Виктория Королёва
Осколки

Глава 1

Скажи, ты меня когда-нибудь любил? Подожди, не говори, я скажу… Мне кажется, я любила тебя всегда… с первого дня, когда ворвалась в твою жизнь. А ты?

Григорий

Ночь. По крыше ангара тарабанит дождь. Выдыхаю струйку дыма, не чувствуя промозглого воздуха. Внутри задеревенело, сжалось в сухой жгут. Ни холода, ни сырости - пусто.

Клубы дыма планомерно рассеиваются под тяжестью влажного воздуха.

Я в ярости.

В ангаре - возня, перемат, глухие удары, короткие смешки. Не смотрю, уже насмотрелся. Мой взгляд скользит по узкой дорожке света, вдоль ветхого забора. Грязи по самое колено. Второй день обложной дождь.

Скрип металла, тихий стон. Снова удар. До ушей доносится хруст. Который? Не считаю. Грудь разъедает чувством собственной беспомощности. Это была моя ответственность и мои решения, которые впоследствии себя не оправдали. Мало было обложить их охраной. Слишком. Сука. Мало!

Разговор со Славой до сих пор ничего не дал. Они сутки его ломают и ничего конкретного. Я знаю ответы, но не на те вопросы. Всю блевотину про «ты меня предал», «я тебя ненавижу» мы уже пережёвывали. Я это слушаю много лет - заезженная пластинка. Мне нужно другое. Конкретика. Имена, схемы, кто за ним стоит, потому что дядя - это тоже прошлое, под тремя метрами управлять невозможно. Славе помогает кто-то ещё, кто-то кому я мешаю. Кто?

Докуриваю до фильтра, жар обжигает пальцы – не замечаю. Швыряю окурок в лужу у порога. Разворачиваюсь и захожу обратно в ангар.

Шаги разносятся эхом отражаясь от стен. Это заброшка. У Влада таких целая куча. И я даже представлять не хочу, что именно он тут решает… или прячет.

В нос бьёт концентрированный запах крови. Подхожу ближе. Сырая сталь, бетон, пот и медный привкус свежей крови. Свет от единственного прожектора светит напрямую на сидящего на стуле, остальное тонет в полумраке.

Останавливаюсь напротив, парни отходят на шаг.

Примотанный стяжками к стулу Слава даже не пытается поднять голову. Смотрю на него и чувствую отвращение - не к крови, к крови я давно привык. Отвращение к тому, как мы докатились до этого.

Давно выяснили: почему, зачем, для чего. Я был неправ, да. Но не настолько, чтобы друг превратился во врага. А он превратился. Добровольно. Уперся и пошёл до конца.

Слава покачивается на стуле и всё-таки поднимает голову. Видит меня, сплёвывает кровь себе под ноги, откидывается на спинку стула и, еле ворочая разбитыми губами, язвит:

- Сам даже ручки марать не будешь?

Голос сиплый, но привычная насмешка жива.

Ненадолго.

Усмехаюсь. Ручки марать я как раз хочу. Даже больше - я их точно замараю. Вопрос только, насколько сильно.

- Выйдите, - бросаю через плечо парням.

Они мнутся, переглядываются. Перевожу взгляд на Андрея, секунда и все начинают двигаться Тяжёлые шаги, ругань, дверной хлопок. Становится тише. Только дождь по крыше и дыхание. Моё -ровное, его - с натяжкой.

Первый наш разговор был при свидетелях, сейчас нужна хотя бы иллюзия приватности. Он устал, и он сломается, но я сделаю это быстрее и эффективнее, если пощажу непомерную гордость. Чёртов сукин сын не изменился в этом вопросе ни на грамм.

Подхожу ближе. На месте лица - пёстрая маска из синяков и запёкшейся крови. Вокруг ходили парни, занимались делом, а у меня - пусто. Просто чёрная дыра внутри. Сожаления сдохли много лет назад.

Раньше мы висели по кабакам, бухали до утра, обсуждали дела, строили планы и были уверены, что у нас охуенная дружба. Пока однажды коса не нашла на камень. Сейчас я даже точно не помню, что послужило началом. По пьянке сцепились? Из‑за какой‑то бабы? Мелочь. Не стоящая того, что началось позже. Хотя… это не причина была, скорее последняя капля с его стороны.

После третьего курса универа, ещё заграницей, он просто перестал быть другом. Исчез. А потом начало всплывать, как грёбаное дерьмо в колодце - в отчётах, слухах, каких‑то мутных историях. Начал мстить. Я долго не мог понять зачем? Мы блять, дружили, ему готовили тёплое местечко в нашей фирме – всё шло так как нужно. Но…

Мы разные, с разными взглядами на жизнь. Я шёл по прямой, насколько это возможно. Он - по кривой, витиевато, но тоже до цели. Мне это нравилось. Славка умный и ушлый – мне было чему у него поучиться. Когда-то… Но, однажды мой отец уволил его за воровство в крупных масштабах и всё полетело по пизде.

Мы не знали до последнего, а после… когда папаша просрал все бабки в ноль, а мать Славки умерла – его подменили. Он остался один и он решил, что единственное, что ему осталось, - мстить.

Улетел на родину, создал своё ОПГ, нашёл сторонников и начал. Мы не замечали и не связывали текущие проблемы с моим бывшим другом, но с каждым разом снежный ком разрастался и разрастался, пока однажды он сам не вышел на связь. Примерно полтора года назад. Отправил мне какую-то херню с видео моего дома и припиской, в которой сыпались угрозы. Это было глупо, но утром, когда я наконец-то добрался до телефона, Славы с его своркой не было. Соседи постарались. Им показалось, что группа парней в пустующем долгострое — весомое основание вызвать ГБР. Они приехали, а Слава свалил.

Я тогда не знал, но именно он стал причиной нашего знакомства с Яной. Не знал в моменте, когда она напрыгнула на меня в моём же доме. Узнал про неожиданную гостью только к вечеру следующего дня и дальше по цепочке вышел на Славу, долгострой и прочее. Тимур… грёбаный хакер.

Как только вчитался, решил присмотреться к ней и сознательно подпустил ближе.

Это было нелогично… Можно было бы просто отдать девчонку одному из наших безопасников - пусть разбирается, но она зацепила, и я не смог отказать себе в этом удовольствии. Необычная. Розовые волосы, взгляд, манера держаться — всё это выдавало что-то другое, не из нашей среды. И меня не просто проняло – схватило за яйца, хер оторвёшь.

Да, она была в доме, да, познакомилась со Славкой и его «бригадой», но на этом всё… Когда правда всплыла - я уже привык к ней. К вот такой: без фильтров, без выдуманной истории, без желания продать дороже то, чего нет. И да, я прекрасно понимал, почему её держит рядом, но у меня были деньги, и я вполне мог ими делиться. Всё было честно. Пока у нас не поехала крыша.

А Слава решил действовать иначе - практически в лоб. И если раньше я считал его маленькой жужжащей мушкой рядом, то теперь приходилось следить за всем происходящим двадцать четыре на семь. Это были срывы сделок, попытки зайти через наших партнёров, грязные истории в прессе. Так и жили: он - местью, я - жизнью вопреки всему.

Я нормальный или относительно нормальный. Настолько, насколько можно быть нормальным в моей семье и в моём бизнесе. Принципиальный, когда надо. Жёсткий, когда ещё больше надо.

Вдох. Во рту привкус табака, металла и злости. Последнего больше, чем нужно, но тут, увы, ничего не изменишь.

- Ну что, Слав, - говорю как можно спокойнее, глядя в глаза бывшего друга. - Попробуем ещё раз? Впереди длинная ночь…

И дождь, судя по звуку, закончится ещё не скоро.

- Хватит кружить вокруг да около. Где Яна?

Он морщится, пытается сесть удобнее, откинувшись на спинку стула, и хрипло выплёвывает:

- А ты найди.

Пытается придать голосу уверенности, но он срывается – сипит. Я чувствую, как внутри поднимается тёплая волна неконтролируемой ярости.

- Найду… Вопрос в том, сколько людей мне для этого придётся переломать. И сколько из них будут твоего круга.

Дёргает плечом и стул под ним тут же скрипит.

- У тебя ещё есть тётка, - продолжаю, размышляя вслух. - А у той… племянница? Сколько ей? Старшей… семнадцать? Или уже больше?

Взгляд Славы мутный от боли, но в нём проскакивает искра.

Не нравится тебе сука? Поверь, это ещё цветочки.

- Мы не родственники, друг, - усмехается, вытирая кровь с подбородка о плечо. - Бумаги посмотри.

Отвечаю усмешкой.

- Да насрать. Какая разница, что там в бумагах, - делаю шаг ближе, нависая над ним. - Я потащу их всех до одной. Всех, кто к тебе хоть как‑то привязан. Почему бы и нет? У нас с тобой может быть очень много времени…

- Пошёл ты, - выплёвывает.

- Пойду, - соглашаюсь. - Но не один.

Слава хмыкает, но сказать что-то не успевает, я продолжаю рассуждать дальше:

- Тут всплыла одна новость… Мне тебя уже можно поздравлять?

Плечи бывшего друга деревенеют, вызывая улыбку и я добиваю:

- А где твоя девка? Настя, да?

Слава дёргается. Лицо меняется: наглая маска на секунду сползает, и проступает голый страх. Внутри у меня тоже что-то щёлкает - холодно и чётко. Я становлюсь злее. Гораздо - гораздо злее предыдущего варианта.

Из нас двоих только я знаю, что это именно она сдала. Нашла способ связаться. Рисковала, но сделала.

Слава - садист. Он её бил. Бил с особой жестокостью. Свою же беременную, бабу… Я не знаю, что у него переклинило, но я сыграю на патологической зависимости.

- Ты убил её?

- А я и не говорил, что убили. Зачем? Просто скажи, где моя жена, и твоя баба точно доносит… Кстати, дочка?

- Иди на хуй, - рычит он, дёргаясь на стуле так, что его кренит вбок.

Не подхожу. Если пизданётся, я оставлю так. Физически марать руки о него не стану. Это принципиально.

- Обязательно, - издевательски-ласково отвечаю.

Мы смотрим друг на друга. В ангаре тихо, только капли, где‑то с потолка по железу, да дождь сверху грохочет, как фон к нашему маленькому спектаклю.

Он молчит. Сжимает зубы так, что ходят желваки. Глаза упрямые, решительные.

М-м-м, я порадую тебя информацией. Покажу одно занятное видео, чтобы сдыхать тебе было куда как неприятнее – с полной потерей всего! Но пока… мы поиграем ещё немного.

Вздыхаю и медленно выпрямляюсь.

Если честно, я до последнего надеялся, что он сам всё выложит. Чисто, потому что отделали в мясо, а Славик всегда был слишком зависим от собственной внешности. Жаль… надежда сдохла первой. Отработали парни хорошо, но толку – ноль.

Вытаскиваю из‑за пояса пистолет. Отвожу затвор, взвожу курок. Слава дёргается, смотрит на оружие, потом на меня. В глазах на секунду мелькает паника, но тут же сменяясь упрямым «да мне похуй».

- Последний раз спрашиваю. Где Яна?

Он сжимает губы в тонкую линию. Молчит. Секунда. Две. Три.

Выстрел рвёт воздух так, что под потолком чуть звенит металл. Эхо бьётся по стенам, глохнет.

Пуля уходит в бетон за его плечо. Слава не выдерживает, дёргается. Сыкун.

Эта демонстрация - ещё одна маленькая галочка: я могу оборвать жизнь в любую секунду, а ещё могу на его глазах сделать то же самое с любым другим… с любым, кто ему дорог, а таких, судя по маньячными наклонностям этого куска дерьма, мало.

Медленно опускаю ствол, не отводя взгляда.

- Не дразни меня, Слав. У меня сегодня очень хуёвое настроение.

Он сглатывает, учащённо дышит, сверля меня взглядом. Кровь стекает по шее под ворот толстовки. Слава усмехается, расставляет ноги шире, опускается чуть низе по стулу.

- Настя тебе не упёрлась, ты же у нас весь такой аристократ, блядь. Не воюешь с бабами. Забыл?

Он, сука, меня знает. Слишком хорошо. Только вот ситуация совсем не та.

- Настя мне не упёрлась, - соглашаюсь.

На секунду в ангаре повисает пауза, во время которой он ещё раз усмехается, а я снова внимательно посмотрев в глаза, говорю:

- Я не стану её жалеть. Ты мою не пожалел.

Слова вылетели, а сердце сжалось в точку – причиняя ощутимую боль.

Я каждый день думаю о ней, смотря в огромные глаза сына. Он похож на меня, но Яны в нём гораздо больше: смех, улыбка, своеволие.

Привык. Тихо, незаметно, без киношной романтики. Просто в какой‑то момент понял: она просто моя и всё.

Блять.

На секунду отвожу глаза в сторону, сжимаю зубы до хруста, чтобы не выматериться громче, чем орёт в мыслях.

- Слушай, - понижаю голос, - давай, я не буду ничего делать. Оставлю твою девку в покое – пусть ходит. Скажи, где Яна. Это просто и безболезненно.

Усмешка, окровавленные губы и взгляд, в котором давно нет ничего человеческого. Я хочу вогнать в его глотку пистолет по рукоять, сделать больнее чем сделали все они до меня, но… Тогда совсем ничего не получу взамен.

Сука!

Отступаю на шаг, даю ему пару секунд.

Слава хрипло смеётся. На лбу выступает пот, по шее ползёт тонкая дорожка крови.

- Где Яна, Слава? - повторяю.

Грёбаная тварь!

Сил тормозить себя ультрамало. А если честно, то там, примерно, минус тысяча!

Снова поднимаю пистолет, лениво прокручивая его в руке.

-Как ты думаешь, если я найду Настю, то что могу сделать? Посадить напротив? Или может быть сразу вспороть ей брюхо?

Слава стискивает губы, а во взгляде чистейшая ненависть.

Я жду. Дождь за стенами продолжает молотить по крыше, но в моей голове стучит только одна мысль: либо он сейчас сломается, либо следующим будем ломать кого‑то ещё. И я точно знаю - сегодня я это не остановлю и похер на мораль.

Славу бесит невозможная физическая боль подружки. Далеко нет. Он хочет мучить её сам. Больной ублюдок. А я в слишком большом отчаянии, чтобы не сделать больнее, даже преступив мораль.

Я видел эту девчонку сегодня утром, и даже мне смотреть на неё тяжело. Худая, вся сине-зелёная, с пузом. Меня тошнит от бывшего друга, но простить ему то, как он швыряет Яну на пол и наводит пистолет, - нет.

Я не могу это развидеть. Я просто хочу знать, где её тело.

- Скажу… только если ты пообещаешь, что не тронешь их.

Ну вот… пожалуйста.

- Уже интереснее.

- Обещай.

- Смотря что ты расскажешь.

Слава поднимает на меня глаза.

- Нет, Гриш… Обещай или я ничего говорить не буду.

- Обещаю. – выплёвываю.

Слава облизывает губы и выдыхает:

- Лесополоса. Мы объезжали кордон, там за Лисичанском, перед Новодружеском. Грунтовка вдоль посадки.

- Дальше, - подталкиваю.

То, что он не убил её в доме я знаю – видел на камерах. Ублюдок просто куражился. Запугивал её.

Закашливается и сплюнув сгусток крови, всё-таки продолжает:

- Макс психанул, полез разбираться на ходу. Костю застрелил. Пока он пытался вырубить меня, тачку мотало, а она выпрыгнула на ходу.

Рёбра сжимаются до хруста. Я дышу, но кислород не насыщает кровь… она стынет.

- Въебались в дерево, её выкинуло на обочину, закрутило, покатилась… не знаю, я пока с Максом… В общем она уже не дышала.

- Дальше.

Слава морщится.

- Приложил несколько раз, хотел контрольный в голову, но не успел.

У меня в голове гул, но я всё равно спрашиваю:

- Почему?

- Фары. Кто-то ехал. Решил не рисковать. Нас в овраг снесло, пока вылез, пока дошёл. Она сдохла без меня, я так... Просто подтолкнул в овраг и всё.

- Ты вернулся?

- Нет.

Разворачиваюсь и иду на выход. Слава что-то говорит, но мне уже плевать.

Внутри жжёт. Ярость тонким лезвие, режет до самых костей. Боль – зверем рвётся наружу, но не криком – нет, я хочу спалить этот мир дотла со всеми, кто хочет уничтожить меня. Они продолжат пытаться.

Но я буду раньше. У меня сын… наше с ней продолжение, и я не сдамся. Не дам возможности раздавить. Хватит.

Она умерла - это факт. Нет места слабости.

Мир - в огне. Пусть горит. Это моя карма и боль тоже моя. Будет суд – мой личный. Они ответят и пощады от меня не будет – никому.

- Что с ним делать? – голос Андрея.

Подкуриваю, смотря вперёд на буйствующую стихию.

- Отправь людей проверить.

- Куда?

Называю примерный ориентир, Андрей кивает и тут же отправляет распоряжения. Не слушаю – ухожу глубоко в себя.

Всё случившееся с ней – моя вина. Это был мой дом и моя ответственность.

Поднимаю подбородок, подставляя лицо холодным каплям.

Ян… я пытался быть опорой и не смог… Не прощай, просто знай, что с нашим сыном никогда такого не случится.

Глава 2

Анна

Отрываю глаза от книжной полки.

Я в квартире, окружённая привычными вещами и чувством распирающей боли в голове, с которой начинаю свыкаться. Чуть-чуть. Уже столько времени прошло, но всё ещё не могу собраться воедино.

Тело ломит, выкручивает по спирали.

В больнице всё началось не с белого потолка и капельницы, как в кино, а с запаха. Резкий, характерный – смесь хлорки, спирта и чего-то сладкого, как протухший сироп. Этот запах врезался в меня раньше, чем я поняла, что у меня вообще есть тело.

Очнулась рывком. Меня просто взяли и выдрали из чего-то чёрного за волосы. Раз – и вспышкой. В груди скаканула паника, руки дёрнулись, а следом пришла удушающая боль. Задохнулась ею.

В спину ввинтили раскалённый штырь, под рёбрами выло сиреной, а в животе разливалась горячая магма. Открыла глаза и не смогла ничего увидеть, кроме белых размытых кругов. Зажмурилась, застонала.

Пульс подпрыгнул – что-то рядом запиликало: рвано, пугающе, очень громко, но дёрнуться повторно я уже боялась – слишком больно.

Тело скрипело, как старая дверь в сарае… И, Господи, как же мне было больно.

Кто-то склонился, приподнял веки, посветил фонариком. Промычала – губы не слушались, во рту разлился тяжёлый, сладковато-горький привкус.

Осмелилась повторно открыть глаза совсем не сразу, но когда открыла, видела исключительно белый – много-много белого с размытыми человеческими силуэтами. Они двигались, разговаривали, трогали меня. Одно лицо, второе, третье… Все разные, но я слышала голос, я очень часто его слышала в темноте шла по нему как по ориентиру. Это совершенно точно был голос женщины. Не успела схватиться за эту мысль, как провалилась в черноту, не такую вязкую, всё-таки предыдущая была иной, но достаточно плотную, чтобы испугаться.

Когда пришла в себя окончательно поняла кого слышала. Это действительно была женщина: светлые волосы, голубые глаза, морщинки вокруг губ, невысокий рост, чуть-чуть сутулая, около пятидесяти или больше. Мама…

- Ты меня слышишь?

Моргаю. Голова гудит от каждого звука – он кажется резким, каким-то слишком громким, а внутри меня, напротив, всё пусто… И пустота странная… ровная, стерильная, почти комфортная.

Голубые глаза заволокло дымкой слёз. Она смотрела на меня и не верила, что видит…

- Доченька… - голос сорвался, затих.

Доченька…

Слово повисает в воздухе, а у меня грудь жмёт и горло стянуло – не сглотнуть.

- Давление нормальное, - мужской голос. - Реакция есть, ориентируется плохо.

Касание моей руки. Пальцы холодные… перчатки, игла в вене. Голова тяжелеет…

- Девушка, вы меня слышите? - ещё один голос, женский, грубее. - Как вас зовут?

Открываю рот, но…

А как меня зовут?

Гул в ушах усиливается, но ответа всё ещё нет.

- Имя? - настаивает.

Смотрю в потолок. Итог сливается с началом… белое, ровное, бессмысленное.

- Я… не помню. Ничего… не…

Слова рассыпаются, как стекло.

Мама всхлипывает. Глухо, в кулак. Врач бросает короткий взгляд.

- Господи, что теперь будет… - причитает, зажимая рот ладонью.

Врач морщится, перелистывает что-то в карте, но всё-таки говорит:

- После такой черепно-мозговой травмы это не редкость. Ушиб лобно-височных отделов. Ретроградная амнезия. Память может не восстановиться полностью, будьте к этому готовы.

Тихий вскрик мамы, голоса, вопросы…

Прикрываю отяжелевшие веки. Я хочу спать…

Амнезия... смешное звучит, почти книжно или как из сериалов, где героиня падает с лестницы, а потом у неё внезапно всё налаживается.

А я?

Не помню…

В голове пустота. И кажется, ни с какой лестницы я не падала.

Выдыхаю. Моё тело ощущается как чужое. Тонкие руки, синяк на синяке, переплетение вен, к которым подсоединены прозрачные трубки. В груди, под ребрами – тупая ноющая боль, у меня там точно замуровали что-то тяжёлое. Поясница и грудной отдел стянуты плотным, жестким корсетом – я не могу ни повернуться, ни вдохнуть глубже. Вот если бы они предположили, что меня кто-то переживал и выплюнул – я бы согласилась. Очень похоже… А это всё с учётом того, что валяюсь я не первую неделю…

Шевелю ногами и тут же чувствую панику. Они отвечают, но медленно, как-то очень растянуто, словно нехотя.

- Тише, тише, - мужчина в халате оказывается рядом раньше, чем я успеваю заорать в голос. – Не пытайтесь вставать. У вас политравма. Сильная. Но спинной мозг цел. Вы слышите? Цел. Вы ходить сможете. Да сложно сначала, но всё хорошо в итоге будет. Не волнуйтесь так.

Слово «политравма» звучит как приговор целому городу, а не одному человеку. Внутри меня объявляют чрезвычайное положение, да что там объявляют – орут в голос!

- Что… со мной… было? - шёпот царапает горло.

Врач смотрит на меня, как на ребёнка, который задаёт слишком взрослые вопросы. Поджимает губы, в глазах полное нежелание говорить правду.

- Скажите, пожалуйста, - хриплю.

Я хочу знать! Я обязана знать!

По мне словно рой муравьишек ползает и покусывает. Чувствую их… их всех!

Хочу содрать это ощущение вместе с кожей, если придётся, потому что терпеть такое… не могу. Нет… я не могу.

Тяжелый выдох, очередное поджатие тонких губ. Он даже к матери оборачивается, но та смотрит на меня огромными глазами и плачет, в то самое время пока я борюсь сама с собой, потому что… не знаю почему.

- Вас привезли ночью, без документов и телефона, провели первую операцию, но вы впали в кому, пришлось перевозить к нам. У вас множественные ушибы, переломы, черепно-мозговая травма. Похоже на избиение или падение с высоты, - пожимает плечами. - Точно сказать нельзя.

Избили? Падала? Знать бы что из этого…

Слова ложатся тяжёлыми камнями на дно моего и без того неуправляемого сознания. Закрываю глаза. Перед внутренним взором- ничего. Ни лестницы, ни лица, ни рук, ни крика - пустой экран.

***

Дни сливаются. Утро пахнет физраствором, ночь – снотворным. Они меня точно чем-то накачивают, потому что я вялая. Больницы вообще не знают слова «время», у них есть только: это капает, тут перевязываем, здесь не спорим.

Я не вижу себя в зеркале, но мама говорит, что я красавица. Боюсь даже представить. Мне хватило посмотреть на руки – синюшные, в ссадинах, синяках… ногти полный атас. Она видимо их подстригла… совсем неаккуратно, косо-криво.

Меня каждый день поднимают, как треснувшую куклу. Две медсестры под мышки, аккуратно, не дёргать, не сгибать. Я сижу, забывая, как это – держать голову прямо. Корсет впивается рёбрами в кожу, спина ломит, затылок отзывается тупой пульсацией. Такая радость утро… вы бы знали.

Сильный ушиб мозга… по ощущениям у меня его прям сожрали там.

Говорят, я несколько суток металась между сном и чем-то, что они называют «сопором», кричала, просыпаясь, но тут же вырубалась, а после ушла в кому на пару недель…

К кому-то… Ага, в чёрную непроницаемую могу, блин.

Выдыхаю. Я ничего этого не помню.

Сейчас моя реальность, на несколько месяцев была ограничена квадратом комнаты, зашторенным окном, капельницами, отчётливыми щелчками капель и мыслями о том, что у меня была моя жизнь, а сейчас я понятия не имею что делать. Последнее так сильно прорезается на моём лице, что однажды ко мне приходит женщина-психиатр.

Милая, с аккуратным почерком и мягкими чертами лица. Вежливо заходит садится рядом… вся такая на мягких неспешащих никуда лапках. Истинный психиатр. Точно вам говорю.

Она - горит, я – говорю… И договариваемся мы до вот такого:

-Вы не обязаны прямо сейчас всё вспоминать, - заверяет. - Иногда память возвращается кусками, образами, запахами. Иногда - нет. Но ваш мозг сейчас защищается. Так бывает при сильной психотравме.

- То есть… я что, сама решила всё забыть? - смешок выходит хриплым.

- Иногда так проще выжить, - отвечает Пелагея Львовна. - Мы называем это диссоциативной амнезией на фоне травмы. Ваша психика делает вид, что ничего не было, чтобы вы смогли продолжить жить дальше.

- Доктор, а вы точно доктор? – она непонимающе округляет глаза и приходится пояснить: - После ваших ответов у меня ещё больше вопросов, о которых я и думать не хотела.

Шутку доктор выкупает и пока она смеётся внутри включается очень явна ирония. Не над ней. Над собой!

Продолжить жить. Ну, да чё такого? Подумаешь проснулась полудохлая и не помнишь, что с тобой было последние девятнадцать лет… Господи, я даже возраст знаю только потому мама сказала.

Мама приносила фотографии. Не сразу, а когда начали разрешать. На них - девушка… Живая, в меру игривая, где-то с растрёпанным хвостом, где-то с ровным каре. Те же глаза, те же волосы. Только она - мягкая, тёплая, смеётся, обнимает кого-то, позирует, гримасничает.

Не знаю… меня сейчас сложно сравнить с той, что на фото. Мы как небо и земля. Не зря к зеркалу не пускали. Я, естественно, дорвалась…Дурная, лучше бы послушала и не смотрела.

Я смотрела на снимки и ничего не чувствовала - не знала, кто эти люди рядом и что за события были в тот день.

- Это ты, а это твоя лучшая подруга Эля. Вы за одной партой сидели, поступать хотели вместе… - мама проводит пальцем по глянцу.

Киваю из вежливости - ничего другого просто не остаётся. Она смотрит на меня огромными глазами, полными любви и сожаления, а меня изнутри выкручивает с корнями… буквально размазывает!

Шмотки, которые принесли, сидят мешком. Тело обтянуто кожей и складывается впечатление, что из меня выгрызли какие-то важные куски. Но ещё хуже себя чувствую тогда, когда слышу в коридоре тихий плачь, а следом слова:

- Я квартиру продала. Всё, что было! Лишь бы её поднять… Понимаете, она одна у меня… Доктор, пожалуйста, помогите…

Мама переехала из трехкомнатной в однушку на выезде из города из-за моей реабилитации… Я не помню квартиру, но сам факт заставляет чувствовать себя ещё гаже. Это квартира, а не фиг пойми, что…

Господи, ну почему?!

В один из дней, когда разрешили вставать и ходить, держась за поручни, меня отправляют к гинекологу. Первичный осмотр при поступлении описан, но почему-то делают это ещё раз. Иду…

Спускаюсь в другой корпус, по коридору, где пахнет не хлоркой, а чем-то железным и одновременно ржавым... Фу, блин.

Доплетаюсь до кабинета и сразу внутрь. Я двигаюсь, но всё это пытки!

- Да, заходите, ложитесь.

Киваю, аккуратно прикрывая за собой дверь и да, взбираюсь на адово приспособление, именуемое креслом…

А дальше эта, с виду, вполне себе спокойная женщина-гинеколог переходит в режим команд:

- Расслабьтесь. Ниже. Ещё.

Расслабиться в таком положении может только мёртвый.

Холодный металл касается кожи. Вцепляюсь пальцами в подлокотники. Где-то внутри всё сжимается в тугой узел.

Заберите меня отсюда…

- Со мной… там… всё нормально? – спрашиваю, смотря в потолок.

Она промывает инструменты, снимает перчатки, ловко выкидывая их в мусорку и только отвернувшись к маленькой раковине, говорит:

- Жить будете. – и не успеваю я порадоваться, как слышу: - Есть следы старых травм.

Старых… Это конечно, странно, но не так жутко. Думаю я, пока в мою голову не врезается параноидальная мысль: «Господи, может, у меня там частей органов нет? Или что-то ещё…»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.