Ол Нау
Ты и я

Глава 1. Под серым небом

Англия.1952 год.

Над провинциальным городком висело глубокое серое небо – такое будто оно опустилось ближе к земле, чтобы внимательнее разглядеть всё, что творится внизу. Воздух содержал в себе влажность недавнего дождя: она оседала на рукавах, холодила щёки, делала дорожную пыль темнее. Вдоль улицы тянулся белый бетонный забор – ровный, высокий, около двух метров. Он выглядел сурово и молчаливо, как граница, которую не переходят без причины. На его фоне всё человеческое – особенно детское и подростковое – казалось ещё более уязвимым и заметным.

Земля под ногами была коричневой, тяжёлой от воды. На ней лежала листва – жухлая, коричневая и жёлтая. Тропинка рядом с дорогой выглядела темнее, чем обычно, и блестела от сырости. Вдалеке время от времени слышался шум редких автомобилей: они проходили по двухполосной мокрой дороге, оставляя за собой тонкий шорох шин по влажному асфальту.

Именно здесь разворачивалось действие.

Высокий худощавый подросток, лет шестнадцати, с обросшими кучерявыми коричневыми волосами, стоял, нависая над тем, кто был младше. У него было вытянутое лицо, крупные черты – особенно нос и густые брови, отчего выражение казалось ещё резче, ещё увереннее в собственной правоте. На нём была коричневая куртка, чёрные штаны; на ногах – чёрные кроссовки с белой отделкой, которые контрастировали с мокрой землёй и прилипшими к ней листьями.

Он поставил ногу на спину мальчишке лет двенадцати, лежавшему плашмя на животе. Тот был в чёрной кожаной куртке на вырост – плечи чуть шире, рукава будто просили ещё один год, чтобы сесть как следует. Чёрные штаны и чёрные ботинки дополняли его вид – аккуратный, собранный несмотря на то, что сейчас он был прижат к земле. У него была короткая, аккуратная стрижка тёмных волос; лицо, хоть со и следами грязи, сохраняло напряжённую решимость.

Он пытался отползти, сгибая руки и опираясь на локти, стараясь стряхнуть чужую ногу, вывернуться, выскользнуть из-под тяжести. Его дыхание было сбивчивым, в горле стояла горечь, но голос прозвучал ясно – упрямо, почти с презрением к самой ситуации:

– Нет у меня денег отстань от меня.

Сверху старший будто наслаждался тем, что может творить что вздумается безнаказанно. Его голос резал влажный воздух, а пальцы – длинные, сухие – ткнули в лежащего так, словно тот был обязанным подчиниться.

– Как нет денег? А кто только вчера говорил, что купил велосипед, а теперь утверждаешь, что нет денег. Это у меня должен быть такай велосипед. У меня! А не у тебя, – тыкал он пальцем в лежащего на земле кричащего, пытающегося высвободится юношу. Ты мне должен деньги отдавать! Это я должен катался на велосипеде, а ты дурака валяешь.

И он сильнее нажал ногой – не просто удерживая, а придавливая, подталкивая, словно проверяя, как далеко может зайти. Мальчишка на земле кряхтел, пытаясь вывернуться, и от усилия его слова выходили с натугой, но не становились слабее – наоборот, в них росла непокорность.

– Нету у меня денег и не будет никогда для тебя,– кряхтел и пытался высвободиться 12-летний подросток на земле,– Никогда ты от меня ни монетки не получишь, слышишь?

Высокий, долговязый подросток с вытянутым лицом, широкими бровями и крупным носом будто улыбнулся пусто и вызывающе. Под коричневой курткой теперь был виден бежевый свитер под горло – аккуратный, по моде того времени, плотной вязки, будто он старался выглядеть взрослее и благополучнее, чем было на самом деле. Но эта аккуратность не смягчала характера.

– Ну это мы ещё посмотрим, – долговязый подросток с вытянутым лицом в бежевом свитере под горло всё ещё одной ногой прижимал к земле юношу помладше.

Однако вскоре младшему удалось вывернуться. Рывок – и он выскользнул. Его чёрная куртка распахнулась, и белый джемпер под ней оказался весь в грязи – так же, как и остальная одежда. Он прихрамывал, но всё равно побежал – через дорогу, мокрую от дождя. Автомобили проходили редко: тёмный силуэт, блики на металле, ровный звук двигателя, будто безразличие мира, который не замечает подростковых проблем.

Перебежав на другую сторону, он ускорил шаги и старался идти как можно быстрее вдоль дороги по тропинке. Дыхание резало грудь, в колене отдавало болью, но он гнал себя вперёд, не давая страху взять верх.

Его догнали.

Удар в спину – резкий, неожиданно точный. Подсечка правой ногой – и он полетел вниз. Но даже падая, он успел перевернуться на спину и отползти от нападавших, затем тут же поднялся на ноги и обернулся к преследователям. В его движениях было больше достоинства, чем можно было ожидать от мальчишки, только что упавшего на мокрый асфальт в грязь.

Перед ним стояли несколько ребят примерно его роста и возраста. Возглавлял ватагу тот самый долговязый задира – на голову выше остальных, с кучерявыми обросшими волосами, будто ветер нарочно взъерошивал их, делая его ещё заметнее.

– Ну что, добегался? А я тебе говорил.

Кучка ребят помладше подбегала через дорогу, присоединяясь следом за высоким. Они сбивались в полукруг, ещё не понимая, чем закончится сцена, но уже чувствуя себя сильнее в толпе.

Юноша в чёрной куртке и белом замызганном джемпере поднялся, развернулся лицом к преследователям. И в нём не было испуга – напротив, он смотрел на потенциальных обидчиков прямо, словно не они гнали его, а он остановился сам, потому что так решил.

– Ну и что? Что ты мне сделаешь, а? Я тебе уже сказал, что у меня нет денег, – он хлопнул себя по карманам чёрной куртки и вывернул их, показав отсутствие даже мелких монет.

Пустые карманы – белёсая ткань, влажная от воздуха, – стали доказательством, которое невозможно было оспорить. Он сделал шаг, удерживая равновесие на больной ноге, и не отводил взгляда.

– Ну и что ты мне теперь скажешь когда видишь, что у меня ничего нет? Что сделаешь? Побьёшь?

Скучковавшиеся около задиры смотрели выжидающе на сценку противостояния. Их лица были разными – у кого-то сомнение, у кого-то привычка подчиняться лидеру, у кого-то жадное ожидание драки, чтобы потом рассказывать, как «всё было».

Мальчишка в кожаной куртке – той самой, что сидела чуть свободнее, чем хотелось бы, – вдруг поднял подбородок. Его голос стал твёрже, смелее, будто он не просто защищался, а возвращал себе своё право.

– Это ты! Ты мне должен денег дать! Которые ты у меня отбирал, – смело заявил юноша обладатель кожаной чёрной куртки,– это ты должен мне деньги отдать которые у меня отобрал, а не требовать с меня ещё больше, – зыркал он на кучерявого, который был выше на голову всех остальных ребят и на собравшихся за ним.

Он сделал паузу – такую, которая заставляет услышать тишину между словами. Затем бросил, уже не оправдываясь, а словно подводя черту:

– Ну а теперь – режьте меня, убивайте! Так вы хотели решить эту проблему безденежья? Нет у меня денег, как и у вас их тоже нет, – смело бросил он взгляд на преследователей.

И это сработало. В толпе будто что-то дрогнуло. Ребята потупили глаза и явно испытывали неловкость перед смелым парнишкой. Их взгляды метнулись вниз, к мокрой земле, к листьям, к носкам ботинок – куда угодно, только не в лицо тому, кто не испугался.

Он задрал голову слегка вверх – так что теперь смотрел в лицо самому старшему с кучерявыми обросшими волосами:

– Ну а теперь я пойду, если вопросов больше нет, – он отклонился и развернувшись побрёл прихрамывая не торопясь по тропинке.

Он уходил медленно, как человек, который не собирается бежать, даже если больно. И ватаге нечего было ответить: в итоге ребятня будто пристыженная не решилась идти за смельчаком.

Сырой ветер чуть тронул ворот его куртки. Белый джемпер был испачкан, колено ныло, спина помнила удар – но внутри, под всем этим, было другое: чувство, что он не отдал себя на растерзание.

– Ну и детвора нынче пошла – проходу не дают – денег им подавай, – бурчал недовольно юноша. А я им что, копилка свиная? Стоит разбить и все деньги посыпятся? Вот дурачьё-та.

Тропинка вывела его на асфальт тротуара, мокрый от дождя. Он прошёл по мокрой дорожке, свернул на отворотку, ведущую к небольшому светлому домику. Улица здесь была тише: меньше машин, меньше голосов. Дома стояли ровно, каждый со своим маленьким участком, где кусты и невысокие деревца держали на ветках остатки листьев. Провинциальная Англия была строгой, но аккуратной; даже в пасмурный день она казалась собранной, будто все здесь привыкли жить «как надо».

Сделав несколько шагов по отворотке, он оказался перед дверью одноэтажного деревянного домика, выкрашенного в светлый цвет. Белая дверь выглядела чисто и просто. Он открыл её и вошёл.

Светлая комната

За порогом был мир, который пах иначе: не влажной улицей и мокрой землёй, а домашним теплом, тканью, едой и человеческой заботой. Стены были оклеены белыми обоями с мелким рисунком цветочков – этот рисунок делал комнату мягче, уютнее, словно напоминал: даже в маленьком доме можно сохранить красоту.

По левую руку было окно. Оно пропускало ровный дневной свет – сероватый, но всё равно живой. Вдоль стены напротив входной двери располагались две кровати. Они стояли последовательно, аккуратно заправленные; на каждой – простое покрывало, которое держало форму и порядок. Справа от двери стоял письменный стол с удобным стулом – место, где учатся, пишут, строят планы. За столом возвышался коричневый деревянный шкаф для одежды. А дальше, за ним, помещался небольшой стол с кухонными принадлежностями и полками, где всё имело своё место: посуда, банки, простые продукты, какие бывают в доме, где считают деньги, но не считают любовь.

У дальнего торца, посредине между кроватью и кухонным столом, находилась железная белая газовая плита с духовкой – важная часть этой комнаты, ведь она одновременно была кухней, гостиной и сердцем дома.

В центре комнаты, у открытой дверцы шкафа, рядом с матерчатым мешком, стояла женщина. На ней была чёрная юбка и белая рубашка; поверх – вязаный расстёгнутый джемпер. Тёмные волосы до плеч обрамляли лицо с красивыми гармоничными чертами. Её звали Мэри. Она была из тех женщин, чья красота не кричит о себе, но остаётся в памяти: спокойный взгляд, аккуратные движения, достоинство в простоте. В её одежде угадывалась провинциальная Англия начала пятидесятых: практичность, аккуратность, уважение к себе даже в быту.

Она что-то собирала в тканевую сумку или перекладывала вещи – её руки работали быстро, привычно, как у человека, который умеет держать дом в порядке. Услышав шаги, она отвлеклась от домашней работы и мельком глянула на подростка.

– Джон, ты куда ходил что таким грязным вернулся? Посмотри на себя. Мне придётся всё это отстирать. Много сил и времени уйдёт на стирку, – выговаривала она юноше.

Слова были строгими – не жестокими, а заботливо-усталыми. Но в следующий миг её взгляд изменился. Она заметила раны. Поняла, что его избили. И строгость исчезла, будто её никогда не было.

Она тут же подошла к расстроенному юноше, вытерла большим пальцем грязь со щеки – движение было таким нежным, как будто она стирала не грязь, а саму боль. Затем обняла его за плечи и прижала к себе.

– Как же тебе досталось, – чуть наклонила она голову, прижавшись щекой к его шевелюре, – ничего, ничего это пройдёт надо только потерпеть и они отстанут. Ничего, ничего всё будет хорошо. Всё у нас наладится – вот увидишь.

Внутри Джона поднимались слёзы – жгучие, обидные. Но он сдерживался, чтобы не расстраивать мать. Он поднял голову и посмотрел ей в лицо, стараясь оставаться спокойным. И от её взгляда у него на душе стало теплее, будто там, где было холодно, вдруг зажгли маленький свет. Он даже чуть улыбнулся – скорее для неё, чем для себя.

– Мама, не волнуйся эти дохляки мне ничего не сделают – так, запачкали, слегка помяли. Но это пройдёт – вот увидишь всё наладится, всё будет хорошо.

Беспокойное лицо матери расслабилось. Она погладила его по голове – так, как гладят того, кто ещё ребёнок, но уже старается быть мужчиной.

– Ну а теперь давай поедим. Я уже поесть нам с тобой приготовила, а ты всё не идёшь – где-то пропадаешь. Всё уже остыло. Надо снова подогреть.

Она прошла к плите. Белая поверхность металла отражала свет. На правой конфорке стояла трёхлитровая зелёная эмалированная кастрюля – яркое пятно в сдержанном интерьере. Из кастрюли торчал алюминиевый черпак, и, помешивая еду, Мэри двигала им по кругу – спокойно и уверенно.

Запах супа наполнил комнату. Он был простым, домашним, но именно такие запахи остаются в сердце: они говорят о том, что тебя ждали.

Женщина налила большую тарелку супа, и юноша с удовольствием стал уплетать содержимое тарелки с куском хлеба. Он ел с большой охотой – с тем особым видом голода, который бывает у тех, кто много пережил за день и наконец оказался дома.

– Ну вот ты у меня какой, совсем взрослый стал, – гладила она его по голове, – скоро совсем вырастешь у меня.

Её голос был тихим и тёплым. Она довольная отложила небольшой кусок ткани, который использовала как тряпку, и вновь принялась перебирать и складывать вещи из мешка в шкаф. Дом жил: в нём шуршали ткани, тихо стучала ложка о тарелку, горел огонь под кастрюлей.

И среди всего этого, среди простоты и света, у Джона возникало чувство: несмотря ни на что, здесь его место.

Шли годы

Шли годы.

Тот подросток с грязным джемпером и болью в колене вырос в симпатичного молодого парня. В его облике появилась уверенность – не громкая, не показная, а ровная, как осанка человека, который научился держаться. Он всё так же жил в этом небольшом доме, где каждый предмет был знаком до мелочей, где свет из окна ложился на те же стены с белыми обоями и мелкими цветочками, где две кровати стояли вдоль стены напротив входа, а белая плита оставалась сердцем комнаты.

В тот день он сидел за столом и занимался уроками. На нём была белая вязаная кофта – аккуратная, тёплая, подходящая к прохладной английской погоде, чёрные джинсы и чёрные высокие ботинки. Его руки двигались уверенно: он держал карандаш, делал записи, перечитывал строки, сосредоточенно вглядывался в тетрадь. Лампа и дневной свет вместе создавали мягкое освещение, в котором всё казалось спокойнее.

Его мать после работы хлопотала в доме, заботясь о небольшой семье, которая состояла из неё и её сына. Она по-прежнему оставалась красивой и стройной женщиной. В её движениях чувствовалась усталость, но также – привычная собранность и желание, чтобы в их доме всё было правильно. Она умела держать быт не как тяжёлую обязанность, а как тихую форму любви.

– Мама у меня завтра контрольная, – отвлёкся парень от тетрадки постукивая вертикально карандашом по столу, – не могла бы ты мне не мешать и посидеть спокойно, чтобы я не отвлекался.

Он говорил без грубости, но с тем новым оттенком самостоятельности, который приходит с возрастом. Он не просил разрешения быть взрослым – он уже им становился. Мэри остановилась, прислушалась, и в её взгляде промелькнуло понимание: он не отталкивает её, он просто учится держать границы, учится отвечать за себя.

– А, хорошо, тогда я к соседке сбегаю – там у неё свои дела с ней обговорим, а ты пока позанимайся сынок, хорошо?

Парень кивнул и вновь повернувшись к тетрадке стало усердно заниматься. Его карандаш оставлял на бумаге ровные линии, будто он строил будущее из простых знаков и аккуратных букв.

Его мама, прихватив плащ и шляпу, открыла входную дверь и, ещё раз глянув на сына, вышла. Плащ сидел на ней аккуратно, шляпа добавляла собранности – так выглядели женщины той эпохи: даже в повседневности они старались держать форму, быть опрятными, нести себя с достоинством. Дверь закрылась, и в комнате стало тише – только шорох страниц, стук карандаша, и далёкие звуки улицы.

Свет радости

На следующий день входная дверь дома распахнулась, и на пороге появился парень – в белом свитере, чёрных джинсах, чёрных ботинках. На щеках у него был румянец от прохладного воздуха, глаза сияли так, будто в них отражался солнечный день, даже если за окном всё ещё было пасмурно.

Он был очень доволен и светился от радости.

– Мама, мама посмотри я всё сдал! Мне поставили отлично, – он победно держал в правой руке тетрадку демонстрируя свои достижения.

Тетрадка в его руке выглядела почти как трофей – не из тщеславия, а из того чувства, когда ты наконец доказал себе, что можешь. Внутри этих страниц были часы труда, усилие, выдержка – всё то, что растит человека.

Встретившая его женщина тоже радовалась его успехом и была счастлива за него. Её лицо озарилось, будто в комнате стало светлее. Она шагнула к нему, не скрывая гордости, и обняла – крепко, по-настоящему, как обнимают того, ради кого держались все трудные дни.

– Какой же ты у меня всё-таки замечательный сын. Такое сокровище как ты ещё поискать, – обнимала она только что переступившего порог уже вымахавшего почти выше её на голову сына.

Комната, в которой были две кровати, стол, шкаф, кухонный уголок и белая плита, теперь словно наполнилась особым светом – не от лампы и не от окна, а от их радости. Это был их маленький мир, их убежище, их дом, где каждое усилие замечали, каждую боль принимали, каждую победу делили на двоих.

Залитая светом, счастьем и радостью комната была спокойным миром для них двоих.

Глава 2. Весенний двор школы

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.