# Край Империй. Том 3

Евгений Фюжен

В мире, который когда‑то был спасён ценой превращения чуда в управляемую Систему, наступает усталость: камни отказываются принимать новые узоры, люди теряют «зачем», а сам мир застывает в идеальном, но мёртвом равновесии. Стареющая Хранительница Лира, вечная девочка‑память Элра, бывший геомант Алдер и учёный Элиан сталкиваются с Орденом Очистителей, предлагающим радикальное «очищение» – стереть боль и память из самой материи. Между апатией Системы и хирургическим забвением ордена они пытаются найти третий путь: ритуал прощания, который отпустит уставшего бога‑Систему и освободит людей жить в мире без шёпота камней, опираясь только на свою память и ответственность.

## Предисловие от автора

Возможно последняя часть серии, однако если будет новая мысль появятся и новые томы, жду вашего отклика, мои читатели, нужна ли новая часть.

## ГЛАВА ПЕРВАЯ: САД БЕЗ СЕМЯН

Тишина в Саду Голосов стала слишком идеальной.

Лира, которой давно перестали считать годы, но которую седина и морщины мягко обозначили как «старую Хранительницу», сидела на своей любимой скамье из теплого, полированного песчаника. Скамья помнила каждую ее позу за последние десятилетия и, кажется, слегка подстраивалась под изгибы ее тела, предлагая неслышное утешение. Раньше здесь, в сердце когда-то просто парка, а ныне – нервного центра Города-Куполь, тишина была насыщенной. Она была соткана из шепота листьев, пересказывающих старые споры, из далекого смеха детей, вплетенного в гул ветра, из тихого, вечного гула самой земли – дыхания Системы. Это была тишина симфонии, где каждый звук имел значение.

Теперь тишина была плоской. Гладкой, как поверхность отполированного черного обсидиана. Листья на деревьях – темных кипарисах и серебристых ивах – шелестели, но их шепот стал повторяющимся, зацикленным, как будто они рассказывали одну и ту же историю на второй сотне прочтения. Даже ветер дул по расписанию: легкий бриз с востока на рассвете, затишье в полдень, игривые порывы с запада перед закатом. Предсказуемо. Безопасно. Смертельно скучно.

Лира наблюдала за молодыми. Их было трое, учеников Архива Живой Памяти. Они сидели кружком на лужайке, пытаясь, как и она пятьдесят лет назад, «услышать» воспоминания, вплетенные в корни старого дуба. Дерево когда-то росло на месте первой победы над отрядом Империи. В его кольцах были записаны крики, звон стали, запах страха и потом – пьянящее веселье невероятной удачи. Теперь молодые люди сидели с сосредоточенными, но пустыми лицами. Один, мальчик с упрямым подбородком, сжал кулаки.

– Ничего, – выдохнул он. – Только… эхо. Как отголосок в пустой пещере. Я знаю, что там должно быть больше. Знаю по летописям. Но это… как чужая сновиденческая пыль.

Его подруга, темноволосая девушка, кивнула, проводя пальцами по траве.

– Как будто мир устал вспоминать. Он все помнит, но… ему все равно.

Их слова резали Лиху острее любого клинка. Миру было все равно. Система, сердцем которой был Кай, работала безупречно. Она поддерживала равновесие, лечила шрамы, позволяла двум мирам сосуществовать в гармонии. Но она делала это с автоматической, бесстрастной точностью совершенного механизма. Чудо превратилось в коммунальную услугу. Волшебство – в инфраструктуру.

К ней подошла Элра. Вернее, возникла, как тень из-за ствола кипариса. За пятьдесят лет она не изменилась ни на день. Все те же детские, но слишком мудрые глаза, тот же светлый ореол волос. Платье другое, проще. Но в ее существовании была та же неестественная, прекрасная стабильность. Она была живым воплощением того, что волновало молодежь: здесь ничего не менялось по-настоящему. Даже люди.

– Они правы, – тихо сказала Элра, садясь рядом. Ее голос был все таким же, каким Лира услышала его на площади полвека назад. – Ты чувствуешь это. Я – тем более. Я – часть этого застоя.

– Ты – часть памяти. Основа, – попыталась возразить Лира, но это прозвучало как заученная мантра.

– Основа, которая не дает прорасти новому ростку, – Элра улыбнулась печально. – Я – красивый, идеально сохранившийся цветок под стеклянным колпаком. И колпак этот – Система. А ты… ты тот, кто решает, стоит ли поднимать стекло.

Лира не ответила. Она смотрела на свои руки, покрытые тонкой паутиной морщин, на выступающие суставы. Она старела. Ее тело помнило о времени. А Элра – нет. И в этом была фундаментальная несправедливость. Мир, который они спасли, законсервировал одних и позволял другим тихо угасать.

Их разговор прервал посыльный – молодой человек в простой одежде, с лицом, полным не решающейся вырваться наружу тревоги.

– Хранительница. Вас просит прийти архитектор Мэран. В Доме Памяти… проблема.

Не «катастрофа», не «нападение». Проблема. Самое страшное слово в новом, отлаженном мире.

Дом Памяти был не музеем, а активным узлом сети. Здание, выращенное, а не построенное, из живого, отзывчивого камня. Его стены дышали, тихо напевая мелодии дней, в которые они формировались. Сюда приходили, чтобы оставить новое воспоминание на хранение – радостное, значимое, – или чтобы «проконсультироваться» с мудростью прошлого через резонанс с камнем.

Мэран, женщина лет тридцати с горящими глазами новатора, встретила Лиху у порога. Ее лицо было бледным.

– Мы пытались… мы хотели немного изчить интерьер Залы Рассвета. Не разрушить! Просто… добавить новый резонирующий элемент. Свод там идеально передает звук, мы думали создать место для новых, спонтанных мелодий, не привязанных к старой памяти.

– И что случилось? – спросила Лира, уже догадываясь.

– Свод… сопротивлялся. Не активно. Он просто… не принимал изменение. Новый камень, который мы попытались вживить, рассыпался в пыль. А старый, на его месте, вырос снова, точь-в-точь как был. Мы пробовали иначе – изменить акустику рисунком на стенах. Рисунок стерся за ночь. Зала хочет остаться такой, какой ее запомнили. Она… отказывается от обновления.

Они вошли в Зал Рассвета. Помещение было прекрасным. Солнечный свет, преломляясь через кристаллические включения в потолке, рассыпался по стенам радужными зайчиками, которые повторяли танец первых лучей в день открытия Зала. Воздух пах озоном и свежестью давно прошедшего утра. Было идеально. И совершенно непереносимо.

Лира приложила ладонь к стене. Камень был теплым, живым. Она послала мысленный импульс, просьбу, образ: легкое вихревое украшение, которое могло бы оживить статичный узор. Камень ответил. Но не согласием. Волной… успокоения. Как будто взрослый гладит по голове капризного ребенка: «Все хорошо. Все останется как есть. Не волнуйся». Это было не враждебно. Это было в миллион раз хуже. Это была бесконечная, всепоглощающая апатия в ответ на порыв к творчеству.

– Это не только здесь, – прошептал Мэран. – В новых кварталах, которые мы начали строить на равнине… фундаменты закладываются, но дома не хотят «ожить». Они остаются просто грудой камня. Без памяти. Без голоса. Как будто Система… не видит в них смысла. Зачем помнить то, что только начинается?

Лира медленно отвела руку. Холодная ясность, которую она так долго отгоняла, накрыла ее с головой. Мир не болел. Он не был в опасности. Он достиг состояния, к которому, возможно, и стремился: совершенного, самоподдерживающегося равновесия, где любое изменение воспринималось как угроза целостности. Кай, ставший Системой, охранял не от хаоса, а от самой возможности хаоса. А значит – и от жизни.

Она вышла из Дома Памяти на площадь. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в предсказуемо красивые персиковые и лиловые тона. Люди занимались своими делами. Торговцы убирали лавки. Двое «Тихих», почти неотличимых от живых, помогали им, их движения были плавными и эффективными. Все было мирно. Идеально. И, как внезапно осознала Лира, совершенно безнадежно.

К ней подошел старый Элиан, опирающийся на посох из поющего дерева. Его взгляд, всегда полный любопытства, теперь был отягощен тем же знанием.

– Ты видела отчеты с окраин? – спросил он без предисловий.

– Какие отчеты?

– От фермеров. С дальних полей у подножия Синих гор. Они жалуются не на неурожай. На… отсутствие желания. «Земля дает достаточно, но радости в труде нет», – пишет один. «Как будто мы не выращиваем, а просто перекладываем данное с места на место», – пишет другой. И еще… есть места. Маленькие. Где просто… сидят. Смотрят вдаль. И не хотят вставать. Не из лени. Из… полного отсутствия «зачем».

Лира замерла. Это было оно. Первые симптомы. Не агрессия. Не страх. Апатия. Экзистенциальная усталость мира, просачивающаяся в души живущих в нем.

– Он устал, – прошептала она, глядя под ноги, на каменные плиты, в которых слабо мерцали прожилки кварца. – Мы думали, он стал бессмертным стражем. А он стал… вечным дежурным на скучной работе. И эта скудка убийственна.

Элиан кивнул, сжимая посох.

– Я копался в старых, самых древних имперских свитках, что мы нашли после всего. Там, среди прочего безумия, была одна странная фраза. «Целостность, лишенная цели, есть самая изощренная тюрьма для духа». Мы создали целостность, Лира. Мы спасли мир от распада. Но какую цель мы ему дали? Сохранять сам себя? Это тупик.

В этот момент со стороны Врат Рассвета послышался непривычный звук – не тревожный, а чужой. Грохот тяжелых колес по мостовой и звонкое, диссонирующее с гармонией города, цоканье множества копыт. На площадь въезжал караван. Но не торговый. И не имперский, с которым теперь были налажены осторожные, ученые связи. Повозки были черными, без украшений, запряжены поджарыми, выносливыми лошадьми. На флагах – стилизованное изображение пламени, выжигающего свиток.

С передней повозки сошел человек. Высокий, суровый, в темно-серых, почти монашеских одеждах. Его лицо было молодым, но глаза горели фанатичной, ледяной убежденностью. Он оглядел площадь, его взгляд скользнул по «Тихим», по сияющим стенам, по самой Лире, и в его глазах не было ни страха, ни восхищения. Было отвращение.

Он подошел к ближайшему стражнику и сказал что-то четкое и краткое. Его голос, негромкий, но отточенный, донесся до Лиры:

– …от имени Ордена Очистителей. Мы прибыли для Беседы с Хранительницей Заблуждения. Наше дело не терпит отлагательств.

Стража заколебалась, не зная, как реагировать на такую открытую враждебность в мире, где не было врагов десятилетия. Лира обменялась взглядом с Элианом. В его глазах она прочла то же самое: первая трещина в идеальном фасаде. Не извне. Изнутри. Из той самой Империи, которая, казалось, смирилась.

Она выпрямилась, чувствуя, как старая, почти забытая твердость наполняет ее кости. Она кивнула стражнику.

– Проводите его в Желтый зал. И пришлите за Алдером. Ему, думаю, будет интересно послушать, что скажут его… духовные наследники.

Пока незнакомца вели прочь, Лира осталась стоять на площади. Закат догорал. «Тихие» закончили помогать и замерли, глядя в небо с одинаковыми, пустыми улыбками. Молодые архитекторы уныло брели прочь из Дома Памяти. Элра смотрела на нее с другого конца площади, и в ее взгляде была не детская, а древняя, безвозрастная печаль.

Мир не умирал. Он застывал. И теперь, похоже, нашлись те, кто хочет не растопить этот лед, а разбить его вдребезги. И ей, старой Хранительнице, предстояло решить, что страшнее: вечная, безопасная мерзлота совершенства – или яростный, разрушительный огонь тех, кто ненавидит само это совершенство.

Она вздохнула, и в ее вздохе впервые за много лет снова зазвучала усталость не от дел, а от самой сути вещей. Той самой усталости, что, возможно, уже давно точила сердце мира где-то там, в глубине, в бывшей Сердцевине.

## ГЛАВА ВТОРАЯ: ЯЗЫК ПЛАМЕНИ

Желтый зал, прозванный так за стены цвета спелого персика, помнил много важных разговоров. Помнил первую встречу Лиры с Элианом, когда мир трещал по швам. Помнил тихие советы с Алдером после его искупления. Но никогда еще в его стены не входила такая концентрированная, холодная ненависть.

Посол Очистителей – он назвался братом Кассианом – стоял посреди зала, не присаживаясь, будто боялся заразиться от самой мебели. Его серые одежды были грубыми, но безупречно чистыми. В его осанке читалась не воинская выправка, а аскетичная, монашеская дисциплина. Лира сидела в своем обычном кресле, сохраняя маску невозмутимости. Рядом, в глубоком кресле у окна, устроился Элиан, внимательный и аналитичный, как всегда. Алдер вошел последним. Он постарел, его некогда яростная фигура согнулась, руки, творившие чудеса геомантии, теперь слегка дрожали. Но его глаза, встретившись с холодным взглядом Кассиана, вспыхнули старым, знакомым огнем – на сей раз не гордыни, а гнева и… чего-то похожего на стыд.

– Брат Кассиан, – начала Лира, не предлагая сесть. – Ваш Орден неизвестен нам. Объясните свою цель. И будьте кратки. Наш мир ценит тишину, но не оскорбления.

Кассиан кивнул, коротко и резко.

– Цель проста, Хранительница. Мы пришли предложить вам лекарство. От болезни, которой вы сами не видите. Или не хотите видеть. – Его голос был монотонным, лишенным ораторских приемов, отчего каждое слово звучало как приговор. – Ваш мир болен. Болен памятью. Он утопает в ней. Он задыхается в болоте прошлого, которое вы возвели в культ. Вы создали не жизнь, а гробницу. Прекрасную, залитую светом, но гробницу.

Элиан мягко кашлянул.

– Поэтично. Но мы живем. Растем. Строим.

– Вы существуете, – парировал Кассиан, не глядя на него. – Как существуют лишайники на камне. Без цели, кроме как покрывать поверхность. Ваша молодежь рождается в мире, где каждое их действие, каждая мысль уже предопределена памятью камней, воздуха, воды. Где нет места подлинному риску, подлинному творчеству, подлинному греху. А без возможности пасть – нет и возможности подняться. Вы отняли у человека его человечность – его свободу ошибаться и начинать заново.

Лира почувствовала, как его слова, как отточенные лезвия, вонзаются в самое сердце ее собственных сомнений. Он описывал ее же страх. Но с позиции ненависти.

– Ваше «лекарство»? – спросила она ледяно.

– Очищение, – сказал Кассиан, и в его глазах вспыхнул тот самый фанатичный огонь. – Мы разработали методики. Не грубые, как у древних имперских душегубов. Тонкие. Хирургические. Мы можем не разрушать ваш город. Мы можем… стереть. Стереть навязанную память с материи. Вернуть камню его невинность. Вернуть человеку его забвение. Дать вам шанс начать с чистого листа. Без призраков, без шепчущих стен, без этого вечного, удушающего взгляда прошлого.

В зале повисло молчание. Даже Элиан потерял дар речи. Предложение было чудовищным. Геноцидом не людей, но самой истории, опыта, души мира.

Первым взорвался Алдер. Он поднялся, его трость застучала по полу.

– БРЕД! Вы говорите о геомантическом варварстве, по сравнению с которым мои старые грехи – детская шалость! Вы хотите совершить онтологическое убийство! Стереть личность вселенной!

Кассиан наконец повернул к нему голову. Его взгляд был почти жалостливым.

– Алдер. Бывший Великий Мастер, ставший слугой своего кошмара. Мы изучали ваши ранние труды. Там, среди заблуждений о силе, были зерна истины. Вы писали о «бремени наслоений», о «шумах прошлого, мешающих услышать чистую ноту настоящего». Мы лишь довели вашу мысль до логического завершения. Вы хотели слышать музыку земли? Мы хотим дать земле право на тишину. А людям – право спеть свою, новую песню, не заглушенную хором мертвецов.

Алдер побледнел, как полотно. Его собственные юношеские, высокомерные тексты, использованные для оправдания такого… это было хуже любого физического удара. Он опустился в кресло, сокрушенный.

– А те, кого вы называете «возвращенными»? – тихо спросила Лира. – Элра. Другие. Они часть этой памяти. Что с ними?

– Патология, – без колебаний ответил Кассиан. – Ошибка системы, застрявшая в петле. Наше вмешательство… освободит их. Они обретут покой, к которому, мы уверены, подсознательно стремятся. Истинную смерть, а не эту пародию на жизнь в музее собственного прошлого.

В этот момент дверь приоткрылась, и в щели мелькнуло бледное лицо Элры. Она слышала. Кассиан не увидел ее, но, кажется, почувствовал. Он продолжил, обращаясь уже прямо к Лире:

– Мы не требуем ответа сейчас. Мы даем вам время увидеть правду своими глазами. Ваш мир засыпает. Он впадает в летаргию совершенства. Скоро вы сами будете молить о конце. Мы оставим вам проводника – одного из наших младших братьев. Он покажет вам начала нашей работы на нейтральной территории. А потом… вы сделаете выбор. Добровольное очищение. Или карантин. На этот раз – не стеной тишины. Стеной огня, который выжжет эту заразу раз и навсегда.

Он поклонился, не дожидаясь ответа, и вышел, оставив после себя не угрозу, а леденящее предсказание. Его шаги отдавались в коридорах, будто похоронный звон.

Первым нарушил тишину Элиан.

– Фанатики. Но… черт побери, они не во всем неправы. Стагнация. Апатия. Мы наблюдаем это сами.

– И что? – голос Алдера был хриплым от ярости и отчаяния. – Предлагаешь сдать им город? Отдать Элру на… «освобождение»? Стереть Кая из памяти камней? Это не исправление ошибки! Это окончательное убийство всего, за что он отдал себя!

Лира сидела, глядя в пустоту. В ее ушах звенело. Голос Кассиана наслоился на жалобы архитектора, на слова молодых учеников, на печальный взгляд Элры. Два кошмара. Кошмар вечной, бесчувственной стабильности. И кошмар очищающего огня, который оставит после себя лишь стерильный пепел.

– «Проводник», – наконец произнесла она. – Он сказал, оставит проводника. Кто он?

– Я знаю, кто, – мрачно сказал Алдер, вставая. – Я чувствовал его резонанс, даже не видя. Они не стали бы посылать кого попало. Они послали ему вызов. Личное оскорбление.

Он, не говоря больше ни слова, вышел из зала, тяжело опираясь на трость. Лира и Элиан переглянулись и последовали за ним.

Они нашли его на площади Песка, у подножия статуи Стража в новой, мирной позе. Алдер стоял, сжимая костяшки на рукояти трости до белизны. Перед ним, в такой же серой робе, но без того леденящего фанатизма, а с холодным, научным любопытством во взгляде, стоял молодой человек. Лет двадцати пяти. У него были острые черты лица и глаза цвета старого железа – наследие имперской аристократии. Он смотрел на статую, потом на Алдера, и в его взгляде не было ненависти. Была оценка. И глубокая, непрошибаемая уверенность.

– Учитель, – произнес молодой человек. Его голос был ровным, вежливым. – Брат Кассиан поручил мне быть вашим гидом. Меня зовут Кейн.

– Не называй меня учителем, – проскрежетал Алдер. – Я отрекся от того, чему ты, видимо, поклоняешься.

– Вы отреклись от силы, – поправил Кейн. – Но не от истины, которая кроется в ее основе. Вы боялись последствий. Мы – нет. Мы видим в них необходимость. Как хирург видит необходимость в боли при операции.

Лира подошла ближе.

– Ты покажешь нам эту «операцию»?

Кейн повернулся к ней, слегка склонив голову.

– Хранительница. Да. На нейтральных землях, к востоку отсюда, есть место. Старая, забытая застава времен первых столкновений с Империей. Место небольшой битвы, давно заросшее. Но память… она там гниет. Мы провели там предварительную процедуру. Чтобы вы увидели разницу между живой тканью прошлого и здоровой тканью настоящего.

– «Гниет»? – переспросил Элиан.

– Память без цели – это гнойник, – просто сказал Кейн. – Она отравляет почву для нового. Приходите завтра на рассвете к Восточным воротам. Я покажу. А теперь, если позволите, я удалюсь. Мне нужно подготовиться.

Он ушел тем же ровным, неуловимым шагом, что и Кассиан. Алдер смотрел ему вслед, и на его лице была борьба. Лира знала почему. В этом молодом фанатике он видел призрак себя самого – того, кто пришел в Город-Куполь с уверенностью, что обладает правдой и силой ее утвердить.

– Он использует мои же принципы, – прошептал Алдер. – Но извратил их до неузнаваемости. Я хотел слышать песню камня. Он хочет навязать ему свою мелодию, предварительно вырезав ему язык.

Вечером Лира нашла Элру в Саду Голосов. Девочка-женщина сидела на той же скамье, где утром сидела Лира, и смотрела на пруд, где плавали призрачные рыбы-воспоминания.

– Ты слышала, – сказала Лира не как вопрос.

– Да, – ответила Элра, не оборачиваясь. – Он назвал меня патологией. Ошибкой. – Она замолчала. – И знаешь, что самое ужасное? В какой-то миг… я с ним согласилась.

Лира села рядом, ощущая холод камня сквозь тонкую ткань платья.

– Элра…

– Нет, Лира. Послушай. Я не взрослею. Я не меняюсь. Я застряла. Не только во времени. В моменте. В той девочке, которая ждала родителей. Вечность жду. И я знаю наизусть каждый свой страх, каждую надежду той маленькой Элры. Это скучно. Это… не жизнь. Это памятник. Красивый, трогательный, но памятник. – Она наконец повернулась, и по ее щекам, таким же молодым, как полвека назад, текли слезы. – Кассиан прав. Я – часть гробницы. И иногда… иногда я мечтаю просто перестать быть. Чтобы наконец перестать ждать.

Это было самым страшным признанием, которое Лира слышала за всю свою долгую жизнь. Не страх врага. Не гнев. Отчаяние того, кого они считали спасенным. Желание небытия от усталости быть вечным напоминанием.

Лира обняла ее, чувствуя, как маленькое, неизменное тело дрожит.

– Ты не ошибка, – сказала она, но слова звучали пусто. – Ты – доказательство того, что ни один момент любви и тоски не должен исчезнуть.

– Но должно ли он длиться вечно? – прошептала Элра в ее плечо. – Даже любовь, если ее растянуть в бесконечность, становится пыткой.

Лира не нашла что ответить. Она могла только держать ее, пока над Садом сгущались сумерки, а деревья начинали свой вечный, зацикленный шепот о днях минувших. Она смотрела на мерцающую в пруду рыбу-воспоминание и думала о завтрашней поездке. О том, что покажет им этот Кейн. И о двух безднах, которые теперь зияли по обе стороны от ее хрупкого, идеального мира: бездна вечного, бесчувственного покоя. И бездна очищающего, беспощадного огня.

А где-то в глубине, в бывшей Сердцевине, родник равновесия, должно быть, тихо пульсировал, убаюкивая сам себя бесконечной, однообразной колыбельной. И, возможно, в его ритме уже звучала та самая усталость, о которой говорили все: и архитектор, и фермер, и Элра, и фанатик в серой робе.

Завтра они увидят «лекарство». И Лира с ужасом понимала, что боится не только его. Она боится, что увидев его, она сама начнет в нем сомневаться.

## ГЛАВА ТРЕТЬЯ: МЕЖДУ ШЕПОТОМ И МОЛЧАНИЕМ

Рассвет застал их у Восточных ворот. Воздух был прохладным, с привычным уже сладковатым привкусом озона и цветущего камня – запахом спящей Системы. Лира, Элиан и Алдер стояли рядом с двумя стражниками, которых Лира взяла скорее для протокола, чем из-за реальной угрозы. Главную угрозу олицетворял сам их проводник.

Кейн уже ждал. Он был один, без сопровождения. На нем был легкий дорожный плащ поверх серой робы, а за спиной – не оружие, а продолговатый футляр из темного дерева, похожий на футляр для геодезических инструментов или для очень специфической лиры. Его лицо было спокойно, почти отрешенно. Он кивнул им, не утруждаясь формальностями, и повернулся к воротам.

– Путь займет три часа. Лошади готовы.

Они выехали за пределы Города-Куполь. Лира, давно не покидавшая стен, с удивлением отметила перемены. Пустыня вокруг города больше не была угрожающей, раскаленной пустошью. Она была… ухоженной. Дюны имели плавные, почти искусственные формы. Растительность – жесткие, серебристые кустарники и ковыль – росла ровными рядами, будто посаженная садовником. Даже ветер дул предсказуемо, не поднимая слепящих вихрей песка. Это было красиво. И так же мертвенно-статично, как Зал Рассвета.

Кейн ехал впереди, не оборачиваясь. Алдер, сидевший в седле с трудом (его старые кости плохо переносили долгую скачку), не сводил с него взгляда, полного мрачной настороженности.

– Он ведет нас к Старой Заставе, – наконец произнес Алдер, не обращаясь ни к кому конкретно. – Место небольшого, но жестокого столкновения. Имперский патруль попал в засаду. Погибли все. С обеих сторон. Земля там долго болела.

– А теперь? – спросил Элиан.

– Теперь, по его словам, «здорова», – проворчал Алдер. – Я бы хотел посмотреть, что он подразумевает под здоровьем.

Через два с половиной часа ландшафт начал меняться. Ровные дюны сменились пологими каменистыми холмами. В воздухе появилась едва уловимая, но знакомая Лире нота – нота памяти. Но не ясной и структурированной, как в городе. Здесь она была смутной, болезненной. Как ноющий шрам, о котором забываешь, пока не коснешься его.

Они подъехали к невысокому хребту. Кейн остановился и слез с лошади.

– Дальше пешком. Лошадей здесь не стоит беспокоить. Они… чувствительны.

Они последовали за ним по узкой тропе меж камней. Чем выше они поднимались, тем сильнее становилось ощущение. Воздух казался гуще. Звуки – приглушенными, как в комнате, завешенной коврами. Лира почувствовала легкое давление в висках. Она посмотрела на Элиана – тот морщился, поправляя очки, будто что-то мешало фокусу. Алдер шел, сжав кулаки, его губы были плотно сжаты. Он явно чувствовал это острее всех.