проскользнув в помещение с белой плиткой на стенах. По правде говоря, прошло не больше минуты, а я уже и забыла, что в моих обязанностях – найти Соню, впрочем, в данный момент, это – не так уж и важно, по чистой случайности я уже отыскала одноклассницу. Я точно знаю в какой кабинке девушка, учительская – самая большая и чистая, по крайней мере, из тех, среди которых стоит выбор, в нее идут всегда, если она свободна. Пара тихих шагов и я оказываюсь напротив двери в учительскую кабину. Стучу: уверенно, но не слишком громко. Рыдания за дверью стихли, послышался еле различимый шорох: Соня смотрит на обувь, это – единственный способ узнать кто за стенкой, не открывая скрипучую дверь. Кажется, она узнала мои кеды и теперь размышляет: впустить меня или оставить по ту сторону.

Но я понимаю всё даже раньше, чем Соня сама принимает решение: просто так она мне не откроет.

– За тобой послали, – коротко отчеканиваю я, заправляя беспокойную прядь волос, а затем полушепотом добавляю, – сама бы я не пришла.

Моя одноклассница, помедлив, открывает дверь – почти нараспашку. И передо мной предстает Соня – с красными от слез глазами; растекшейся, а затем размазанной по лицу тушью и слегка дрожащей нижней губой.

Я бесцеремонно прохожу мимо нее и запрыгиваю на подоконник. Тот слегка скрипит, жалуясь неизвестно кому.

Девчонка провожает каждое мое движение опечаленными глазами, вдруг – резко не выдерживает, и, зажав лицо тощими руками, стекает по стенке кабинки, приземляясь на пол.

– Ну, ну, – ухмыляюсь я, переводя взгляд то на нее, то на место, с которого отличница вот-вот ушла, -не запачкаешься?

Она не отвечает – даже не поворачивается ко мне, смотрит на кафельную плитку, словно прожигая взглядом дырку в полу.

Я по очереди мотаю ногами, взад – вперед, взад – вперед. Подоконник жалобно скрипит, угрожая обломиться и прогибаясь.

– Ты пришла только потому, что мне пора возвращаться в класс? – Соня неторопливо опускает руки, поднимает шелковистую голову цвета засохшей листвы и начинает выводить указательным пальцем на колготках какой–то узор.

– А сама не догадываешься?

Она молчит, не в первый раз – не очень-то вежливо. Больше не смотрю на нее, поворачиваюсь на 180 градусов, отвернувшись, а потом сложив ноги по-турецки, и открываю окно. Наш этаж – третий. Вниз смотреть, конечно, жутковато. Но я вниз и не смотрю, глаза я вообще закрываю, тянусь передней частью тела в окно и вдыхаю холодный зимний воздух.

Улавливаю слабый звук, будто кто-то нашептывает заклинание. Соня что-то неясно бормочет, кажется, – мне. Резко разворачиваюсь обратно, теперь – в спину неприятно поддувает.

– Еще раз. – я наклоняюсь поближе, чтобы разобрать, что говорит девушка. Но она, кажется, не поняла, что я имею в виду. – Я не услышала, – неловко оправдываюсь я и где-то в животе меня что-то укалывает, как тонкая иголка.

– Тебе все равно? –одноклассница поднимает на меня свои глаза–океаны и тяжело вздыхает, делая движение, создающее черту, следующую от голени к колену.

– В смысле, о чем ты? – я поняла ее вопрос, но делаю вид, что не представляю, о чем идет речь.

– Тебе все равно на ее смерть? –вопрос девочки звучит удивительно твердо. Как для Сони, так точно удивительно. А еще просто, удивительно просто, настолько, что в горле образуется липкий противный комочек.

Закидываю голову, стучу ногтями по подоконнику, изображая то ли немой хохот, то ли отчаянные раздумья. Потом опускаю голову обратно и смотрю на Соню. Сейчас она похожа на лису, которую вот-вот выкурят из норы, она как бы ждет ответа: убьют или, быть может, пожалеют.

– Идем, – беспорядочно шиплю я, спрыгивая с подоконника, и смотрю девушке в глаза – ее глаза-океаны. Я закрываю окно и быстрыми шагами направляюсь прочь из кабинки, мимо раковин – к выходу из туалета.

Соня отводит глаза, вскакивает, отряхивает юбку. И чуть ли не вприпрыжку пытается догнать меня. Прочь из кабинки, мимо раковин – к выходу из туалета. Не смыв тушь, с красными глазами. Жалкий вид. Зато такой живой… Неестественно живой.

Мы достаточно быстро достигаем двери класса, когда она хватает меня за руку, останавливая и обращая на себя внимание.

– Подожди – Соня поджимает губы и отводит взгляд. – Я же не зайду так в класс.

Как ошпаренная я выдергиваю свою руку, показывая, что мне вовсе неприятны лишние касания.

– А чего это не зайдешь? – Я издевательски выгибаю бровь, и она оскорбленно отходит на полшага назад, не отвечая, опустив голову, скрывшись за волосами, неохотно поблескивающими на слабом зимнем рассветном солнце.

Девушка молчит, потом поправляет волосы, так, будто собирается с духом, а затем закрывает слегка опухшее лицо руками и проскальзывает в класс, пусть и незаметно вернуться на свое место, для нее – не самая простая задача: она ведь сидит прямо напротив учителя.


Все постепенно начали вытекать из помещения только когда Гера Семеновна успокоилась. Каждый уходил тихо, так, словно на стене висела шумоизмерительная машина и каждый, из-за кого ее шкала поднималась нежелательно высоко, жестоко наказывался.

В других классах шли уроки: ученики беззаботно слушали преподавателя или же наоборот писали контрольные, озадаченно шушукаясь.

Когда я выходила из нашего класса, он был уже наполовину пуст, оставались там только Гера, Лида, Соня, еще пара человек, что, как я помню, жили далеко от школы и просто не желали выходить на улицу: желали еще чуть-чуть посидеть в тепле, прежде чем выйти на мороз, и Люба, которой в 7-ом классе до сих пор не разрешалось идти до дома одной, хотя жила она относительно близко.

На лестнице было тихо, одиноко мигала лампа, которую давно пара было заменить. Я быстрыми шагами семеню по лестнице, отчего в моем портфеле что-то интенсивно позвякивает: наверное, ключи или мелочь.

28 ступенек на каждом сегменте.

56 и ты прошел этаж.

168 и я внизу.

В раздевалке обычно шумно, среди огромной толпы еле пробьешься, а потерять здесь – в толкучке – шапку, перчатку или варежку – совсем обыденное дело. Но сейчас гардероб встречал меня непривычной тишиной.

Женщина, чьей обязанностью было следить за раздевалками и искать те самые пропавшие шапки, перчатки и варежки, всегда спрашивала, почему-это с урока уходим: просила записку или звонок от учителя.

Сейчас не спросила. Как-то толи сочувственно, толи устало она подняла глаза и уткнулась обратно в газету, где дама читала, скорее всего, о том, как приготовить суп за 20 минут.


Выхожу из школы. Воздух. Тот самый из-за которого мне пришлось тащится в туалет и вести этот, отнюдь не занимательный, диалог с Соней. Я вообще предпочитаю монологи. Вдыхаю и выдыхаю, потом повторяю данную процедуру. Такой холодный и такой свежий воздух щекочет мои легкие, словно рисует в них, как на окнах, морозные узоры.

Ах да, наушники. Спускаю портфель с плеча и одной рукой держа портфель, другой ловко вынимаю из кармашка наушники. Портфель обратно на плечо, наушники в уши. И я задумчиво начинаю шагать к дому, который находится на приличном расстоянии от школы. Только на середине пути замечаю, что наушники просто воткнуты в уши и музыка из них не исходит. Достаю из кармана телефон, захожу в «Музыку» и нажимаю кнопку «перемешать», у меня скачено 807 песен. Тут всё: от самых старых песен, припев у которых я не вспомню и за сто тысяч долларов и которые мне просто лень почистить, до тех треков, что были добавлены пару дней назад. Эта «сборная солянка» – те еще мучения, поэтому я практически никогда не нажимаю кнопку перемешивания: слушаю треки под настроение, но в основном только те, что добавлены недавно.

Под какой-то заслушанный до дыр мною во втором классе трек, название которого я сейчас даже не вспомню, дохожу до магазина в трех зданиях от моего дома. «Все для дома и дачи» -гласила вывеска небольшого строительного магазина. Колокольчик на двери противно брякнул, когда по лестнице начал спускаться пожилой мужчина лет 60-ти, прихрамывая на правую ногу, с зеленной авоськой на перевес, он пошел по пыльной дороге, здоровой ногой пиная мелкие камешки.

Стоит только его фигуре скрыться за серой многоэтажкой. Как включается трек какой-то, кажется, английской группы со сложно-выговариваемым названием, скачен он – относительно недавно. Под него дохожу до лавочек возле дома. На них, закутавшись в теплейшие пуховики и надев обтягивающие на короткостриженые головы шапки, сидят донельзя придирчивые бабушки.

Мимо них всегда нужно проскакивать быстро, а то получишь выговор за подогнутую штанину или, например, за «недостаточно теплую» куртку. Тем более, если идешь в наушниках, а снимать их не хочется, то нужно вообще пробегать, сломя голову, пенсионерки ведь увидят, специально поздороваются, и, если вдруг ты не услышишь, они мало того наговорят про тебя много неприятного, так еще и к родителям жаловаться пойдут. «Да ваша дочь, да некультурная, да такая, да сякая» – как будто моей матери очень важно знать, что про меня думают старушенции у подъезда.

Нет, я, конечно, ничего против бедных старушек не имею. Дети разъехались, пенсия крошечная, даже любимая кошка Дуся, и та померла, в общем, мне старушек очень жаль. Но мне-то зачем жизнь портить?

В таких раздумьях я дохожу до своей квартиры и снимаю пуховик, сапоги, перчатки, шапку, шарф. Доношу портфель до комнаты, огромным усилием швыряю его на кровать. Переодеваюсь в домашнюю одежду, несколько секунд лежу на кровати в глубоких раздумьях о всякой всячине.

А затем подхожу к небольшому комоду с одеждой, что стоит возле окна. Самый нижний ящик, там лежат косметика и прочая дребедень, которая маме не понадобится, да и мне не особа нужна.

Под большим, неуместно тут лежавшим, справочником «Мир во всем мире», лежало два потрепанных блокнотика, один – белый, второй – красный. Достаю оба и заваливаюсь на подушки по середине комнаты, раскладываю блокноты на кофейный столик. Поднимаюсь, достаю из того же комода небольшой легкий плед, сворачиваю его, и кидаю на подушки. Из другого комода, что тоже стоит рядом с окном, но в другой стороне, беру в охапку простой карандаш, ластик и пару ручек (на случай если какая-либо не пишет). Возвращаюсь к столику, вываливаю на него эту канцелярию. Теперь сажусь на подушки, а плед расстилаю на коленях. Два блокнота. Первый – личный дневник. Второй – наполнен стихами.

Первый взяла – чтобы почитать. Я давно его забросила, уже как года полтора назад, но все равно беру его иногда чтобы в который раз пробежать взглядом по знакомым страницам. Второй – чтобы написать что-нибудь.

Белый – беру первым. Открываю на первой странице и читаю надпись. «Не смотреть без разрешения хозяйки!», снизу еще написано «2018 год», криво написано, дальше, в строчку «2019 год, 2020 год» и с каждым разом всё более порядочно.

Перелистываю: 1-ая запись от 11.10.2018.

«Дорогой дневник, буду тебя вести.

Сегодня, мы с классом ездили на экскурсию. Был красивый парк и, еще, лес. Мы еще в музей ходили. Название не помню, но что-то про динозавров: больших таких с огромными зубами и длинююющими когтями. Мне не понравилось в музее. Зато вот в лесу было суперски – красиво тааак: листья там желтые, красные и оранжевые. И даже когда мы ехали, меня посадили недалеко от Сережи. И мы с ним смеялись пол дороги, нас даже отругали. Я надеюсь, он меня тоже любит. Только никому! Пока дорогой дневник, увидимся завтра.»

Завтра, правда, с дневником мы так и не увиделись, встретились только через два дня. Смотря на эту запись меня всегда одолевал стыд. Мало того, что в этом коротеньком тексте я каким-то образом, от буйства эмоций, полагаю, совершила 23 ошибки, так еще этот текст – несвязный и глупый. Впрочем, что еще я могла написать в свои 10 лет?

Еще кучка записей в таком стиле, а потом…

«14.02.2019.

Дорогой дневник… мне так плохо. Сегодня 14-ое февраля, я надеялась, что сегодня Сережа наконец-то признается мне в любви. Но он не признался! Он подарил открытку и признался в любви Марине. Я не ждала такого предательства, и чуть не расплакалась в школе.

Так плохо! Я так его любила, а он! Он меня променял, предал, выбрал вместо меня какую-то идиотку. Она вообще носит очки, и волосы у нее мышиные, и лицо уродливое. И я лучше! А он просто дурак! Дашенька, кстати, согласна, что он дурак. Я больше не когда не в кого не влюблюсь! Я однолюб! Мое сердце разбито!

Пока, дорогой дневник, напишу потом еще.»

Да уж, то 14-ое февраля я и правда не забуду. Это тогда оказалось для меня ужасной трагедией.

Как говорится: «Завяли помидоры».

А, вообще, на Марину я зря говорила: волосы у нее не «мышиные», а очень даже симпатичные – русые и не уродина она вовсе. Но что с меня возьмешь – с расстроенной девочки, не понимающей, что не Марина во всем этом виновата, и даже не Сергей, да и я, конечно, тоже не виновна. Здесь не было виноватых, мы же были детьми.

На этой записи приклеена закладка, на этой и еще одной. На самой последней. Я приклеила эти закладки еще давно, я часто клею такие в романы или энциклопедии, которые читаю. Но там, они – просто обозначения. Здесь – начало конца.

Последняя страница – без даты. Всего пару предложений. Без обращения к дневнику. Сразу и ясно, хотя, нет, ничем понятным в них и не пахнет.

«Я снова влюбилась. А главное – в кого. А может и не влюбилась, а может и раньше когда-то полюбила, и только сейчас заметила. А может, когда увидела, тогда и полюбила, просто в голову не пришло даже.

Я – такая идиотка. И я боюсь.»

Я не могла долго думать над этой записью, я никогда не перечитывала ее больше одного раза, хотя другие читала вплоть до 6 раз, однако эта просто сводила меня с ума. Может потому я и забросила дневник. оттого что эту запись видеть, даже мельком, не хотела?

И сейчас я кладу дневник на пол и легким движением руки отталкиваю к тому комоду, из которого я его достала. Потому что стоит мне вспомнить тот день, когда я подрагивающими от волнения руками вписывала эти пару строчек в блокнот, то сразу становится жутко – до одури страшно.

Второй блокнот: в него я записываю стихи. Ну как стихи, какие-то кривые четверостишия. Травка зеленеет, там, птички поют и прочее. Такие «стихи» мне приходят в голову лет с 9, но сюда записывать я их начала только с 11. Всего в этом блокноте 107 страниц, где-то две трети уже заполнено.

Я долистываю до последней исписанной страницы и беру со столика немного погрызанный простой карандаш. «Сначала карандашом, потом уже ручкой» – золотое правило для тех, кто боится что-то испортить.

– Так, – протягиваю я. – Начнем-ка.

«На дороге кровь алеет,

Взор твой нынче ярче дня.

Кто ж теперь меня согреет,

Кто теперь спасет меня?..»

Сначала под потоком вдохновения записываю все в блокнот. Потом перечитываю.

В душе что-то начинает покалывать, в животе сворачиваться, а в голове туманиться. Становится противно. Стираю запись ластиком. И все будто уходит, я не придаю этому значения, но решаю больше с таким смыслом определенно не писать.

«Солнце ярко освещает,

Горы, реки и поля.

Запах славный обещает,

Подарить нам всем трава,

Ярким светом озарены, благовонь дают луга.

Им служила в удобренье кровь невзрачная твоя.»

– Да как так, нормально же все было, – недовольно вздыхаю я, – последняя строчка все запорола. – Констатирую очевидный факт, хмуря брови и прикусывая кончик ручки.

Верчу блокнот, переворачиваюсь со спины на живот, мотаю ногами и головой – я делаю все что угодно, лишь бы пришла какая-нибудь идея для замены последней строчки. В голову ничего не приходит, поэтому я стираю весь стишок и возвращаюсь в сидячие положение, с горечью вглядываясь в не до конца утраченные строчки.

Стихи никогда не пишутся «в воздух». Поэты их обязательно кому-то посвящают. А иногда стихи сами посвящают себя, не спросив автора…


Уроки я делала не долго, справилась где-то за час, пусть половину и не сделала. Я и не буду делать, больно надо. Чего там, литература, история, технология – пф, обойдутся.

Время близилось к десяти. Мать возвращается где-то в одиннадцать. «Час.» – подумала я. За это время ничего особо не сделаешь. Поэтому, пролежав еще минут 7 в раздумии, я вышла из своей комнаты, направилась прямо по коридору к матушкиной комнате. Всего несколько шагов, и я стояла на пороге, комната матери выглядит ничуть не лучше, чем моя. Я бы сказала даже хуже.

Почти одинаковые обои, ободранные и непривлекательные. В случае с матерью еще и прожжённые в некоторых местах: я не никогда не понимала, зачем она иногда тушит сигареты о обои, до сих пор не понимаю, это же еще и огнеопасно. Но я ни задаю и никогда не задам ей вопрос насчет этого. Я не люблю вопросы. А задавать их матери было бы еще хуже, чем кому-либо еще.

Комната моей мамаши воняла сигаретами, даже когда в ней не курили. Это помещение было ненамного больше моей комнаты, но метра два в плюсе имела. Комната пусть и была больше, но в ней было совершенно не пройти.

Коробки от всего подряд сползались от стен к середине комнаты, заполняя собой кучу пространства. Так еще самокат, велосипеды, старый шкаф, полученный в наследство от покойной бабушки Линды, стол со сломанной ножкой, стул со сломанной спинкой (либо же это был ужасно сооруженный табурет), целая гора полуразбитых кружек, многогодовые открытки с поздравлениями и альбомы, чудоватый диско-шар, коробки от настольных игр (причем пустые изнутри), коробки не пишущих ручек и сломанных карандашей, набор колпаков ко всем праздникам, коробка от пылесоса (тоже пустая), потрепанные плюшевые игрушки разный размеров и материалов, громадный фикус (он почти завял, но еще не сдался), плакаты матушкиной молодости, мои детские плакаты с персонажами мультфильмов, не работающий уже лет сто телевизор и куча тому подобного хлама. Найти здесь что-то – казалось невозможным.

Люстра висела «на соплях», освещая даже не половину комнаты и покачиваясь даже от легкого ветерка, что присутствовал в комнате постоянно. Дверь – так же не в лучшем состоянии, подранная и закрывающаяся через раз (и только если приложить неслабые усилия).

К счастью, вещь за которой я пришла стояла совсем у входа, собственно говоря, она и подпирала дверь, дабы та не свалилась, в один момент не выдержав сквозняка. Стеллаж. На нем стояли разнообразные книги. Мамины книги, либо же те, которыми с ней поделились на время, но забыли забрать. Впрочем, сейчас они – тоже матушкины. Я пыталась не дышать в этой пыльной комнате, но сейчас вдохнула. В нос бросился неприятный запах сигарет. Я задержала дыхание, потому что внутри носа уже начинало неприятно щекотать, и быстро пробежалась пальцем по корешкам книг, читая названия. Я прочитала почти половину ее, можно сказать отчасти нечестно собранной, библиотеки и если раньше найти подходящие произведение было легко, то сейчас меня абсолютно ничего не привлекло. Я недовольно вздохнула, о чем очень пожалела из-за ударившего в нос запаха, и направилась прочь из комнаты, пару раз кашлянув: то ли от прохлады, то ли от прожигающей нос вони.

В своей комнате я, прихватив телефон и наушники, завалилась на кровать. Медленно покачивая головой в такт музыке, я потеряла счет времени.

Когда я обратила внимание на время было уже около пол двенадцатого. Я в непонимании поморщила нос. Ведь, как так: уже столько времени, а матери дома нет – это странно, но изредка она, все же, опаздывает. Я остановила музыку и вытащила наушники из ушей. Немного полежав, глядя в потолок, я поднялась и, взяв пару карандашей и белый лист, спустилась на пол, а затем начала «каракулить» различных человечков, похожих на тех самых, что я вырисовывала, сидя за партой сегодня утром. Этим ужасным утром…

Где-то, по моим предположениям, минут через 20 я устала и решила прилечь на пол. Человечки остались ждать меня на бумаге, возмущенно размахивая недорисованными конечностями, пока я отвлеклась.

Я приложила голову к прохладному полу. И, подобно кошке, греющейся на солнце, начала растягиваться по полу, пока не услышала звук откуда-то ниже – в Дашиной квартире там была кухня. Я приложила ухо к бетонной плите, после чего услышала громкие всхлипы. Для меня, впрочем, не стоял вопрос, о том, чьи они – тут и ежу понятно. Почему у нас в доме такие тонкие полы?

Я лежала еще минут десять, а затем, когда мне стало невыносимо слушать эти страдания, потянулась за телефоном. Надо бы позвонить матери. Потому что сейчас она точно была уже не на работе. А звонить ей нельзя было только на работе.

«Твои пустяковые звонки – отвлекают меня ~ меньше работать буду ~ меньше сделаю ~ меньше денег! Моя работа – наш хлеб! Так что не смей отвлекать меня своими пустяковыми звонками! Не пришла вовремя – просто задержалась!» – высказала она мне однажды, придя домой после рабочего дня. Я тогда была во втором классе и позвонила ей, чтобы рассказать, как прошел мой день.

Я была уверена, сейчас она судорожно успокаивает Клесцову Анну Васильевну, потерявшую дочь. И даже не вспоминает, что у нее у самой есть дочь. Дочь, что ее ждет…

12 декабря, 1:01

Луна взошла и бросила на землю свет,

Тем, кто не спит, легко найти ответ.

Тот, кто не спит,

Из капилляров свит,

Что лопнут поутру.


Белые хлопья медленно спускаются на землю, накрывая ее уже, кажется, сотым снежным покрывалом. Звезды не особо яркие, да и редкие на восхищающе томном ночном небе – они одиноко бросают слабое мерцание. Луна сегодня на удивление яркая, ее свет, правда, тускло освещает мою скромную комнату, играясь с пылью на покрывале.

У меня часто бывает бессонница. Впрочем, теперь очевидно, что она была и сегодня. Я, осоловело моргая глазами, разглядывала свою крохотную комнату, что выглядела непривычно спокойной под лучами луны, отчего казалась довольно жуткой.

Было чувство, будто у меня в груди лежал камень, будто тяжелая глыба оказалась выдана мне вместо легких. Дышать почему-то и правда становилось трудно, и я решила выйти на балкон, дабы подышать более свежим воздухом.

Балкон в нашей квартире находился на кухне, поэтому мне пришлось на цыпочках красться через комнату матери, чтобы не разбудить ее.

Быстро достигнув его, я с силой дернула за ручку, и та тихонько застонала, оповещая скудное помещение о том, что кто-то вторгся в его почти загробный покой. Осторожно переступив через порог, я притворила за собой дверь. Старая пепельница моей матери привлекла мое внимание: в ней лежала недокуренная сигарета, явно забытая когда-то здесь же моей матушкой.

Мы редко заходили на балкон, поэтому он был грязным, не особо ухоженным, но сказать, что тут творился беспорядок – было бы неправильно. Да и, для беспорядка тут было однозначно маловато вещей. Здесь в принципе вообще вещей почти не было. Только пара полок, а под ними небольшой деревянный шкафчик, в нем хранились банки со старым вареньем, что мама покупала раньше у нашей соседки-пенсионерки, своих внуков у той не было, поэтому отвозить наваренное было некому и она любезно продавала все нам за символическую цену, а вот полки пустовали. На самом деле, раньше мама пыталась поставить на них вазочки с цветами, но с полок почему-то все это подало. Хотя мама уверяла меня, что тут не надо быть ученым, чтобы понимать, полки прикреплены ровно. В итоге она, лишь в шутку, высказалась, что полки какие-то проклятые, однако больше их ни мать, ни я не трогали.

Я уставилась в стекло, оно еле-еле отражало меня. На балконе было однозначно свежее, чем в комнате. Но чувство «камня в груди» не пропадало, поэтому я открыла окно. По моему телу прошел легкий холодок. Я прислонилась к окну и медленно начала дышать. Попутно я наблюдала за сосулькой, с которой, несмотря на достаточно холодную погоду, все равно стекали капельки. Ветерок пощекотал меня за щиколотку, я улыбнулась и из меня выпорхнули строки: