Владимир Кожевников
Невозвратный резонанс

Глава 1. Первый резонанс

Космический корабль «Эмпатик», формой напоминавший не столько стрелу, сколько сложный, хрупкий кристалл с множеством граней-антенн, замер в чернильной пустоте. Он был крошечной блестящей чешуйкой на коже великана, потерянной пылинкой в алой пасти. Бетельгейзе, раздувшийся в предсмертной агонии красный гигант, пылал на горизонте. Его свет был не светом в привычном понимании, а медленной, густой субстанцией, похожей на разлитый в вакууме фосфоресцирующий мед. Он заливал все вокруг кровавым сиянием, выхватывая из тьмы бесчисленные частицы космической пыли, превращая пространство в витраж из рубинового стекла. И на фоне этого апокалиптического зарева висела «Ойкумена».

Слово, означавшее когда-то обжитый мир, дом для человечества, теперь висело в вакууме насмешкой над самой идеей дома. Объект был идеально круглым, до абсурдной, оскорбительной для природы геометрической чистоты. Собранный из матово-серого вещества, которое не отражало, а поглощало свет умирающей звезды, он казался дырой в самой реальности, заплаткой на ткани космоса. Он не вращался. Не излучал ни тепла, ни радиации, ничего, что можно было бы уловить обычными приборами. Просто висел, безмолвный и завершенный, как точка в конце самой длинной книги Вселенной.

Но шестеро людей в командном модуле «Эмпатика» чувствовали его. Не приборами, а нутром. Тихий, непрерывный гул, проходящий сквозь титановую броню, сквозь кость черепа, прямо в ствол мозга, в самый древний его отдел, отвечающий за страх и ориентацию. Это была нейтринная симфония, которую нельзя услышать ушами, но невозможно игнорировать телом. Физическое ощущение чужой, колоссальной мысли, нависшей над твоим сознанием, как океан над каплей.

Воздух в модуле пах озоном от работающей электроники, сладковатым пластиком перегретых панелей и подспудным, едва уловимым страхом – запахом пота, который не успевал впитаться в рециркуляторы. Климат-контроль выдавал монотонный, чуть шипящий звук, но на его фоне явственно проступал другой звук – внутренний, субъективный звон в ушах, нарастающий по мере приближения. Бортовые огни, обычно яркие и деловые, сейчас были приглушены до минимума, окрашивая лица экипажа в мерцающие сине-зеленые тени, делая их похожими на подводных существ, наблюдающих за приближением левиафана.

Лидия Арсеньева, темпоролог миссии, прижала ладони к вискам, где под кожей пульсировали холодные вкрапления нейроинтерфейса. Ее инструмент, настроенный на декодирование не данных, а временных паттернов и нарративных структур, уже бился в истерике, улавливая лишь бесконечный, безначальный шквал состояний. Это было похоже на попытку разобрать слова в реве урагана – только рев был внутри черепа, и он не разрушал, а… укачивал. Он обещал покой. И этот обещанный покой был страшнее любой бури.

– Стабилизируемся на расчетной орбите, – голос Савелия Кротова, руководителя миссии и нейрофизиолога, прозвучал в общем канале слишком четко, слишком громко. Он боролся не с внешним шумом, а с тишиной внутри себя, с нарастающим давлением того беззвучного гула. Лидия видела, как его скулы напряглись, словно он стискивал зубы. – Поле в пределах допустимых значений. Начинаем поэтапное включение резонансных контуров. Подготовьте интерфейсы.

– «Допустимых», – пробормотала, не отрываясь от голографических кластеров данных, Марина Соколова, кибернетик и второй пилот. Ее пальцы, обычно быстрые и точные, теперь дрожали, заставляя световые иконки плясать на периферии голограммы. – Оно не имеет «значений», Савелий. Оно просто есть. Как гравитация. Как… тоска. Чувствуешь? Холодную, пустую тоску в подложке всего. Не эмоцию даже. Фон. Фон мироздания.

Лидия чувствовала. Это было похоже на самое первое, стершееся воспоминание одиночества из детства – момент, когда ты понимаешь, что за закрытой дверью родительской спальни есть пространство, куда тебе нет доступа. Ощущение малого, ненужного. Это детское чувство было теперь умножено на масштабы галактики, возведено в абсолют. Она оторвала взгляд от иллюминатора и посмотрела на остальных.

Юрий Лебедев, психолог экспедиции, сидел, застыв, уставившись в пустоту между приборами. Его лицо, обычно оживленное и насмешливое, было бледным, восковым. Он не моргал. Казалось, он слушал что-то невыразимо прекрасное и печальное. Игорь Волков, астрофизик, нервно постукивал согнутым указательным пальцем по подлокотнику кресла, выбивая неметрономный, судорожный ритм. Анна Захарова, врач, закрыла глаза, ее грудь тяжело и ритмично вздымалась под темно-синим комбинезоном. Она практиковала какую-то дыхательную технику, но даже сквозь веки было видно быстрое движение зрачков – REM-фаза наяву.

Шесть лучших умов Земли. Шесть «резонаторов» с мозгами, генетически и кибернетически подготовленными к контакту с непостижимым. Их отбирали годами, тестировали в симуляциях, погружали в искусственные коллективные сны. Все ради одной миссии, простой и безумной: если послание внеземного Разума нельзя расшифровать, нужно стать его частью. Прочувствовать. Узнать изнутри. И, если повезет, вернуться, чтобы рассказать.

Лидия вспомнила день, когда ее выбрали. Кабинет в затемненном здании Космоагентства, папка с грифом «Абсолют». Седая женщина из комиссии спросила: «Вы готовы перестать быть собой, Лидия Владимировна? Временно, конечно. Но чтобы понять чужое, свое «я» должно стать гибкой. Пластичной. Может, даже растворимой». Она тогда уверенно кивнула. Готова. Во имя науки. Во имя будущего человечества. Теперь, глядя на матовую сферу, пожирающую свет Бетельгейзе, она понимала наивность той уверенности. Готовиться к растворению – все равно что готовиться к смерти. Можно выучить теорию, но практика всегда оказывается иной.

– Активация глубокосвязных интерфейсов, – объявил Кротов. Его голос вдруг сорвался на пол октавы, выдавая напряжение. Он провел ладонью по лицу, словно стирая невидимую паутину. – Контуры синхронизированы. Выходим на резонансную частоту. Через три…

Лидия инстинктивно вцепилась пальцами в подлокотники. Пластик был холодным и слегка шершавым под подушечками пальцев. Она сосредоточилась на этой текстуре, на этом крошечном, реальном ощущении.

– …два…

В ушах зазвенело, будто в голову вставили хрустальный колокольчик. Зрение на миг поплыло. Голограмма перед Мариной рассыпалась на радужные пиксели.

– …один…

Мир не взорвался. Он не сломался с грохотом. Он рассыпался, как песчаный замок под лаской нежной, но неумолимой волны. И собрался заново – из чужих, идеально отполированных воспоминаний, лишенных шероховатости живого мгновения.

Лидия не сдержала тихого, детского всхлипа. Это не было вторжением. Не было насилием. Это было возвращением домой. В дом, которого никогда не существовало, но который всегда был твоей истинной обителью. Стены ее «я» – слой за слоем: воспоминания о первом поцелуе (неловком, с привкусом яблока), привычка теребить мочку уха в задумчивости, иррациональный страх темных окон в пустой квартире – все это растворилось без малейшего сопротивления, как сахар в горячем чае. Она не получала информацию. Она вспоминала.

Перед ее внутренним взором, замещая реальность командного модуля, проплывали города «Ойкумены». Они вырастали не ввысь, а внутрь, в свернутые измерения, словно фрактальные цветы из застывшего света и тени. Архитектура была не функцией, а застывшей музыкой, материализованной философской концепцией. Она шла по улице-спирали и знала, что каждый ее виток соответствует эпохе духовного развития цивилизации, от простого к сложному, от вопроса к… к чему?

Она слышала музыку. Ее рождали не инструменты, а синхронное, направленное биение миллионов сознаний, слитых в один аккорд. Это был гимн не созидания, а осознания. Осознания совершенства данного мгновения, которое уже случилось. Она вела беседы, длящиеся столетия, где каждое понятие, каждая эмоция передавались полностью, без искажений языком или недопониманием, в едином порыве абсолютного, болезненно-острого взаимопонимания. Здесь не было места для «я», для отдельной, дергающейся нити. Здесь царило «мы». Гладкое, цельное, бесшовное полотно. И это «мы» было бесконечно, совершенно и… завершено. В нем не оставалось пустых мест для вопроса «А что дальше?». Дальше ничего не было. Было только бесконечно углубляющееся, рекурсивное созерцание уже свершившегося.

И тогда, в самой сердцевине этого опыта, она уловила Запах. Не органика, не металл, не озон выгоревших схем. Запах статической завершенности. Запах последней страницы самой гениальной, самой глубокой книги, когда-либо написанной во Вселенной. Сладковатый запах вечного архива, где пыль – не признак забвения, а часть оформления. Запах конца, довольного собой.

– Боже… – это выдохнул Юрий. Но в его голосе не было ужаса, от которого сжимается желудок. Лишь благоговейный, почти сладостный трепет. – Они… они не умерли. Они сохранили. Каждую секунду. Каждую мысль. Каждую вспышку нейрона. Они достигли бессмертия. Не продолжения, а… фиксации. Вечного настоящего, растянутого в прошлое.

– Эмпатия, – прошептала Марина. Ее голос звучал странно мелодично, интонационно чисто, будто она повторяла услышанную где-то, давно выученную фразу. – Абсолютная. Без границ, без искажений. Они достигли её. Прозрачности сознаний друг для друга. И она… она завершила их эволюцию. Дальше идти было некуда. Всё было понято. Всё было прочувствовано. Осталось только… хранить.

Лидия пыталась ухватиться за что-то свое, за крючок в реальности. За вкус земной воды из походной фляги – холодной, с легким привкусом металла и сосны. За шероховатость бумаги старого блокнота под пальцами, запах типографской краски и пыли. Но эти воспоминания утекали сквозь психические пальцы, как вода, замещаясь чужими. И чужие ощущались глубже, полнее, реальнее собственных. Она видела, как от системы далекой звезды отрывается и уходит в вечность последний корабль-разведчик, и чувствовала не гордость открывателей, а тихую, усталую грусть закрывающейся скобки. Она переживала гибель целой планеты от рук собственных детей-машин глазами существа из силикатного тумана и плакала. И эти слезы, соленые и горячие, были ее слезами, но причина, боль, отчаяние – принадлежали кому-то другому. Ее собственная эмоция стала лишь чистым проводником.

– Частота сердечных сокращений у Игоря падает, – вдруг механически, сквозь пелену собственного экстаза, произнесла Марина. Ее глаза, стеклянные и отрешенные, скользили по биометрическим данным на боковом экране. – Семьдесят… шестьдесят… Пятьдесят. ЭЭГ показывает активность, аналогичную фазе глубокого сна, но с гиперсинхронизированными альфа-ритмами. Полное отсутствие бета-волн. Савелий, посмотри на него.

Лидия заставила себя повернуть голову, преодолевая тягучую, медовую вязкость нового восприятия. Движение было медленным, словно в плотной жидкости. Игорь сидел в своем кресле-коконе, откинувшись назад, в идеальной, расслабленной позе. Его глаза были закрыты, длинные ресницы лежали на щеках. А на губах играла умиротворенная, почти детская улыбка – улыбка того, кто нашел ответ на самый главный вопрос и теперь может отдыхать. На мониторе над его креслом ярко-зеленая кривая сердечного ритма плавно, неумолимо, как затухающий маятник, стремилась к идеально прямой линии. Не к нулю. Не к хаосу фибрилляции. К покою. Абсолютному, самодостаточному, не требующему продолжения покою.

«Это не сон, – сверкнуло в сознании Лидии, холодной и острой, как осколок льда, пронзивший теплый поток. – Это отбой. Сигнал к завершению. Конец смены».

Мысль была беззвучной и мгновенно растворилась в окружающем хоре совершенных воспоминаний. Но за ней, по позвоночнику, от самого копчика до затылка, пробежала леденящая, отчетливая волна. Чувство падения. Падения не в бездну пространства, где есть хоть звезды вдали, а в глубокую, темную воронку времени, которая затягивает не в будущее, а в уже отыгранное прошлое.

И тогда ее собственное детство вспыхнуло в памяти с невыносимой, хирургической четкостью. Она не просто вспоминала, как училась ходить, цепляясь за край дивана в квартире бабушки в Подмосковье, чувствуя ворсистую, колючую ткань под ладонями. Она ощущала неуверенность своих годовалых ног, дрожь в коленях, восторг от первого шага. Но это ощущение было отстраненным, наблюдаемым со стороны, как бесстрастная архивная запись, снабженная всеми чувственными ощущениями, но лишенная души переживания. И сопровождала его, этот момент первооткрывательства мира, не радость, не азарт. Его сопровождала тихая, безразличная, всепонимающая грусть. Грусть узнавания конца пути в самом его начале. Грусть по тому моменту, когда все эти открытия уже случились, стали фактом, и осталось лишь безупречно, без искажений, их вспомнить.