# Альфонс и его дамы

Лара Читай

Я не альфонс. Альфонс паразит. Он берёт. Я инвестор. Я вкладываю время, внимание, тщательно откалиброванные эмоции. И получаю дивиденды: защиту, статус, информацию, деньги. Я создал идеальную экосистему, где каждая девушка считает себя единственной, а я центром её вселенной.

Но система дала сбой. Началось падение. Арест. Шок. Первые допросы. Мать в слезах. Приговор. Брутальный, уверенный в себе инвестор сломлен.

Одна ошибка и ты в тюрьме, а не на вершине успеха.

## Глава 1

Глава 1. Активы и пассивы


Солнечный луч, упрямый и наглый, скользит по обнаженной спине Алисы. Он золотит каждый выступ позвонка, тонет в ложбинке у основания шеи, которую я сейчас чувствую губами. Она издает короткий, сдавленный звук – не то стон, не то вздох – и вжимается в шелк простыней. Ее спальня пахнет дорогим парфюмом, пылью на книжных корешках и едва уловимым, но знакомым ароматом папиного влияния: ее отец, декан, чувствуется даже здесь, в этой полутемной комнате с зашторенными окнами.

Я веду рукой по ее боку, чувствуя под пальцами дрожь. Неторопливо, расчетливо. Каждое прикосновение – это не порыв. Это пункт плана. Ее кожа горячая, почти обжигающая, но мой мозг холоден. Я считаю. Семь минут нежности. Три – более грубого, требовательного внимания. Она любит, когда ее покоряют, но с намеком на восхищение. Игра в непослушную принцессу, которой, в глубине души, нравится, когда ее ставят на место.

– Мирон… – ее голос хриплый, губы ищут мои.

Я позволяю ей поцелуй, но углубляю его, забирая инициативу. Мои пальцы вплетаются в ее распущенные каштановые волосы, мягко оттягивая голову назад. Она замирает, глаза широко открыты, в них вспыхивает тот самый огонь – смесь страха, азарта и полного подчинения.

– Тише, – говорю я, и слово звучит как приказ, обернутый в бархат. – Я не закончил.

Она покорно опускает веки. Ее доверие – плотное, осязаемое – висит в воздухе комнаты. Я пью его, как дорогой коньяк. Это – мое топливо.

Пока мое тело занято Алисой, часть сознания, словно отдельный чистый процессор, ведет учет.


«Актив Алиса: дочь декана экономического факультета.

Плюсы: абсолютная защита в учебе, доступ к закрытым базам, билет на все закрытые университетские мероприятия, статус «проверенного парня» в глазах профессуры.

Минусы: требует много внимания, ревнива, папина дочка с зачатками истерики.

Текущая задача: уговорить отца замолвить слово за меня на предстоящем конкурсе именных стипендий. Вероятность успеха: 97%»


Ее руки цепляются за мои плечи, ногти впиваются в кожу. Я знаю этот жест. Она близко. Я ускоряю ритм, мое дыхание становится прерывистым – искусно сымитированная страсть. Я наблюдаю за ней, как хирург за монитором. Вот она зажмурилась, губы приоткрылись, шея вытянулась в дугу. Я ловлю ее пик, синхронизируюсь с ним, издаю низкий стон ей в ухо. Идеальное исполнение.


Она обмякает подо мной, тяжело дыша. Я задерживаюсь на секунду, целую ее в висок – жест нежности, который она обожает, – потом мягко отстраняюсь и встаю с кровати.

– Ты куда? – ее голос слабый, обиженный.

– Работа, – говорю я, уже подбирая с кресла свои джинсы. – Не могу все время развлекаться. Проект по финансовому анализу горит.

– В воскресенье? Папа мог бы…

– Я должен заработать это сам, Алис, – перебиваю я ее, надевая рубашку. Мой голос тверд, наполнен благородной решимостью. – Ты же меня понимаешь. Я не хочу, чтобы кто-то думал, что я чего-то добиваюсь через тебя.

Это ловушка, в которую она попадается каждый раз. Ее глаза смягчаются. В них вспыхивает гордость – за меня, за мое мнимое упрямство. Она верит, что я отталкиваю протянутую руку ее отца из принципа, а не потому, что куш будет гораздо крупнее, если я проявлю «независимость». Ее отец это ценит. И предложит сам.

– Ладно, – она тянется за халатом. – Но пообещай, что заглянешь вечером. Папа хотел поговорить с тобой о макроэкономике.

– Обещаю, – говорю я, уже застегивая ремень. Подхожу к кровати, наклоняюсь, целую ее в макушку. Она ловит мою руку, прижимает ладонь к щеке. Ее доверие – липкое, сладкое. Оно обволакивает меня. Мне почти физически приходится отрывать пальцы.

В прихожей я ловлю свое отражение в огромном зеркале в золоченой раме. Высокий, подтянутый, с правильными, чуть жестковатыми чертами лица. Волосы, еще влажные, падают на лоб. Взгляд серых глаз холодный, оценивающий. Я проверяю «упаковку». Все в порядке. Ни тени усталости, разве что легкая, пикантная бледность. Следы ее помады на шее. Я смахиваю их краем рукава.

Выходя из их квартиры в престижном доме в центре, я вдыхаю полной грудью. Воскресное утро. Город просыпается. У меня в кармане вибрирует телефон. Я достаю его. Сообщение от Полины: «Съемка в лофте задерживается. Модель опаздывает. Приезжай, соскучилась. И нужен твой взгляд на свет».

Я быстро печатаю, двигаясь к парковке, где ждет серая Audi A4 – не моя, конечно, но ключи от нее у меня в кармане уже три месяца.


«Актив Полина: блогер-миллионник.

Плюсы: доступ к тусовкам, дорогим вещам, пиар, создание нужного имиджа («успешный молодой предприниматель Мирон»).

Минусы: живет в режиме сторис, требует постоянного присутствия в ее виртуальной жизни, эмоционально нестабильна».


«Через час, солнце. Держись», – отправляю я и откладываю телефон.


На машине Алисы я еду через весь город в бывший промышленный район, где Полина снимает свой очередной «безумно атмосферный» лофт для контента. Пока еду, проматываю в голове остальные вкладки.


«Актив Вероника. Юрфак. Отец – следователь. Вечером у нас запланирована «учеба» в библиотеке. Ей нужна помощь с экономикой для междисциплинарного курса, а мне – ее острый юридический ум для проработки одной мелкой, но щекотливой схемы с мерчем от ивентов Полины. Все в рамках закона, конечно. Пока что».


«Актив Лика. Скромная гений-программистка из общаги. Вчера закончила для меня черновой вариант алгоритма для той самой курсовой. Молча, без лишних вопросов. Ее преданность – тихая, собачья. Ее нужно поощрить. Просто обнять, сказать «спасибо» и погладить по волосам. Для нее это дороже любой суммы».


«Актив Марина. Галеристка, наследница. Она сейчас в Лондоне на выставке. Присылала фото утреннего кофе с видом на Темзу. С ней разговор – только вечером, по видео, когда Алиса будет занята с отцом».


Я паркуюсь у кирпичного здания фабрики. Ловлю себя на том, что выравниваю дыхание. С Алисой я был доминирующим, но заботливым. С Полиной нужно быть другим – легким, немного циничным, чуть отстраненным, но восхищенным ею. Арт-директор ее жизни.

Поднимаюсь на лифте. Дверь в лофт открыта. Внутри хаос: светоотражатели, стойки с одеждой, фотоаппаратура. И в центре – Полина. В шелковом халате, с идеальным макияжем для «только что проснувшейся» съемки. Она видит меня, и ее лицо расцветает улыбкой, которую я видел у полумиллиона подписчиков. Искренней. Для меня.

– Наконец-то! – она падает мне на шею, и я ловлю знакомый аромат дорогой туалетной воды с нотками грейпфрута. Совсем другой, чем у Алисы. – Он просто убил весь свет! Смотри, тут тени…

Я позволяю ей поволочь себя, киваю, делаю дельные замечания, ловлю на себе взгляд задержавшейся модели – долгий, заинтересованный. Полина замечает это. Ее пальцы чуть сильнее впиваются в мой локоть. Ревность. Еще один рычаг управления.

Я смотрю на ее профиль, на идеальные кадры, которые рождаются вокруг нас, и чувствую прилив холодного, чистого удовлетворения. Все под контролем. Каждый актив работает. Каждый пасси… нет, не пассив. Эти девушки – не пассивы. Они – двигатели. А я – архитектор этой идеальной, сложной, вращающейся вокруг меня системы. Сеть надежна. Я в безопасности. Я на вершине.


Процессор в моей голове тихо щелкает, занося новый факт: «Интервал между Алисой и Полиной: 42 минуты. Эмоциональный переход выполнен успешно. Система стабильна».

## Глава 2

Глава 2. Теорема Лики


Лофт Полины оглушает меня какофонией цвета и звука. После тихой, пахнущей старыми книгами спальни Алисы это как прыжок в ледяной, шипучий энергетик. Полина болтает без остановки, ее слова – быстрые, острые, как щепки от разрубленного льда: «бренд», «вовлеченность», «сторис», «челлендж». Я киваю, вставляю в нужных местах: «Креативно», «Это выстрелит», «Твой лучший контент». Мои фразы – как точно рассчитанные инъекции адреналина прямо в ее самолюбие.

Модель, длинноволосый хрупкий парень, смотрит на меня с немым вопросом. Кто этот тип в идеально сидящей рубашке, который одним взглядом заставил капризную Полину успокоиться? Я ловлю его взгляд и слегка, почти невидимо, отдаю подбородком. Жест, не оставляющий сомнений: «Ты – рабочий реквизит. Я – здесь своя атмосфера». Он отводит глаза.

– Мирон, смотри! – Полина тычет мне в телефон экраном. На нем графики. – Взаимодействие после вчерашнего поста упало на семь процентов! Это провал!

В ее голосе – настоящая, истеричная боль. Для нее это – конец света. Для меня – фоновая статистика.

– Не провал, – говорю я, беру телефон из ее рук. Мой палец скользит по экрану. Я изучаю цифры не как блогер, а как экономист. – Ты просто попала не в ту демографику в это время суток. Вечерняя аудитория хочет гламура и драмы. Устойчивое развитие оставь для утра вторника. Это не падение вовлеченности. Это – уточнение целевой группы.

Она смотрит на меня, как на оракула. Ее паника сменяется обожанием. Ей нужен не парень, а директор, который разбирается в ее хаосе.

– Правда? – она хватает меня за запястье.

– Конечно, – я улыбаюсь, и эта улыбка – чистый продукт, отшлифованный до блеска. – Ты гений, Поля. Просто даже гениям нужен иногда взгляд со стороны. Давай закончим съемку, а потом я помогу тебе переупаковать историю.

Она кивает, ожившая, и кричит что-то визажисту. Я отхожу к окну, за которым простирается унылый индустриальный пейзаж. Время – 13:47. Через тринадцать минут мне нужно быть в пути. Следующая точка – общежитие №7, корпус Б. «Актив Лика».

Мой телефон вибрирует. Сообщение от Вероники: «Библа. 16:00. Не опаздывай. Принесешь тот отчет по кейсу? И кофе. Черный, как твоя совесть.)»

Я усмехаюсь. Ее тон – ее фирменный знак. Деловой, с колючкой. С ней нельзя быть ни доминирующим, как с Алисой, ни вдохновляющим, как с Полиной. С Вероникой нужно быть… равным. Партнером по преступлению, даже если преступление пока – лишь теоретическое обсуждение серых зон в налогообложении товаров от брендов.

«Отчет будет. Кофе – американо, да? Без совести, просто крепкий», – отправляю я и выхожу из лофта, бросив Полине воздушный поцелуй. Она ловит его и прижимает к губам. Картинка идеальна для ее сторис, которые она, не сомневаюсь, уже монтирует в голове.

Дорога до общаги занимает двадцать минут. Я паркую Audi не на виду, а за углом. Лика не любит внимания. Ее мир – это экран ноутбука, термос с чаем и тишина. Ее комната в блочном общежитии – аскетична до боли: застеленная армейским способом кровать, стол, заваленный проводами и техникой, которую она собирает и разбирает, как другие – пазлы. И книги. Много книг по кибернетике, криптографии, высшей математике.

Она открывает дверь на мой стук. Маленькая, в мешковатом свитере, в огромных очках, съехавших на кончик носа. Ее волосы, цвета воронова крыла, собраны в небрежный пучок. Она не улыбается, но ее карие глаза за стеклами очков загораются крошечной искрой.

– Привет, – бормочет она, отступая, чтобы впустить меня.

– Привет, гений, – говорю я, и мой голос становится другим. Теплее. Мягче. Без бархатной властности, без легкой иронии. Здесь я – простой, почти братский. Я протягиваю ей бумажный пакет. – Принес глинтвейн. Безалкогольный. Греет.

Она берет пакет, и наши пальцы касаются на долю секунды. Она краснеет. Ее реакция – чистая, неиспорченная, как исходный код. Ее доверие – самое ценное, потому что оно не куплено подарками или статусом. Оно завоевано… вниманием. Тем, что я, якобы, «вижу» в ней больше, чем просто ботаника.

– Спасибо, – шепчет она. – Алгоритм… я доделала. Он обучается быстрее, чем я предполагала.

Я подхожу к ее ноутбуку. На экране бегут строки кода – зеленые, черные, монотонные. Для меня это магия. Для нее – простая работа.

– Ты – волшебница, Лик, – говорю я, кладя руку ей на плечо. Она замирает, как птичка под ладонью. – Без тебя я бы с этим курсачом пропал. Все списывают у кого-то, а у меня – эксклюзивная AI-модель для прогнозирования. Спасибо.

– Пустяки, – она отводит взгляд, но ее щеки горят еще ярче. – Мне… интересно было.

Я знаю, что ей не нужны деньги. Ей нужны признание и мое присутствие. Я провожу с ней сорок пять минут. Смотрю, как работает ее программа, задаю наивные, как ей кажется, вопросы, над которыми она терпеливо смеется. Я позволяю ей быть экспертом. Позволяю ей учить меня. Это – ее валюта.

Когда наступает время уходить, я вижу тень на ее лице.

– Мне надо бежать, – говорю я с сожалением, которого на 80% не чувствую. – Работа. Знаю, что снова прошу невозможного, но… у меня тут одна идея по оптимизации кода. Для скорости. Не могла бы глянуть, когда будет время?

Я протягиваю ей флешку. Это не задание. Это – приглашение в наш общий, тайный мир. Она берет ее, как святыню.


– Конечно, Мирон. Всегда.

На пороге я оборачиваюсь и, будто спонтанно, обнимаю ее. Коротко, по-дружески. Она пахнет паяльной кислотой, чаем и чистотой. Ее тело напрягается, потом тает в этом объятии на долю секунды.

– Ты – лучшая, – говорю я ей прямо в ухо и выхожу.

В коридоре общежития я выравниваю дыхание. Эмоциональный переход: из яркого, шумного мира Полины в тихую, стерильную вселенную Лики завершен. Успешно. Но внутри, где-то в самой глубине, где спрятан настоящий я, возникает микроскопическая трещина. Лика… она другая. Она не актив в чистом виде. Она… искренняя. И эта искренность – слабое место. Не ее. Мое.

Я отгоняю мысль. Слабость – это роскошь, которую я не могу себе позволить.

Время – 15:12. До встречи с Вероникой сорок восемь минут. Еще есть время заехать домой – в съемную однушку на окраине, которую ни одна из них не видела. Мое истинное логово. Место, где я могу снять все маски и просто быть собой. Холодным, расчетливым архитектором, который только что проверил и укрепил еще один узел в своей сети.

За рулем Audi я ловлю свое отражение в зеркале заднего вида. Лицо спокойное, уверенное. Но в глазах, если приглядеться, плавает легкая усталость. Не физическая. Метафизическая. Стоимость постоянной трансформации.

Процессор в голове выдает свежий отчет: «Актив Лика: эмоциональная связь усилена. Задание принято. Риск низкий. Вероятность сбоя – 0.5%. Причина: искренняя привязанность субъекта».

0.5%. Допустимая погрешность.

Я завожу двигатель. Следующая остановка – библиотека. Игра в равных с Вероникой. Пора переключаться.

## Глава 3

Глава 3. Полировка инструмента


Между визитом к Лике и встречей с Вероникой есть окно в сорок минут. Нельзя приходить к дочери следователя с запахом общежитского чая и в рубашке, на которой, если приглядеться, осталась полустертая помада Полины цвета «красный авантюрин». Внешний вид для Мирона – это функционал. Защитный цвет, точная мимикрия, чистота инструмента перед работой.

«Шик» – не просто салон. Это территория, где пахнет деньгами, приглушенной классической музыкой и легким цинизмом. Он стоит на пересечении бульвара и тихой, вымощенной плиткой улочки. Стеклянная витрина матовая, название выгравировано минималистичным шрифтом. Никаких навязчивых акций, девочек в розовых халатах. Здесь все в черном, сером и оттенках бетона.

У меня нет записи. У меня есть имя. Мирон Воронов не записывается. Он появляется.

Паркую Audi в паре кварталов, иду пешком. Уверенной, но не спешащей походкой. Я не клиент, я – часть ландшафта. Дверь открывается беззвучно. Внутри – просторный холл с низким диваном и кофейным столом из цельного дуба. В воздухе витает аромат бергамота и сандала.

За стойкой – администратор, Анастасия. За тридцать, безупречный вид, взгляд, оценивающий стоимость часов на руке посетителя быстрее любого сканера. Она видит меня, и каменное выражение ее лица смягчается на полградуса.

– Мирон, здравствуйте, – ее голос – бархатный контральто. – Как всегда, к Даниле?

– Здравствуй, Настя. Да, к нему, – киваю я, сбрасывая легкую куртку. Она принимает ее без слов, вешает в скрытую за панелью гардеробную. – Есть окно?

– Для вас – всегда, – она скользит пальцем по планшету. Ее улыбка профессиональна, но в глазах – искра любопытства. Я – загадка для нее. Молод, не из их круга по рождению, но ведет себя так, будто владеет этим местом. Я не флиртую с ней, не хвастаюсь. Я просто есть. И плачу наличными, без скидок. Это вызывает уважение. – Данила через пять минут. Пойдемте в зону ожидания, или предпочтете кресло у мойки?

– Кресло, – говорю я и следую за ней по коридору, устланному мягким ковром, поглощающим шаги.

«Шик» – это мой штаб по техническому обслуживанию. Волосы – у Данилы, единственного барбера в городе, который понимает, что мне нужно не «модно», а «безупречно и незаметно». Кожа – у косметолога Вики, которая за закрытыми дверями кабинета убирает следы бессонных ночей и легкую пигментацию, оставшуюся от подросткового акне. Маникюр – строгий, мужской, у немой девушки-мастера, которая никогда не задает лишних вопросов.

Сейчас – только Данила. Стрижка и легкая укладка.


Он ждет меня у своего кресла, зеркала в позолоченной раме и полок с инструментами, похожими на хирургические. Данила, лет сорока, с ироничными глазами и руками пианиста.

– Мирон-джентльмен, – протягивает он руку для дружеского рукопожатия. Мы не друзья, но у нас есть взаимное уважение профессионалов. Он ценит мой вкус и щедрые чаевые. Я ценю его молчаливость и умение. – На машинке или ножницами?

– Только ножницы, Дан. Ты знаешь. Просто освежить форму.

Я сажусь в кресло. Он накидывает на меня черную мантию. Его пальцы быстро, уверенно пробегают по моим волосам, оценивая структуру, длину.

– Напряженная неделя? – спрашивает он нейтрально, беря в руки расческу и ножницы. Начинается танец: щелчок ножниц, падающие темные пряди.

– Как обычно, – отвечаю я, глядя на свое отражение. Лицо под софитами кажется чуть бледнее, чем есть на самом деле. Я вижу в зеркале, как в салон заходит еще один клиент – мужчина лет пятидесяти, в дорогом, но безвкусном пальто. Он бросает на меня беглый взгляд, но я уже опустил глаза, изучая узор на персидском ковре под ногами. Быть незаметным – иногда лучшее, чем быть замеченным.

– Много девушек, наверное, – говорит Данила, и в его голосе нет любопытства, только констатация. Он видел, как меняются от месяца к месяцу ароматы, которые я иногда неуловимо приношу с собой. Дорогие, разные. Он все понимает. И молчит.

– Достаточно, – улыбаюсь я уголком губ. Это наш ритуал. Он позволяет себе одну легкую провокацию за визит. Я позволяю.

Ножницы щелкают, срезая миллиметр за миллиметром. Это медитативный процесс. Пока Данила работает, я мысленно прокручиваю предстоящий разговор с Вероникой. Нужно подготовить аргументацию. Предложить ей не просто помощь с экономикой, а… партнерство. Осторожно. Ее отец – следователь. Ее ум – острый, подозрительный. Она не купится на красивую историю. Ей нужны логика, выгода и минимальный риск.

– Ты сегодня какой-то… собранный, – замечает Данила, отходя, чтобы оценить симметрию. – Деловая встреча?

– Можно и так сказать, – киваю я. – С дочерью одного важного человека. Нужно выглядеть… надежно.

– Ага, понятно, – бормочет он, возвращаясь к работе. – Значит, не джентльмен-плейбой, а серьезный молодой перспективный экономист. Будет сделано.

Он меняет насадку на машинке, чтобы обработать виски и затылок. Жужжание аппарата заглушает тихую музыку. Я закрываю глаза. На мгновение отключаюсь. Вспоминаю утро: Алисины стоны, горячую кожу под пальцами. Потом – кислотный запах пайки в комнате Лики. Резкий переход. Как между кадрами в плохо смонтированном фильме. Но я – и режиссер, и монтажер. Я должен обеспечить бесшовность.


– Готово, – голос Данилы возвращает меня в реальность.

Я открываю глаза. В зеркале – я, но отполированный. Волосы идеально уложены, ни одной выбивающейся прядки. Линия стрижки подчеркивает скулы, делает взгляд еще более пронзительным. Данила сдувает невидимые соринки с шеи мягкой кистью, потом втирает каплю масла для волос – аромат древесины и мяты.

– Идеально, – говорю я, вставая. Достаю из кармана джинсов свернутую пачку купюр, отсчитываю сумму, вдвое превышающую прайс. Кладу на полку среди флаконов. – Спасибо, Дан.

– Всегда рад, – кивает он, замечая чаевые, но не комментируя. – Удачи с важной дочерью.

Выхожу из его кабинета. В холле замечаю ту самую девушку-мастера по маникюру. Она сидит за своим столиком, склонившись над журналом. Я ловлю ее взгляд и делаю едва заметный жест – указательным пальцем проводя по ногтю другой руки. Она молча кивает. Через три дня, перед встречей с отцом Марины, который вернется из Лондона, мне понадобится и ее услуга. Все по графику.

Настя у стойки вручает мне куртку.

– До следующего раза, Мирон.

– До следующего, Настя.

Я выхожу на улицу. Вечерний воздух прохладен. Я достаю телефон. Пишу Веронике: «Выдвигаюсь. Кофе беру. Готовь свои острые коготки».

Ответ приходит почти мгновенно: «Когти точила. Жду. Место в дальнем углу, у окна на внутренний двор. Тихо».

Я направляюсь к Audi, но не сажусь сразу. Останавливаюсь у витрины соседнего бутика, делая вид, что разглядываю одежду. На самом деле смотрю на свое отражение в стекле. Новый Мирон. Собранный. Чистый. Лишенный следов утра, общежития, парикмахерской. Инструмент готов к тонкой работе.

Внутри все спокойно. Усталость растворилась, сменившись холодной концентрацией. Вероника – не эмоция. Она – вызов, шахматная партия. Нужно быть на уровне.

Сажусь в машину, завожу двигатель. Включаю подкаст на английском о международном налоговом праве. Фон для вхождения в роль. По дороге заезжаю в кофейню, где знают мой заказ: двойной американо в термокружке, черный, без всего.

Процессор в голове выдает финальный чек-лист перед миссией: «Внешний вид: оптимален. Аргументация: готова. Цель: закрепить статус равного партнера, прощупать возможность расширения сотрудничества на область «серых» юридических консультаций. Риск: средний (субъект обладает высоким интеллектом и связями). Страховка: детали реального кейса (мерч от ивентов Полины) чисты, проверила Лика.»

Кофе в подстаканнике, стрижка Данилы, холодный ум. Я готов. Сеть должна расширяться. И Вероника – ключевой узел в ее юридической части. Пора приступать к вербовке.

## Глава 4

Глава 4. Шахматы в глухом углу


Библиотека им. Салтыкова-Щедрина – не просто хранилище книг. Это готическое чудо из темного кирпича с лабиринтами читальных залов, винтовыми лестницами и вечным запахом старых фолиантов и пыли. Я нахожу дальний угол на втором этаже, как и просила Вероника. Здесь, за высокими стеллажами с архивными подшивками журналов, стоит одинокий стол у узкого окна, выходящего в замкнутый кирпичный колодец двора. Тусклый вечерний свет еле пробивается сквозь грязное стекло.

Она уже здесь. Сидит, сгорбившись над толстой книгой в синем переплете – «Уголовно-процессуальный кодекс РФ». Рядом – стопка конспектов, исписанных ее размашистым, агрессивным почерком. В ее ухе – один беспроводной наушник. Она не смотрит на меня, когда я подхожу, но я вижу, как напряглись мышцы ее спины под простой черной водолазкой.

Ставлю термокружку с американо перед ней на стол. Звук глухой, тяжелый.

– Твой яд, фрейлин, – говорю я, сбрасывая куртку на соседний стул.

Она медленно поднимает глаза. Карие, с янтарными бликами, острые, как скальпели. Ни тени улыбки.

– Опоздал на четыре минуты, – констатирует она, откладывая кодекс. – Я начала сомневаться, что твоя совесть все же материальна и застряла в пробке.

– Совесть – понятие процессуальное, а не материальное, – парирую я, садясь напротив. – Ее нельзя опоздать. Можно лишь не успеть предъявить к сроку. Кофе – вещественное доказательство моих благих намерений.

Уголок ее рта дрогнул. Почти улыбка. Почти.

– Благими намерениями вымощена дорога в мою зачетку с тройкой по экономике, – говорит она, открывая кружку и делая глоток. Ее лицо не меняется. Крепость кофе, похоже, ее устраивает. – Ну что, гений финансовых пирамид? Где твой отчет? И где мое спасение от этих… макроэкономических химер?

Достаю из сумки распечатанные листы – тот самый кейс по оптимизации логистики для условной компании. Чистая, почти стерильная работа, которую я сделал сам, без помощи Лики. Для Вероники – только легальное.

– Вот, – кладу перед ней. – Разжевано до состояния пюре. Основные формулы, графики, выводы. Твой вариант – подставить данные из своего условного дела о… скажем, о нецелевом использовании бюджетных средств в муниципальном театре. Звучит солидно и попадает под твою специализацию.

Она хватает листы, ее глаза быстро бегут по строчкам. Я наблюдаю. Она читает иначе, чем Лика. Та погружается в код, как в медитацию. Вероника – сканирует, выискивает слабые места, лазейки.

– Неплохо, – наконец, изрекает она, откладывая отчет. – Структура логичная. Но выводы слишком прямолинейны. Жизнь, а особенно бюджетные деньги, любит кривые пути. Нужно добавить параграф про возможные злоупотребления при закупках и как их замаскировать под оптимизацию.


Я присвистываю тихо. Вот она – ее натура.

– То есть, тебе не просто сдать работу. Тебе нужно блеснуть цинизмом?

– Нужно продемонстрировать понимание предмета в его естественной, грязной среде обитания, – поправляет она, и в ее глазах вспыхивает азарт. Она достает ручку и начинает что-то быстро править на полях моего безупречного отчета. – Папа говорит: «Хочешь поймать вора – думай, как вор». Я хочу не сдать, я хочу получить «отлично». А для этого нужно показать, что я мыслю на шаг впереди среднестатистического вора. Или экономиста.

Я откидываюсь на стуле, изучаю ее. Она не красива в общепринятом смысле. Резкие черты, прямой нос, тонкие губы, которые редко улыбаются. Но в ней есть магнитная сила. Сила ума, почти физическая.

– Говоря о ворах и их мышлении… – начинаю я осторожно, разглядывая узоры на деревянной столешнице. – У меня есть один… гипотетический вопрос.

– Гипотетические вопросы – моя специальность, – говорит она, не отрываясь от правок.

– Допустим, есть человек. Он организует мероприятия. На них продается мерч – футболки, значки, прочее. Все легально, налоги уплачены. Но наличная выручка… она немаленькая. И хочется ее как-то… легализовать для личных нужд, минуя лишние взгляды. Гипотетически.

Ее ручка замирает. Она медленно поднимает голову. Теперь ее взгляд – не скальпель, а рентген. Он просвечивает меня насквозь.

– Гипотетически, – повторяет она, растягивая слово. – И этот гипотетический человек – не ты, конечно.

– Конечно, нет. Я просто интересуюсь правовой стороной. Для общего развития.

Она откладывает ручку, складывает руки перед собой. Поза следователя на допросе.

– «Минуя лишние взгляды» – это криминальная формулировка, Воронов. Легализация – это отмывание. Статья 174 УК РФ. Гипотетическому человеку нужен не экономист, а адвокат. Или очень хороший бухгалтер с пониженной социальной ответственностью.

– А если сумма небольшая? И если есть, скажем, ИП, через которое можно провести эти деньги как оплату за… консультационные услуги? – настаиваю я, сохраняя легкий, почти игривый тон. – Опять же, гипотетически.

Она смотрит на меня долго. В тишине угла слышно только шуршание ее пальцев по бумаге.

– Гипотетически, – говорит она наконец, – схема примитивная. Выглядит как серая зона, но при желании ее можно раскрутить как отмывание. Риски: контрагент (тот самый ИП) может оказаться ненадежным. Налоговая может заподозрить мнимую сделку, особенно если «консультационные услуги» ничем не подтверждены. И самое главное – если у твоего гипотетического человека есть хоть один недоброжелатель, который намекнет в нужную инстанцию… – Она делает паузу, ее взгляд становится еще острее. – Ты уверен, что тебе нужно это «общее развитие», Мирон? Оно пахнет большими проблемами.

В ее голосе нет осуждения. Есть предупреждение. И интерес. Чисто профессиональный.

– Знание – сила, Вероника. Я просто изучаю ландшафт, – пожимаю я плечами. – Спасибо, что просветила. Возвращаемся к твоим химерам?

Мы возвращаемся к макроэкономике. Но атмосфера изменилась. Между нами протянулась невидимая нить – нить общего, пусть и гипотетического, риска. Она объясняет мне нюансы монетарной политики, а я ловлю себя на мысли, что анализирую ее уже не как «актив», а как… союзника? Потенциально опасного союзника.

Через час она закрывает последний конспект.

– Ладно, сойдет. Спас меня от позора. Теперь я хотя бы понимаю, о чем буду нести на семинаре.

– Всегда рад помочь блюстительнице будущего правопорядка, – улыбаюсь я.

– Блюстительнице? – она фыркает, собирая вещи. – Я скорее… системный аналитик. Мне интересно, как система ломается. И как ее можно починить. Или сломать так, чтобы не попасться.

Она встает, натягивает косуху. Смотрит на меня оценивающе.

– Ты сегодня какой-то… отполированный, Мирон. Стрижка свежая. К тебе не пристанет соринка. Прямо как… как свидетель на суде, которого готовили к выступлению хорошие адвокаты.

Ледяная игла проходит по моему позвоночнику. Она слишком наблюдательна.

– Просто уважаю твое время и профессионализм, – говорю я, тоже вставая. – С тобой нельзя приходить в чем попало.

– Лесть? – она поднимает бровь.

– Констатация факта.

– Принимается. До скорого, гипотетический экономист.

Она разворачивается и уходит между стеллажами, ее шаги гулко отдаются в тишине. Я остаюсь один в полумраке угла. Разговор про мерч не дал практических решений, но дал нечто большее – понимание границ. И ее интерес. Она не отшатнулась. Она анализировала.

Процессор в голове обновляет статус: «Актив Вероника: переход от нейтрального контакта к потенциальному соучастию в обсуждении «серых» схем. Уровень риска повышен до «высокий». Вознаграждение: юридическая экспертиза, возможное прикрытие. Требуется осторожность. Следующий шаг – предложить реальный, мелкий, но «грязный» кейс для анализа».

Я смотрю в грязное окно на кирпичную стену. В отражении вижу свое лицо – отполированное, безупречное, холодное. Свидетель, которого готовили хорошие адвокаты. Она была права. Но она не знала главного: я не свидетель. Я – архитектор дела. И каждый разговор, каждая встреча – это кирпичик в стене, которая должна защитить меня от всего. Даже от таких проницательных, как она.


До звонка Марине из Лондона остается два часа. Пора переключаться на режим «влюбленного на расстоянии». Снова трансформация. Я вздыхаю, собираю вещи. Сеть росла. И вместе с ней росла сложность игры. Но я еще не делал ошибок. И не собирался.

## Глава 5

Глава 5. Правила безопасности


Вечерний звонок Марине – это всегда высокое искусство. Нужен правильный фон (тихая музыка у меня в наушниках, чтобы создать иллюзию, что я расслаблен дома, а не сижу в припаркованной на темной улице Audi), правильный свет (мягкий, от настольной лампы, который я имитирую, включая плафон в салоне), и главное – правильные эмоции. Скучающая нежность, разбавленная легкой усталостью от «трудного, но успешного дня».

– Марик, привет, солнце, – мой голос становится на полтона ниже, теплее, с легкой хрипотцой. – Как Лондон? Уже соскучился по нашему серому небу.

Ее голос в трубке – чистый, звонкий, будто она и правда излучает свет. – Миш, привет! Лондон… дождливый, конечно, но безумно вдохновляющий! Мы сегодня подписали контракт с одним молодым художником из Стенфорда, он просто гений! Папа в восторге.

Папа. Отец Марины, Аркадий Львович, владелец сети галерей и еще парочки менее легальных, но очень прибыльных бизнесов. Мой самый желанный актив, доступ к которому лежит через его дочь.

– Рад за тебя, – говорю я искренне. Ее успехи – мои будущие возможности. – Расскажешь все в деталях, когда вернешься. А то тут без тебя скучно. Даже на выставку в тот новый центр на Набережной не пошел – без тебя нет смысла.

Это ложь. Я был там с Полиной, чтобы она сделала контент. Но Марина верит. Она хочет верить.

– Ой, ну ты даешь! – смеется она. – Ты же сам говорил, что искусство должно быть вне эмоций, чистый инвестиционный актив.

– Для меня единственный эмоциональный актив – это ты, – парирую я без запинки. Слышу ее счастливый вздох. Работает. – Когда возвращаешься?

– Послезавтра, вечерним. Встретишь?

– Встречу, конечно. Стер весь график. – Еще одна ложь. В этот вечер у меня запланирована «групповая проектная работа» с Алисой и ее одногруппниками. Придется выкручиваться.

Мы болтаем еще минут десять. Я рассказываю вымышленную историю о сложных переговорах с «гипотетическим инвестором», вплетаю парочку умных терминов, которые подчеркивают мою серьезность. Она ловит каждое слово. Для нее я – не просто красивый парень. Я – перспектива. Проект, в который она с отцом могут вложиться.

Кладу трубку. Тишина в салоне кажется внезапно гнетущей. Я выключаю «свет лампы» и откидываю голову на подголовник. Усталость, настоящая, физическая, накатывает волной. Пять разговоров, пять ролей за день. Переключение контекста съедает больше ресурсов, чем кажется.

Вибрация телефона вырывает меня из полудремы. Сообщение. От «неизвестного номера».


«Мирон. Ты сегодня очень занят был. Интересный маршрут: центр – промзона – общага – библиотека – окраина. Спортсмен. А.З.»

Кровь стынет в жилах. Я медленно выпрямляюсь, перечитываю сообщение. Каждое слово – как удар тупым ножом. «А.З.» Алиса Завьялова. Это она. Но как? Она не должна… Не могла…

Паника, острая и животная, сжимает горло. Но длится она лишь секунду. Потом включается холодный, спасительный режим анализа. Она следила. Как? На машине? Маловероятно, она не из тех. Приложение? Возможно. Я проверяю телефон на предмет трекеров – чисто. Значит, старая школа. Может, кто-то видел? Одна из ее подруг? Или… Лика? Нет, Лика не способна. Полина? Слишком занята собой.

Я должен ответить. Но как? Отрицать? Бессмысленно, раз она пишет так уверенно. Играть в обиду? Рискованно.

Мои пальцы сами набирают ответ, прежде чем мозг полностью оценит стратегию: «Любопытство – не порок, Алис. Но слежка – уже нарушение границ. Я работал. Над разными проектами. Для нашего же будущего. Ты хочешь этим будущим рисковать?»

Отправляю. Игра на повышение. Перевод ее любопытства в агрессию, а затем – в чувство вины. Ставка на ее страх меня потерять.

Минута тянется мучительно долго. Тишина. Потом телефон снова вибрирует.

«Не учи меня, что такое границы. Я не следила. Мне сказали. Сказали, что видели тебя днем с той… блогершей, Полиной. У фабрики. Обнимались. Объясни.»

Вот оно. Свидетель. Черт. Значит, все же кто-то увидел. Неудачное стечение обстоятельств. Мозг лихорадочно ищет выход. Правда не вариант. Нужна полуправда, обернутая в красивый фантик.

Набираю голосовое. Это важно. Чтобы она слышала интонации – усталую искренность, легкое раздражение, за которым прячется «правда».

«Алис, послушай, – начинаю я, голос чуть хриплый, без фальшивой нежности. – Да, я был у Полины. Она снимает для одного моего… стартапа. Пиар-кампанию. Это бизнес. Ты же знаешь, я подрабатываю. Она – профессиональный контент-мейкер. А «обнимались» – это, скорее всего, она кидалась на шею, как она всегда это делает. Она со всеми так. Это ее рабочий стиль. Поверь, если бы у меня были к ней какие-то чувства, разве я стал бы рисковать и приводить ее на съемочную площадку в промзону, где нас может увидеть кто угодно? Я бы прятался. А я не прячусь. Потому что мне нечего скрывать от тебя. Мне просто нужны были ее услуги. И точка.»

Делаю паузу, давая этому впитаться. Потом добавляю, уже мягче:

«Мне жаль, что ты услышала это от кого-то. И что это испортило твой день. Давай не будем портить еще и вечер. Я устал. И мне сейчас нужна не сцена ревности, а твоя поддержка. Хотя бы понимание.»


Отправляю. Ставка сделана. Полуправда (да, был), оправданная деловой необходимостью (стартап), смешанная с логикой (не стал бы светиться) и эмоциональным шантажом (мне тяжело, а ты меня добиваешь).

Жду. Секунды превращаются в пытку. Я смотрю на темное стекло, в котором вижу лишь свое искаженное отражение. Впервые за долгое время чувствую, что контроль ускользает. Одна случайность. Один лишний свидетель. И вся хрупкая конструкция может рухнуть.

Телефон вибрирует. Не сообщение. Звонок. От Алисы.

Я делаю глубокий вдох, выравниваю голос. Беру трубку.

– Алло?

– Ты… ты правда так устал? – ее голос дрожит, в нем слышны слезы и растерянность.

– Очень, – говорю я с той самой, выверенной долей слабости, которая обезоруживает. – Это был долгий и сложный день. И эта история с Полиной – просто работа. Ничего более. Ты веришь мне?

Молчание. Потом тихий вздох.

– Верю. Прости. Это… меня так задело. Эта дура Настя с филфака сказала… Ладно, неважно. Приедешь завтра утром? Папа хочет с тобой позавтракать. Поговорить о стипендии.

Расслабление, сладкое и головокружительное, разливается по телу. Кризис миновал. Более того, он обернулся победой. Теперь она чувствует себя виноватой. И открывает мне доступ к отцу.

– Приеду, – говорю я мягко. – Спи спокойно, ладно? И не слушай глупых сплетниц.

– Спи… ты тоже. Люблю.

– И я.

Кладу трубку. Руки дрожат. Я сжимаю их в кулаки, пока кости не хрустнут. Это был слишком близкий вызов. Слишком.

Я завожу машину и еду в свою съемную однушку. Настоящее логово. Безликие белые стены, минималистичная мебель, ноутбук на голом столе. Здесь я не Мирон для кого-то. Я – никто.

Сажусь перед ноутбуком, открываю файл. Он называется «Правила безопасности». Я веду его с самого начала. Дополняю. Сегодня добавляю новый пункт, выведенный жирным шрифтом:


«ПРАВИЛО 7:

НИКОГДА НЕ ПЕРЕСЕКАТЬ ГЕОГРАФИЧЕСКИЕ ЗОНЫ АКТИВОВ БЕЗ КРИТИЧЕСКОЙ НЕОБХОДИМОСТИ. СВИДЕТЕЛЬ – НЕПРЕДСКАЗУЕМЫЙ ФАКТОР. ВЕРОЯТНОСТЬ СЛУЧАЙНОЙ ВСТРЕЧИ > 0. ТРЕБУЕТСЯ ПЕРЕСМОТР ЛОГИСТИКИ.»


Я откидываюсь на стуле, смотрю в потолок. Сеть держалась. Но в ней появилась первая, почти невидимая трещина. Не в логике, не в расчетах. В человеческом факторе. В случайности. И против случайности у меня нет алгоритма.


Процессор в голове, заглушая нарастающую тревогу, выдает сухой отчет: «Инцидент с Алисой: локализован. Эмоциональная связь усилена за счет индуцированного чувства вины. Доступ к активу «Отец Алисы» получен. Однако, выявлена системная уязвимость: пересечение маршрутов. Требуется срочная оптимизация».

Оптимизация. Да. Завтра. А сейчас нужно спать. Завтра снова пять, а может, уже шесть ролей. Игра продолжается. Но правила стали жестче.

## Глава 6

Глава 6. Пластика обмана


Утро после инцидента с Алисой должно было быть идеальным. Идеальным спектаклем. Я проснулся за час до будильника в своей казенной однушке, отрепетировал в уме каждую фразу, каждый жест. Завтрак с ее отцом, деканом Завьяловым, — это не еда. Это защита диплома, только на тарелке вместо листов лежит омлет с трюфелем.

Я приехал к их дому на рассвете, оставив машину за углом, и вошел с видом человека, который не спал, усердно работая над своим будущим. И моим с Алисой, конечно.

— Мироша, заходи, — встретила меня Алиса в шелковом халате, ее глаза чуть припухли. От слез или бессонницы. Она обняла меня, вжалась в грудь, и в этом объятии было что-то новое — цепкое, почти отчаянное. — Прости за вчерашнее... я была дура.

— Забудь, — прошептал я, целуя ее в макушку. Мой голос был бальзамом. — Все хорошо.

За столом в светлой столовой, заставленной фамильным серебром, сидел Игорь Сергеевич Завьялов. Человек лет пятидесяти пяти, с умными, холодными глазами за очками в тонкой оправе и привычкой смотреть сквозь собеседника, как будто оценивая его курс на бирже.

— Мирон, садитесь, — сказал он, не удостоив меня рукопожатием, лишь кивнув на стул. — Алиса говорит, вы вчера до ночи корпели над каким-то проектом. Надеюсь, он того стоит.

— Надеюсь, Игорь Сергеевич, — ответил я, с правильной долей почтительности, но без подобострастия. Я сел, отрегулировал салфетку на коленях. — Это проработка модели для того самого конкурса стипендий. Хочу представить не просто заявку, а готовое бизнес-решение.

— Амбициозно, — заметил он, разбивая яйцо-пашот. Желток растекся, как маленькое солнце. — Конкурс, между прочим, серьезный. Там и дети моих коллег участвуют. И не только с экономфака.

— Я это понимаю, — кивнул я. Алиса налила мне кофе. Ее пальцы дрожали. Она все еще была на взводе. Ее нога под столом нашла мою, прижалась. Я не отодвинулся. — Поэтому и стараюсь сделать работу, которая заявит о себе сама. Чтобы у жюри не осталось вопросов.

Мы говорили о макроэкономике, о новых трендах, о важности связей. Я ловил каждое его слово, вставлял свои — выверенные, взвешенные. Я был не женихом его дочери, а перспективным молодым специалистом, который случайно водит с ней знакомство. Такой подход он уважал. Через полчаса его холодность растаяла на градус. Он даже улыбнулся пару раз, обсуждая недостатки новой университетской программы.

— Вы, Мирон, мыслите здраво, — заключил он, отодвигая тарелку. — Заявку подали. А насчет остального... я, конечно, могу поговорить с председателем комиссии. Как о талантливом студенте. Не более того.


— Этого более чем достаточно, Игорь Сергеевич. Спасибо, — я склонил голову. Миссия выполнена. Доступ к нужному человеку открыт.

После завтрака Алиса, словно освобожденная пружина, почти втащила меня обратно в свою комнату. Дверь захлопнулась.

— Ты видишь? Папа тебя принял! — она сияла, обнимая меня за шею. Ее возбуждение было истеричным, с надрывом. Вчерашний страх трансформировался в жажду обладания. — Он так редко кого-то хвалит!

— Это твоя заслуга, — сказал я, гладя ее по спине. Но ее эйфория была слишком шумной. Мне нужно было ее утихомирить. Закрепить успех. И стереть последние следы вчерашних подозрений. Самый эффективный способ был очевиден.

Я притянул ее к себе и поцеловал. Нежно, но с нарастающим давлением. Она ответила сразу, с голодом, в котором смешались благодарность, страх потерять и желание доказать что-то себе. Ее пальцы впились в мои волосы, сминая безупречную укладку Данилы.

— Мирон... — прошептала она, отрываясь, ее дыхание было горячим и частым. — Я так испугалась вчера...

— Я знаю, — перебил я ее, целуя шею, ощущая под губами бешеный пульс. — И сейчас я покажу тебе, как все на самом деле.

Я не стал вести ее к кровати. Это было бы слишком привычно. Я развернул ее и мягко прижал к стене у окна. Солнечный свет залива комнату, делая все слишком ярким, слишком реальным. Я видел каждую пору на ее коже, каждую ресницу. Это было неудобно. Слишком откровенно.

— Не здесь... папа может... — попыталась она запротестовать, но ее тело уже выгнулось навстречу моей ладони, которая скользнула под шелк халата.

— Он ушел в университет, — сказал я, и мой голос звучал как окончательный приговор. Я знал расписание Игоря Сергеевича лучше, чем свое. — И сейчас здесь только мы.

Халат соскользнул с ее плеч и упал бесшумным шелковым облаком к ногам. Она стояла, прижатая к стене, вся на виду, дрожа от возбуждения и, возможно, стыда. Мне было нужно это унижение. Не злое, а демонстративное. Чтобы она почувствовала себя полностью обнаженной — не только телом, но и ситуацией. Чтобы поняла, кто здесь задает правила.

Мои поцелуи стали жестче, требовательнее. Я не давал ей времени думать, анализировать. Только чувствовать. Я вел ее к пику с безжалостной эффективностью, как будто выполнял сложную, но знакомую работу. Каждый жест был рассчитан: давление здесь, пауза там, шепот в нужный момент. Она металась, стонала, кусала губу, чтобы не кричать слишком громко. Ее ногти оставили красные полосы на моей спине через рубашку.

Когда она была на грани, я отстранился на долю секунды, глядя ей в глаза. Они были мутными, полными слез и абсолютной капитуляции.

— Кто я? — тихо спросил я.

— Мой... ты мой, — выдохнула она.

— А ты?

— Твоя. Только твоя, Мирон. Верь мне.


Это было нужно. Закрепление. Я снял ремень. Звяканье пряжки прозвучало как выстрел в тишине комнаты. Я видел, как по ее коже пробежала новая волна дрожи — не от страха, а от предвкушения полной потери контроля.

Больше не было времени на тонкости. Я взял то, что было моим по праву победителя. Она вскрикнула — от неожиданности, от боли, от наслаждения. Ее тело напряглось, потом сдалось, приняв мой ритм. Стекло окна было холодным под ее ладонью, а с другой стороны простирался солнечный город, абсолютно безучастный к этой маленькой драме власти и подчинения.

Я закрыл глаза. В этот момент мне нужно было не думать. Просто быть машиной, выполняющей функцию. Но из глубины сознания всплыло другое лицо. Лика. Ее тихий, доверчивый взгляд. Контраст был таким резким, таким отвратительным и сладким одновременно, что это подхлестнуло меня. Я ускорился, сжимая ее бедра так, что наутро останутся синяки. Она кричала теперь в полный голос, не стесняясь, полностью сломленная, полностью моя.

Когда все кончилось, она сползла по стене на пол, на клубок шелкового халата. Я стоял над ней, поправляя одежду, восстанавливая дыхание. Мое отражение в большом зеркале напротив было бесстрастным. Только растрепанные волосы выдавали произошедшее.

— Я люблю тебя, — прошептала она с пола, обнимая мои ноги. В ее голосе не было игры. Это была клятва пленника своему тюремщику.

Я наклонился, поднял ее, усадил на край кровати. Потом взял ее халат и накинул ей на плечи, как рыцарь, возвращающий плащ своей даме. Жест заботы после бури. Это закрепит эффект.

— И я тебя, — сказал я, целуя ее в лоб. — Но теперь мне правда нужно идти. Работа.

Она кивнула, безропотно. Ее глаза сияли обожанием и пустотой.

Я вышел из их квартиры, из этого храма благополучия и скрытого насилия, и вдохнул прохладный воздух подъезда. На мне была та же рубашка, что и вчера, только теперь на ней были следы ее помады другого оттенка и морщины. А на спине, я знал, под тканью краснели царапины.

Процессор в голове, заглушая физическое отвращение к себе и странную пустоту, выдал отчет: «Актив Алиса: лояльность восстановлена на 200%. Эмоциональная зависимость усилена через физическое доминирование. Связь с активом «Отец» установлена. Инцидент исчерпан».

Но внизу отчета мигал новый, тревожный пункт: «Предупреждение: эмоциональный расход в ходе инцидента превысил расчетный на 40%. Обнаружены симптомы психологического сопротивления у оператора (субъективные образы, не относящиеся к миссии). Рекомендована компенсация».

Компенсация. Мне нужно было увидеть Лику. Ее тишину. Ее чистоту. Чтобы стереть с себя это липкое ощущение власти и грязи. Но сначала — душ. Самый долгий и горячий за последние годы.

## Глава 7

Глава 7. Игра на повышение


После душа, который не смыл странную тяжесть с кожи, я отправился в университет. Не на лекцию — расписание я контролировал так, чтобы появляться только там, где это было необходимо для поддержания легенды. Я направлялся в новый корпус, где располагался Центр карьеры и инноваций. Там сегодня проходил финал конкурса студенческих стартапов, спонсором которого выступал один крупный технологический фонд. Мне это было не нужно. Но туда точно должна была прийти Вероника — чтобы «посмотреть на будущих клиентов», как она цинично выразилась в одном из наших разговоров.

Я нуждался в ее остром, не сентиментальном взгляде. В разговоре, где не нужно притворяться влюбленным или вдохновителем. Где можно быть холодным и расчетливым, и это будет оценено по достоинству.

Конференц-зал был забит. На сцене нервный парень в мешковатом пиджаке пытался объяснить, как его приложение для учета личных финансов «перевернет рынок». Я стоял у дальней стены, сканируя толпу. Нашел ее быстро. Она сидела в третьем ряду, одна, в темно-синем пиджаке поверх белой футболки. Поджала ноги под стул и что-то быстро писала в блокноте. Не конспектировала. Рисовала карикатуры на выступающего, судя по ее едва заметной ухмылке.

Я прокрался вдоль стены и опустился на свободное место через одно от нее. Она почувствовала движение и бросила беглый взгляд. Ее брови поползли вверх.

— Патологическое совпадение, — сказала она, не отрываясь от своего блокнота.

— Статистическая погрешность, — ответил я, тоже глядя на сцену. — Просто искал в этой толпе единственный адекватный мозг.

— Нашел? — она дорисовала выступающему огромные уши летучей мыши.

— Кажется, да. Хотя он сейчас занят творчеством.

Она фыркнула, закрыла блокнот.

— И что привело тебя в этот храм наивных амбиций? Ищешь вдохновение для своего «гипотетического» стартапа?

— Ищу тебя, — сказал я прямо, поворачиваясь к ней. Ее глаза сузились, оценивая этот ход. — Мне нужен твой… профессиональный взгляд на одну ситуацию. Не гипотетическую. Вполне конкретную.

Интерес вспыхнул в ее взгляде, быстро, как огонек зажигалки. Она любила конкретику.

— Тут шумно. И пахнет дешевым кофе и отчаянием, — она встала. — Пойдем на лестничную клетку. Там хотя бы можно курить. В смысле, дышать.

Мы вышли в бетонный пролет пожарной лестницы. Здесь было пусто, прохладно и пахло пылью. Вероника прислонилась к перилам, достала пачку жевательной резинки и сунула одну пластинку в рот.

— Ну? Говори. Конкретно.


— У меня есть знакомый, — начал я, глядя на нее, а не в сторону, чтобы видеть каждую реакцию. — Он занимается организацией небольших, но дорогих мероприятий в арт-среде. Фуршеты, закрытые показы. Все легально. Но есть нюанс. Часть гонорара ему платят налом. Небольшими суммами, от разных заказчиков. Чтобы не светиться в их отчетности.

— Уже интереснее, чем гипотетический мерч, — заметила она, жуя. — Продолжай.

— Эти наличные… ему нужно легализовать. Не все, но часть. Для личных инвестиций. Вкладываться в тот же арт-рынок хочет. Вопрос: как это сделать с минимальными рисками? Схема с ИП, как ты говорила, — примитивна.

Она задумалась, уставившись в бетонную стену. Я видел, как работает ее мозг — нелинейно, ища обходные пути.

— Арт-рынок… — протянула она. — Твой «знакомый» хочет вкладывать в искусство?

— Допустим.

— Тогда самый элегантный путь — это не отмывать деньги, чтобы потом купить картину. А купить картину за эти самые наличные. Через подставного покупателя. А потом, через какое-то время, ее «перепродать» самому себе уже через легальный счет, получив таким образом чистые деньги и даже, возможно, прибыль на бумаге. Рыночная стоимость произведения искусства — величина субъективная. Его легко оценить дорого, если нужен предлог для оборота крупной суммы.

Я присвистнул. Это было… изящно. И дерзко.

— Но нужен подставной покупатель. Надежный. И галерея, которая согласится на сделку с большой пачкой наличных без лишних вопросов.

— Именно, — кивнула Вероника. — А еще лучше — не одна картина, а несколько работ молодых, непонятных художников. Их стоимость вообще ничем не обоснована. Можешь купить за сто тысяч, а через аукцион продать своему же ООО за миллион. Разница — твои чистые деньги, а картина останется у тебя на балансе компании как актив. Идеальный актив, кстати. Не изнашивается, амортизации не подлежит, и стоимость можно раздувать по необходимости.

Она говорила с таким холодным азартом, что по коже побежали мурашки. Это была не игра. Это была ее стихия.

— Ты… это гениально, — сказал я искренне.

— Нет, это просто азы, — она пожала плечами. — Папа как-то раскручивал дело о подобной схеме, только там были не картины, а старинные книги. Но принцип тот же. Сложность в деталях. В надежности звеньев цепи. Одно слабое — и все рушится. Твой знакомый уверен в своем «подставном покупателе»?

«Знакомый». Я смотрел на нее, и в голове щелкнуло. Слепая, наглая, но идеальная мысль. Подставной покупатель… Галерея…


— А если, — начал я медленно, — этот знакомый не будет искать подставного покупателя? А воспользуется… готовой структурой? Галереей, которая работает с наличными, потому что ее владельцы сами не всегда хотят светить все доходы? И которая к тому же имеет выход на арт-рынок?

Вероника перестала жевать. Она смотрела на меня так, будто я только что открыл новое уравнение.

— Ты имеешь в виду… частные галереи? Такие есть. Но это уже уровень посерьезнее. Нужны связи. Очень серьезные связи и полное доверие. Там не зайдешь с улицы с чемоданом денег.

Связи. Марина. Ее отец, Аркадий Львович. Его галерея была не просто престижной. Ходили слухи, что она отлично справлялась с «инвестициями» определенного рода для его друзей. Это был прыжок на новый уровень. Опасный. Но потенциальная выгода…

— Гипотетически, — сказал я, чувствуя, как сердце бьется чаще не от страха, а от предвкушения. — Если бы у моего знакомого были такие связи… ты бы могла просчитать юридические риски? Не как студент, а как… консультант?

Она оценивающе смотрела на меня долгих десять секунд. В ее глазах шла своя игра. Взвешивание. Она понимала, что «знакомый» — это я. И что я предлагаю ей не просто помочь с учебой. Я предлагал ей войти в игру. Настоящую.

— Консультант? — она усмехнулась. — У меня нет лицензии. Я всего лишь студентка с гипотетически острым умом и папой-следователем.

— Именно поэтому твоя консультация была бы бесценна, — парировал я. — Предусмотреть все подводные камни заранее.

Она вздохнула, достала еще одну пластинку жвачки.

— Гипотетическая консультация по гипотетической схеме с гипотетическими связями… — она развернула фольгу. — Звучит как интересная учебная задача. За нее даже не стыдно взять гипотетический гонорар. Чисто символический. Чтобы подчеркнуть профессиональный статус.

Мы понимали друг друга с полуслова. Она не хотела быть в доле. Она хотела быть наемным специалистом. Чистые, деловые отношения. Это меня устраивало даже больше.

— Договорились, — кивнул я. — Я… то есть, мой знакомый, обдумает вариант со связями. И если что, я свяжусь с тобой для… проработки учебного кейса.

— Жду, — сказала она просто и, оттолкнувшись от перил, пошла к двери обратно в зал. На пороге обернулась. — И, Мирон?

— Да?

— Будь осторожен со своими… «знакомыми». Некоторые гипотетические ситуации имеют неприятное свойство становиться очень реальными. И очень уголовными.


Она ушла, оставив меня одного на лестничной клетке. Воздух пах теперь не только пылью, но и мятой от ее жвачки и свежим, опасным потенциалом.

Я достал телефон. Открыл чат с Мариной. Она должна была вернуться сегодня вечером. Нужно было готовить почву. Не сразу. Постепенно. Но план, который только что родился в голове, был слишком хорош, чтобы откладывать.

«Марик, солнце, как перелет? Соскучился нереально. Когда вернешься, нужно обсудить одну сумасшедшую идею. Касается искусства и… инвестиций. Твои мысли нужны как воздух.»

Отправил. Схема Вероники требовала доработки, но направление было задано. Искусство. Галерея Аркадия Львовича. Налоговая выручка Полины от спонсорских ивентов, которую она пока копила «на развитие блога». Все могло сойтись в одну красивую, прибыльную цепь.

Процессор в голове уже строил новые модели, просчитывая вероятности. Риски выросли экспоненциально. Но и потенциальная прибыль — тоже. Я больше не просто выстраивал сеть для безопасности и статуса. Я начал строить механизм для обогащения. И Вероника, сама того не желая, дала мне ключ.

Я вышел из корпуса на улицу. Солнце било в глаза. Я чувствовал прилив энергии, знакомый только в моменты, когда делал следующий, рискованный шаг вперед. Страх был. Но он был сладким. Как у игрока, поставившего на кон все, что у него есть, в надежде сорвать джекпот.

Новый актив был не девушкой. Это была идея. И она оказалась опаснее и притягательнее всех остальных.

## Глава 8

Глава 8. Куратор


Самолет Марины приземлился в восемь вечера. Я встретил ее в зале прилета не с охапкой цветов — это было бы банально, — а с маленькой, упакованной в грубую крафтовую бумагу коробкой. Внутри лежал старинный бронзовый рейсфедер, который я нашел в антикварной лавке неделю назад. «Для набросков будущих шедевров, которые ты откроешь», — сказал я, целуя ее в щеку. Она пахла дорогим парфюмом, усталостью и другим миром.

— Миш, ты чудесный! — ее глаза загорелись искренней радостью. Она ценила такие вещи — с историей, со смыслом. — Поехали домой? Я валюсь с ног.

Домой — это ее трехкомнатная квартира в элитном доме с видом на реку, которую оплачивал отец. Мое официальное место жительства в ее вселенной.

По дороге она безостановочно болтала о Лондоне, о художниках, о новых тенденциях. Я кивал, задавал уточняющие вопросы, демонстрировал вовлеченность. В голове тем временем прокручивался план. Нельзя было говорить об «инвестициях» сразу. Нужно было дать ей отдохнуть, погрузить ее в атмосферу заботы, а потом, будто невзначай, бросить семя идеи.

В квартире она скинула туфли, прошла босиком по паркету к панорамному окну. Город сиял внизу, как рассыпанная коробка драгоценностей.

— Красиво, — сказала она тихо. — Но после Лондона как-то… слишком показно.

— Показность — это тоже искусство, — откликнулся я, подходя сзади и обнимая ее за талию. Я почувствовал, как она расслабляется, прижимаясь ко мне спиной. — Особенно, если ее правильно курировать.

— Курировать? — она обернулась, улыбаясь.

— Ну да. Не просто показывать, а направлять взгляд. Создавать контекст. Как ты делаешь со своими художниками.

Я повел ее к дивану, налил ей вина, которое она привезла. Разговор плавно тек от впечатлений к делам галереи. Она жаловалась на одного молодого скульптора, который «гениален, но абсолютно не продаваем».

— Папа говорит, что пора думать о коммерции, а не только об эстетике, — вздохнула она. — Иначе галерея будет вечно сидеть на его дотациях.

Момент был идеальным.

— А если совместить? — сказал я, делая вид, что размышляю. — Эстетику и коммерцию. Есть же художники, чья стоимость растет не потому, что они гениальны, а потому, что их правильно… раскрутили.

— Раскрутили? — она нахмурилась. — Это звучит как-то грязно.

— Нет, — я покачал головой. — Это звучит как современный арт-рынок. Ты же сама говорила, что половина успеха — это правильный пиар, правильная среда. А что, если создать такую среду… целенаправленно? Не ждать, когда художник станет звездой, а сделать его звездой. Контролируемо.


Она пристально посмотрела на меня. В ее глазах промелькнул интерес дельца, который она обычно прятала за маской ценительницы.

— Контролируемо? Ты имеешь в виду… вкладываться в конкретных авторов, чтобы потом продавать их работы дороже?

— Вкладываться не только деньгами, — сказал я, чувствуя, как вхожу в роль. — Вкладываться репутацией галереи. Создавать им историю. Устраивать выставки в нужных местах, публикации в нужных медиа. Формировать спрос. А потом, когда их имена начнут котироваться… выводить работы на аукционы. Или продавать частным клиентам. По новым, более высоким ценам.

Я говорил ее языком, но наполнял его своим, экономическим смыслом. Это была та же схема, что описала Вероника, только обернутая в благородную обертку «поддержки искусства».

— Это… интересно, — медленно произнесла Марина. Она допила вино, поставила бокал. — Но для этого нужны серьезные вложения. На пиар, на выставки, на гарантийные покупки, чтобы поднять цены на первичном рынке. Папа не даст на это денег просто так. Ему нужна понятная отдача. Или гарантии.

— Гарантии, — повторил я, делая паузу для драматизма. — А что, если часть вложений… будет не от папы? А от… сторонних инвесторов? Которые поверят в твой вкус и в твою стратегию? Искусство — отличный актив для диверсификации портфеля. Особенно если этим занимается профессионал. То есть ты.

— Сторонние инвесторы? — она засмеялась, но без веселья. — Миш, кто будет вкладываться в никому не известных художников через девушку двадцати трех лет? Даже если эта девушка — дочь Аркадия Львовича?

— Ты недооцениваешь себя, — сказал я мягко. — И недооцениваешь… нетрадиционные источники финансирования. Есть люди, у которых есть свободные… ресурсы. Наличные ресурсы. И которые хотят их легально и с умом инвестировать, но без лишнего шума. Через искусство — идеальный путь. А ты — идеальный проводник. Ты даешь им не просто отмывание денег, ты даешь им статус меценатов, доступ в закрытый мир, красивые истории для соцсетей и потенциальную финансовую выгоду.

Я произнес это почти без пауз, глядя ей прямо в глаза. Я перешел грань гипотетического. Я говорил о реальных, «нетрадиционных» деньгах. И я предлагал ей стать не просто галеристкой, а куратором этих денег.

Она замерла. Я видел, как в ее голове сталкиваются две сущности: девочка, любящая прекрасное, и наследница, знающая, откуда растут ноги у семейного благополучия. Вторая сущность победила быстрее, чем я ожидал.

— Ты говоришь об отмывании, — сказала она тихо, без осуждения. Констатация.

— Я говорю о привлечении инвестиций в искусство с помощью нестандартных инструментов, — поправил я. — Инструментов, которые уже существуют на рынке. Просто не все о них говорят вслух. Твой отец, я уверен, понимает, о чем я.


Она встала, прошлась к окну, обхватив себя за плечи.

— Папа… он осторожный. И у него свои схемы. Он меня в это не посвящает и не посвятит.

— А если ты сама создашь свою? Независимую? Небольшую, но эффективную. — Я подошел к ней сзади, положил руки ей на плечи. — У меня есть связи. Люди, которым интересно такое вложение. Небольшие суммы для начала. Мы можем начать с одного-двух художников. Просто попробовать. Если папа увидит, что у тебя получается, что это работает… он сам предложит ресурсы.

Она молчала, глядя на огни города. Я чувствовал напряжение в ее мышцах под моими пальцами. Она была на распутье. Соблазн власти, реальной, а не декоративной, был слишком велик.

— Какие связи? — спросила она, не оборачиваясь.

— Организаторы мероприятий, блогеры, люди из сферы развлечений. У них часто бывает кэш, который просится в красивые активы. Они придут к тебе не как к дочери Аркадия Львовича, а как к Марине — перспективному куратору.

Я не назвал Полину. Не сейчас. Но она была идеальным кандидатом: ее спонсоры часто платили налом за интеграции.

— А ты? — она наконец повернулась ко мне. Ее взгляд был жестким, взрослым. — Какую роль ты видишь для себя в этом? Кроме как посредника.

— Я — твой партнер, — сказал я без колебаний. — Я нахожу инвесторов, помогаю строить финансовую модель, просчитываю риски и доходность. А ты — творческая и публичная часть. Мы дополняем друг друга. 50/50.

Она снова задумалась. Потом медленно кивнула.

— Ладно. Но только теория. Пока. Я должна все обдумать. И… я хочу познакомиться с твоими «связями». Неофициально. Просто посмотреть, кто это.

— Конечно, — согласился я. Это было даже лучше. Знакомство Марины и Полины могло открыть новые возможности. И создать дополнительные точки контроля. — Я организую. Неформальную встречу. Через пару дней.

Она вздохнула, и напряжение спало. Она снова выглядела усталой.

— Я не думала, что в первый же вечер будем обсуждать такое…

— Прости, — я притянул ее к себе, обнял. — Просто я верю в тебя. И вижу огромный потенциал. Не только в искусстве, но в тебе.

Она прижалась ко мне, и я почувствовал, как она расслабляется. Мои слова были правдой. Я верил в ее потенциал. Как в ключ к новой, более высокой лиге. Лиге, где играли не на оценки и стипендии, а на настоящие деньги и влияние.

Пока она принимала душ, я стоял у того же окна. Город внизу казался теперь не просто скоплением огней, а картой возможностей. Каждая яркая точка — потенциальный инвестор, лояльный клиент, полезный контакт. А я стоял в центре, на вершине этой башни, и начинал плести новую, более сложную и прочную сеть. Не из девушек. Из схем. Из денег. Из соучастия.


Процессор в голове обновлял карту: «Актив Марина: статус повышен до «Потенциальный партнер». Начата проработка схемы «Арт-инвестиции». Риски: высокие (вовлечение третьих лиц, возможный интерес правоохранительных органов). Вознаграждение: экспоненциальный рост финансовых возможностей и социального капитала. Следующий шаг: интеграция актива «Полина» в схему».

Я улыбнулся своему отражению в темном стекле. Игра менялась. И я менялся вместе с ней. Из альфонса я превращался в дельца. И это было неизмеримо интереснее.

## Глава 9

Глава 9. Прямой эфир


Встреча Марины и Полины была назначена через два дня. Но этим вечером моё внимание требовала сама Полина. После сложного разговора с Мариной и постоянного мысленного моделирования будущей арт-схемы, я чувствовал себя как туго натянутая струна. Мне нужен был не отдых, а разрядка. И Полина с её ненасытной жаждой внимания и любовью к эпатажу подходила для этого идеально.

Она писала мне всё время, пока я был у Марины: «Скууучно», «Подруга отменила, сижу одна в лофте», «Может, приедешь? Сделаем контент? ;)». Последнее сообщение было двусмысленным. Для неё «контент» могло означать что угодно – от совместного приготовления ужина до откровенной фотосессии.

Я приехал в лофт поздно. Город за окнами её огромных панорамных окон тонул в синеве сумерек. Сам лофт был погружён в полумрак, освещённый только неоновой вывеской какого-то бара напротив, которая отбрасывала розовато-фиолетовые отсветы на голые кирпичные стены.

Полина встретила меня на пороге. Она была в чёрном кружевном боди, набросив на него мой старый, забытый тут когда-то пиджак. Её волосы были растрёпаны, макияж – нарочито небрежный, с эффектом «размазанной помады».

– Наконец-то, – прошептала она, притягивая меня внутрь и тут же прижимаясь губами к моей шее. Она пахла сладкими духами, табаком и вином. – Я думала, ты меня совсем забыл.

– Невозможно, – ответил я, целуя её в ответ, но удерживая на дистанции. Мне нужно было задать тон. Она была в том состоянии, когда жаждала доминирования. Но грубость, как с Алисой, здесь не работала. Нужна была игра. – Что это за образ? Пострадавшая героиня нуара?

– Это образ девушки, которую бросили одну в пятничный вечер, – сказала она, делая грустные глаза, но в её взгляде плескался озорной огонёк. Она взяла меня за руку и повела в глубь лофта, к огромному дивану, перед которым на штативе был установлен её профессиональный фотоаппарат. Рядом – кольцевая лампа, выключенная. – А может, не бросили? Может, у неё как раз начинается самый интересный контент?

Она обернулась ко мне, медленно стягивая с плеч мой пиджак. Он упал на бетонный пол. В неоновом свете её кружевное боди казалось вторым, более тёмным слоем кожи. Я почувствовал знакомое напряжение внизу живота. Это была не страсть. Это был голод контроля, смешанный с необходимостью сбросить накопившееся напряжение.

– Контент? – я подошёл ближе, заставив её отступить на шаг к дивану. – А для кого?

– Для… для архива, – она улыбнулась, села на край дивана, закинув ногу на ногу. Её поза была вызывающей. – Иногда я смотрю старые фото… и вдохновляюсь.


– Архив – это скучно, – сказал я, не спуская с неё глаз. Идея, внезапная и порочная, оформилась в голове. Она жаждала зрителей. Не абстрактных, а конкретных. Риска. – В архиве нет… обратной связи. Нет азарта.

– А что не скучно? – она приподняла бровь, проводя пальцем по своему обнажённому колену.

– Прямой эфир, – выдохнул я.

Её глаза расширились. Не от страха. От возбуждения. Она обожала эфиры. Обожала цифры просмотров, летящие вверх, комментарии, хейт, обожание.

– Прямой… Мирон, ты с ума сошёл? – её голос дрогнул, но в нём не было отказа. Был вызов.

– Не совсем, – я опустился на колени перед ней, между её ног. Мои руки легли на её бёдра. Кружево было шершавым под пальцами. – Только не для всех. Для одного зрителя. Избранного.

Я видел, как она переводит дыхание. Её грудь вздымалась под тонкой тканью.

– Для… кого?

– Это будет сюрприз, – солгал я. У меня никого не было в голове. Но эта игра в тайного свидетеля заводила её, я это знал. – Просто представь… что где-то там, в темноте, на другом конце города, один человек смотрит. Видит каждое твоё движение. Слышит каждый твой звук. И только он. Это же… интимнее, чем архив. И в тысячу раз острее.

Она закусила губу, кивнула. Её согласие было молчаливым, но полным. Она уже проживала эту историю – историю для избранного, историю, которую потом можно будет вспоминать как самую смелую.

Я взял её телефон со стола, быстро установил одно из приложений для приватных стримов. Создал комнату. Пароль – дата её рождения. Потом отправил ссылку… в пустоту. Никому. Но она думала, что кому-то.

– Готово, – сказал я, ставя телефон так, чтобы широкоугольный объектив захватывал диван. Красная точка записи замигала в темноте. – Он уже там. Смотрит.

Она вздрогнула, инстинктивно прикрылась, но потом медленно опустила руки. Её поза стала ещё более вызывающей – теперь для невидимого зрителя.

Я вернулся к ней на колени. Мои губы нашли её коленную чашечку, потом поползли вверх по внутренней стороне бедра. Она закинула голову на спинку дивана, застонала – тихо, поначалу, но потом громче, понимая, что её слышат. Это был спектакль, и она играла свою роль самозабвенно.

Мои пальцы нашли край кружевного боди, зацепили его, потянули вниз. Она приподняла бёдра, помогая мне. Ткань соскользнула, и она осталась полностью обнажённой в холодном, разноцветном свете неона. Я видел мурашки на её коже.

– Он видит тебя, – прошептал я ей на ухо, целуя мочку. – Видит, какая ты красивая. Какая… доступная.


Она вскрикнула, когда мой язык коснулся её. Её тело выгнулось, руки вцепились в мои волосы. Она не просила меня остановиться. Наоборот, её стоны становились громче, театральнее, отточенными для микрофона. Она смотрела в объектив поверх моей головы, играла на камеру.

Это заводило меня странным, извращённым образом. Её откровенность была фальшивой, рассчитанной на публику, пусть и в лице одного мифического зрителя. И в этой фальши была своя, грязная правда. Мы оба были актёрами. Она – развратной звездой для своего поклонника. Я – её тайным любовником и режиссёром этого шоу.

Я поднялся, сбросил с себя одежду. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, полными чего-то похожего на обожание и животный страх. Я вошёл в неё резко, без прелюдий, удерживая её взгляд. Она вскрикнула – на этот раз искренне – и обвила меня ногами.

Ритм был жёстким, почти безжалостным. Я не искал её удовольствия. Я искал его для себя. Каждое движение было попыткой стереть из памяти холодные глаза её отца, расчётливый взгляд Вероники, тихую преданность Лики. Полина была простой. Она хотела острых ощущений, славы, драмы. И я давал ей это в концентрированном виде.

Она кричала, называла моё имя, царапала мне спину. Её глаза то закрывались от наслаждения, то снова находили объектив, словно проверяя, всё ли ещё «он» смотрит. Эта двойственность, это раздвоение между ощущениями и игрой сводило меня с ума.

В какой-то момент я закрыл глаза. В темноте за веками не было ни неона, ни камеры. Только ритм, жар и нарастающая волна. Когда я открыл их снова, она смотрела прямо на меня. В её взгляде не было ни любви, ни даже особой страсти. Был азарт. Азарт игрока, который поставил на кон свою интимность и выигрывал дозу адреналина.

Этот взгляд стал триггером. Я накрыл её рот ладонью, заглушая её крик, и позволил волне накрыть себя. Это был не оргазм удовольствия. Это был оргазм освобождения от самого себя. На несколько секунд я перестал быть Мироном – архитектором, стратегом, манипулятором. Я был просто телом, сбрасывающим напряжение.

Когда всё кончилось, я отстранился. Она лежала, тяжело дыша, улыбаясь какой-то своей, внутренней улыбкой. Потом потянулась к телефону, выключила запись.

– Боже… это было… невероятно, – прошептала она. – А он… он что-нибудь написал? Комментарий?

– Нет, – ответил я честно, уже одеваясь. Моя голова снова была ясной и холодной. – Наверное, был слишком потрясён. Или слишком занят.

Она засмеялась, довольная. Для неё вечер удался. Получен уникальный контент (пусть и фейковый) и мощные эмоции.

Я уходил, когда она уже листала запись, рассматривая кадры со своим профессиональным взглядом. «Нужно будет потом вырезать самый сок, смонтировать атмосферное видео для себя», – бросила она мне вдогонку.


На улице я сделал глубокий вдох. Ночной воздух был свеж и безразличен. В кармане зазвонил телефон. Сообщение от Лики: «Алгоритм доучился. Достиг 99.8% точности. Можно показывать. Когда придёшь?»

Простой, деловой текст. Без подтекста, без игры. Чистая информация. После цирка в лофте её сообщение звучало как глоток ледяной воды. Я почувствовал острое, почти физическое желание быть сейчас там, в её тихой комнатке, где пахло паяльником и честностью.

Но я не мог. Не сейчас. Слишком резок был бы контраст. Слишком опасно.

«Завтра, гений. Горжусь тобой», – отправил я и сел в машину.

Я завёл двигатель. Завтра будет днём Лики. А потом – встреча двух моих «активов». Игра продолжалась. Но после сегодняшнего «прямого эфира» я чувствовал не прилив сил, а глухую, нарастающую пустоту. Как будто с каждым таким спектаклем я оставлял кусочек настоящего себя в этих тёмных комнатах с неоновым светом и красными точками камер.

## Глава 10

Глава 10. Незваный гость


Утро после «прямого эфира» было туманным и холодным, как похмелье после дешёвого вина. Я проснулся в своей однушке с ощущением липкой нечистоты. Текст от Лики висел в голове неотвязным спасительным кругом. «99.8% точности». Это была реальность, твёрдая, как гранит, в отличие от вчерашнего спектакля из света и стонов.

Я решил поехать к ней утром, до университета. Мне нужно было это – её тихая комната, её сосредоточенный взгляд, её мир, построенный на логике, а не на симулякрах.

Общежитие №7 встретило меня знакомым запахом дешёвой еды и отчаяния. Я уже поднялся на третий этаж и направился к её комнате 309, как вдруг услышал голоса. Из-за двери доносился не только тихий голос Лики, но и другой – звонкий, эмоциональный, знакомый до мурашек. Это был голос Алисы.

Адреналин, холодный и острый. Я замер в нескольких шагах от двери, сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из грудной клетки. Что они делают здесь вместе? Как Алиса узнала о Лике? Мои ноги стали ватными.

— …ну, я просто думала, раз ты тут с технического, может, знаешь, — доносился голос Алисы, неестественно весёлый. — У меня подруга с вашего факультета, Катя, говорят, вы в одной группе? Я её ищу, потеряла её номер.

Враньё. Грубое и неумелое. Алиса никогда не ходила по общагам в поисках «подруг».

— Катя Соколова? — прозвучал тихий голос Лики. — Нет, мы не в одной группе. Я с прикладной информатики. А она, кажется, с программирования. Её комната, наверное, в другом крыле… четвёртый этаж.

— Ах, вот оно что! — фальшивая радость в голосе Алисы резала слух. — Спасибо большое! Извини, что побеспокоила. А ты… одна тут живёшь?

Тишина. Я представлял, как Лика, смущённая, кивает или что-то бормочет.

— А… парень есть? — продолжила Алиса, и в её тоне появилась та самая, сладкая ядовитость, которую я знал слишком хорошо.

Мой мозг лихорадочно искал варианты. Войти? Но это будет взрыв. Уйти? Но что она вытянет из Лики дальше? Лика была плохим лжецом.

— Я… не совсем… — прозвучал растерянный голос Лики.

— А, понятно, — с напускным сочувствием сказала Алиса. — Ну ничего, найдёшь. Ты милая. Слушай, а ты случайно не знаешь парня… Мирона Воронова? Он с экономфака. Говорят, он иногда к кому-то сюда захаживает.

Лёд в жилах сменился огнём ярости. Она не просто проверяла. Она охотилась. И вышла на след.

В этот момент дверь соседней комнаты с скрипом открылась, и вышел парень в растянутом свитере, с кружкой. Он уставился на меня, стоящего как столб посреди коридора. Надо было действовать.


Я сделал глубокий вдох, сгладил лицо в маску лёгкого удивления и шагнул к двери Лики. Постучал, не дожидаясь ответа, и тут же открыл.

— Лик, привет, ты говорила, что… — я нарочно оборвал фразу, увидев Алису.

Она стояла посреди комнаты, повернувшись ко мне. Её лицо было маской из вежливого любопытства, но глаза горели холодным триумфом. Она поймала меня. На месте преступления.

— Мирон? — произнесла она, и её брови взлетели вверх с идеально сыгранным удивлением. — Что ты здесь делаешь?

Лика застыла у своего стола, похожая на мышь, попавшую в свет фар. Её взгляд метался между мной и Алисой, полный ужаса и непонимания.

Я заставил себя улыбнуться. Лёгкая, дружеская улыбка.

— Алиса? Вот это встреча. А я к Лике по делу. У неё гениальный код для моего курсача по алгоритмам. — Я перевёл взгляд на Лику, сделав его тёплым, благодарным. — Ты же не против, что я без предупреждения? Говорил, заскочу.

Лика, поняв мой намёк, кивнула, едва заметно. Она была бледна как полотно.

— Нет… нет, конечно, Мирон.

— По делу? — повторила Алиса, её улыбка не дотягивала до глаз. — В воскресенье утром? В общежитии? Какой… трудолюбивый.

— Наука не ждёт, — пожал я плечами, стараясь, чтобы голос звучал естественно. Я вошёл в комнату, закрыл за собой дверь. Теперь мы были втроём в этом тесном пространстве, и воздух был густым от лжи и напряжения. — А ты что здесь делаешь? Ищешь кого-то?

— Да, подругу… Катю, — быстро сказала Алиса, не отводя от меня взгляда. — Но, кажется, ошиблась этажом. Лика уже помогла. А теперь я вижу, что и ты здесь… помогаешь. Как мило.

В её последних словах прозвучала сталь.

— Мирон действительно помогает, — вдруг тихо, но чётко сказала Лика. Она смотрела в стол, но её голос обрёл твёрдость. — Он… хороший заказчик. Всегда чётко ставит задачу. И платит вовремя.

Она бросила мне спасательный круг. Я ухватился за него.

— Вот видишь, — сказал я Алисе. — Деловые отношения. Чистая экономика. Ты же знаешь, я всегда ищу лучших исполнителей.

Алиса медленно кивнула. Её взгляд скользнул по комнате Лики — аскетичной, бедной, заваленной техникой. Потом вернулся ко мне. Она сравнивала. Сравнивала эту комнату со своей спальней в родительской квартире. Сравнивала Лику — скромную, в очках, в простом свитере — с собой. И, судя по едва уловимому изменению в её выражении лица, она не могла поверить, что я мог выбрать это вместо неё. Ревность боролась с презрением, и презрение, кажется, побеждало. Её гордыня не позволяла ей признать Лику серьёзной соперницей.

— Ну что ж… не буду мешать вашим… деловым отношениям, — сказала она, направляясь к двери. Её голос снова стал гладким, светским. — Мирон, ты же сегодня вечером? Папа ждёт. Хочет окончательно обсудить твою заявку на стипендию.

Это был укол. Напоминание о том, что у неё есть рычаги. Что я зависим от её благосклонности и благосклонности её отца.

— Конечно, — кивнул я. — Непременно. В восемь?

— В восемь, — подтвердила она и, бросив последний, оценивающий взгляд на Лику, вышла, мягко прикрыв дверь.

В комнате повисла гробовая тишина. Я подошёл к окну, увидел, как Алиса вышла из подъезда и быстрым, нервным шагом направилась к своей машине, припаркованной вдалеке. Она приехала специально.

— Мирон… — тихо позвала Лика. — Кто это? Она… твоя девушка?

Я обернулся. Она смотрела на меня, и в её глазах стояла не ревность, а… жалость. И страх. Она всё поняла. Не всё, но достаточно.

— Нет, — сказал я жёстче, чем планировал. — Это Алиса. Дочь декана. Она… помогает мне с учёбой. Как и ты. Только в другой сфере.

— Но она думает, что ты её парень, — констатировала Лика. Она не была дурочкой.

— Она думает то, что ей удобно думать, — отрезал я, чувствуя, как гнев и страх клокочут внутри. Это был провал. Не полный, но чудовищно опасный. — Лика, слушай внимательно. Ты не должна никому говорить, что я здесь бываю. Никому. Ни про мой курсач, ни про алгоритмы. Это очень важно. Для меня.

Она молча кивнула, её глаза стали ещё больше за стёклами очков.

— Она опасная?

Вопрос был настолько детским и прямолинейным, что выбил меня из колеи.

— Она… влиятельная. И она может навредить. И мне, и тебе. Поняла?

— Поняла, — прошептала она. Потом добавила: — Я не скажу. Никогда.

Я подошёл, взял её за плечи. Она вздрогнула.

— Спасибо, — сказал я, и в этот момент это было искренне. — Ты… ты мне очень помогла. И не только с кодом.

Я обнял её, коротко, по-дружески, как делал всегда. Но на этот раз она не расслабилась. Её тело оставалось напряжённым, хрупким. Я отпустил её.

— Покажи, что там с алгоритмом, — сказал я, садясь на её стул перед ноутбуком.

Она кивнула, села рядом, начала показывать графики, объяснять. Её голос был монотонным, профессиональным. Но я видел, как дрожат её пальцы на клавиатуре. Доверие, которое я так долго выстраивал, дало трещину. И виной тому была не Лика. Виной был я. И моя ненасытная, жадная сеть, которая начинала затягивать в себя тех, кого я наивно считал просто инструментами.

Процессор в голове выдавал сбойное сообщение, мигающее красным: «ОБНАРУЖЕНА УГРОЗА. АКТИВ «АЛИСА» ПРОЯВИЛ НЕСАНКЦИОНИРОВАННУЮ АКТИВНОСТЬ. ВЕРРОЯТНОСТЬ РАЗОБЛАЧЕНИЯ ВСЕЙ СЕТИ ПОВЫШЕНА ДО 30%. ТРЕБУЕТСЯ НЕМЕДЛЕННОЕ КОНТРОЛИРУЮЩЕЕ ВОЗДЕЙСТВИЕ.»


Контролирующее воздействие. Вечером. У неё дома. С её отцом. Мне нужно было не просто успокоить её. Мне нужно было её сломать. Окончательно. Чтобы она даже мысли не допускала следить за мной. Чтобы её страх потерять меня был сильнее любопытства и ревности. Вечер обещал быть долгим и неприятным. А я чувствовал, что запасы той холодной жестокости, которая позволяла мне это делать, начинают подходить к концу.

## Глава 11

Глава 11. Цена входа


Восемь вечера. Я стоял у двери квартиры Завьяловых, держа в руках не вино, а плотную папку с распечатанными графиками и расчётами — визуализацией моего «стартапа». Это был щит и демонстрация серьёзности намерений. После утреннего визита к Лике мне требовалась не просто встреча, а стратегическое наступление.

Открыла мне сама Алиса. Она была в элегантном тёмно-синем платье, волосы убраны в строгую причёску. На её лице — маска радушной хозяйки, но глаза, холодные и оценивающие, выдавали истинное состояние. Она провела меня в кабинет отца, где пахло дорогим кожаным переплётом и властью.

Игорь Сергеевич сидел за массивным столом. Он кивком указал мне на кресло.

— Мирон. Алиса говорит, у вас вчера был небольшой… сбой связи, — начал он без предисловий, сцепив пальцы перед собой.

Я почувствовал, как Алиса, стоявшая у окна, замерла. Она нажала на отца. Хорошо. Значит, игра будет жёсткой.

— Не сбой, Игорь Сергеевич, — ответил я спокойно, кладя папку на стол. — Алиса застала меня в момент интенсивной работы над тем самым проектом, который я хочу представить комиссии. В нестандартных условиях. Со специалистом, которого я нанял для IT-составляющей.

— Специалистом из общежития? — мягко вставил он. Его голос был подобен лезвию бритвы.

— Талант не имеет почтового адреса, — парировал я. — Уверен, вы, как учёный, это понимаете. Эта девушка — вундеркинд в области машинного обучения. Её алгоритм — ключевая часть моего проекта. И она предпочитает работать в своей привычной среде. Я уважаю это.

Я открыл папку, вытащил несколько графиков, демонстрирующих прогнозную модель. Цифры, диаграммы, расчёты рентабельности. Чистая, убедительная математика.

— Я здесь не для того, чтобы оправдываться за место, где я работаю, Игорь Сергеевич. Я здесь, чтобы продемонстрировать результат. И попросить вашей поддержки не как отца Алисы, а как декана факультета, заинтересованного в успехах талантливых студентов.

Я перевёл взгляд на Алису.

— Алиса, мне жаль, если моя погружённость в работу произвела на тебя странное впечатление. Но когда я работаю, я отключаюсь от всего. В том числе от социальных условностей.

Игорь Сергеевич взял в руки графики, стал изучать. Молчание в кабинете было густым, давящим. Я сидел неподвижно, сохраняя выражение уверенного в себе профессионала.

— Модель интересная, — наконец произнёс он, откладывая листы. — Но сырая. И требует значительных ресурсов для тестирования. Почему я должен лоббировать именно ваш проект, Мирон? Чем он лучше десятка других?


Это был прямой вопрос. И ответ на него должен был быть не про алгоритмы.

— Потому что, в отличие от других, этот проект имеет чёткий путь к коммерциализации, — сказал я. — И потому что я готов взять на себя все риски и всю работу. Мне нужна не просто стипендия. Мне нужен доступ к лаборатории, к данным, к экспертизе факультета. Взамен факультет получит готовый продукт, патенты и процент от будущих прибылей. Это не студенческая работа. Это — пилотный проект для будущего стартапа. И я хочу, чтобы он был связан с именем нашего университета.

Я смотрел ему прямо в глаза. Я продавал не проект. Я продавал амбиции. И видение. То, что он, как чиновник от образования, должен был ценить — потенциальную славу и деньги для факультета.

Он задумался. Я видел, как в его голове крутятся шестерёнки. Его дочь была для него инструментом влияния, но не единственным. Дела, слава, наследие — вот что двигало им.

— Допустим, — медленно сказал он. — Допустим, я даю вам зелёный свет. Что вы можете предложить в качестве… гарантий вашей… полной отдачи проекту? Чтобы исключить любые отвлекающие факторы. — Он бросил взгляд на Алису, которая смотрела в пол.

Он требовал заложника. Не денежного. Человеческого. Он понимал, что Алиса для меня — слабое место, и хотел использовать это как рычаг, чтобы я выложился по максимуму.

Я сделал вид, что обдумываю. Потом поднял глаза, встретился взглядом сначала с ним, потом с Алисой.

— Гарантия? — я усмехнулся, но без веселья. — Игорь Сергеевич, лучшая гарантия — это успех. Если проект провалится, я потеряю всё. Репутацию, ваше доверие, будущее. Мне не нужны дополнительные стимулы, кроме этого. Что касается Алисы… — я сделал паузу, давая словам вес. — Она — часть моей жизни. Но она же — часть моей мотивации. Я хочу добиться успеха, в том числе, и для неё. Чтобы она могла гордиться. Я думаю, это лучшая гарантия наших… отношений. Их глубина.

Это была тонкая игра. Я не отрекался от Алисы — это взбесило бы её и оттолкнуло отца. Я ставил её на пьедестал мотивации, делая её соучастницей моего успеха. И в то же время давал понять отцу, что отношения — не помеха, а топливо.

Игорь Сергеевич смотрел на меня долго. Потом кивнул, один раз, резко.

— Хорошо. Я поговорю с комиссией. Вы получите доступ к лаборатории и наставника. Но — жёсткий график отчётов. Раз в две недели лично мне. И первая презентация — через месяц. Если к тому времени прогресс будет неудовлетворительным… поддержка прекратится. И Алисе, я думаю, будет чем заняться помимо… помощи в проектах.

Это был ультиматум. Месяц. И он привязывал Алису к моему успеху. Если я провалюсь — он отстранит её от меня. Для неё это был бы крах. Для меня — потеря ключевого актива и доступов.


— Согласен, — сказал я твёрдо. — Через месяц у вас будет работающий прототип.

Мы пожали руки. Его рукопожатие было сухим и сильным. Сделка была заключена.

После ухода отца в кабинет, Алиса осталась со мной в гостиной. Маска спала. Её лицо исказила смесь торжества и страха.

— Ты слышал? Ты должен сделать это, — прошептала она, хватая меня за руку. — Папа… он серьёзно. Если ты провалишься…

— Я не провалюсь, — перебил я её, высвобождая руку. Мне нужно было закрепить новый статус-кво. Не она давила на меня, а я вёл её к общей цели. — Но тебе нужно понять кое-что, Алиса. То, что было сегодня утром… этого больше не должно повториться. Никогда. Ты чуть не сорвала всё. Ты думала, я там развлекаюсь? Я работал. На наше будущее. Твоя ревность и твои слежки — это слабость. А мне нужен сильный партнёр. Ты хочешь им быть?

Она замерла, поражённая. Я говорил с ней не как с капризной девушкой, а как с неудачливым сотрудником.

— Я… я просто испугалась, — пробормотала она.

— Страх — это роскошь, которую мы не можем себе позволить, — сказал я холодно. — Доверие — вот что нужно. Я не спрашиваю, где ты бываешь и с кем. Ты доверяешь мне?

Она кивнула, быстро, глаза наполнились слезами.

— Тогда покажи это. Завтра. Послезавтра. И всегда. Доверием, а не слежкой. Поняла?

— Поняла, Мирон.

Я обнял её, позволил ей прижаться ко мне. Она дрожала. Я достиг цели. Она была сломлена не скандалом, а холодной логикой и поставленной перед ней дилеммой: быть обузой или стать частью успеха. Она выбрала второе. Пока что.

Уходя от них, я чувствовал не облегчение, а тяжесть. Я только что подписал контракт с дьяволом в лице её отца. Месяц. За месяц нужно было не только сделать прототип (с помощью Лики, конечно), но и запустить первые обороты схемы с Мариной и Полиной, чтобы иметь финансовую подушку на случай, если академический путь даст трещину.

Я сел в машину, но не завёл двигатель. Просто сидел в темноте, глядя на освещённые окна квартиры Завьяловых. Я создал ещё одну зависимость. Теперь моя академическая карьера была завязана на успех проекта. А успех проекта — на Лику. А благополучие Алисы — на мой успех. Петля затягивалась. И я был в её центре.

Процессор в голове выдавал обновлённую, ещё более сложную карту связей. В центре — я. От меня нити тянулись к Алисе (через отца, через проект), к Лике (ключевой исполнитель), к Полине (источник неофициального финансирования), к Марине (выход на арт-схему), к Веронике (юридическое прикрытие). Каждая нить была напряжена. Одна порвётся — и вся конструкция может рухнуть.


Я завёл двигатель. Ехать было некуда. Вернее, было много мест, но ни одно не было домом. Я поехал просто ехать, сливаясь с ночным потоком машин. Мне нужно было думать. Планировать следующий шаг. Самый важный шаг.

Интеграция. Нужно было свести вместе Полину и Марину. Превратить их из отдельных активов в работающий тандем. И сделать это так, чтобы они даже не догадывались, что я — ось, на которой всё вращается. Завтра. Встреча в нейтральном месте. Мой следующий спектакль.

## Глава 12

Глава 12. Предложение


Давление после визита к Завьяловым было таким плотным, что его можно было потрогать. Месяц. Тридцать дней, чтобы из сырой модели сделать прототип, убедить декана и привязать к себе Алису окончательно. Но, прежде чем погрузиться в код с Ликой, нужно было сделать другой, не менее важный ход. Нейтрализовать угрозу со стороны Полины и одновременно запустить финансовый механизм.

Я назначил встречу в небольшом, но модном коворкинге в центре. Место было выбрано неслучайно: здесь пересекались тусовочные блогеры, начинающие предприниматели и представители богемы. Ничья территория.

Полина пришла первой. В облегающем платье цвета хаки и с огромными солнцезащитными очками, которые она не сняла и внутри. Она устроилась на барный стул у высокого стола, выложила перед собой телефон, павербанк и яркую косметичку, обозначив своё пространство.

— Ну, загадочный мужчина, — сказала она, не глядя на меня, снимая на камеру интерьер. — Кого представляю? И почему здесь? У меня через час съёмка у бренда.

— Ты представляешь себя, Поля, — ответил я, садясь напротив. — И представляешь блестяще. А здесь — потому что через пять минут к нам присоединится человек, который может сделать твой контент не просто популярным, а… инвестиционно привлекательным.

Она наконец опустила телефон, приподняла очки на лоб. В её глазах зажёгся интерес хищника.

— Инвестиционно? Ты нашёл спонсора для моего шоу?

— Лучше. Нашёл партнёра. Для нового формата. Арт-блог.

Дверь коворкинга открылась, и вошла Марина. В строгом чёрном костюме минималистичного кроя, с портфелем из мягкой кожи. Она выглядела так, будто только что сошла со страниц Vogue Business. Её взгляд быстро нашёл нас, и она направилась к нашему столу уверенным, бесшумным шагом.

— Марина, знакомься, Полина, — сказал я, вставая. — Полина, это Марина. Одна из самых перспективных молодых галеристок в городе. Та, о ком я тебе говорил.

— Привет, — сказала Полина, оценивающе окидывая Марину взглядом. Соперничество двух альфа-самок витало в воздухе, густое, как туман.

— Здравствуйте, Полина, — кивнула Марина, её улыбка была профессиональной и холодной. — Мирон много рассказывал о вашем… охвате.

— Охват у меня действительно огонь, — небрежно бросила Полина, откидывая волосы. — Полтора миллиона в инсте, почти миллион в Тик-Токе. Но я не продаю курсы по рисованию. Мой контент про lifestyle, про драйв.

— Именно поэтому мы здесь, — вмешался я, разрезая напряжение. — Марина, Полина — это не просто блогер. Это трендсеттер. То, что она носит, где бывает, что показывает — становится мейнстримом для её аудитории. А её аудитория — это как раз те молодые, успешные люди, которые начинают интересоваться искусством не как музейным экспонатом, а как атрибутом статуса. Живым, дерзким.

Марина медленно села, положила портфель на стол.

— И что вы предлагаете? Я делаю выставки, а не пиар-кампании.

— А я предлагаю сделать выставку событием, о котором будут говорить не только в узких кругах, — парировала Полина, неожиданно включившись в игру. Её голос приобрёл деловые нотки. — Представь: я делаю серию сторис и постов «закулисье» — отбор работ, монтаж, подготовка. Потом — веду открытие. Не просто пришла, сфоткалась и ушла. А настоящее погружение. Интервью с художниками на их языке. Честно, без пафоса. Моя аудитория это сожрёт. А потом — лукбук в интерьерах твоей галереи. Искусство как часть гардероба, часть жизни.

Я наблюдал, как идея проникает в Марину. Она перестала смотреть на Полину как на пустышку. Она видела инструмент.

— Это… интересный подход, — осторожно сказала Марина. — Но мои художники — не медийные лица. Они могут не понять такого формата.

— Тем лучше, — загорелась Полина. — Контраст! Замкнутый гений и открытый, современный мир. Это же драма! Это история!

— История, которую можно монетизировать с нескольких сторон, — мягко вставил я. — Полина привлекает новую, платёжеспособную публику на твои выставки. Ты получаешь продажи. Кроме того… — я понизил голос. — Формат «закулисье» и «личное отношение» позволяет создать вокруг конкретных работ или художников особый нарратив. Историю, которая… оправдывает цену. И привлекает определённых инвесторов, которые ценят не только искусство, но и грамотно упакованную историю.

Я посмотрел на Марину, и наши глаза встретились. Она поняла, о каких «инвесторах» я говорю. О тех, у кого есть кэш, который требует красивой легенды.

— Допустим, — сказала Марина, её пальцы забарабанили по коже портфеля. — Но это требует бюджета. На пиар, на организацию съёмок.

— Бюджет может быть… гибким, — сказал я. — Часть — официальный гонорар Полины от галереи. Часть… может прийти от заинтересованных лиц, которые увидят в этом проекте потенциал. Я уже говорил тебе о таких возможностях.

Полина смотрела на наш тихий диалог, и в её глазах загорелся новый огонёк — не просто интереса, а жадности. Она учуяла деньги. Не те, что платят бренды за пост, а другие — более крупные и тёмные.

— Вы говорите о… спонсорах? — спросила она прямо.

— О партнёрах, — поправил я. — Которые вкладываются в искусство и в продвижение. И которые ценят дискретность. Если проект выстрелит, их вложения окупятся не только моральным удовлетворением, но и ростом стоимости активов, которые они… приобретут через галерею.


Наступила пауза. Шум коворкинга — гул голосов, стук клавиатур — обтекал наш маленький стол, за которым рождалась новая, рискованная реальность.

— Мне нужно подумать, — сказала Марина, вставая. Но она не закрывала портфель. Это был хороший знак. — И познакомиться с работами, которые могли бы стать фокусом такого… коллаборации.

— У меня как раз есть несколько имён, — тут же откликнулась Полина, уже листая телефон. — Молодые, голодные, фотогеничные. Им только дай повод. И, кстати, у одного из них студия — просто бомбическое место для съёмок. Индастриал, граффити… Контент сам будет рождаться.

Я откинулся на стуле, позволив им общаться. Моя задача была выполнена. Я свёл их. Я задал вектор. Теперь они, движимые каждая своими интересами — Марина желанием доказать отцу свою состоятельность и приумножить капитал, Полина жаждой новых форматов и больших денег, — начнут двигаться в нужном мне направлении. Я оставался в тени, связующим звеном, архитектором.

Через полчаса они уже обменивались контактами, договаривались о совместном визите в студию к «тому самому перспективному скульптору». Я наблюдал, как Марина, сначала скептичная, теперь оживлённо жестикулирует, рассказывая о проблемах с освещением в её галерее. Полина кивала, предлагала решение со светом для съёмок, которое «вытянет любое пространство».

Когда они наконец закончили, и Марина ушла, обещая прислать варианты договоров, Полина обернулась ко мне. Её глаза горели.

— Мирон, это же… это же гениально! — прошептала она, хватая меня за руку. — Это новый уровень! Это не реклама шампуня! Это… со-твор-че-ство!

— Я рад, что тебе нравится, — улыбнулся я.

— Нравится? Я в восторге! И эти… «партнёры». Ты серьёзно? Будут вкладываться?

— Если мы сделаем всё красиво и профессионально — да. И их вложения будут значительными. Твой процент от этой истории может быть очень, очень приятным.

Она закусила губу, потом неожиданно наклонилась ко мне через стол. Её парфюм ударил в нос, густо и сладко.

— А какой *мой* процент от тебя, Мирон? — прошептала она, и её взгляд стал томным, обещающим. — Ты же знаешь, я сейчас на таком подъёме… Мне нужна… разрядка. И благодарность. Ты же не против стать частью моего сегодняшнего контента? Самого… приватного?

Она положила ногу на моё колено под столом, провела ступнёй по внутренней стороне бедра. Это был примитивный, но эффективный жест. После напряжённой игры ума и намёков она предлагала простую, животную транзакцию. И в этом был свой смысл. Закрепить успех. Связать её со мной не только финансовыми перспективами, но и физической зависимостью.


Я не ответил. Я просто встал, взял её за руку и повёл в сторону выходов. В этом коворкинге были и переговорки-капсулы, которые сдавались почасово. Я знал. Я проверил.

Комната была крошечной, стеклянной, но с матовыми стенами с трёх сторон. Только с одной — прозрачное стекло, выходящее на пустую сейчас зону отдыха. Я завёл её внутрь, щёлкнул замком. Звук был громким в тишине.

— Контент, говоришь? — я прижал её к матовому стеклу, чувствуя, как оно прохладное через тонкую ткань её платья. — А что, если зритель будет… здесь?

Она обернулась, её дыхание участилось. Она посмотрела на прозрачную стену, за которой мог в любой момент появиться кто-то.

— Рискованно… — выдохнула она, но её тело выгнулось навстречу мне.

— А ты разве не за этим? — я нашёл молнию на её платье, медленно потянул вниз. Шипение расходившегося замка было самым громким звуком в комнате.

Она не сопротивлялась. Она помогала, стягивая ткань с плеч. Её грудь выпрыгнула из тесного кружевного бюстгальтера. Я прижался губами к её шее, потом опустился ниже, кусая и целуя кожу. Она стонала, её пальцы впились в мои волосы.

— Мирон… кто-то может…

— Пусть смотрят, — прошептал я, расстёгивая её брюки. — Пусть видят, какая ты… преданная своему делу. Своим партнёрам.

Я вошёл в неё резко, повернув её лицом к прозрачному стеклу. Она вскрикнула, упёрлась ладонями в холодную поверхность. За ней была пустота, но она воображала там зрителей. Её стоны стали громче, отчётливее. Она играла на публику, даже если публики не было. Это заводило её больше всего.

Я двигался жёстко, почти зло, вымещая на ней всё накопившееся напряжение — страх перед Завьяловым, давление сроков, сложность игры. Она была полем битвы, на котором я восстанавливал контроль. Каждый толчок был кирпичиком в стене моей уверенности.

Вдруг за стеклом мелькнула тень. Кто-то прошёл по зоне отдыха. Полина замерла, её тело напряглось до предела.

— Не останавливайся… — прошептала она сквозь зуды, и её голос был полон и страха, и восторга.

Я не остановился. Я ускорился, одной рукой прижимая её к стеклу, другой зажимая ей рот, чтобы заглушить крик. Она задрожала, её ноги подкосились, и волна конвульсий прокатилась по её телу. Только тогда я позволил себе отпустить контроль, утопая в тёмном, безмысленном наслаждении, которое на секунды стирало все схемы, все риски, всё.

Когда мы отдышались, она обернулась и прижалась ко мне лбом, её тело было влажным и горячим.

— Боже… это было… — она не закончила, просто засмеялась срывчато.


Я молча помог ей одеться, поправил её растрёпанные волосы. Она смотрела на своё отражение в матовом стекле, поправляя макияж кончиками пальцев.

— Начинаем работать над проектом с Мариной завтра, — сказал я деловым тоном, возвращая нас в реальность. — Я пришлю тебе контакты её юриста для обсуждения договора. И… тех партнёров. Будь готова к нестандартным условиям оплаты.

Она кивнула, её глаза сияли азартом игрока, поставившего на кон всё и выигравшего.

— Я всегда готова к нестандартному, Мирон. Ты же знаешь.

Мы вышли из переговорки по отдельности, с интервалом в пять минут. Я вышел последним. На улице уже смеркалось. Одна нить была завязана. Полина и Марина теперь были связаны общим делом, в центре которого незримо присутствовал я. Финансовый механизм начинал раскручиваться.

Но в голове, вместо облегчения, звучал тревожный звон. Я слишком глубоко зашёл. Игры с Завьяловым, схемы с наличными, эта рискованная связь с Полиной… Я больше не просто выживал и пробивался. Я строил амбициозную, опасную империю на песке. И чем выше она становилась, тем болезненнее могло быть падение.

## Глава 13

Глава 13. Свободный радикал


Проект с Мариной и Полиной, названный «ART-VIRAL», стартовал со скоростью запущенной ракеты. Пока я корпел с Ликой над прототипом для Завьялова (а по сути — делал вид, что корплю, наблюдая, как её пальцы летают по клавиатуре, творя настоящую магию), мои «партнёры» уже сняли первый мини-документальный фильм про скульптора-затворника. Полина, с её врождённым чутьём на драму, вытащила из парня по имени Артём такие личные истории, что Марина, просматривая материал, вытерла слезу. «Это гениально, — сказала она мне по телефону. — Мы продаём не статую. Мы продаём кусок его души. Папа будет под впечатлением».

Отец, Аркадий Львович, пока сохранял настороженную паузу. Но его молчание было знаком одобрения. Он ждал первого финансового результата.

А результат зависел от «партнёров». Первым кандидатом стал человек по имени Слава. Его «привёл» один из старых знакомых Полины по клубной тусовке. «Крутой пацан, — сказала она мне, сверкая глазами. — Владеет сетью автомоек где-то на юге. Любит искусство, но, кажется, ещё больше любит, когда про него забывают налоговики».

Встреча была назначена не в галерее и не в лофте. В полуподвальном помещении в стиле лофт, которое Слава снимал под «неформальные переговоры». Когда я и Марина вошли, воздух ударил в нос смесью дорогого табака, новой кожи и скрытой угрозы.

Слава оказался мужчиной лет тридцати пяти, с бычьей шеей, коротко стриженной головой и спокойными, внимательными глазами, которые ничего не упускали. На нём была простая чёрная футболка, но часы на руке стоили как машина Марины. Рядом с ним сидел молчаливый тип в спортивном костюме, который только пил воду и смотрел в стену.

— Марина, Мирон, — Слава кивнул, не вставая. — Садитесь. Полина хвалила. Говорит, вы делаете что-то свежее.

— Мы создаём новые смыслы, Слава, — уверенно начала Марина, раскладывая перед ним планшет с фотографиями работ Артёма и графиком PR-кампании. — И новый рынок.

Я молча наблюдал. Моя роль здесь была — тень, советник. Я изучал Славу. Он не был похож на типичного «нового русского». Он слушал внимательно, задавал точные, неглупые вопросы о ликвидности, о возможности быстрого выхода из актива, о юридическом оформлении.

— То есть я покупаю эту… конструкцию из ржавого железа за условные пятьсот тысяч наличными, — переспросил он, тыча толстым пальцем в фотографию абстрактной скульптуры. — Вы ей через ваши каналы раскручиваете ценник до, скажем, полутора миллионов. А потом находите покупателя, который купит её у меня уже за эти полтора, но безналом на мой ООО?

— В общих чертах — да, — кивнула Марина. — Разница — ваша чистая прибыль. А скульптура, если не найдётся внешний покупатель, останется у вас как актив, который можно будет использовать в аналогичных схемах в будущем или просто как элемент интерьера. С историей.

Слава усмехнулся. Усмешка не добралась до его глаз.

— История — это хорошо. Но мне нужны гарантии. Гарантии, что вы не исчезнете с моими деньгами. И гарантии, что эта железка действительно будет стоить полтора лимона через полгода.

Тут вмешался я. Спокойно, без суеты.

— Гарантии первого порядка — репутация галереи Аркадия Львовича. Она никуда не денется. Гарантии второго — наша с Мариной заинтересованность в долгосрочном сотрудничестве. Мы не разводим на раз. Мы строим систему. Вы становитесь частью арт-рынка. А это, поверьте, Слава, гораздо приятнее и безопаснее, чем вкладываться в очередной ночной клуб. Гарантии третьи… — я сделал паузу. — Художник. Он молод, талантлив, и мы контролируем его медийное поле через Полину. Мы можем управлять его ценой. Если нужно — поднять. Если нужно — заморозить.

Слава смотрел на меня, его взгляд был тяжёлым, как гиря.

— Контролируете, говоришь? А самого художника? Он не начнёт трепаться, где взял первые деньги?

— Артём — затворник, — мягко сказала Марина. — Он ненавидит публичность. Для него главное — возможность творить. Мы даём ему студию, материалы и полную изоляцию от… ненужных вопросов. Он нашим партнёрам благодарен. И молчалив.

Слава задумался, постукивая пальцами по столу. Его телохранитель по-прежнему смотрел в стену.

— Ладно, — наконец произнёс он. — Беру одну работу. Пробный шар. Пятьсот тысяч кэшем. Через неделю — мне на стол договор купли-продажи, где всё красиво. Через полгода хочу видеть её в каталоге какого-нибудь престижного аукциона с эстимейтом от полутора. Детали по документам… у вас есть юрист?

— Есть, — быстро сказал я, думая о Веронике. Это будет её первое реальное, а не гипотетическое введение в игру. Рискованный шаг, но необходимый. — Опытный. Всё сделает чисто.

Мы пожали руки. Его рукопожатие было коротким, сильным, как захват. «Молодые, амбициозные. Нравитесь», — бросил он на прощание, и в его гладах мелькнуло что-то похожее на уважение. Или на оценку будущей полезности.

На улице Марина выдохнула, прислонившись к стене здания.

— Боже, я чувствую себя как в плохом фильме, — прошептала она.

— В хорошем, — поправил я. — В фильме, где мы победим. Пятьсот тысяч, Марик. Это начало. Он войдёт в долю, увидев первую прибыль. И приведёт других.

— А этот юрист? — спросила она, глядя на меня. — Кто это? Ты уверен?

— Я уверен, — сказал я, хотя уверенности не было. Была только холодная необходимость. Вероника была следующим логическим звеном. Без её легитимного, но гибкого ума схема была уязвима.


Позже, вечером, я позвонил Веронике. Не писал, а именно позвонил. Это требовало личного контакта.

— Привет, это Мирон. Нужен твой профессиональный взгляд. По тому самому учебному кейсу. Только кейс… стал немного реальнее.

— Насколько реальнее? — её голос был настороженным, но любопытным.

— Появился клиент. И предмет искусства. И сумма. Надо грамотно оформить переход права собственности и зафиксировать цену для будущих… переоценок.

Она помолчала. Я слышал её ровное дыхание в трубку.

— Это уже не кейс, Мирон. Это консалтинг. С гонораром, пропорциональным рискам.

— Обсуждаемо, — согласился я. — Завтра? Библиотека, наш угол?

— Не в библиотеке, — резко сказала она. — Слишком много людей. В парке, у большого дуба на набережной. В четыре. И приходи один.

Она положила трубку. Её условия говорили о том, что она понимала уровень игры. И была готова в неё вступить. Но на своих условиях.

Я откинулся на стуле в своей однушке. Карта усложнялась. Появился новый игрок — Слава, с его тёмными деньгами и сдержанной угрозой. Вероника переходила из категории «гипотетического советника» в «необходимого соучастника». Полина и Марина работали как часы, но их альянс был хрупким — две сильные личности в одном проекте. Алису я держал на расстоянии, кормя её отчётами о «прогрессе проекта» и редкими, жёсткими встречами, которые оставляли её эмоционально истощённой и послушной. Лика… Лика была единственным тихим местом. Но и там после визита Алисы появилась трещина. Она смотрела на меня теперь не только с обожанием, но и с немым вопросом.

Я подошёл к окну. Город сиял внизу, безразличный и огромный. Я был пауком в центре паутины, которую сплёл сам. Каждая новая нить увеличивала мою добычу, но и повышала вероятность того, что кто-то заденет сеть, и вся конструкция задрожит, выдавая моё присутствие.

Нужно было уже не просто управлять. Нужно было предвидеть. Просчитывать ходы на десять вперёд. И главное — не допустить, чтобы эти люди, эти «активы», начали общаться между собой без моего контроля. Пока что каждый видел лишь свой кусок мозаики. Моя задача — не дать им сложить картинку целиком. Потому что на этой картинке был бы не гений-предприниматель, а холодный циник, плетущий паутину из их жизней.

И где-то в глубине, под слоями расчётов, шевелился страх. Не страх разоблачения. Страх того, что в этой идеальной, выстроенной мной системе я сам становлюсь самым главным узником. Заложником собственной схемы.

## Глава 14

Глава 14. Внесезонье


Идея пришла ночью, как внезапная лихорадка. Не просто идея — потребность. Потребность в солнце, в белом песке, в воде цвета аквамарина, в котором можно смыть эту липкую паутину лжи, напряжения и постоянного расчёта. На Мальдивы. Сейчас. Вне сезона, когда цены ниже, а толп нет.

Но с кем? И, главное, на чьи деньги?

Логика кричала: Марина. У неё есть деньги, вернее, доступ к деньгам отца. Это была бы не просто поездка, это был бы новый уровень наших отношений — демонстрация серьёзности намерений для Аркадия Львовича. «Познакомьтесь с моей дочерью на Мальдивах». Звучало. Но было опасно. Слишком серьёзно, слишком официально. Она могла бы ожидать после этого каких-то шагов, которых я не планировал.

Полина? Она обожает гламур и контент. «Рабочая поездка на Мальдивы: как снять идеальный лукбук». Блогерская легенда сработала бы безупречно. И деньги… у Полины всегда водился кэш от спонсоров, который она не всегда декларировала. Она могла бы списать это на «коллаборацию». Но Полина — это шум, постоянные съёмки, сторис, риск быть узнанным. Мне нужен был не контент, а забвение.

Алиса? Отец оплатил бы всё, не моргнув глазом. Это был бы щедрый жест «уставшему от проекта» перспективному молодому человеку. Но неделя наедине с Алисой в романтической обстановке? Это означало бы тотальный контроль с её стороны, вечные расспросы, попытки закрепить наши отношения. Это был бы ад.

Вероника? Абсурд. С ней можно обсуждать Уголовный кодекс под шум прибоя. Никакого отдыха.

Лика... Мысль застряла, как заноза. Лика. Тишина. Никаких претензий, никаких спектаклей. Она смотрела бы на океан так же, как на строки кода — с тихим, глубоким восхищением. Она не потребовала бы ничего, кроме моего присутствия. Но деньги... У Лики не было денег даже на новую видеокарту. И как объяснить ей внезапную щедрость? Это разрушило бы хрупкий баланс наших «деловых» отношений.

Значит, деньги нужно было взять самому. Но где? Мои личные сбережения — смешная сумма. Проект с Завьяловым не принёс ни копейки, только расходы. Схема «ART-VIRAL» только запустилась, первые пятьсот тысяч Славы были вложены в ту самую скульптуру и откат Полине за организацию. Моя доля пока висела в воздухе.

Оставался один вариант. Рискованный. Мгновенный.

Я взял телефон, набрал номер Славы. Он ответил на третьем гудке.

— Алло.

— Слава, привет, это Мирон. Помнишь нашу сделку?

— Помню. Что, уже аукцион объявили? — в его голосе сквозь шум фоновых переговоров слышалась лёгкая ирония.

— Нет. Дело другое. Есть возможность ускорить процесс. Для тебя. Но нужны вложения. Небольшие, но срочные.

— Вложения? В художника?

— В инфраструктуру. Нужно срочно отправить его… на «арт-резиденцию». За границу. Для создания новой, более масштабной работы. Которая станет главным лотом будущего аукциона. Это взвинтит интерес ко всему его творчеству, включая твою железку. Но билеты, виза, проживание — всё нужно организовывать сейчас. Пока сезон низкий.

Слава помолчал. Я слышал, как он закуривает.

— Сколько?

— Тысяч триста. На всё про всё. Деньги вернутся в твой карман с лихвой, когда мы продадим его новую работу. Это инвестиция в твой же актив.

— И куда ты его, этого гения, собрался?

— На Мальдивы, — выпалил я, и сам понял, насколько это звучит абсурдно. — Нужна смена обстановки, новый свет, новые впечатления. Океан. Это радикально изменит его стиль, сделает его работы уникальными. Мы это раскрутим как «мальдивский период».

На другом конце провода раздался хриплый смех.

— Бля, молодой, ты либо гений, либо ебанутый. На Мальдивы художника… Ну ладно. Дело твоё. Но. Деньги дам. Только не на его карту, ясно? И отчёт с фотками. Чтобы я видел, что мой художник не бухает на эти деньги в Сочи, а творит. Договорились?

— Договорились, — сказал я, и сердце ушло в пятки от облегчения и ужаса. Я только что взял триста тысяч под предлогом, которого не существовало. Артём и не думал никуда ехать. Он был счастлив в своей промзоне.

— Завтра, после обеда. Тот же полуподвал. Приходи один, — бросил Слава и положил трубку.

Деньги были. Теперь вопрос — с кем?

Поздно ночью я сидел перед ноутбуком, листая авиабилеты и виллы на воде. Роскошные, безумно дорогие бунгало с прозрачным полом. И тут пришло сообщение. От Лики. Не про код.

«Мирон, я нашла баг. В алгоритме. Не критичный, но… он делает прогнозы слишком оптимистичными. На 0.3%. Нужно переобучить модель. Это займёт дня три. Извини».

Я смотрел на эти слова. «Извини». Она извинялась за то, что сделала свою работу честно. В то время как я ворочался в своей паутине лжи, она переживала из-за погрешности в 0.3%.

Я не думал. Я действовал на импульсе, который был опаснее любого расчёта.

«Лик, забей. На три дня. Упакуй ноутбук и твой самый тёплый свитер. Завтра в шесть утра я за тобой. Мы уезжаем».

Прошло целых пять минут.

«??? Куда? Зачем?»

«На море. Тебе нужен перезагруз. Мне — тоже. Это… часть проекта. Исследование влияния смены локации на креативность. Твоя задача — отдыхать и иногда смотреть на код. Всё оплачено. Согласна?»

Я ждал, затаив дыхание. Это был самый безумный мой ход. Я звал в романтическое путешествие девушку, которую считал безобидным инструментом. И делал это за деньги криминального авторитета, взятые под фальшивым предлогом.

«…Согласна».

Одно слово. Без восклицаний, без вопросов. Просто согласие.

На следующий день я получил от Славы тяжёлый конверт с купюрами, отчитавшись о «срочном оформлении документов для художника». В шесть утра я был у общежития. Лика вышла на улицу с маленьким рюкзаком и тем же потрёпанным ноутбуком. Она была в простых джинсах и ветровке, выглядела испуганной и сбитой с толку.

В аэропорту я купил ей солнцезащитные очки и лёгкое платье. Она покраснела, но надела. В самолете она проспала всю дорогу, положив голову мне на плечо. Её дыхание было тихим и ровным.

Когда гидрофон вырулил к нашей вилле на атолле, и мы ступили на тёплый пористый трап, ведущий прямо к бунгало на сваях, Лика замерла. Она сняла очки и просто смотрела. На бирюзовую воду, на бесконечное небо, на маленьких рифовых акул, кружащих под прозрачным полом.

— Здесь… всё настоящее? — тихо спросила она.

Этот детский вопрос пронзил меня острее любого упрёка. В её мире настоящим были только код и логика. Всё остальное, включая, наверное, и меня, было сомнительной абстракцией.

— Пока что — да, — ответил я, и впервые за долгое время это не была ложь.

Первые два дня были странными. Я отключил основной телефон, оставив только «чистый» для экстренных звонков. Лика плавала с маской, рассматривая рыб, изредка что-то бормоча про алгоритмы распознавания образов. Вечерами мы ужинали при свечах на веранде, и она рассказывала мне о теории графов, и это было удивительно увлекательно. Она не спрашивала, откуда деньги, не требовала романтики. Она просто была. И в этой простоте была какая-то невероятная, исцеляющая сила.

На третий вечер, когда солнце садилось, окрашивая лагуну в пурпур и золото, она сидела на краю платформы, болтая ногами в тёплой воде. Я подошёл и сел рядом. Наши плечи почти соприкоснулись.

— Мирон, — сказала она, не глядя на меня. — Спасибо. Я никогда… я даже не мечтала тут оказаться.

— Это я должен благодарить тебя, — сказал я, и снова это была правда. За эти три дня я впервые за много месяцев не играл роли. Я просто существовал. И это было страшнее и прекраснее любой игры.

— За что? — она повернулась ко мне, и в её глазах, увеличенных очками, отражалось закатное небо.

— За то, что ты не спрашиваешь лишнего.

Она молча кивнула, потом неожиданно положила свою маленькую, холодную руку мне на ладонь. Это был крошечный, невероятно смелый жест. Я не отнял руку. Мы сидели так, глядя, как последний луч солнца гаснет в океане.

В этот момент в кармане завибрировал телефон. Тот, «чистый». Я инстинктивно вздрогнул. Лика почувствовала это и убрала руку.

Сообщение было от Вероники: «Срочно. По твоему кейсу вопросы. Звони. Не сбрасывай».

Лёд пробежал по спине. Идиллия закончилась. Реальность, грязная и требовательная, настигла меня даже здесь, на краю света. Я взглянул на Лику, которая снова смотрела на воду, но её поза была уже не такой расслабленной. Щит был сломан.

Деньги были взяты в долг у опасного человека под ложным предлогом. Юрист, которого я втянул в игру, требовал ответов. А я сидел на Мальдивах с девушкой, которая начинала видеть во мне не просто заказчика.

Это был не побег. Это была передышка. И чем слаще была передышка, тем болезненнее обещало быть возвращение. Я закрыл глаза, вдыхая солёный воздух, пытаясь запомнить этот мимолётный, купленный обманным путём покой. Он таял на глазах, как морская пена на песке.

## Глава 15

Глава 15. Весь мир - код


Закат на Мальдивах был не событием, а состоянием. Небо горело так, будто кто-то поджёг океан снизу, и пламя лизало облака, окрашивая их в неистовые цвета фуксии, охры и индиго. Воздух, ещё дневной и знойный, начинал отдавать вечерней прохладой и запахом ночных цветов.

Мы сидели на краю деревянной платформы нашего бунгало, ноги в воде. После сообщения Вероники я не позвонил. Я выключил телефон и бросил его на кровать внутри. Пусть мир подождет. Хотя бы до завтра.

Лика молчала. Она не спрашивала, кто писал. Она просто наблюдала за маленькой рифовой акулой-нянькой, которая лениво кружила под нами, её пятнистая спина сливалась с игрой света на песке.

— Она не опасная, — вдруг сказала она, как будто читая мои мысли. — Её алгоритм поведения прост: патрулирование территории, поиск мелкой добычи. У неё нет переменной «агрессия к человеку» в базовом коде.

Я усмехнулся. Её мир всё так же был наполнен логикой.

— А у людей есть такая переменная?

Она задумалась, наклонив голову.

— Есть. Но она сложная. Зависит от слишком многих факторов. Часто — от сбоев в более ранних программах: страха, зависти, чувства несправедливости. — Она повернулась ко мне, и в её огромных глазах, лишённых теперь очков, отражалось пламя заката. — У тебя… у тебя есть эта переменная, Мирон?

Вопрос был неожиданным и пронзительным. Она спрашивала не о конкретной ситуации. Она спрашивала о моей сути.

— Есть, — честно ответил я. — Но я стараюсь её… деактивировать. Она неэффективна.

— А какие переменные эффективны? — её голос был тихим, но настойчивым.

— Контроль, — вырвалось у меня. — Расчёт. Предвидение.

— Это звучит холодно.

— Это безопасно.

Она смотрела на меня, и казалось, она видит сквозь кожу, мышцы, прямо в тот холодный, расчётливый процессор, который я считал своим ядром. И в её взгляде не было осуждения. Было… понимание. Как будто она видела во мне сложный, глючный, но интересный алгоритм.

— Холодно и безопасно, — повторила она. — А здесь… здесь тепло. И… небезопасно. Потому что переменных слишком много. Цвет воды каждый раз разный. Рыбы движутся случайно. Ветер меняет направление. Здесь нельзя всё просчитать.

— И поэтому ты здесь расслабилась? — спросил я.

— Нет. Поэтому я здесь… живу. В реальном времени. Без буфера.


Она поднялась, стряхнула воду с ног и прошла внутрь бунгало. Я остался сидеть, ошеломлённый простотой её формулировки. «Без буфера». Я жил в буфере из лжи, ролей, схем. А она — в прямом эфире реальности.

Когда я вошёл внутрь, она стояла посреди комнаты, освещённая лишь светом от настольной лампы и угасающей зарей за стеклянной стеной. Она сняла своё простое хлопковое платье. Оно упало бесшумно к её ногам. Под ним не было ничего. Только она — хрупкая, бледная, с острыми ключицами и маленькой, упругой грудью. Она не принимала соблазнительных поз. Она просто стояла, глядя на меня, как будто демонстрируя новый, неожиданный результат вычислений.

— Лика… — начал я, но слова застряли в горле. Это не было частью плана. Это нарушало все протоколы.

— Ты сказал, здесь всё настоящее, — тихо произнесла она. — Вот она я. Настоящая. Без кода, без алгоритма. Просто переменная «Лика». Хочешь… добавить меня в своё уравнение?

Это была не просьба. Не соблазн. Это был вызов. Вызов из её простого, честного мира в мой сложный и фальшивый.

Я подошёл к ней. Не как стратег. Не как актёр. Шаг за шагом, преодолевая сопротивление собственной натренированной осторожности. Когда я оказался в сантиметре от неё, я почувствовал исходящее от неё тепло и лёгкий запах соли и солнца.

Я прикоснулся к её щеке. Кожа была нежной, почти прозрачной. Она закрыла глаза и прислонилась к моей ладони. Этот жест беззащитного доверия обжёг меня сильнее любой страсти.

Мой поцелуй был не жадным, не властным. Он был вопросительным. Нежным. Она ответила робко, её губы были мягкими и неумелыми. Она не целовалась как Алиса, с напором и требованием. Не как Полина, с театральностью и расчётом. Она целовалась как человек, который впервые расшифровал новый, прекрасный сигнал и пытался на него ответить.

Я снял свою рубашку. Потом — шорты. Она открыла глаза и смотрела на моё тело не с вожделением, а с тем же научным интересом, с которым изучала схемы. Её пальцы коснулись шрама на моем боку — старой памяти от дворовой драки. Она провела по нему кончиками пальцев, как бы считывая данные.

— Больно было? — прошептала она.

— Тогда — да. Сейчас — нет.

— Хорошо, — просто сказала она.

Я поднял её на руки — она была невесомой, как пёрышко — и отнёс на огромную кровать, застеленную белоснежным бельём. Океан шумел за стеклом, ритмично и мощно.

Всё, что было потом, не поддавалось моим старым алгоритмам. Не было сценария доминирования, как с Алисой. Не было спектакля для воображаемой камеры, как с Полиной. Была только медленная, трепетная разведка двух чужеродных систем, пытающихся найти общий язык.


Я касался её, и она вздрагивала, но не от страха, а от удивления новым ощущением. Она изучала мои реакции, как сложный график, и пыталась повторить то, что, казалось, доставляло мне удовольствие. Её неловкость была чарующей. Её тихие вздохи, когда я опускал голову между её ног, не были игрой. Они были чистой, нефильтрованной физиологией. Она была открыта, как книга на незнакомом языке, которую я отчаянно хотел прочесть.

Когда я вошёл в неё, она вскрикнула — коротко, от боли, но её руки не оттолкнули меня, а обвили мою шею. Она прижалась лбом к моей щеке, и я чувствовал, как по ней катятся слезы.

— Всё хорошо? — прошептал я, замирая.

— Да, — выдохнула она. — Это… новый параметр. Интенсивный.

Я начал двигаться медленно, осторожно, сверяясь с её дыханием, с микродвижениями её тела. Её ноги обвились вокруг моих бёдер, её пятки упёрлись мне в спину. Мы нашли ритм — не идеальный, не синхронизированный, как в порно, а живой, настоящий. Она то отставала, то опережала, то совсем теряла темп, и мы замирали, смеясь тихим, сбивчивым смехом, а потом начинали снова.

В её глазах не было экстаза в общепринятом смысле. Было глубокое, сосредоточенное удивление. Как будто она переживала самое удивительное открытие в своей жизни. И это, чёрт возьми, было самым возбуждающим, что я когда-либо испытывал.

Когда она наконец достигла пика, это случилось не со стоном, а с тихим, протяжным выдохом, как будто она выпускала наружу какую-то сложную, долгую формулу. Её тело сжалось вокруг меня, и волна её наслаждения потянула за собой моё. Я не сдержался. Я рухнул на неё, погребённый под тяжестью ощущений, которые не имели названий в моём внутреннем лексиконе.

Мы лежали, сплетённые, слушая, как океан и наше дыхание постепенно приходят в одно ритм. Она запустила пальцы в мои волосы.

— Твой алгоритм, — прошептала она мне в грудь. — Он… несовершенный. Много лишних циклов. Много защитных функций. Но ядро… ядро хорошее.

Я рассмеялся, и смех был хриплым, незнакомым.

— А твой?

— Простой. Но сегодня… сегодня в него добавили новый модуль. Очень энергоёмкий. Но… эффективный.

Я поднял голову, посмотрел на неё. Её лицо было спокойным, умиротворённым. На нём не было ни триумфа, ни собственничества. Было принятие.

В этот момент я понял страшную вещь. Лика перестала быть активом. Она стала уязвимостью. Самой опасной из всех возможных. Потому что я больше не хотел её использовать. Я хотел… быть с ней. Просто быть. Без буфера.


И это было в миллион раз страшнее, чем гнев Славы, подозрения Вероники или ревность Алисы. Потому что это угрожало не моей схеме. Это угрожало мне самому. Тому, кем я стал.

Я притянул её к себе, спрятав лицо в её шее, вдыхая её чистый, простой запах. За стеклом окончательно стемнело, и океан превратился в чёрную бездну, усеянную отражениями звёзд. Мы были в самом центре рая, купленного в долг у дьявола. А я только что совершил самую большую ошибку в своей жизни.

Я позволил переменной «Лика» стать константой. И отныне все мои расчёты были неверны.