# Сначала Было

Даниил Баюшев

«Сначала было».

Перед системой все равны. Она сотрёт твою память, запретит чувства и прикажет убить того, кого любишь. Если ты посмеешь ослушаться – она объявит тебя вирусом в своём коде и отправит на перезапись. Но что, если главный вирус – это она сама?

Для кого:

Для любителей сложных миров: Здесь не просто магия, а целая экосистема чудес – от семантических паразитов до стражей тишины «тиховиков».

Для ценителей экшена: Погони на драконах, схватки с биоконструктами-гончими, интеллектуальные дуэли с системой, где оружием служит знание её же правил.

Для тех, кто ищет глубину: Философский стержень о травме, привязанности и исцелении, делающий книгу родственной антиутопиям и книгам Стругацких.

Для поклонников сильных героев, чьи отношения из вынужденного союза вырастают в мост между мирами – главную магию этой вселенной.

Это «Чародеи» для взрослых, встретившиеся с «1984». Если вы ищете фэнтези, которое заставляет не только сопереживать, но и думать – вы нашли свою следующую книгу.

Книга первая


Глава 1. Имперский долг


– Исполнить долг! – прогремел Веридар.


Алексей зажмурился. Сжал каждую мышцу, чтобы совершить движение. Предать. Убить.


Холодная рукоять ритуального грифа слиплась с ладонью. Он видел точку – крошечное пятнышко у основания черепа, куда нужно было вогнать отполированный шип. Тысяча повторений в зале Каменного Двора кричали в мышцах: давай, целься, бей!


Но перед ним был не манекен.


Перед ним сидел дрейк. Его дрейк.


Гриф дрогнул. Не могу.


Звук упавшего оружия – сухой, короткий стук по отполированному камню – отозвался в наступившей тишине оглушительным эхом. Лёша стоял, опустошённый, чувствуя, как взгляд Веридара, холодный и тяжёлый, как свинцовая плита, давит на его темя. Воздух на Площади Единодушия, только что густой от ощущений власти и ожидания, теперь казался разреженным, ледяным.


На верхних ярусах, в нишах карнизов, встрепенулись мурланы, до этого спокойно дремавшие среди гудящей толпы. Странные чёрно-белые твари, полукошки-полусобаки размером с большую крысу, живые индикаторы нестабильности Град-Отчёта. Их шелковистая шерсть взъерошилась, огромные уши-локаторы повернулись в его сторону. Один, с хищной, но безобидной мордочкой, издал тонкий, встревоженный вопросительный звук. Индикатор сработал. На него.


В этой звенящей тишине, под взглядом сотен глаз, в голову ударили обрывки того, что привело его сюда. Не воспоминания – приговоры.

Всего час назад воздух в Град-Отчёте казался ему просто густым и вонючим. Он шёл по Мосту Ясных Намерений, и три слоя реальности давили на него, как тиски.


Первый – вездесущий, низкий гул Сферы, чьи рупоры безостановочно бубнили сводки. Этот гул был не звуком, а вибрацией в костях, привычной, как собственный пульс.


Второй – запах. Озон после ночной чистки мундиров. Сладковатая, прилипчивая пыль с Площади Стаблов. И что-то ещё, едва уловимое, пряное – запах приближающегося ритуала. Запах власти, выгорающей нефти, объявленной победой. Отец приносил его на сапогах.


Третий слой ощущал только он. Его тело, отточенное в Каменном Дворе, реагировало на этот воздух, как на яд. Каждый мускул на спине под тонкой тканью парадного мундира был напряжён. Он шёл не на праздник. Он шёл на казнь.


Мост был архитектурным чудом из молочно-белого камня, сиявшего сейчас холодным синим блеском. Под ногами, в толще камня, мерцали и переливались светящиеся жилы – каналы, по которым текли сжатые до желтого света официальные нарративы из Башни Молчания в районные управы. Лёша чувствовал их слабое, пульсирующее тепло сквозь подошвы сапог.


У самого входа на Плац, у края моста, стояла семья – мужчина в скромном чиновничьем мундире, женщина и девочка лет десяти. Родители поправляли дочери венок из васильков, символ «чистоты намерений» для юных зрительниц. Папа бережно убрал прядь тёмных волос, выбившуюся из-под венка, за ухо. Девочка смущённо улыбнулась.


Алексей замер на шаг. Всё горло сжалось резко и неожиданно. Никто – ни отец, ни давно исчезнувшая мать – никогда так его не провожали… Он зашагал дальше, прочь от нестерпимого спектакля человечности. В ушах, заглушая гул Сферы, звучал утренний голос отца. Не голос – приговор: – Стань буквой в тексте Империи. Она не прощает. И всё. Ни прикосновения, ни взгляда. Он резко выдохнул, сведённые скулы болели, и зашагал дальше, прочь от этого маленького, нестерпимого спектакля человечности, на который ему было навечно отказано в билете.


Он пересёк черту чёрных, отлитых из поглощающего свет металла врат Плаца Единодушия. И попал в иной гул – взволнованный, живой гул сотен собравшихся зрителей. Искал в толпе отца – не нашёл. Тот, вероятно, наблюдал с закрытой трибуны, через линзы проектора. Логично.


И тогда, проходя последние шаги к месту на помосте, он позволил себе на мгновение закрыть глаза. И вспомнил её.


Милая Лина. Дочь интенданта с Продовольственных Складов. Они встретились полгода назад, в закрытом архиве, куда он зачем-то полез, а она пряталась от скуки. Её волосы цвета спелой пшеницы пахли запрещённым шампунем с ароматом полевых трав. Она смеялась над его выправкой, называя «ходячим уставом», а потом, в тени гигантских стеллажей с мёртвыми отчётами, внезапно притихла.


Её глаза, два кусочка тёплого янтаря, стали серьёзными. «Ты когда-нибудь делал что-то просто потому, что хочется?» – спросила она. И, не дожидаясь ответа, притянула его к себе.


Её губы были не просто мягкими. Они были настойчивыми, изучающими. Они заставляли забыть о правильном положении корпуса, о дисциплине, о Башне на горизонте. Её руки, маленькие, но удивительно сильные, скользили под его накрахмаленным мундиром, находили каждый шрам от тренировок, каждую зажатую мышцу, и разминали их с тихим, сосредоточенным упрямством. «Вот здесь ты держишь весь свой гнев, – прошептала она, проводя пальцем вдоль его позвоночника. – А здесь… страх». Её прикосновение было разоблачающим. Она снимала с него слой за слоем броню, обнажая того испуганного и яростного мальчишку, которым он был до Каменного Двора.


А потом, когда он уже дрожал от этого неприкрытого контакта, она прижалась к нему всем телом, и тепло её кожи через тонкую ткань сорочки стало для него единственной точкой отсчёта в рушащемся мире. Он помнил, как его собственные руки, неуклюжие и грубые, впервые коснулись не цели для удара, а изгиба её талии, как шёлк её простого платья зашелестел под его ладонями. Она пахла не озоном и пылью, а мылом, кожей и чем-то диким, яблочным – запахом иной, живой жизни. В её объятиях мир переставал быть геометрической абстракцией. Он становился плотским. Горячим. Настоящим.


Она вела его туда, где на полу валялись свёрнутые ковры, служившие им ложем. Её пальцы расстёгивали пряжки его мундира, снимали его, как ненужную скорлупу. Её собственная одежда оказалась такой же хрупкой преградой. Когда она осталась в одном свете, падавшем из высокого окна-бойницы, он задохнулся. Её тело не было идеальным – тонкое, с острыми ключицами, маленькой, упругой грудью, бледной кожей, отмеченной парой синеватых жилок на внутренней стороне бедра. Оно было реальным. И она отдавала ему это реальное без колебаний, с какой-то жадной, яростной нежностью.


Он был неопытен, груб, но она направляла его, шептала, куда прикоснуться, как дышать. Её ноги обвили его бёдра, впуская его внутрь той самой жизни, о которой он только читал в конфискованных книгах. Боль была острой и короткой, а за ней пришло что-то иное – всепоглощающее тепло, ритм, ломающий все внутренние баррикады, и её тихие, задыхающиеся стоны в его ухо. В этот миг не было Лёхи-кандидата, не было Лины-дочери интенданта. Было только это: два тела, нашедшие в друг друге спасение от всеобщего одиночества, два сердца, две души, на миг вырвавшиеся из-под гнёта правил.


«Ты будешь их Мечом, – шептала она ему на ухо потом, когда они лежали, сплетённые, и пот медленно высыхал на их коже. – Но чьим Мечом, Алёша? Их? Или свой собственный найдёшь?»

Алексей открыл глаза. Аромат яблок испарился. Остался только запах лжи и холодный блеск помоста. Он стоял в строю таких же, как он, кандитатов. И его взгляд упал на то, что ждало его на отмеченном месте.


Живой дрейк… это было иное.


Его дрейк, ждавший его на отмеченном месте, был размером с мастифа. Длинное, изящное тело, покрытое не чешуёй, а чем-то вроде короткого, мягкого меха цвета утреннего тумана над рекой – серого с голубыми и сиреневыми переливами. Крылья, сложенные за спиной, напоминали тончайшую дымчатую плёнку. Но главное – глаза. Огромные, миндалевидные, без век, цвета жидкого серебра. В них не было ни злобы, ни покорности. Было любопытство. И бездонное, наивное доверие.


Воин подошёл, опустился на одно колено. Дрейк наклонил голову, блеснув по бокам маленькими, острыми рожками цвета слоновой кости, и ткнулся холодным носом-бусиной в его ладонь. От прикосновения по руке пробежала волна… понимания. Тихий, чистый звон где-то на задворках сознания.


– Дух-субъект привязан. Займи позицию, – прозвучал голос инструктора.


Лёша встал. Занял место. Хвост дрейка, тёплый и живой, обвил его сапог. Голос отца в голове: «Стань функцией. Стабильной, предсказуемой». Голос Лины: «Чьим Мечом, Алёша?»


Инструктор поднёс чёрную лакированную шкатулку. Внутри на бархате лежал ритуальный гриф с коротким, толстым, отполированным шипом на конце.


– Приготовиться! – скомандовал инструктор.


Алексей взял гриф. Дерево было холодным и неживым. Он поднял его, принял стойку. Его мышцы, тренированные годами, выполнили движение безупречно. Он смотрел в серебряные глаза дрейка. Тот следил за движением грифа с интересом, словно за новой игрушкой. Он не понимает, с ужасом осознал Лёша. Он верит, что это часть ритуала.


– Исполнить долг! – прогремел с трибуны голос Веридара.


И вот он зажмурился. Напряг каждую мышцу. Чтобы предать. Чтобы убить. Чтобы стать функцией.


И не смог.

Тишина после падения грифа длилась одно долгое, мучительное сердцебиение. Потом мир взорвался.


Не звуком. Цветом. Формой. Болью.


С Лёши сорвало кожу. Он увидел не людей, а сгустки энергии. Ярость Веридара – багровые, колючие молнии. Страх кандидатов – липкие, серые щупальца. Любопытство толпы – жёлтые, прыгающие искры. Боль дрейков – тонкие, дрожащие фиолетовые нити.


И над его собственной головой вспыхнула и врезалась в зрение цифра. Просто цифра.


ОДИН.


В этот миг его дрейк издал звук. Не рык. Звенящий щелчок, высокий и чистый, как удар хрустального колокольчика. И двинулся.


Он не набросился. Он метнулся в пространство между кандидатом и Верховным Ритуалистом, расправив крылья, заслоняя его собой.


Веридар, лицо которого исказила гримаса ярости, взмахнул рукой. Из перстня на его пальце вырвался сгусток спрессованного, кристального света – прототип Слово-Кляпа.


Дрейк встретил его грудью.


Не было взрыва. Было стирание. Существо начало растворяться, таять, как рисунок на стекле от дыханья. Последними исчезли серебряные глаза, ещё секунду смотревшие на Лёшу. В них не было упрёка. Было спокойствие. И передача. Что-то тёплое и звонкое вошло в разлом его души.


В воздухе остался запах: озон, полынь и сладковатая горечь распавшегося смысла.


Тишину нарушил голос Веридара, уже ровный, сухой, протокольный, звучащий в фарфоровую раковину диктофона: «Кандидат Алексей К. успешно выявил латентно-агрессивную природу субъекта Нави… Рекомендован к зачислению с назначением курса коррекции…»


Ложь. Она висела в воздухе тяжёлыми, лакированными свитками.


К нему подошли двое Стабилизаторов в полированной, как панцирь жука, броне. Они взяли его под локти с безличной аккуратностью. Третий, младший Слововед с пустым лицом, поднёс планшет со светящимся экраном.


– Подтверди отчёт, – сказал он бесцветно.


На экране сиял готовый документ. В строке «ХАРАКТЕР ПРОВЕДЁННОЙ ОПЕРАЦИИ» горело прописными, идеально центрированными буквами: «УСПЕШНЫЙ. УГРОЗА НЕЙТРАЛИЗОВАНА».


Лёша взял перо. Его рука дрожала. Он искал в толпе глаза отца, поддержку, хоть что-то – и не находил. Он был один. Совершенно один. С цифрой ОДИН над своей предавшей головой.


И тогда он увидел её.


В строю кандидаток, подле него, стояла девушка. Её голову, в нарушение всех правил, не покрывал парадный капюшон. Она была выбрита наголо. И на этой бледной, идеальной коже черепа был выведен сложный, гипнотический узор – лазурные, мерцающие геометрические линии, пересекающиеся под странными углами. Шрам от «коррекции». Её лицо было резким: высокие скулы, прямой нос, тонкие брови. Её тело, скрытое мундиром, казалось хрупким, но поза была не сломленной, а собранной, как пружина. Она смотрела не на него. Она смотрела на его планшет.


И в её глазах, невероятного, глубокого аквамаринового цвета, в которых плавали крошечные чёрные точки, словно буквы, отчёт ожил.


Бумажный лист на экране скомкался, свернулся в тугой, злобный свиток. Вырвался из планшета невидимой плетью и обвился вокруг шеи мужчины. Он почувствовал холодный, плотный узел, впивающийся в горло, перекрывающий воздух. Он инстинктивно рванул головой, схватился за шею. Ничего. Только кожа. Но ощущение удушья, лжи, давившей на кадык, оставалось.


Девушка отвела взгляд. Но её губы, бледные, чуть приоткрытые, шевельнулись. Он прочёл по ним, а не услышал:


– Цифру видел?


Его сердце упало куда-то в пустоту под рёбра, потом забилось с бешеной, животной силой. Она знала. Она ВИДЕЛА.


Он опустил стилус на экран. Электронная краска легла бесшумно, поставив жирную, окончательную точку в его старой жизни.


– Отлично, – сказал Слововед, забирая планшет. – Теперь на коррекцию. Поправим твоё… восприятие.


Стабилизаторы повели его с помоста, к чёрным вратам в стене амфитеатра. Проходя мимо строя кандидаток, он заставил себя повернуть голову. Поймал её взгляд. Всего на миг.


В аквамариновых глазах не было ни жалости, ни страха. Была острая, живая, режущая ярость. И что-то вроде холодного, безрадостного признания. Ты один из нас.


Потом её увели в другую сторону.


А над его головой, невидимая для всех, кроме него самого и той странной девушки с выбритым узором судьбы, тихо пульсировала, отказываясь гаснуть, цифра ОДИН.


Она была его приговором.


И его единственным ключом.


Глава 2. Белая палата


Его вели не по коридорам, а по артериям. Такой мыслью, смутной и липкой, забилась голова Алексея, пока Стабилизаторы вели его под белыми, безликими сводами. Стены здесь были не из перламутрового камня, а из чего-то плотного, матового, поглощавшего звук. Это был «тихокирпич» – композитный материал с вплетёнными нитями резонирующего кварца, гасящего любые колебания выше 40 децибел. Идеальная среда для подавления паники и нежелательных разговоров. Даже звон их доспехов, обычно чёткий и грозный, здесь становился приглушённым, как бы подводным. Воздух был стерильным до тошноты – запах антисептика, смешанный с едва уловимым, сладковатым ароматом семантического транквилизатора. Им окуривали помещения через «нюхачи» – плоские, похожие на паутину решётки в потолке, которые выпускали аэрозоль, настроенный на молекулы страха и адреналина. У Лёши от него слезились глаза и слегка кружилась голова, мешая собрать мысли в кучу.

Он всё ещё видел следы. Не на стенах – в воздухе. Тонкие, дрожащие полосы цвета, оставленные прошедшими здесь людьми. Серые – усталость и покорность. Блекло-розовые – остаточная тревога. Грязно-зелёные – страх. Эти полосы висели, медленно растворяясь в стерильной атмосфере, как акварель в воде. Его новый дар не отключался. Он был проклятием, которое теперь составляло часть его существа. Внутри него шёл тихий, изнурительный диалог. Часть сознания, выдрессированная в Каменном Дворе, бубнила: «Соберись. Прими. Это – процедура. Ты – Алексей, функциональная единица. Боль – это данные. Страх – помеха». Но другая часть, та, что разбужена серебряным взглядом и щелчком, кричала иным голосом, диким и незнакомым: «Смотри! Чувствуй! Они все в боли. Эта серая стена – она кричит тишиной. Не дай им вырезать это зрение!» Цифра ОДИН над его головой пульсировала ровным, неумолимым светом, будто вторя этому внутреннему голосу отказа. Он ловил на себе взгляды редких прохожих в белых халатах – Лекарей-Переписчиков или их помощников. Никто не видел цифру. Но они видели его – юношу в парадном, но уже потемневшем мундире, которого ведут двое бронированных солдат. Их эмоциональные следы вспыхивали короткими, любопытными жёлтыми искорками, которые тут же гасли, задавленные профессиональным равнодушием.

Наконец они остановились у двери. Не деревянной, а из матового белого сплава, без ручки, лишь с панелью для считывания отпечатка. Сплава «нейролой» – материала с памятью формы, который открывался только на зарегистрированный биошаблон и мог при необходимости деформироваться, намертво блокируя проход. Один из Стабилизаторов приложил ладонь. Дверь отъехала в сторону беззвучным движением.

Палата.


Она была маленькой, квадратной, вся – в том же матово-белом цвете. Без окон. Один источник света – плоская панель в потолке, дававшая ровный, яркий, без теней, размывавший контуры свет. «Лампа-равнитель» – её свет содержал субсенсорные импульсы, мягко подавлявшие активность миндалевидного тела, центра страха в мозге. В центре стояла койка с жёстким матрасом, прикованная к полу. Рядом – тумбочка такого же белого сплава. В углу – сливное отверстие в полу. И больше ничего. Клетка.

– Разденься, – сказал один из Стабилизаторов, его голос, искажённый шлемом, звучал как скрежет камня. – Всё. Сложи на тумбочку.

Лёша молча стал расстёгивать мундир. Ткань, ещё недавно давившая на плечи грузом ожиданий, теперь была просто тряпкой. Он снял сапоги, штаны, нижнее бельё. Воздух палаты был прохладным, мурашки побежали по коже. Он почувствовал себя голым не только физически. Он был обнажён перед системой, лишён всех слоёв – статуса, надежды, даже права на стыд. Его тело, годами отточенное для службы, теперь казалось ему чужим: широкие плечи, покрытые сетью бледных шрамов от тренировочных захватов и ударов, мощная грудная клетка, на которой от холода и напряжения чётко проступили очертания мышц, плоский живот, переходящий в V-образный изгиб у линии бёдер – всё это было теперь лишь мясом на холодном мраморе процедуры. Он стоял, опустив руки по швам, в позе «смирно», которую вбили в него до автоматизма, и эта автоматичность в ситуации полного унижения была самой жуткой частью позора.

Стабилизаторы не ушли. Они стояли у двери, неподвижные, как статуи. Их присутствие было постоянным, давящим напоминанием: ты – объект. Подопытный образец нестабильности.

Время потеряло смысл. Пациент сидел на краю койки, скрестив мощные, покрытые старыми шрамами от тренировок голени, и смотрел на свои руки. Руки, которые не смогли совершить предательство. Они дрожали. От холода? От шока? Он не знал. Он пытался думать о Лине. О её тёплых, яблочных губах, о смехе, который звучал как бунт против всеобщей тишины. Но образ расплывался, его съедала белизна стен и сладковатый запах транквилизатора.

Дверь открылась снова.

Вошел не Лекарь. Вошла она. Девушка с выбритой головой и лазурным узором. Теперь он разглядел её получше. Она была в простом сером больничном халате, завязывающемся на спине. Халат был коротким, открывавшим её ноги – длинные, с чёткими икрами и бледной, почти фарфоровой кожей. Кожа эта была настолько белой, что на ней виднелись синеватые прожилки на внутренней стороне бедер и у колен, придававшие ей вид хрупкого, живого мрамора. Её лодыжки были узкими и изящными, как у статуэтки из старого фарфора, а ахилловы сухожилия вырисовывались под кожей двумя чёткими, напряжёнными струнами. На ней не было обуви. Её ступни были узкими, с высоким подъёмом, и пальцы ног, чистые и прямые, казались удивительно уязвимыми на холодном полу. Но в этой уязвимости была и сила – каждый её палец, кажется, впивался в пол с упрямой цепкостью, отказываясь подчиняться его ледяной глади.

Их бросили в одну клетку. Кандидата, провалившего инициацию, и девушку, уже носящую на себе печать «коррекции». Система экономила на всём, даже на палатах.

Стабилизаторы вышли. Дверь закрылась. Заложило уши от внезапной тишины, нарушаемой лишь тихим гудением световой панели.

Девушка не посмотрела на него. Она обошла палату по периметру, её аквамариновые глаза скользили по стенам, по потолку, по полу, будто читая невидимый текст. Её движения были плавными, кошачьими, полными сдерживаемой энергии. Каждый её шаг был отточенным и лёгким, будто она несла на плечах невидимый груз достоинства, который не позволял ей согнуться. Узор на её голове при этом холодном свете мерцал слабо, но жил своей собственной, непонятной жизнью. При ближайшем рассмотрении узор не был просто татуировкой. Он был как бы впаян в кожу, состоял из тысяч микроскопических, переливающихся линий, которые начинали слабо светиться изнутри, когда она напрягалась, будто это была не метка, а сложная, живая схема её нервной системы, выведенная наружу.

Лёша молчал. Цифра над его головой, казалось, пульсировала громче в её присутствии.

Наконец она остановилась напротив него, но всё ещё не глядя прямо.

– Они называют это «первичной санацией», – сказала она. Голос у неё был невысоким, хрипловатым, как после долгого молчания или крика. – Чистка восприятия. Удаление из оперативной памяти избыточных эмоциональных данных.

Она повернула голову, и их взгляды встретились. Чёрные точки в её глазах, эти плавающие буквы, казалось, на мгновение сложились в слово «опасность». Её взгляд был прямым и неотрывным, и в нём Лёша прочитал не просто вызов, а интеллектуальную остроту, отточенную, как тот скальпель, что лежал на подносе. Её лицо при прямом свете оказалось не просто резким, а высеченным из камня упрямства: высокие скулы создавали впадины, где лежали тени, прямой нос с едва заметной горбинкой придавал профилю хищную четкость, а тонкие, почти бесцветные губы были сжаты в тугую нить воли. Брови, тонкие и тёмные, будто нарисованные тушью, сейчас были слегка сдвинуты, образуя вертикальную морщинку на переносице – знак концентрации, боли или того и другого вместе.

– На деле – это больно, – добавила она просто. – И стыдно. Будь готов.

– К чему? – выдавил из себя Алексей. Его собственный голос показался ему чужим, сиплым.

– К тому, что тебе будут вскрывать голову, но не скальпелем, – она коснулась пальцами своего узора. Её пальцы были длинными, тонкими, с аккуратными и острыми ногтями. На указательном пальце правой руки была едва заметная, старая чернильная клякса – след иной жизни, может быть, жизни с пером в руках. – Словами. Особыми словами. Они… входят внутрь и переставляют всё местами. Как мебель в комнате, где ты жил. Потом ты возвращаешься в неё и не понимаешь, где твоя кровать.

Она подошла ближе и села на пол, спиной к стене, напротив него. Поджала под себя ноги. Халат задрался ещё выше, обнажив колени. Колени у неё были такими же острыми и чёткими, как и лодыжки, а бёдра, скрытые тканью, угадывались в плавном, скульптурном изгибе. Лёша, против воли, заметил, как изящно выгнута её шея, как чётко проступают ключицы под тонкой тканью, образуя хрупкую чашу у основания горла. Это была красота испорченной, но не сломленной статуи. Её фигура под грубым халатом была хрупкой и в то же время плотной, собранной. Там, где у Лины были мягкие изгибы и тепло плоти, здесь читалась энергия сжатой пружины, каждая линия тела вела куда-то внутрь, к скрытому, жёсткому стержню. И эта разница, этот контраст между памятью о мягкой, яблочной нежности и этой ледяной, хрупкой, стальной собранностью, завораживали и пугали одновременно.

– Меня зовут Яра, – сказала она. – Ярослава. А ты – тот, кто не смог убить своего дрейка.

Это не был вопрос. Это был приговор. И признание.

– Лёша, – пробормотал он. – Алексей. Он… он защитил меня.

– Он исполнил свою дхарму, – отрезала Яра. В её голосе прозвучала неожиданная твёрдость. – А ты предал свою. Не ту, что тебе назначили. Ту, что у тебя внутри. За это система тебя никогда не простит.

– Дхарму? – переспросил он, не понимая. Это было слово из старых, запретных книг, которые он листал украдкой в архивных запасниках.

Она проигнорировала вопрос. Вместо этого указала пальцем вверх, в пространство над его головой.

– Один. Архетип творца. Начала. Они не знают, что это значит. Но я знаю. Игроки в «Хой» знают.

– Хой? – Лёша нахмурился. Ещё одно непонятное слово.

– Запретная практика. Чтение кодов. Ты, сделал первый ход в самой опасной игре этого мира. – Она наклонилась вперёд, и её шёпот стал лезвием, разрезающим тишину. От неё пахло не лекарствами, а чем-то сухим и чистым, как старые страницы и полынь, упрямством и неподчиненим. – Цифра над тобой – не приговор. Это твой миф. Твоё оружие. Они хотят его стереть. Не дай им.

«Не дай им», – эхом отозвалось внутри. Его внутренний голос, тот, что отказывался убивать, схватился за эти слова, как утопающий за соломинку. «Оружие? – спросил он сам себя. – Это, что ли, оружие? Видеть, как всё вокруг болит?» – «Нет, – ответил другой голос, тихий и новый. – Видеть – это знать. А знать – это уже сила. Она это понимает. Слушай».

Дверь открылась, прервав её. На пороге стояли двое в белых балахонах с капюшонами, низко надвинутыми на лица. Глаз не было видно, только тёмные прорези. Лёша, сквозь химический туман в голове, успел зафиксировать их эмоциональные следы. Они были странными – не живым цветом, а мерцающей серой сталью, рваными, как старая перфолента. Как будто даже их базовые реакции прошли процедуру «коррекции» и были заменены на синтетические, шаблонные паттерны.

В руках у одного был металлический поднос с инструментами – не хирургическими, а странными: тонкие стержни с шариками на концах, полые иглы, спиральные проводки. У второго – шприц с мутной, перламутровой жидкостью.

– Кандидат Алексей К., – прозвучал безличный, отфильтрованный голос из-за капюшона. – Пришло время коррекции. Ложись.

Лёша почувствовал, как по спине пробежал холодный пот. Он посмотрел на Яру. Та уже отвела взгляд, уставившись в стену. Её лицо стало каменным, но он увидел – от неё потянулась тонкая, дрожащая алая нить чистого, немого ужаса. Она знала, что будет дальше.

Он медленно лёг на койку. Холодный пластик вжался в голую спину. Один из Лекарей приблизился, взял его голову в бездушные, прохладные руки, зафиксировал.

– Для твоего же блага, – прозвучало над ним. Игла шприца блеснула под светом панели.

Боль от укола в шею была острой, но краткой. Потом пришло иное. Волна тепла, разливающаяся от точки укола. Муть в голове. Звуки стали приглушёнными, как из-под воды. Белые стены поплыли. Страх отступил, сменившись апатичной расслабленностью. Химическое смирение. «Сопротивляйся! – закричал из последних сил внутренний голос, но его крик тонул в вате химического блаженства. – Не дай… не дай им выключить свет…» Свет цифры ОДИН над ним померк, стал тусклым, едва заметным.

Он видел, как второй лекарь берёт один из стержней с шариком. Тот начинал светиться тусклым синим светом. «Мнемовичок» – устройство для точечного извлечения и архивации эпизодической памяти. Синий свет – индикатор активации нейронных путей, связанных с целевым воспоминанием. Лекарь поднёс его ко лбу Лёхи.

– Начинаем с архивации избыточного события, – прозвучал голос. – Контакт с субъектом Нави, кодовое имя «Дрейк-туман». Эмоциональная окраска: привязанность. Статус: нерелевантно. Подлежит удалению.

Стержень коснулся кожи. Не было боли. Было ощущение вытягивания. Как будто из его памяти, из самой сердцевины, выдёргивают киноленту. Он увидел, как перед его мысленным взором проплывают образы: первая встреча, серебряные глаза, тёплый живой хвост… Но они были чёрно-белыми, беззвучными, плоскими. И таяли, как дым.

– Нет… – простонал он сквозь химический туман, но его тело не слушалось.

– Да, – безразлично ответил Лекарь. – Во благо стабильности. Теперь имплантация базового нарратива. Ритуал был успешен. Ты проявил стойкость. Ты – герой.

Второй стержень, с острым наконечником, вошёл в висок. На этот раз было больно. Острая, жгучая вспышка. Это был «имплантер лояльности» – он не просто вводил сыворотку, а испускал микроволновой импульс, открывающий барьер для семантического реагента. И вместе с болью в сознание вливались чужие слова, идеально сформулированные, как строчки из учебника: «Мой долг превыше личных чувств… Успех операции доказал мою надёжность… Система права…» Они встраивались в ткань его мыслей, выдавливая собственные.

Алексей закричал. Или ему показалось. Его тело дёргалось в судорогах, но руки и ноги были пристегнуты к койке мягкими, но неразрывными ремнями, о которых он даже не заметил.

Сквозь пелену боли Лёша уловил движение. Яра встала. Но не в порыве отчания – она поднялась с пола с холодной, почти церемониальной медлительностью, как эксперт, выходящий на осмотр бракованной продукции. Её пальцы, длинные и нервные, поправили несуществующие манжеты больничного халата.

– Акт приостановки процедуры, – её голос прозвучал негромко, но с такой ледяной чёткостью, что даже жужжание световой панели будто стихло. – Основание: грубое нарушение регламента проведения первичной семантической коррекции, подпункт «Дельта-7», приложение «Г» к протоколу психической санации версии 4.8.

Лекарь со шприцем замер. Его безликая маска повернулась к ней. Лёша, сквозь туман, уловил от него короткую вспышку зелёного раздражения, быстро сменившуюся серым сомнением.

– Молчи, пациент. Твоё восприятие искажено, – прорычал механический голос, но в нём уже не было прежней уверенности.

– Моё восприятие, согласно моей же личной медицинской карте, серия «Икс-Я», внесено в реестр как «условно-пригодное для калибровки низкоуровневого диагностического оборудования», – парировала Яра, делая шаг вперёд. Её босые ступни бесшумно коснулись холодного пола. – А вот ваши действия не подлежат калибровке. Они подлежат списанию. С последующим служебным расследованием.

Она указала указательным пальцем, на котором Алексей теперь разглядел ту самую чернильную кляксу, в пустое пространство рядом с Лекарем.

– Вот ваш материальный носитель – расходный ордер на реагент серии «Дельта». Обратите внимание. Нет, не на меня. Туда. – Она сделала маленькое, изящное движение кистью, будто поправляя невидимый лист. – Подпись уполномоченного лица. Видите закорючку после буквы «Ы» в фамилии «Мыцын»?

Лекарь инстинктивно повернул голову, следуя за её взглядом в пустоту. Это был гипнотический, абсурдный жест.

– Это не индивидуальный росчерк. Это признак заедания пружины в печатном аппарате пятой канцелярии, модель «Скрепа-5». Согласно циркуляру № 334-Ж, такая техника подлежит немедленному изъятию и проверке на предмет внесения смысловых искажений в официальную документацию. Использование расходника, подписанного дефективным аппаратом, автоматически переводит всю процедуру в разряд технически скомпрометированных. – Она наклонила голову набок, и лазурный узор на её черепе холодно блеснул. – Вы что, хотите, чтобы я, как лицо, прошедшее процедуру коррекции по протоколу 4.7, составила акт о нарушении? У меня уже готова форма. Мы можем заполнить её прямо сейчас. В трёх экземплярах. Один – в инспекцию, второй – в архив вашего отдела, третий… ну, для истории.

В палате повисла тишина, натянутая, как струна. Алексей видел, как от Яры тянутся тонкие, почти невидимые нити – не эмоциональные следы, а какие-то другие, ледяные и геометрически точные. Они оплетали Лекарей, связывая их по рукам и ногам не физически, а бюрократически.

Лекарь с подносом резко выпрямился, его инструменты звякнули.

– Процедура приостановлена в связи с… необходимостью верификации сопроводительной документации, – отчеканил он, и в его голосе впервые прозвучала неуверенность, трещинка. – Оставайтесь на местах.

Они вышли, почти отступая. Дверь осталась приоткрытой.

Яра выдохнула, и всё её тело на мгновение обмякло. Она прислонилась к стене, и Лёша увидел, как по её лицу пробежала судорога настоящего, животного страха, который она только что так мастерски подавила. Пальцы, сжатые в кулаки, дрожали. Её грудь под грубым халатом учащённо вздымалась, и в этом движении, лишённом теперь всякой театральности, была обнажённая, пугающая женственность – та самая уязвимость плоти, которую не скроешь никакими циркулярами.

– Долго это не сработает, – прошептала она, глотая воздух. – Они не пойдут проверять пружину. Они пойдут за старшим, у которого есть право подписывать ордера, не глядя на качество печати. У нас… может быть, десять минут. Нам нужно отсюда. Сейчас.

– Куда? – простонал Лёша, пытаясь сесть. Ремни всё ещё держали его. Химический туман в голове начал медленно рассеиваться, уступая место тяжёлой, пульсирующей боли в виске и страшной ясности положения.

Яра не ответила. Её взгляд упал на инструментальный поднос, который Лекари в спешке оставили на тумбочке. Среди блестящих стержней лежал острый, тонкий скальпель.

Она взяла его. Не с порывом, а с осторожностью архивариуса, извлекающего хрупкий манускрипт. Её тонкие пальцы обхватили рукоять не как оружие, а как инструмент для тонкой редакторской правки реальности. Лезвие блеснуло в свете «лампы-равнителя».

– «Стерильный. Инвентарный номер 57-Б-Ж», – прочла она вслух микроскопическую гравировку. Её глаза, эти аквамариновые сканеры, пробежались по металлу. – Пачка не вскрыта. Но… – Она перевернула скальпель, поднесла почти к самым глазам. – …но на упаковочном шве есть разрыв. Вероятность нарушения стерильности. По регламенту медико-санитарного протокола «Дельта-2», такой инструмент подлежит немедленной утилизации.

Она посмотрела на Лёху. Не с извинением, а с леденящей душу профессиональной ответственностью, смешанной с искрой дикого вызова.

– Их сила – в правилах. Их слабость – в том, что они сами их боятся больше, чем нашего побега. Мы не ломаем дверь. Мы указываем на трещину в инструкции по её эксплуатации. Их система держится на вере, что правила священны и для всех. Но они сами же их крошат. Это наша щель.

Она наклонилась над ним. Тень от её выбритой головы с мерцающим узором легла на его грудь. От неё пахло теперь не только полынью и страницами, но и холодной сталью. Её лицо было совсем близко. Он увидел мельчайшие детали: золотистый пушок на висках, где начали отрастать волосы, крошечную родинку у уголка тонких губ, влажный блеск её глаз, в которых плавала не только воля, но и усталость, и что-то ещё, глубоко спрятанное – может быть, одиночество. Её дыхание, частое и тёплое, касалось его кожи.

– Это будет неудобно, – поправилась она, найдя пряжку ремня. – Я не имею квалификации «младший ассистент по экстренному освобождению». Но, согласно внутренней логике ситуации, альтернативный сценарий неприемлем. Держись.

Она сделала точный, уверенный надрез, и первый ремень расстегнулся.

– Вот, – выдохнула Яра, и в уголке её рта дрогнуло что-то, отдалённо напоминающее торжествующую ухмылку. – Первый пункт плана «Внеплановое перемещение субъекта». Выполнен. Без утверждённой наряд-заявки. Держись. Дальше – вентиляционная шахта. По регламенту, её люк должен быть открыт для служебного доступа каждые три часа. Следующее открытие – через шесть минут. По графику.

Начался их побег.


Глава 3. Дыхание леса


Побег из белых коридоров закончился не на свободе. Вентиляционная решётка выбросила их не под открытое небо, а в технический каньон между циклопическими основаниями башен Град-Отчёта. Здесь царил вечный полумрак, сырой и холодный. Воздух гудел от вибраций трубопроводов, несущих тёплую воду, сжатые нарративы и сточные смыслы. Струи пара шипели из кованых розеток в стенах, образуя призрачные фигуры, которые тут же рассеивались. Это был мир кишок Империи, её скрытая физиология, столь же отвратительная и необходимая, как пищеварение у живого существа.

Они бежали, прижимаясь к тёплой, покрытой конденсатом кладке. Яра шла впереди, её босые ноги не скользили по мокрому камню, она двигалась с инстинктивной уверенностью ночного существа. Каждый её шаг был отточенным, без лишних движений, будто она читала текст этого подземелья по его швам и трещинам. Её фигура в сером халате, промокшем от пара, теперь обрисовывалась чётче: узкие, но сильные плечи, тонкая талия, резкий изгиб позвоночника, который не гнулся даже здесь. Лёша, позади, видел не только её, но и эмоциональный ландшафт каньона. От труб, несущих «очищенные воды Правды» с Плотины Ясности, струился мертвенный, голубоватый свет, вызывающий чувство пустого спокойствия. От сливных жёлобов, куда сбрасывали отходы мыслепереработки, валил густой, багровый туман экзистенциальной тошноты – Лёхе становилось физически дурно от его приближения.

Его собственное тело работало на автомате, но ум был расколот. Одна часть, холодная и аналитичная, сканировала окружение на угрозы, оценивала маршрут, подсчитывала калории, потраченные на бег. Эта часть была наследием Каменного Двора, голосом инструктора в голове: «Дыши ритмично. Контролируй нагрузку. Сопротивник – среда. Преодолей». Другая часть, новая и болезненная, впитывала всё это море боли и абсурда, и в ней звучал уже иной, сдавленный голос: «Зачем? Куда мы бежим? От чего? От всего. В никуда. Это бессмысленно». Этот второй голос был слабее, но он срывал внутренний ритм, заставлял спотыкаться о собственные мысли.

И третий полюс – Яра. Не голос, а присутствие. Ритм её дыхания, чуть слышный сквозь гул труб. Запах её испарины, смешанный с полынью и больничным антисептиком, – странный, резкий, но живой. Следы её босых ног на влажном камне – маленькие, уязвимые, но не дрожащие. Она была точкой сборки в этом хаосе. Логичным продолжением того выбора, что он сделал у помоста. И он поймал себя на мысли, что бежит не просто от системы, а за ней – за этим единственным якорем нелогичной, но неоспоримой реальности в рушащемся мире.

Бежал он, цепляясь за эти два полюса. За холодный, геометрически точный голос отца: Эффективность – вот единственная мораль системы. Личное – это балласт. Сбрось его, и ты взлетишь. Этот голос звучал в нём с детства, вытравливая сомнения, как кислотой. И за горячий, неотредактированный взгляд Ярославы, полный ярости и боли. За её хриплый шёпот: «Ты предал свою дхарму». Он не понимал этого слова, но чувствовал его вес. Оно пахло не озоном и не антисептиком. Оно веяло пылью настоящих книг и влажной землёй, которую ему никогда не разрешали трогать, потому что «она пачкает руки и забивает ум не релевантными данными».

– Левее! – крикнула Яра, не оборачиваясь. – Там, где пар. За ним – служебная лестница на периферийную стену.

Они нырнули в облако пара, и на секунду Алексей потерял её из виду. В белой, слепящей мгле он услышал лишь её прерывистое дыхание и почувствовал, как его рука нащупывает её плечо. Кожа под тонкой тканью была горячей и влажной, мышцы под ней – твёрдыми, как трос. Она не отстранилась. Их взгляды встретились сквозь пар – в её аквамариновых глазах было не приглашение, а расчёт и оценка. Он – инструмент, она – тактик. Но в этом расчёте было больше честности, чем в любом заверении о вечной дружбе. В этом мгновенном контакте, в этом обмене взглядами в горячей, слепой мгле, была странная близость. Близость двух сбежавших зверей, которые ненавидят одну клетку, даже не зная, доверять ли друг другу.

Лестница оказалась аварийной, древней, её чугунные ступени покрылись скользкой ржавчиной. Они карабкались наверх, к узкой полоске грязно-серого неба, видневшейся между граней башен. Гул города-организма оставался позади, его сменил свист ветра в металлических конструкциях. Лёша шёл позади, и его взгляд невольно упирался в её ноги, в икры, напряжённые при каждом подъёме, в тонкие лодыжки, парящие над скользким металлом. Грубый халат задирался, открывая заднюю поверхность её бёдер – бледную, упругую кожу, на которой вздрагивали мышцы. Это была нагота выживания, обнажённая механика тела, борющегося за жизнь. И в этой наготе было что-то невероятно честное и потому – пугающе притягательное.

И вот – последняя дверь, тяжёлый люк, заржавевший намертво. Алексей упёрся в него плечом. Мышцы спины, живота, бёдер напряглись в едином усилии, жилы на шее налились кровью. Он чувствовал, как каждое волокно его тела, выточенное для службы Империи, теперь работает на побег из неё. Он почувствовал её взгляд на себе, оценивающий, холодный. «Покажи, на что способен твой дрессированный мышечный каркас, Алексей», – будто говорил этот взгляд. И это заставило его выложиться с каким-то почти злым упрямством, не ради неё, а вопреки всему, что она в нём видела – запутавшемуся солдату системы. С глухим скрежетом люк поддался.

Их обдало запахом.


Не озоном, не химикатами. Запахом гнилой бумаги, влажной плесени и чего-то древнего, горького, как полынь и пепел. Запахом Леса Пропавших Протоколов.

Они вывалились на узкую каменную полку за периметром стены. С ее высоты перед ними, куда ни кинь взгляд, простирался лес.

Это были не деревья. Это были монументы неудавшейся лжи. Гигантские, кривые, скрюченные свитки пергамента, превратившегося в плоть древесины, вздымались к небу. Их «кора» была испещрена выцветшими чернилами, стёртыми печатями, полуразличимыми приказами. Вместо листьев с ветвей свисали обрывки документов – некоторые размером с простыню, – которые шелестели на ветру сухим, тоскливым шёпотом. Воздух был густым от спор, они мерцали в тусклом свете, пробивающимся сквозь ядовито-зелёную мглу.

Лёша замер, переводя дух. Его взгляд скользнул за линию горизонта, туда, где должны были быть другие части Сферы. Но здесь, на окраине, видно было лишь три вещи. Прямо по курсу, за лесом, угадывалась плоская, серая полоса с редкими всполохами оранжевого пламени – Топьстабль, «нефтегазовые топи», вечный, контролируемый пожар, кормящий Империю. Справа, в густой дымке, темнели острые, непроходимые пики Гор Стереотипа – стена в прямом и переносном смысле, граница известного мира. А где-то слева, далеко-далеко, должен был течь закованный в бетон рукав Реки Понимания, перегороженный Плотиной Ясности.

И над всем этим, в разорванном дымкой небе, висела Полуния – огромная, налитая ядовито-фиолетовым светом луна, казавшаяся синяком на теле ночи. А вокруг неё, как секундная стрелка на исполинских небесных часах, с неестественной скоростью вращался её спутник – крошечный, ослепительно-красный шар, прочерчивающий в воздухе кровавую, непрерывную окружность.

Весь ландшафт Сферы казался ему теперь единым организмом болезни: Град-Отчёт – холодная, рассудочная голова; Топьстабль – гниющая, вечно горящая рана на боку; Лес – поражённые грибком лёгкие, задыхающиеся от непрочитанных слов; Горы – окостеневший, несгибаемый позвоночник. А Полуния с её бешеным спутником – трепещущая, не в меру бьющаяся артерия в виске, отмеряющая ход времени, который здесь давно сбился.

– Сюда, – прошептала Яра, и её голос звучал иначе – с благоговейным ужасом. – Они не любят сюда соваться. Лес… он съедает все официальные смыслы. Путает навигаторы. Но и для нас он опасен.

Она шагнула вперёд, и её босая ступня погрузилась в мягкий, похожий на кашицу из волокон, ковёр из сгнивших страниц. Она не смогла подавить лёгкую гримасу отвращения, и эта крошечная, человеческая реакция внезапно сделала её ближе. Лёша последовал за ней.

Лес жил. И он реагировал.

Когда они шли, свитки-деревья шевелили ветвями, поворачивая к ним текстовые грани. Лёхе казалось, что из шёпота листьев-документов он ловит обрывки фраз: «…постановил исключить…», «…акт не соответствует…», «…подлежит забвению…». Аура этого места была невыносимо сложной – слоистой, как гнилой пирог. Тупая, застарелая боль отвергнутых приказов. Злорадство лжи, которая ускользнула от уничтожения. Тихая, безумная надежда быть когда-нибудь прочитанным. Его внутренний диалог теперь вёл себя странно. Голос системы пытался классифицировать: «Эмоциональный резонанс аномальной биосемиотической среды. Угроза стабильности восприятия. Требуется изоляция». Но новый голос, голос щелчка, просто слушал. И в этом слушании была своя, мучительная ясность. Он не просто чувствовал боль Леса. Он начал различать её оттенки. Тупая ноющая – от несправедливых приговоров. Острая, режущая – от вырванных страниц с правдой. Тихое, похожее на зуд безумие – от противоречащих друг другу указов, сросшихся в один ствол.

Они углубились на несколько сотен шагов, и белый свет башен исчез, сменившись вечными сумерками Леса. Яра вдруг остановилась, втянув воздух.

– Чувствуешь?

– Что? – Лёша насторожился. Он чувствовал только какофонию боли.

– Тишину. Семантическую пустоту. Здесь, – она указала в сторону, где стояла особенно старая, почти чёрная «елиса» (так в народе звали эти деревья-свитки), ствол которой был разворочен, будто гигантской рукой вырван огромный фрагмент текста. Внутри дупла виднелась тьма.

Из дупла, медленно, беззвучно, выползла тень.

Не существо, а его отсутствие. Пятно густой, непроглядной темноты, которая не отражала свет, а поглощала его. Оно имело неясные очертания, отдалённо напоминающие человека с неестественно длинными руками-щупальцами. Там, где должно было быть лицо, зияла пустота. Оно не двигалось, а растекалось по пространству, и от него исходил не запах, а ощущение – острое, леденящее чувство утраты, забытого слова, смысла, который вот-вот выскользнет из памяти навсегда.

– Буквоед, – ахнула Яра, отступая. – Они – бродячие сгустки семантического голода. Рождаются в местах, где слишком много противоречий или где правду пытались физически вырезать. Питаются смыслами. Высасывают их из документов… и из голов.

Алексей почувствовал это прежде, чем увидел действие. От тени потянулся не луч, а воронкообразный вихрь тишины. Он был направлен на Яру. И Лёша увидел, как из неё, из области головы и груди, начинают вытягиваться тончайшие, серебристые нити – нити её мыслей, её воспоминаний, её ярости. Она вскрикнула, схватилась за голову, лицо исказила гримаса боли и пустоты. Её тело согнулось, будто от удара в живот. Все её холодное величие, вся собранность испарились, оставив лишь хрупкую, страдающую девушку в грязном халате. И этот вид причинил Лёше почти физическую боль – острее, чем он ожидал. В этот миг она перестала быть загадочной союзницей или тактиком. Она стала просто человеком, которому больно. И эта простая истина оказалась сильнее всех его внутренних расчётов.

Инстинкт сработал раньше разума. Лёша не думал о магии, о даре. Он думал о том, что это чудовище причиняет ей боль. И в этот миг старый, выдрессированный голос в его голове процедил: «Оцени угрозу. Рассчитай эффективность вмешательства. Она – нестабильный элемент. Её потеря не критична для системы. Твоё выживание – критично». Но это был не голос системы. Это был голос его отца, голос той самой эффективности, которую ему вбивали с детства. Его собственная боль от потери дрейка, ярость от обмана, физическая мощь – всё слилось в один импульс, который смёл этот внутренний расчёт, как ветер паутину. «НЕТ!» – закричал внутри него новый голос, голос ОДНОГО. Голос, который отказался убивать по приказу. И этот отказ теперь превращался в защиту. Он рванулся вперёд, заслоняя собой Яру.

И выкрикнул. Не слово. Не заклинание. Звук. Тот самый звенящий щелчок, который издал его дрёйк в последний миг. Звук чистой, невербальной связи. Звук Нави.

Щелчок, подобный взрыву хрусталя, пронёсся по Лесу. Свитки-деревья зашелестели громче. А на Буквоеда звук подействовал, как плевок кислоты. Тень завизжала – высоко, пронзительно, бессмысленно – и отпрянула, её контуры заколебались, поплыли. Она не просто отступила. Она словно расслоилась на мгновение, и в разрыве Лёша увидел мельтешащие, искажённые обрывки текста, цифр, печатей – неусвоенную, ядовитую пищу чудовища. Вихрь прервался. Серебристые нити, тянувшиеся от Яры, оборвались и втянулись обратно.

Лёша стоял, тяжело дыша, не понимая, что только что произошло. Над его головой цифра ОДИН вспыхнула ярче, на миг осветив пространство вокруг него немым, белым светом. Он чувствовал странную опустошённость, будто выдохнул часть себя вместе со щелчком. Но в этой пустоте не было страха. Была тихая, изумлённая ясность. Он сделал это. Не по приказу. Не по расчёту. По… потребности. Потребности, которая жила глубже любых инструкций.

И, как ни парадоксально, в этом поступке он впервые с утра почувствовал себя цельным. Раскол между голосами в голове на миг исчез, сменившись единым, безошибочным чувством: правильно.

Яра медленно выпрямилась. Дрожащей рукой она вытерла с губ капельку слюны – физический симптом смыслового насилия. Её взгляд, когда он встретился с взглядом Лёхи, был лишён былой холодной оценки. В нём было недоумение, шок и… что-то вроде признания иного порядка. Не тактического. Человеческого. Яра молча кивнула, и в этом кивке было больше, чем в любых словах благодарности. Она смотрела на него теперь не как на инструмент или проблему, а как на загадку, которую стоит разгадывать. А может, и как на человека, которому можно на миг позволить увидеть свою слабость.

Из глубины Леса, из-за стволов, послышался другой звук. Не шелест. Скрип. Как будто двигалась огромная, давно не открывавшаяся дверь или переворачивалась гигантская страница.

И в просвет между деревьями выкатилась… повозка. Нет, не повозка. Нечто среднее между телегой, шкафом для архивов и хижиной. Её колёса были спилами огромных катушек, на которых когда-то хранились фотоплёнки. Кузов был сколочен из досок, испещрённых текстом, и обтянут кожей… нет, тончайшим, дублёным пергаментом. На облучке сидела фигура, закутанная в плащ из таких же пожелтевших страниц. Рядом с ней шагало что-то крупное, четвероногое, покрытое не чешуёй, а сверкающими, как полированный чёрный гранит, пластинами. Из пасти чуть виднелось дымное пламя, а глаза светились угольками. Настоящий, живой дракон-дрейк. Маленький, размером с крупную лошадь, но настоящий.

Повозка остановилась. Фигура сбросила капюшон. Это был старик. Не древний и немощный, а ветхий, как сам Лес. Его лицо было похоже на старую, потрескавшуюся карту, а седые волосы и борода были так же спутаны и неопрятны, как корни. Но глаза… глаза были живыми, острыми, цвета старого золота. Его взгляд был не просто зорким. Он был взвешивающим, будто старик видел не их тела, а их внутренние тексты, их личные мифы, уже начавшие складываться в нарратив.

Он посмотрел на Лёшу, потом на дрожащую Ярославу, потом снова на Лёшу.

– Звук из Нави, – произнёс старик. Голос у него был скрипучим, как переплёт древней книги, но в нём чувствовалась несгибаемая прочность. – Чистый. Неиспорченный. Давно не слышал. Буквоеда им напугать – это… остроумно. Глупо, но остроумно. Ты действовал как младенец, который ткнул палкой в раскалённую духовку. Сила есть, понимания – ноль. Но младенцы, по крайней мере, не лицемерят.

Он слез с облучка, и его движения были не старческой немощью, а экономной, точной тратой энергии джедая, словно каждое движение было взвешено на невидимых весах. Он подошёл к месту, где отполз Буквоед, и принюхался, словно пёс. – Ушел. Но недалеко. Он теперь запомнит твой вкус. Ты для него – острый, неперевариваемый смысл. Любопытно. Ты нарушаешь экосистему, мальчик. Вводишь новую переменную.

Возможно, ты здесь не случайность, а запятая в длинном предложении, которое Империя пытается стереть.

Интересно, к чему это приведёт.

– Вы… вы кто? – выдохнул Лёша, всё ещё не веря своим глазам.

– Мы – Архивариусы. Санитары этого Леса. И последние читатели того, что Империя пытается вычеркнуть. – Он представился как Варфоломей, но имя это прозвучало не как личное, а как должность, как титул «Хранитель». – А это – Грамматик. Не суди по размеру. Он переваривает целые тома противоречий на завтрак. – Он кивнул на дрейка. Тот фыркнул, выпустив струйку дыма с искрами, которые на мгновение осветили мрачный лес. Варфоломей подошёл ближе, его взгляд изучающе скользнул по ним обоим, задержался на лазурном узоре Яры и на пространстве над головой Лёхи. – Один… и Рыцарь Пентаклей, запутавшийся в своих же доспехах. Интересная пара. Две половинки сломанной печати. Интересно, совпадут ли края, если сложить. Пойдёмте. Ваш первый урок «Хоя» начнётся у огня. А то вы оба пахнете страхом и антисептиком. Это привлекает нежелательное внимание.

И, не дожидаясь ответа, он развернулся и полез обратно на повозку. Дрейк Грамматик развернулся и тронулся в путь, повозка скрипнула.

Ребята переглянулись. В её глазах был вопрос, в его – неопределённость. Теперь между ними висело нечто новое – не просто общая цель выжить, а общий акт. Он защитил. Она приняла защиту. В мире, где каждый был винтиком или угрозой, этот простой обмен был революцией. Он только что совершил второй в жизни выбор, противоречащий логике системы. Первый – не убить дрейка. Второй – защитить девушку, которую эта система уже пометила как мусор. Отец назвал бы это иррациональным, неэффективным, слабым. Но внутри, там, где раньше была пустота, отозвалось странное, тёплое чувство – не триумфа, а… правильности. Оно было тихим, но невероятно плотным. Как тот самый щелчок.

Ярослава первая тронулась с места, её шаг был твёрже, чем минуту назад. Она шла, не оглядываясь, но Лёша чувствовал – теперь между ними протянулась невидимая нить. Не доверия ещё. Но связи. Связи двух сбежавших цифр из разных, но одинаково ложных уравнений. Связи, которая уже начала менять уравнения самих себя.

Они последовали за скрипучей повозкой вглубь шепчущего Леса, туда, где среди мёртвых букв ещё тлели угольки живого смысла. И мужчина, глядя на спину Яры, на её влажные от пота плечи под грубой тканью, впервые за долгое время подумал не о том, как выжить. А о том, что в этом безумии есть кто-то, с кем, возможно, это безумие стоит разделить.


Глава 4. Угли правды и костяные карты


Лагерь Архивариусов оказался не укреплённым поселением, а блуждающим сновидением на самом краю забвения.

Повозка Варфоломея, его «архив на колёсах», вывезла их на поляну, которую образовывали не деревья-свитки, а гигантские, опрокинутые и полу вкопанные в землю каменные печати. Каждая была размером с дом, и на их гладкой нижней стороне, обращённой к небу, ещё читались грозные слова: «СИЛОЙ ДАННОЙ МНЕ ПРИКАЗОМ…», «ОБЪЯВЛЯЕТСЯ ВНЕ ЗАКОНА…», «ИСТИНА В ЕДИНСТВЕННОМ ИЗЛОЖЕНИИ…». Теперь эти печати служили стенами и крышей и защитой от ветра для приютившихся у их подножия странных жилищ.

Жилища были собраны из обломков бюрократического ада: стеллажи, сейфы без дверей, перевёрнутые письменные столы. Между ними сушились на верёвках, как бельё, длинные свитки с аккуратными латками из более новой бумаги. В воздухе витал запах костра, старого чая и вещества для реставрации пергамента – едкого, но живительного.

И люди… Архивариусы. Их было человек двадцать, не больше. У одного вместо правой руки была огромная деревянная линейка с делениями, которой он ловко подгонял углы «дома». У женщины глаза были незрячими, но зрачки её постоянно бегали по глазницам, как будто читали невидимый текст на внутренней стороне век. Другой, совсем молодой парень, разговаривал шёпотом, и из его рта вместе со словами вылетали крошечные, светящиеся буквы, которые таяли в воздухе. Но один выделялся. Он сидел в стороне от всех, прислонившись к печати с надписью «ВНЕ ЗАКОНА», и, казалось, впитал в себя её суть. Это был Агностик.

Его фигура была неестественно худой, почти прозрачной в полумраке. Кожа на лице и руках была натянута, как пергамент на барабане, сквозь неё проступали синеватые тени вен. Волосы, когда-то, видимо, тёмные, выцвели до цвета пепла и вылезли клочьями. Но самое странное – его глаза. Они были открыты, но взгляд их был устремлён внутрь, в какую-то бесконечную дистанцию, и радужки потеряли цвет, стали молочно-мутными, как у глубоководной рыбы. Время от времени по его лицу пробегала судорога – крошечная вспышка боли или отвращения. От него не исходило почти никакой эмоциональной ауры, которую мог бы уловить дар Алексея – лишь тонкая, холодная струйка экзистенциальной усталости, похожая на иней на стекле. Их всех объединяло одно: отсутствие ауры страха. Их эмоциональные следы, которые видел Лёша, были тусклыми, выцветшими, как старые чернила, но в них не было знакомого липкого ужаса Яви. Была усталость. Была одержимость. Была тихая, непоколебимая уверенность в своём безумии.

В центре поляны, под самой большой печатью с полустёртым словом «ИСТИНА», пылал костёр. Дровами служили толстые, плотные свёртки – очевидно, особенно безнадёжные или опасные документы. Бумага горела необычно: пламя было не жёлтым, а голубовато-зелёным и почти бездымным, а в воздух поднимались не пепельные хлопья, а тлеющие, чёрные символы, которые ещё секунду висели в воздухе, словно пытаясь сложиться в запретное слово, прежде чем рассыпаться в ничто.

Варфоломей спрыгнул с повозки, а его дрейк, Грамматик, фыркнул и улёгся у края поляны, свернувшись кольцом, как огромная, блестящая гусеница. Теперь, при свете костра, Алексей мог разглядеть его подробнее. Это не было сказочным чудовищем с крыльями. Это был тяжёлый, приземистый зверь, созданный для силы, а не для полёта. Его тело покрывали не чешуйки, а цельные, отполированные временем и трением пластины чёрного камня, сросшиеся, как панцирь броненосца. . Сами пластины казались высеченными из единого кристалла обсидиана, и в их глубине, будто в застывшей лаве, мерцали застывшие золотистые прожилки – следы древней, окаменевшей магии. Между пластин проступало тусклое, багровое свечение, словно под ними тлела магма. Его лапы были короткими и мощными, с когтями, похожими на обсидиановые сталактиты. Морда – широкая, с тяжёлыми челюстями, из которых при выдохе вырывался не огонь, а клубящийся, пахнущий серой дым. Но главное – глаза. Не угольки, как показалось сначала, а цельные, тёмно-красные камни, в глубине которых пульсировал внутренний огонь, отсвечивающий интеллектом, древним и чуждым. Угольки в его глазницах притухли.

– Садитесь, – буркнул старик, пододвигая к огню два обрубка дерева, испещрённого поперечными запилами – следами от пилы по «свитко-древесине». – Греть кости и смыслы надо. Вы оба промёрзли до сердцевины.

Ребята сели. Тепло огня было непривычно добрым, почти болезненным. Алексей снял свой потрёпанный мундир, остался в простой серой рубахе, насквозь промокшей потом и страхом. Яра пристроилась рядом, поджав под себя ноги. Огонь играл на её бледной коже и заставлял мерцать лазурный узор, будто под черепной костью у неё плескалось море.

К ним подошла та самая женщина со слепыми глазами. Молча протянула две глиняные чашки с дымящимся бурым отваром.

– Пейте. Папоротник, кора молчальника и щепотка пепла от приказа о всеобщей радости. Прочищает каналы восприятия, – сказала она и удалилась.

Яра, не колеблясь, сделала глоток. Лёша последовал её примеру. Напиток обжёг горло горечью, затем по телу разлилось странное, вибрирующее тепло, и звуки Леса – шелест, скрип, далёкие вздохи – стали на мгновение невероятно чёткими, а потом отступили, оставив после себя ясную, звенящую тишину в голове. Лёша даже почувствовал, как на миг прояснилось его внутреннее зрение: он не просто видел эмоциональные следы, а различал в них тонкие, переплетающиеся нити, похожие на корневые системы или нейронные сети.

– Кто вы? – наконец спросил Алексей, глядя на Варфоломея через огонь. – И что такое «Хой»?

– Мы – мусорщики, – просто сказал Варфоломей, разжигая трубку какими-то сушёными листьями. – Империя производит тонны ментального мусора – лжи, полуправды, забытых приказов. Кто-то должен следить, чтобы эта свалка не восстала и не поглотила всё. А «Хой»… – он выдохнул струйку дыма, который в свете костра принял форму кольца, затем треугольника, затем рассыпался. – «Хой» – не магия. Это грамматика реальности. Язык, на котором мир говорит сам с собой, когда никто не слушает. Империя навязала ему свой новояз. «Хой» – это попытка услышать изначальный текст.

Из темноты, от печати «ВНЕ ЗАКОНА», донёсся голос. Он был сухим, безжизненным, как скрип пересохшего пергамента.

– Изначальный текст? – произнёс Агностик, не меняя позы. Его мутные глаза всё так же смотрели в никуда. – Его не существует, старик. Есть только шум. Хаос, который мы, в своём страхе, пытаемся натянуть на каркас из цифр и символов. Ты даёшь детям игрушку, чтобы они не слышали, как воет пустота за стенами.


Варфоломей не обернулся.


– А ты, Агностик, слушал вой так долго, что забыл разницу между тишиной и пустотой. Одни отчаялись искать смысл. Другие – отчаялись его отрицать. Это две стороны одной раны.


Агностик хрипло, беззвучно рассмеялся. – Смысл… Я видел смыслы. В отчётах о «добровольных пожертвованиях» голодающих. В медицинских заключениях, подписанных под расстрелами. В лозунгах, высеченных на костях. Каждый был ясен, логичен и абсолютно бесчеловечен. Ваш «Хой» лишь даст им имена. Это не спасёт. Это лишь упорядочит ад.

Лёша почувствовал, как слова Агностика, ледяные и отточенные, вонзаются в ту самую тёплую, новорожденную надежду, что начала шевелиться в нём после увиденных карт. Он посмотрел на Яру. Та сидела неподвижно, но её пальцы слегка сжали край чашки. Её взгляд, обычно такой острый, был прикован к углям, будто она видела в них отражение тех же самых «ясных и бесчеловечных» смыслов. Но на её лице не было отчаяния Агностика. Было суровое, почти физическое усилие – не дать этой ледяной струе сомнения убить что-то внутри. Она не спорила. Она просто держала оборону молчанием, и в этой молчаливой стойкости было больше силы, чем во всей язвительности Агностика.

Варфоломей, игнорируя дальнейшие комментарии, потянулся в складки своего плаща и вытащил нечто, завернутое в мягкую кожу. Развернул. Внутри лежали двадцать две костяные пластины, размером с ладонь.

При свете костра было видно, что это не простая кость – её поверхность была испещрена микроскопическими, естественными порами и каналами, которые складывались в едва уловимые узоры, напоминающие карты звёздного неба или схемы кровеносной системы. На каждой был выжжен не краской, а будто выкристаллизован изнутри, символ – простой, архетипический. Колесо. Башня. Влюблённые. Смерть.

Но рядом с символом мелко, уже человеческой рукой, была нацарапана цифра.

– Это не инструмент предсказаний, – Варфоломей положил пластины на плоский камень между ними. – Это камертон. Он не говорит тебе, что будет. Он помогает услышать, что есть. Попробуй.

– Как? – Лёша смотрел на пластины с благоговейным страхом.

– Выбери того, на кого будешь смотреть. Не думай. Не анализируй. Просто смотри. И позволь первой пришедшей в голову цифре… прийти. Потом найди её.

Лёша обвёл взглядом поляну. Его взгляд упал на Грамматика, спящего дракона. Существо из легенд, плоть и кровь Нави, спокойно дышавшее здесь, рядом с людьми. Он смотрел на мощные пластины его боков, на тихую силу, исходившую от него даже во сне. Это не было мышлением. Это было ощущением. Из глубин памяти, из того самого места, куда не дотянулись иглы Лекарей, всплыло слово. Нет, даже не слово. Чувство. Уверенность. Порядок. Власть, но не тирания. Закон.

– Четыре, – выдохнул он.

Варфоломей молча перевернул одну из пластин. На ней был символ трона, а рядом – цифра 4. Император.

Пластина была не просто тёплой. Она на секунду вибрировала в руках старика с тихим, низким гудением, словно отозвалась на верно угаданную ноту.

Старик кивнул, довольный.

– Неплохо для первого раза. Ты почувствовал его суть – стабильность, закон, защиту. Теперь посмотри на девушку.

Лёша нехотя перевёл взгляд на Яру. Она сидела, обхватив чашку руками, и смотрела в огонь. Пламя отражалось в её аквамариновых глазах, и чёрные точки в них, эти плавающие буквы, казалось, складывались в новые, таинственные слова. Он видел её плечо, тонкую шею, мерцающий узор. Чувствовал её ярость, как заточенный клинок, её боль, как старую, незаживающую рану, и невероятную, хрупкую силу, с которой она держалась. Его дар показал ему рой эмоций. Но сквозь них, как стержень, проходило что-то иное. Незыблемость. Верность чему-то своему, внутреннему, даже если это ведёт к гибели. Терпение. И… трагедия. Жертва, принятая заранее.

– Девять, – неуверенно сказал он. Потом, после паузы: – И… двенадцать.

Варфоломей нашёл две пластины: 9 (Отшельник) и 12 (Повешенный).

Карта повешенного при этом была холодной, как лёд, и на её поверхности, казалось, на миг сгустилась тень.

– Интересно, – пробормотал он. – Глубинный поиск и добровольная жертва ради прозрения. Карта души, застрявшей между мирами. – Он посмотрел на Яру. – Тебя «вешали» на крюк официальных диагнозов, да?

Яра не ответила. Она смотрела на пластину с Повешенным, и её губы чуть дрогнули.

– А теперь, – Варфоломей повернулся к Лёше, и его золотые глаза стали пронзительными, – посмотри на самого себя. Не в зеркало. Внутрь. Кто ты после всего, что случилось?

Алексей закрыл глаза. Внутри была пустота, выжженная болью, залитая химическим туманом, звонящая тишиной после щелчка. Он видел падающий гриф. Серебряные глаза, растворяющиеся в ничто. Цифру ОДИН над своей головой. Он чувствовал себя не героем, не жертвой. Он чувствовал себя… началом. Чем-то новым и ужасным, что только что родилось в муках, отрекшись от всего старого. Чистой возможностью. И страшной ответственностью.

– Ноль, – прошептал он. – Или… один.

– Ноль – дурак, начало пути в неведомое, – сказал Варфоломей, показывая пластину с символом путника на краю пропасти. – Один – Маг, воля, направляющая хаос. В твоём случае, думаю, это одно и то же. Ты – тот, кто должен сделать первый шаг, не зная куда. И в тебе есть сила, чтобы этот шаг стал магическим актом.

Снова из темноты донёсся голос Агностика, на этот раз тише, почти для себя: – Первый шаг в пропасть. Какой героизм.

Наступила тишина, нарушаемая только треском костра. Алексей чувствовал, как в нём что-то сдвигается, встаёт на свои места. Его дар, его боль, его потеря – всё это было не болезнью, а… языком. Языком, на котором с ним заговорил мир, когда он отказался говорить на языке Империи. Слова Агностика висели в воздухе, как ядовитый газ, но они не могли отравить саму суть того, что он почувствовал. Это было его. Не навязанное, не вычитанное. Живое. И в этом была разница между ними. Агностик утонул в увиденном зле. Лёша, видя ту же боль, сделал из неё щит и меч.

Позже, когда чаши опустели, а Архивариусы разошлись по своим странным жилищам, Лёша и Яра остались у догорающих углей. Грамматик похрапывал где-то в темноте, и с каждым его выдохом над поляной проплывало тёплое, сернистое облачко. Было холодно. Яра сидела, обняв колени, и смотрела на пластину с Повешенным, которую Варфоломей оставил им «для размышлений».

– Он прав, – тихо сказала она. – Они меня «вешали». Не один раз. Каждая «коррекция» – это петля на шее твоей воли. Ты висишь и смотришь на мир вверх ногами, пока не согласишься, что это и есть правильный вид.

Лёша смотрел на неё. На её профиль, освещённый углями. На тонкую, упрямую линию губ. Он видел, как по её плечам пробежала дрожь – от холода или от воспоминаний.

Безотчётно, повинуясь порыву, который был сильнее разума, он снял свой мундир – теперь уже просто грязную, тёплую ткань – и накинул ей на плечи. Она вздрогнула от неожиданности, но не отстранилась. Повернула к нему лицо. В её глазах была не благодарность, а вопрос. Глубокий, бездонный.

Он не нашёл слов. Вместо этого он медленно, давая ей время отпрянуть, поднял руку и коснулся кончиками пальцев лазурного узора на её виске.

Она замерла. Не было страха. Было предельное, почти болезненное внимание.

Под его пальцами узор не был просто чернилами на коже. Он вибрировал. Тихо, мелко, как натянутая струна. И сквозь эту вибрацию Лёша почувствовал. Не мысли. Состояния. Холод хирургического стола. Жгучий стыд наготы перед безликими фигурами. Всепоглощающую ярость, которую давили, как подушкой. И – глухую, нерушимую твердыню где-то в самом центре, в ядре её существа. Твердыню, которую не смогли сломать.

Это было более интимно, чем любая ласка. Это было вторжение в самую охраняемую крепость её души. И она позволила.

Её рука поднялась и накрыла его руку, прижимая её к своему черепу, к этому узору-шраму. Её пальцы были холодными и сильными.

– Видишь? – прошептала она. – Они пытались переписать меня. Но хороший текст всегда оставляет… подтекст. Лакуны. Ты сейчас чувствуешь мои лакуны, Лёш.

Он чувствовал. И в этом чувстве не было страсти в обычном смысле. Было слияние. Совместное проживание боли, которое рождало новую, странную близость – близость сообщников по преступлению против реальности.

Они так сидели, связанные этим прикосновением, пока угли не начали гаснуть. И тут Грамматик, спавший на окраине поляны, вдруг поднял свою массивную голову. Угольки в его глазницах вспыхнули багровым светом. Он издал низкое, предупреждающее урчание, больше похожее на отдалённый раскат грома. Все его каменные пластины пришли в движение, издав тихий, скрежещущий звук, словно просыпалась не зверь, а целая скала. Из пасти вырвалось не дымное облачко, а короткий, яркий язык пламени, осветивший на миг деревья-свитки и отразившийся в его красных, полных тревоги глазах.

Одновременно со вспышкой пламени Алексей почувствовал резкий, пронзительный сигнал через свой дар – не боль и не эмоцию, а чистое, отточенное намерение. Чужое. Множественное. Оно плыло через Лес, как звук заточенных ножниц, методично разрезающий тишину.

Варфоломей, спавший тут же у повозки, вскочил на ноги одним движением, не характерным для его лет.

– Вставать! – его голос прорезал ночную тишину Леса, как нож— Гончие смысла – цензоры-диссимволы. Империя пустила по нашему следу псов, которые вырезают незарегистрированные смыслы прямо из ткани реальности. Они уже на окраине Леса. Собирайте вещи! Уходим!

Идиллии конец. Урок окончен. Начиналась охота.


Глава 5. Бег сквозь


Команда Варфоломея прозвучала не как крик, а как холодный скрежет замка, запирающего короткую передышку. В одно мгновение идиллия поляны была сметена.

Архивариусы не паниковали. Они рассыпались. Слепая женщина, не глядя, сложила свои чашки в ящик, её пальцы летали по знакомым зазубринам и трещинам дерева. Молодой человек, чьи слова рассыпались буквами, теперь молчал, сжав губы, быстро сворачивал сушившиеся свитки, его движения были резкими, отрывистыми. Их эффективность была жутковатой – не человеческой суетой, а отточенным рефлексом организма, знающего, что яд уже впрыснут.

В воздухе над поляной, в свете догорающих углей, начали появляться странные всполохи – будто кто-то невидимый торопливо чиркал и стирал невидимым карандашом. Это были Описки – мелкие, эфемерные духи Леса, порождённые противоречиями и спешкой. Они выглядели как сгустки мерцающего тумана с парой чёрных точек-глазок и длинными, тонкими пальцами-перьями. Чувствуя волнение и нарастающий хаос, они слетались, как мотыльки на дрожь реальности. Начинали свою работу: незаметно меняли порядок букв на свисающих документах, вставляли лишние запятые, заменяли «не» на «ни», не меняя кардинально смысл, но делая его витиеватым, туманным, непонятным. «Предписание о немедленном исполнении» могло превратиться в «Предписание о некоем мгновенном исполнении». Их тихий, щебечущий смешок был похож на шелест перевёрнутой страницы. Алексей вскочил на ноги, адреналин ударил в виски, смывая остатки чая и усталости. Его тело, годами дрессированное на мгновенную реакцию в Каменном Дворе, сработало без мысли: мышцы напряглись, ноги устойчиво расставились, взгляд метнулся по периметру, ища угрозу. Он был голым клинком, выброшенным из ножен. Но теперь этим клинком он рубил не по указке, а по своей воле – и это новое чувство было пьянящим и пугающим.

Рядом вскинулась Яра. Она не встала, а взметнулась, как пружина. Её движение было другим – не воинским, а звериным. Она присела на корточки, одна рука оперлась на землю, пальцы впились в мягкий слой перегнившей бумаги. Её спина выгнулась, тонкие, но рельефные мышцы плеч и предплечий чётко обозначились под серой тканью халата. Она была раненой пантерой, готовой либо к прыжку, либо к исчезновению в тени. Её глаза, аквамариновые и горящие, уже не смотрели на Лёху – они сканировали темноту Леса, читая её как открытую книгу угроз.

– Помогай с повозкой! – крикнул ей Варфоломей, уже впрягая Грамматика в дышло. Дракон фыркал, пар от его ноздрей казался багровым в отражении гаснущего костра.

Яра кивнула, одним плавным движением выпрямилась и рванула к груде свёртков. Лёша видел, как при беге ткань халата обтянула её длинные, сильные ноги, икроножные мышцы играли под кожей с каждой постановкой стопы. Она не бежала – она скользила по опасной поверхности, её босые ступни чувствовали каждый камень, каждый бугорок. Он бросился следом, к другой стороне повозки.

– Что за гончие? – выдохнул он, ворочая тяжёлый сундук с костяными пластинами.

– Выведены в лабораториях под Башней Молчания, – скрипел Варфоломей, затягивая ремни на драконьей сбруе. – Биоконструкты. Основа – ретранслированная мышечная ткань «нестабильных» первого поколения, пропитанная семантическим гелем и помещённая в экзоскелет из сплава «нейролой». У них нет своего разума. Только многослойный импринтинг протоколов преследования и алгоритм роевого поведения: есть альфа-гончая (принимает команды извне и координирует стаю), беты (исполнители) и гаммы (разведчики). Не животные. Автоматоны из плоти и долга. Они чуют разрыв между приказом и исполнением. Между словом и мыслью. Ваши мысли сейчас – сплошная дыра в реальности для них. Звучит громко.

Лёша почувствовал, как по спине пробежал холод. Его мысли… да, они были одним сплошным вопиющим противоречием с тем, кем он должен был быть.

Внезапно со стороны, откуда они пришли, Лес заголосил. Но это был не вой. Это был хаотичный, многослойный лай, в котором накладывались друг на друга обрывки фраз: «Нарушение-нарушение-нарушение…», «Параграф семь, подпункт…», «Идентифицировать и обезвредить…». Звук резал слух, вонзался в мозг, пытаясь вызвать панику чистого, бюрократического ужаса.

– Пошли! – рявкнул Варфоломей и щёлкнул вожжами. Грамматик рванул вперёд, и повозка с скрипом тронулась, не по тропе, а прямо сквозь стену низкорослых, колючих «елей» – молодых свитков с острыми, не развернувшимися краями.

Бежать за повозкой по такому лесу было пыткой. Колючки-буквы царапали кожу, рвали ткань. Свисающие листы-документы хлопали по лицу, пытаясь ослепить. Лёша бежал, пригнув голову, его широкие плечи и спина принимали на себя удары веток. Он чувствовал, как каждая мышца его торса работает на стабилизацию на неровной, пружинящей почве, как наливаются кровью бицепсы, отбрасывающие хлам. Он дышал ровно, глубоко, как учили, но в груди клокотала незнакомая, дикая ярость – ярость зверя, которого загнали в угол.

Описки, возбуждённые суматохой, кружили вокруг них целым роем, сбиваясь в лицо, пытаясь вписать лишнюю букву в узор на голове Яры или изменить очертания цифры над Лёхой. Их щебечущие голоски твердили: «А если попробовать иначе? А может, тут нужна оговорка? Смотрите, какая интересная двусмысленность получается!»

Яра бежала иначе. Она пряталась за Лёшей, используя его как таран, но при этом её глаза не прекращали работу. Она не смотрела под ноги – её ступни и так знали, куда ступить. Она смотрела сквозь лес.

– Левее! – крикнула она, и её хрипловатый голос перебил какофонию погони. – Там, где свиток с красной печатью! Он не исполнен! Там проход!

Они свернули. И правда, огромный свиток с треснутой алой печатью «НЕ ПРИНЯТ» отходил от основного ствола, образуя арку. Повозка с трудом протиснулась, обдирая бока. Лёша, проскакивая последним, увидел, как по стволу этого свитка пробежала сеть трещин – Яра нашла его структурную слабость одним взглядом.

Но гончие не отставали. Их лай становился ближе, обрастал смыслом. Теперь уже можно было различить: «Объект мужского пола, рост приблизительный… нарушитель процедуры 221-СБ…» – это про него. «Объект женского пола, идентификатор по узору… рецидив нестабильности…» – про Яру.

Они выскочили на узкую прогалину и упёрлись в стену. Не из камня. Из плотно сросшихся, испещрённых бесконечными колонками имён свитков. «Стена Плача». Имена «нестабильных», вычеркнутых из истории. Наверху, метрах в десяти, виднелся её край.

Лай заглушал всё. Из темноты Леса на прогалину выкатились фигуры.

Гончие смысла. Они были на двух ногах, но сгорбленные, тощие до ребристости. Кожа – серая, без шерсти, блестящая, как у голого землекопа. Морды – удлинённые, как у муравьеда, с множеством вибрирующих усиков-сканеров на конце. Глаз не было. Пасти не было. Был лишь щелевидный раструб, из которого лился тот самый, составленный из цитат, лай. Они двигались рывками, неестественно, словно их конечности слушались не до конца.

Их было штук десять. Они растянулись в полукруг, отрезая путь к отступающему в чащу леса Варфоломею с повозкой. Грамматик рычал, выдыхая струйки пламени, но дракон был привязан к повозке, а стая была слишком рассредоточена.

Один из гончих, чуть крупнее, с облезлым шрамом на боку, выдвинулся вперёд. Его сканеры забегали, нацеливаясь на Лёху и Яру.

– Анализ… противоречие максимального уровня… – залаял он, и в его «голосе» прозвучала почти интеллектуальная холодность. – Подлежит немедленной нейтрализации… Протокол «Очищение»…

Алексей отшатнулся, инстинктивно толкая Яру за собой. Он видел, как от этой твари тянется густой, удушливый шлейф зелёного страха и чёрного, слепого долга. Он искал оружие – палку, камень. Но вокруг был только хрупкий пергамент.

– Смотри на него! – прохрипел Варфоломей из-за спины. – Не на клыки! На суть! Видишь её? «Хой», Лёха! Теперь или никогда!

Паника сжала горло. Видеть суть? Как? Он смотрел на гончую, на её уродливую морду, на сканеры, трепещущие в его сторону. И пытался не думать. Чувствовать.

И оно пришло. Не образ. Ощущение. Давления. Жёстких, неоспоримых правил, втиснутых в живое существо. Цепей, не на конечностях, а на самой воле. Липкой, сладкой уверенности в своей правоте, которая на самом деле была рабством.

Над вожаком гончих всплыли, помигивая, как неисправные сигнальные огни, две цифры: 5 и 15.

Лёша не знал, что они значат. Но он знал, что это – правда об этом существе. И эта правда требовала голоса.

Он выпрямился. Оттолкнул последний страх. И крикнул. Не заклинание. Обвинение. Голосом, сорванным от бега, но полным той самой ярости, что клокотала в груди.

– ТЫ… РАБ! – его крик эхом казалось ударил в Стену Плача. – ТЫ – РАБ СВОЕЙ ДОГМЫ! ПЯТЬ И ПЯТНАДЦАТЬ! ТЫ – ПУСТОТА В ФОРМЕ ПРИКАЗА!

Цифры, выкрикнутые в пространство, обрели плотность. Они сверкнули в воздухе перед мордой вожака – V и XV – выжженными рунами из чистого света, и вонзились в него, как раскалённые клейма, оставляя на серой коже дымящиеся отпечатки.

Гончая замерла. Её сканеры заскрипели и задымились. Из щелевидного рта вместо лая вырвалось шипение, а затем тихий, утробный звук, похожий на рвущийся пергамент. На её серой коже, в местах стыков экзоскелета, выступили капли мутного геля – биосистема дала течь. Из раструба полились не слова, а белый пар – сгорел процессор, отвечающий за речь.

Её плоть, скреплённая только силой служебной инструкции, потеряла связующую основу. Тварь начала расползаться, как плохо сшитый мешок. Кожа стекала с костей, кости рассыпались в серую пыль, которая, достигнув земли, превратилась в горстку обгоревших, бессмысленных строчек из какого-то устава.

На доли секунды вся стая зависла, лишившись иерархии и цели. Их экзоскелеты замигали аварийным алым светом, а мускулатура, лишённая чётких команд, начала хаотично дергаться.

Хаос, посеянный в стае, длился мгновения, но их хватило.


– Грамматик! Вяжи! – крикнул Варфоломей, одним резким движением освобождая дракона из упряжи. Чёрный каменный зверь, почуяв свободу и запах смятения, рванул вперёд не с рёвом, а с тихим, скрежещущим звуком сдвигающихся плит. Его движение было не стремительным, но неотвратимым, как оползень.


Он врезался в центр растерянной стаи. Его тяжёлая, покрытая каменными пластинами голова с размаху ударила одну из бета-гончих, сломав экзоскелет и раздавив хрупкое биосодержимое с хрустом ломающихся прутьев и влажным шлепком. Лапа с обсидиановыми когтями опустилась на другую, пригвоздив тварь к земле, где она забилась в предсмертных конвульсиях. Грамматик не тратил огонь на ближнюю дистанцию. Он использовал свою массу и силу как таран и молот. Каждое его движение было строгим и смертоносным.


Две гамма-гончихи, самые мелкие и быстрые, попытались отскочить и открыть свои раструбы для «лай-атаки». Но Варфоломей был уже рядом. В его руке блеснул не нож, а длинный, острый резец архивариуса для подрезания пергамента. Он не колол, а резал – точным движением рассекая тонкие трубки-сканеры на мордах тварей. Лишённые органов ориентации, они завертелись на месте, натыкаясь друг на друга.


И тогда Грамматик, развернувшись, выпустил огонь. Не широкий факел, а сфокусированную, короткую струю раскалённого до синевы газа, который вырвался из его пасти с резким, шипящим звуком. Он прошёлся этим огненным скальпелем по спутанным гамма-гончим. Пластик экзоскелета не горел – он плавился, стекая каплями, а биомасса внутри вскипела и испарилась с отвратительным чавкающим хлопком. Воздух наполнился запахом палёной плоти, гари и чего-то химически-сладкого.


Вся схватка, от крика Лёхи до последнего клубка дыма над обугленными останками, заняла не больше двадцати секунд. Эффективность, доведённая до уровня рефлекса. Пространство было очищено.

Но победа имела цену. Волна тошнотворной слабости накатила на Лёху. Он почувствовал, будто из него вырвали кусок плоти – не физической, а волевой. В ушах зазвенело, мир поплыл. Он почувствовал тёплую струйку, текущую из носа. Провёл рукой. Пальцы оказались в чёрной, густой, как чернила, жидкости. Его кровь. Но не та, что текла в жилах. Это была кровь его духа, его неискажённой воли.

Цифра ОДИН над его головой вспыхнула и на миг рассыпалась на сотни мелких, светящихся осколков, прежде чем собраться вновь, но теперь она пульсировала слабым, неравномерным светом.

Он пошатнулся. И прежде чем упасть, почувствовал, как чья-то сильная рука ловит его под мышку, а другое плечо принимает его вес.

Ярослава. Она встала рядом, вжав его в себя. Её тело было твёрдым, живым якорем. Он почувствовал тепло её бока, упругость мышц её плеча и бедра, которые теперь держали его.

– Идиот, – прошептала она ему в ухо, и в её голосе не было упрёка, было что-то вроде яростного восхищения. – Ревёшь, как раненный медведь. Держись. Мы ещё не дома.

Её близость, её запах – пыль и что-то горькое, травяное – были реальнее любой боли. Он кивнул, сглотнув ком в горле, и попытался выпрямиться, опираясь на неё.

– Вперёд! К Реке! – скомандовал Варфоломей, и Грамматик, рыкнув в сторону растерзанных гончих, рванул прочь от Стены Плача. Дракон, теперь свободный от повозки, бежал рядом, его тяжёлые лапы бесшумно погружались в мягкую подстилку, красные глаза зорко сканировали темноту.

Они шагали, теперь уже почти волоча Лёху между собой. Лес редел, воздух становился влажным, тяжелым, и в нём появился новый запах – кислый, металлический, как чернила и ржавчина.

И вот они вышли к берегу.

Река Чернил. Она была неширокой, но глубина её казалась бездонной. Вода текла медленно, густо, как расплавленный обсидиан, не отражая свет. С противоположного берега, из туманной дали, доносился ровный, механический гул – работа великой Плотины Ясности.

Поверхность реки была покрыта странной плёнкой, в которой иногда появлялись и тут же лопались пузыри, показывая на миг бледные, искажённые лица или обрывки текста – не усвоенные, не утопленные смыслы.

Варфоломей остановил повозку у самой воды. Грамматик, почуяв её, фыркнул и отступил на шаг, роняя искры. От его лап, коснувшихся береговой грязи, пошли трещины, и из них выползли и тут же свернулись в трубочки крошечные, жёлтые листочки-документы – мертворожденные мысли.

– Здесь они не пойдут, – сказал старик, оборачиваясь. Его взгляд упал на Лёшу, на чёрную кровь на его лице. – Чернила растворяют однозначные смыслы. Для них это смерть. Но и для нас это не лекарство. – Он подошёл ближе. – Яд системы уже в тебе. Обычными способами его не вывести. Нужны мёртвые воды Плотины. Только они могут выжечь ложь из костей.

– Туда? – Яра кивнула в сторону гула. Её лицо было серьёзным. До Плотины – десятки километров контролируемой территории.

– Не вокруг. Через, – сказал Варфоломей. – В сердце машины. Есть конвои. Везут «сырьё для перезаписи» с фронта и из Топьстабля. Если попасть в такой конвой… он идёт прямиком к Башне Молчания, что у самого основания Плотины.

Идея была безумной. Добровольно сдаться в лапы системы, чтобы добраться до цели.

Алексей, всё ещё опираясь на Яру, смотрел на чёрную реку. Он чувствовал слабость, но и странную ясность. Цифра ОДИН над его головой горела ровно.

– Как? – просто спросил он.

– Для этого, – сказал Варфоломей, – вам нужно выглядеть как то самое «сырьё». Уставшими. Сломленными. Потерявшими надежду. А для этого… вам нужно отдохнуть. Или попытаться.

Он отошёл к повозке, давая им пространство. Ночь висела над Рекой Чернил, густая и беззвёздная.

Яра помогла Лёхе опуститься на колени у самой воды. Она смочила край своего халата в чёрной жидкости (вода не прилипала, скатывалась, как ртуть) и стала стирать кровь с его лица. Движения её были не нежными, а эффективными, точными. Касания ткани к коже отдавались в его ослабленном теле гиперболизированными ощущениями.


– Ты выглядишь ужасно, – констатировала она, с силой проводя тряпкой по его скуле.


– Спасибо, – хрипло ответил он. – Ты… тоже.


И сразу в ответ она звонко щёлкнула его пальцем по лбу, прямо между бровей, где копилось всё напряжение мира.


– За героизм!


Лёша застонал от выдуманной боли. Он откинулся назад, потерял равновесие и повалился на спину в мягкий, бумажный перегной, корчась и хватая ртом воздух. Но сквозь гримасу на его лице прорвался сдавленный, хриплый звук – смех. Смех усталости и абсурда.


Яра смеялась. Тихим, сорванным, почти беззвучным смехом, от которого она схватилась за живот и села рядом с ним, качая головой.


Она на секунду замерла, потом её губы дрогнули – не в улыбке, в чём-то вроде гримасы. Она отбросила тряпку. Посмотрела на него. В её глазах плавала буря – остатки адреналина, страх, ярость, и что-то ещё, неуловимое.

И тогда она действовала. Не спрашивая. Не объясняя. Её пальцы вцепились в ворот его рубахи и рванули на себя. Ткань, и без того потрёпанная, сдалась с сухим треском. Он оказался перед ней по пояс голым, его мускулистая грудь, живот, шрамы – всё было обнажено в холодном ночном воздухе.


Лёша ахнул от неожиданности, но не сопротивлялся. Он смотрел на неё, на её разгорячённое, решительное лицо.


– Система, – прошипела она, – пытается сделать из нас абстракцию. Больной код. Нестабильные данные. – Её руки легли на его плечи, пальцы впились в мышцы. – Я ненавижу абстракции. Ты сейчас… ты реальный. Ты тёплый. Ты истекал чёрной дрянью, но твоё сердце бьётся. Вот здесь. – Она прижала ладонь к его груди, прямо над сердцем.


Её прикосновение было огнём. Не метафорой. Он чувствовал, как по его коже бегут мурашки, как сжимаются мышцы живота, как кровь, настоящая, алая, а не чернильная, приливает к лицу и ниже.


– И я реальная, – сказала она уже тише, и её пальцы скользнули вниз, по его рёбрам, к прессу, исследуя шрамы, выпуклости мышц, как бы составляя тактильную карту его физического существа. – Не документ. Не диагноз. Плоть. Кости. Ярость.


Это не было любовью. Это было отчаянным, грубым утверждением жизни перед лицом машины, стремившейся всё оцифровать и стереть. Это был бунт кожи против бумаги, тепла против холодных алгоритмов.


Он ответил ей тем же. Его руки, ещё дрожащие от слабости, поднялись и схватили её за бока, чувствуя под тонкой тканью халата тонкую талию, рёбра, изгибы её тела. Он потянул её к себе. Их лбы соприкоснулись. Дыхание сплелось – прерывистое, горячее.


Она не закрыла глаза. И он – нет. Они смотрели друг другу в лицо, в самый центр бури в аквамариновых глазах, в серую глубину его собственных. И в этом взгляде было больше обнажения, чем в сброшенной одежде.


Потом её губы нашли его. Поцелуй был не мягким. Он был битвой. Столкновением зубов, языков, вкусов – горечи чернил, соли, чистого, животного страха и такой же животной жажды жизни. Он заставил забыть о слабости, о боли, о гончих, о всей чудовищной реальности снаружи. На несколько мгновений реальностью стало только это: тепло двух тел, биение двух сердец, яростное, немое заявление: «мы – здесь, мы – живые».


Когда они оторвались, чтобы перевести дух, их тела всё ещё были сплетены. Дрожали уже не от страха, а от иного, мощного напряжения.


– Завтра, – прошептала Яра, её губы были влажными и припухшими, – мы пойдём в ад.


– Завтра, – согласился Лёша, чувствуя, как слабость отступает, сменяясь новой, стальной решимостью, выкованной в этом огне.

Они так и уснули, не разделяясь, у чёрной воды, дав своим израненным душам то, в чём они отчаянно нуждались – не иллюзию безопасности, а подтверждение собственной живой, непокорной плоти.

Яд плясал в его жилах чёрными искрами. Сон был не отдыхом, а погружением на дно самого себя, туда, где отломились и затонули все его «должен».


Он стоял в архиве. Но архив был другим. Стеллажи из гниющей бумаги уходили вверх, в чёрное небо, усыпанное мёртвыми, белыми точками – не звёздами, а печатями «ИСПОЛНЕНО». Пыль падала мертвым снегом. И посреди этого – луч света, и в нём Лина.


Она не смотрела на него. Она смотрела сквозь него, будто он был окном в какое-то иное место. Её губы шевелились, но вместо слов из них сыпались хрупкие, прозрачные осколки – осколки яблочной кожуры, пахнущие летом и свободой. Они таяли, не долетев до пола.


Он хотел крикнуть ей имя, но его голос был беззвучен. Вместо звука из его рта потянулась чёрная, как чернила, струйка дыма. Дым складывался в буквы устава. Лина взглянула на эти буквы, и в её янтарных глазах не было ни упрёка, ни грусти. Было понимание. Как будто она видела не его, а ту силу, что его скрутила. Она протянула руку – не к нему, а к этим дымным словам. Коснулась. И слова рассыпались в прах.


Тогда он почувствовал прикосновение. Не её рук – прикосновение памяти. Точнее, память о прикосновении. Тепло её ладоней на его спине, где под кожей был зашит весь его гнев, узлом. Шелест её платья, похожий на звук рвущейся паутины. Её рот, учивший его не целовать, а дышать заново. В тот миг архив, весь этот мавзолей слов, рассыпался. Осталось только тепло и этот яблочный запах – запах иной, невозможной жизни, которая была уже контрабандой.


«Ты будешь их Мечом, – проговорил её голос, но губы не двигались. Звук шёл отовсюду. – Но чьим Мечом, Лёх?»


Картина поплыла, как чернила в воде. Лина не исчезла – она отдалилась, стала частью пейзажа, силуэтом за мутным стеклом. И это не было потерей. Это было… сдвигом перспективы. Как убирают первую, учебную карту, чтобы увидеть настоящую местность.


И тут он заметил их.


На плече у Лины, свернувшись клубочком, спало крошечное существо из света и воздуха. Дрейк. Полупрозрачный, с кожей, переливающейся, как мыльный пузырь. Он излучал тихий, тёплый свет, похожий на свет старой лампы. Вокруг – в складках её платья, на полках архива – копошились другие. Мерцающие, как роса. Они не принадлежали миру Яви. Они были живыми следами. Следами чувства, которое произошло, оставив после себя не запись в протоколе, а эту хрупкую, светящуюся жизнь.


Он понял, не думая: они всегда здесь. Там, где случилось настоящее. Их никто не видит, потому что не смотрит туда. Они – вехи на невидимой карте.


И тогда из-за спины Лины, сквозь неё, словно сквозь дымку, вышла Яра.


Не та, что спала рядом с ним у реки. А её суть. Её образ был соткан из другого вещества: не из пыли и света, а из запаха гари, напряжения мышц, хриплого шёпота «Держись». Её глаза не улыбались. Они смотрели. Видели его всего – и ту чёрную кровь из носа, и страх, и ярость. И в этом взгляде не было утешения. Было признание. «Да, ты такой. И я тоже. И мы здесь».