# 5000 ppm

Алиса Горн

В мире, где воздух – такой же товар, как электричество, система жизнеобеспечения в крошечном модуле Саши выходит из строя. Месяц – и мембрана окончательно сгорит. Ремонт стоит пятьдесят тысяч кредитов, два года работы на упаковочном конвейере.

Саша находит решение: Марк, богатый командировочный из верхнего сектора, который ищет «экзотики» и «настоящей жизни». Он приносит подарки – свечи, вино, живые цветы, мраморные стейки. Всё, что сжигает кислород быстрее, чем умирающая система успевает его восстановить.

Саша терпит. Следит за датчиком. Уговаривает себя: он влюбится, он поможет, он её единственная надежда. Но каждая его ночёвка – это скачок углекислого газа. Каждое утро, когда он уходит, цифры ползут вниз, и она снова может дышать.

Вопрос только один: что случится раньше – он даст деньги на ремонт, или она задохнётся?

## Дыхание

Техник выключил диагностический сканер и посмотрел на Сашу с жалостью, которая стоила дороже любого ремонта. Его взгляд был такой, каким смотрят на безнадёжно больных.

– Мембрана прогорела насквозь, – сказал он, вытирая руки о засаленную ветошь, от которой пахло машинным маслом и чужими поломками. – Месяц, максимум полтора. И то если одна будешь.

Саша кивнула, не сразу. Сначала просто смотрела на его пальцы – узловатые, в старых химических ожогах, которые уже не заживут никогда. Техники из нижнего сектора все такие: будто их собрали из запчастей, которые не подошли более дорогим моделям людей. Он был живым доказательством, что её будущее выглядит именно так – руки в шрамах, спина колесом, вечная одышка.

– Сколько? – спросила она, хотя уже знала ответ. Всегда знаешь, когда готовишься услышать приговор.

– Пятьдесят тысяч. Кредитов, не купонов.

Он произнес эту сумму обыденно, как прогноз погоды. Для него это просто цифра, которую он назовёт ещё пятьдесят раз за неделю. Для Саши – два года зарплаты на упаковочном конвейере. Два года стоять по двенадцать часов, складывая чужие заказы в коробки, дышать переработанным воздухом и откладывать каждый кредит. Математика была простой и беспощадной.

Когда дверь за техником закрылась, она прислонилась лбом к стене модуля. Пластик был тёплым, почти живым – нагревался от электроники внутри. Где-то в глубине, за обшивкой, гудел вентилятор – надрывно, со свистом, как старик с астмой, который курил всю жизнь и теперь расплачивается за каждый вдох.

– Потерпи, – прошептала Саша, и ей стало смешно от собственных слов. Она разговаривала со стенами. Ещё немного – и начнёт давать им имена. – Я что-нибудь придумаю.

Модуль молчал, но датчик углекислого газа моргал жёлтым, как недобрый глаз: 800 ppm. Пока нормально. Пока.


Бар «Гравитация» находился на стыке двух секторов – достаточно высоко, чтобы сюда заходили командировочные со звёздных станций, и достаточно низко, чтобы цены не заставляли плакать. Идеальная экосистема для охоты.

Саша сидела за угловым столиком с бокалом синтетического джина, который даже не пригубила. Восемь кредитов за вход – это инвестиция, а не трата. Так она себе объясняла, когда расплачивалась на баре и чувствовала, как в животе крутит от голода. Последний нормальный обед был позавчера.

Она научилась определять туристов с первого взгляда, как орнитолог определяет птиц по силуэту. Они входили с особой лёгкостью – плечи расправлены, дыхание глубокое, щёки румяные от настоящей крови, а не от дешёвой косметики. Тела, выросшие в хорошем воздухе, где кислорода не отмеряют по счётчику, выдавали себя каждой клеткой. Они двигались иначе – размашисто, громко, занимали больше пространства, чем им требовалось. Местные дышали по-другому. Экономно.

Марк появился около полуночи, когда Саша уже начала сомневаться в своём плане. Высокий, широкоплечий, в рубашке из настоящего хлопка – она узнала ткань по тому, как та мялась на локтях. Синтетика не мнётся. А хлопок – признак денег, настоящих денег, когда можно позволить себе вещь, которая требует ухода.

Саша заметила его зубы, когда он улыбнулся бармену, заказывая что-то дорогое – ровные, белые, без единой пломбы из дешёвого композита, который желтеет через год. Богатство написано на эмали. Стоматология – самый честный маркер класса.

Она поймала его взгляд и слегка улыбнулась. Не слишком открыто – не проститутка с нижних уровней. Не слишком холодно – не надменная дура из верхнего сектора. Золотая середина, которой учила мама, когда Саше было шестнадцать: «Будь загадкой, но доступной. Интересной, но не пугающей. Красивой, но не опасной». Мама знала, как продавать иллюзии. Жаль, это не спасло её от инфаркта в сорок два.

– Здесь всегда так пусто? – спросил Марк, подсаживаясь без приглашения, но как-то так, что это не казалось наглостью.

– Только по вторникам, – солгала Саша, хотя бар был полупустым каждый день. – В остальные дни яблоку негде упасть.

Он рассмеялся – легко, открыто. У него был хороший смех, из диафрагмы, с полной грудью воздуха. Саша слушала этот смех и ей казалось, что она может подсчитать кубометры кислорода, которые он мог себе позволить тратить на веселье.

Они гуляли по переходам третьего уровня, мимо витрин с вещами, на которые Саша даже не смотрела – зачем мучить себя. Марк рассказывал о командировке, о контракте на поставку какого-то оборудования, о том, как надоела стерильность пятизвёздочного отеля.

– Хочешь знать самое смешное? – Он остановился у панорамного окна, за которым простирался город – слоёный пирог из огней, металла и смога, красивый только издалека. – У нас в номерах стоят ионизаторы воздуха. Специально создают «горный микроклимат». А я сбегаю сюда, чтобы подышать настоящим.

Саша усмехнулась, но промолчала. «Настоящий» для него – экзотика. Для неё – повседневность, которая медленно её убивает.

– Всё это, – он обвёл рукой город за окном, – живое. Понимаешь? Не как у нас наверху, где всё вылизано до пластиковой стерильности. Хочется чего-то с душком, что ли.