Дмитрий Вектор
Парадокс Вейланда

Глава 1. Предисловие, которого не должно было быть.

Мне восемьдесят три года, и я пишу воспоминания о том, что ещё не случилось.

Звучит как бред старика, у которого наконец-то съехала крыша в этом тихом норвежском пансионате с видом на фьорд. Медсестра Сольвейг – милая девушка с косичками цвета спелой пшеницы – смотрит на меня с тем особым сочувствием, которое приберегают для безнадёжных. Она думает, что я путаю прошлое с будущим, что моя память играет со мной в жестокие игры. Вчера она поправила меня, когда я сказал, что помню, как через два года её жених Кнут разобьётся на мотоцикле у перевала Троллстиген.

«Господин Вейланд, – сказала она терпеливо, как говорят с детьми, – Кнут ещё не мой жених. Мы только встречаемся».

Я промолчал. Не сказал ей, что помню их свадьбу в августе 2027 года под дождём, который внезапно прекратился ровно к моменту обмена кольцами. Не сказал, что помню её слёзы на похоронах через восемь месяцев после этого. И уж точно не сказал, что помню, как она найдёт в его куртке письмо от другой женщины уже после того, как его тело кремируют.

Некоторые воспоминания лучше держать при себе.

Всё началось шестьдесят один год назад. Или начнётся. Чёрт возьми, даже времена глаголов в моей голове перепутались безнадёжно.

Январь 2024 года. Я работал инженером-программистом в небольшой фирме в Осло, специализировавшейся на квантовых вычислениях. Нас было всего четырнадцать человек – энтузиасты, мечтатели, те, кто верил, что мы стоим на пороге революции. Мне было двадцать два, я был молод, амбициозен и катастрофически самонадеян.

Тем вечером – 17 января, среда, шёл снег – мы проводили эксперимент с квантовой запутанностью. Пытались создать стабильный канал связи между двумя процессорами. Звучит скучно, правда? Но суть была в том, что теоретически такой канал мог передавать информацию мгновенно, игнорируя ограничение скорости света.

Я помню каждую деталь той ночи. Как Хенрик проливал кофе на клавиатуру в третий раз за вечер. Как наша начальница Астрид курила у окна, несмотря на запрет, и пепел падал прямо на её записи. Как гудели серверы в соседней комнате – монотонный, убаюкивающий звук.

В 23:47 что-то пошло не так.

Сначала мониторы заморгали. Потом серверы взвыли – высокий, нечеловеческий звук, от которого заныли зубы. Астрид закричала что-то про аварийное отключение, но было уже поздно. Я помню вспышку – не свет, а что-то другое, что-то, для чего у меня нет слов. Как будто реальность на мгновение стала прозрачной, и я увидел сквозь неё что? Другую реальность? Все возможные реальности сразу?

Когда я очнулся, лежал на полу. Хенрик тряс меня за плечо. Прошло всего три минуты, но я чувствовал себя так, словно провалялся там целую вечность.

«Ты в порядке? – спрашивал он. – Томас, чёрт возьми, скажи что-нибудь!».

Я сказал: «Твоя мать умрёт через два месяца. Рак лёгких. Она ещё не знает».

Хенрик отпрянул, как от удара. Астрид смотрела на меня так, словно я сошёл с ума. А может, так оно и было.

Мать Хенрика действительно умерла 23 марта 2024 года. Диагноз поставили в феврале – слишком поздно для лечения. Но к тому моменту меня уже уволили, и мы с Хенриком больше не разговаривали.

Первые месяцы были адом.

Представьте, что в вашей голове одновременно существует два набора воспоминаний. Один – обычный, линейный, логичный: вчера было вторник, сегодня среда, завтра будет четверг. Второй – хаотичный, фрагментированный, но при этом такой же реальный: завтра твой сосед упадёт с лестницы, через неделю в новостях покажут наводнение в Бергене, через месяц незнакомая женщина в метро попросит у тебя закурить, и ты узнаешь её, хотя никогда раньше не видел.

Я пытался игнорировать это. Списывал на стресс, на последствия той вспышки, на что угодно. Пил. Много пил. Виски помогал размыть границу между двумя реальностями, но только временно.

Потом начались попытки предотвратить.

Первой была женщина на вокзале – помню, как видел, что она споткнётся и упадёт под поезд. Я схватил её за руку в последний момент. Она закричала, охранники скрутили меня, решив, что я маньяк. Три дня в участке и условный срок за попытку нападения.

Но женщина осталась жива. И это что-то изменило.

Воспоминания о том, как она падает, не исчезли. Они просто потускнели. Стали менее чёткими. А рядом появились новые – как она приходит домой к мужу, как они ужинают, как их дочь показывает табель с отличными оценками.

Два набора воспоминаний об одном и том же дне. Две версии реальности.

Именно тогда я понял: это не предвидение. Это память. Я действительно помню будущее, но это будущее пластично. Каждое моё действие меняет его, и я помню обе версии – ту, которая была, и ту, которая стала.

Парадокс.

Доктор Ингрид Холм появилась в моей жизни в июне 2024-го.

Высокая, худая женщина лет сорока с пепельными волосами и проницательными серыми глазами. Психиатр из частной клиники в Осло. Мой адвокат устроил нашу встречу после очередного инцидента – я пытался остановить пожар в жилом доме, но пожарные прибыли раньше, и всё закончилось тем, что меня обвинили в ложном вызове.

«Расскажите мне о своих видениях», – сказала она при первой встрече.

«Это не видения. Это воспоминания».

Она записала что-то в блокнот. «Хорошо. Воспоминания о чём?».

«О будущем».

Большинство врачей на этом месте закатывают глаза или начинают выписывать рецепт на антипсихотики. Ингрид просто кивнула.

«И как давно у вас эти воспоминания?».

«С января. После инцидента на работе».

«Квантовая лаборатория. Да, я читала отчёт. Там упоминалась необычная электромагнитная активность».

Что-то в её тоне заставило меня насторожиться. Она знала больше, чем показывала.

«Вы мне не верите», – сказал я.

«Напротив. Я очень внимательно слушаю. Скажите, господин Вейланд, – она подалась вперёд, – вы помните только катастрофы? Или обычные события тоже?».

«Всё. Но яркие события, эмоциональные они отпечатываются сильнее. Как настоящие воспоминания».

«А далеко вы помните? В будущее?».

Я закрыл глаза. Образы мелькали, как кадры из плохо смонтированного фильма. «По-разному. Некоторые вещи – на годы вперёд. Другие – только на дни. Чем дальше, тем менее чёткие».

«До какого года вы помните?».

«До 2070-го. Примерно. Дальше – туман».

Она молчала долго. Потом достала из сумки папку и положила на стол между нами.

«Господин Вейланд, я должна вам кое-что показать. Но сначала обещайте, что то, о чём мы сейчас поговорим, останется между нами».

Я помню, как открыл ту папку. Помню фотографии, документы, медицинские карты других людей. Семнадцать человек. Все с похожими симптомами. Все – после воздействия квантовых систем или сильных электромагнитных аномалий.

«Вы не один, – сказала Ингрид. – Никогда не были».

Сейчас, шестьдесят один год спустя, я сижу у окна своей комнаты в пансионате «Фьордвью» и смотрю на заснеженные горы. Где-то там, за этими вершинами, в параллельных потоках времени существуют другие версии меня. В одной я умер в 2043-м от инсульта. В другой – дожил до ста двух лет. В третьей – пропал без вести в 2052-м во время Великого Разрыва.

Но в этой версии, в этом потоке реальности, я здесь. Пишу эти мемуары не для читателей – они вряд ли когда-нибудь их увидят. Пишу для себя. Для того молодого программиста, который сидит сейчас в своей квартире в Осло и даже не подозревает, что через две недели его жизнь изменится навсегда.

Потому что эти записи – не просто воспоминания.

Это предупреждение.

Это инструкция.

Это последняя попытка разорвать петлю времени, в которой я застрял вот уже шестьдесят лет.

Снаружи начинается буря. Сольвейг принесла мне ужин и таблетки – белые и синие, которые должны помогать мне спать. Я выброшу их в унитаз, как делаю каждый вечер. Мне нельзя спать слишком крепко. Сны – это окна в другие временные потоки, и иногда, когда я просыпаюсь, не могу вспомнить, в какой именно реальности нахожусь.

Завтра напишу о том, что случилось после встречи с Ингрид. О том, как мы искали других. О сети помнящих. О протоколе вмешательства и цене, которую мы платим каждый раз, когда меняем будущее.

Но самое главное – о 17 января 2024 года.

Потому что этот день ещё не наступил.

И я должен его предотвратить.

Глава 2. Осло, 2027 – Первое пророчество.

Существует разница между знанием и пониманием.

Я знал о своих способностях с января 2024-го. Но по-настоящему понял их – осознал всю тяжесть этого проклятого дара – только 8 мая 2027 года, когда автобус номер 37 рухнул с моста Акерсельва в ледяную воду реки.

Семь человек погибли той ночью. Я помню лица каждого из них.

Это началось за три месяца до катастрофы.

Февраль 2027-го выдался на удивление тёплым для норвежской зимы. Снег таял раньше обычного, река Акерсельва разлилась, затопив набережные. Я к тому времени уже год работал с Ингрид – не как пациент, а как партнёр, что ли. Она изучала меня и ещё шестерых "помнящих", которых нам удалось найти в Скандинавии. Мы встречались раз в неделю в её офисе на Богстадвейен – неприметное здание из красного кирпича, где на первом этаже располагалась стоматология, а на втором – её частная практика.

7 февраля, понедельник. Я ехал на очередную встречу в автобусе – том самом, номер 37. Маршрут от Тёйена до центра, через мост Акерсельва. Сидел у окна, читал газету, не особо вникая в слова. И вдруг – удар.

Не физический. Ментальный.

Воспоминание обрушилось на меня, как лавина. Я видел – нет, помнил – как этот автобус падает с моста. Тёмная вода под нами, крики, звук бьющегося стекла. Женщина в красном пуховике бьётся о поручень. Водитель пытается выбраться, но дверь заклинило. Холод. Невыносимый холод воды, проникающий в лёгкие.

Я помнил, как умираю.

Очнулся, когда автобус уже стоял на конечной. Водитель – крупный парень с рыжей бородой – смотрел на меня с беспокойством.

«Эй, приятель, ты в порядке? Уже десять минут сидишь с закрытыми глазами».

Я кивнул, не доверяя своему голосу, и вышел. Ноги подкашивались. Села батарея в телефоне, и я не мог записать дату – но она врезалась в память: 8 мая 2027 года, 22:35.

Три месяца в запасе.

Ингрид выслушала меня молча. Записывала в своём блокноте – она до сих пор предпочитала бумагу электронным гаджетам. Когда я закончил, она долго смотрела в окно, барабаня пальцами по подлокотнику кресла.

«Ты уверен в дате?».

«Абсолютно. 8 мая, 22:35. Автобус 37, мост Акерсельва».

«Это через три месяца, Томас. У тебя есть время».

«Время на что? – я рассмеялся, и смех прозвучал истерично даже для моих ушей. – Позвонить в полицию? "Здравствуйте, я из будущего, у меня для вас плохие новости"? Меня засмеют».

«Мы можем попробовать другой подход. Найти техническую причину. Если мост обрушится, значит, с ним что-то не так. Трещины в конструкции, коррозия опор».

«Мост не обрушится», – перебил я. – «Сорвётся автобус. Я помню – закрыл глаза, вызывая образы, – водитель теряет управление. Резко выворачивает руль. Автобус пробивает ограждение».

«Почему? Почему он теряет управление?».

Я не знал. Воспоминания не всегда бывают последовательными. Иногда это просто вспышки – картинка за картинкой, без контекста.

«Не могу вспомнить. Что-то на дороге. Или отказ тормозов».

Ингрид постучала ручкой по блокноту. «Хорошо. Начнём с проверки технического состояния автобусов на этом маршруте. У меня есть знакомый в транспортной компании».

«А если это не поможет?».

«Тогда попробуем что-нибудь ещё. – Она посмотрела на меня серьёзно. – Томас, ты спас ту женщину на вокзале. Помнишь? Можно изменить будущее».

Да. Но тогда я изменил судьбу одного человека. А здесь речь шла о семерых. И о том, что я сам должен был находиться в том автобусе.

Следующие три месяца превратились в кошмар.

Мы с Ингрид делали всё, что могли. Её знакомый в транспортной компании организовал внеплановую проверку автобусов. Нашли мелкие неисправности, устранили их, но ничего критического. Я писал анонимные письма в муниципалитет о необходимости укрепления ограждений на мосту. Меня игнорировали.

В апреле я попытался связаться с водителем. Нашёл его через знакомых, подстроил «случайную» встречу в кафе. Олав Берг, тридцать восемь лет, двое детей, работает на маршруте номер 37 уже пятнадцать лет. Приятный парень, любит футбол и рыбалку. Я пытался осторожно расспросить его о работе, о безопасности, о том, не замечал ли он что-нибудь странное.

«Ты журналист?» – спросил он с подозрением.

«Нет, просто беспокоюсь. Недавно в новостях показывали про аварию автобуса в Швеции».

«У нас всё под контролем. Техника проверяется регулярно, я опытный водитель. Расслабься, приятель».

Я не мог ему сказать правду. Кто бы поверил?

8 мая я проснулся с чувством, что сердце пытается вырваться из груди.

День выдался серым, дождливым. Я не мог нормально есть, руки тряслись. Ингрид позвонила в обед.

«Как ты?».

«Отлично. Если не считать того, что через десять часов семь человек погибнут, и я ничего не могу сделать».

«Томас, послушай меня. Мы сделали всё возможное. Автобусы проверены, ограждения укреплены на прошлой неделе – я проверила лично. Возможно, твоё вмешательство уже изменило будущее».

«А если нет?».

Она помолчала. «Тогда тогда ты не виноват. Ты не можешь спасти весь мир, Томас».

Но я должен был попытаться.

Вечером я поехал к мосту. Стоял на набережной, наблюдая, как проезжают автобусы. Номер 37 проходил каждые двадцать минут. В 22:15 я увидел его снова – тот же рыжебородый водитель, Олав. Помахал ему, но он не заметил.

22:30. Я стоял прямо посреди моста, под дождём. Люди обходили меня, бросая странные взгляды. Достал телефон, набрал номер полиции. Положил палец на кнопку вызова.

Что я скажу? «Приезжайте на мост Акерсельва, сейчас упадёт автобус»? Меня арестуют за ложный вызов. Или решат, что я собираюсь прыгнуть.

22:34.

Я видел автобус издалека. Он ехал со стороны Тёйена, приближался к мосту. Внутри горел свет, силуэты пассажиров. Семь человек. Я помнил их всех.

Женщина в красном пуховике – Марит Холм, двадцать девять лет, учительница музыки.

Пожилой мужчина с тростью – Гуннар Ли, семьдесят два года, ветеран.

Студент с рюкзаком – Йонас Свенсен, двадцать один год, изучал инженерное дело.

Мать с ребёнком.

Автобус въехал на мост.

Я закрыл глаза. Не мог смотреть. Сердце колотилось так громко, что заглушало шум дождя.

Ждал звука удара, крика, грохота ломающегося металла.

Тишина.

Открыл глаза. Автобус спокойно проехал мост и скрылся за поворотом.

22:36.

Я упал на колени прямо посреди моста, не обращая внимания на лужи. Смеялся и плакал одновременно. Мы сделали это. Изменили будущее. Спасли их.

Достал телефон, чтобы позвонить Ингрид, и вдруг.

Удар.

Воспоминание хлынуло в сознание, как цунами. Только теперь оно было другим.

Тот же автобус. Тот же мост. Но дата изменилась.

11 мая 2027 года, 19:20.

«Нет, – прошептал я. – Нет, нет, нет».

Но воспоминания не лгали. Автобус всё ещё должен был упасть. Просто не сегодня. Через три дня.

И пассажиры были другими. Вместо семи – девять человек.

Я позвонил Ингрид в панике. Она приехала через двадцать минут, нашла меня сидящим под мостом, промокшего до нитки.

«Томас, что случилось? Автобус прошёл, всё в порядке!».

«Нет. – Я посмотрел на неё. – Мы не предотвратили катастрофу. Мы просто отложили её».

Объяснил ей про новые воспоминания. Она слушала, бледнея.

«Это не имеет смысла. Если мы устранили техническую причину».

«Дело не в технике! – я схватил её за руки. – Не понимаешь? Это что-то неизбежное. Судьба, рок, как хочешь назови. Этот автобус должен упасть. И если мы помешаем в одной точке, событие просто сместится на другую».

«Томас, ты устал. Тебе нужно отдохнуть».

«У нас три дня!».

Следующие семьдесят два часа мы не спали. Я помнил мельчайшие детали новой катастрофы. На этот раз водителем был другой человек – Кристиан Нильсен, пятидесяти трёх лет. Автобус сорвётся с моста из-за гололёда. Температура резко упадёт вечером 11 мая, мост покроется льдом.

Мы предупредили транспортную компанию. Предложили отменить вечерние рейсы 11 мая. Нам отказали – прогноз погоды не показывал заморозков.

Я пытался добраться до Кристиана Нильсена. Его не было в городе – уехал к родителям в Берген, вернётся как раз к вечерней смене 11-го.

Утром 11 мая я пошёл в полицию. Настоящий участок, не анонимный звонок. Рассказал дежурному офицеру всё. Про воспоминания, про первую дату, про вторую.

«Господин Вейланд, – сказал офицер терпеливо, – у вас есть доказательства? Или это просто предчувствие?».

«Я знаю, как это звучит, но».

«Мы не можем остановить общественный транспорт на основании чьих-то предчувствий. Если с вами всё в порядке, можете идти. Если нет – могу порекомендовать хорошего специалиста».

19:00. Я снова стоял на мосту. На этот раз Ингрид была со мной. Температура действительно упала – минус два, хотя днём было плюс семь. Мост покрылся тонкой ледяной коркой.

19:15. Мы видели автобус. Кристиан Нильсен за рулём. Девять пассажиров внутри.

Я шагнул на дорогу.

«Томас, что ты делаешь?!» – закричала Ингрид.

«Останавливаю его».

Автобус приближался. Я стоял посреди полосы, размахивая руками. Кристиан увидел меня, резко затормозил. Автобус занесло на льду, но он удержал управление. Остановился в метре от меня.

Двери с шипением открылись. Кристиан выскочил, багровый от ярости.

«Ты что, псих?! Я мог тебя убить!».

«Прости, – я задыхался. – Прости, но ты не можешь ехать дальше. Мост».

«Какого чёрта происходит?».

Полицейская машина подъехала через минуту. Меня арестовали за создание помехи движению и угрозу общественной безопасности.

Но автобус не упал.

Провёл ночь в камере. Утром Ингрид внесла залог. Когда мы вышли, она молчала. Только у её машины остановилась.

«Ты спас их».

«Я знаю».

«Девять человек живы благодаря тебе».

«Я знаю».

«Но ты понимаешь, что ты сделал? Теперь у тебя судимость. Тебя сочтут опасным. Если ты ещё раз попытаешься».

«Будет третья дата», – закончил я. – «Правда? Воспоминания снова изменятся, и автобус всё равно упадёт когда-нибудь».

Она кивнула. В её глазах стояли слёзы.

Но я ошибался.

Воспоминания не вернулись. Автобус номер 37 продолжал ходить по своему маршруту месяцами, годами. Никакой катастрофы.

Я действительно изменил будущее.

Только цена оказалась выше, чем я думал.

Потому что теперь я знал: каждый раз, когда я меняю события, реальность сопротивляется. Она ищет новые пути к той же цели. И рано или поздно, если продолжать вмешиваться, можно создать нечто худшее, чем исходная катастрофа.

Парадокс Вейланда: спасая одних, ты обрекаешь других.

И с того дня началась моя одержимость. Не спасением людей – хотя я пытался, бог свидетель, как я пытался.

Глава 3. Клиника на Бергене.

После инцидента с автобусом меня не посадили – Ингрид наняла хорошего адвоката, который убедил суд, что я страдаю от посттравматического стресса и нуждаюсь в лечении, а не тюрьме. Вместо камеры я получил принудительную госпитализацию в психиатрическую клинику «Морской бриз» в Бергене.

Шесть месяцев обязательного наблюдения.

Звучало мягче, чем тюрьма, но по сути было той же клеткой. Просто с белыми стенами и запахом антисептика вместо решёток.

Клиника располагалась на холме с видом на Вогенский залив – живописное место, если не думать о том, почему ты здесь оказался. Викторианское здание из тёмного камня, которое когда-то было санаторием для больных туберкулёзом. Теперь здесь лечили болезни разума, хотя я с самого начала знал: моя проблема не в голове.

Моя проблема была во времени.

Первые недели я провёл в тумане. Таблетки – белые, розовые, жёлтые – целая радуга фармацевтического счастья. Они притупляли воспоминания о будущем, делали их размытыми, как сны. Но полностью не стирали. Сквозь химическую завесу я всё равно видел проблески: медсестра Хильда поскользнётся на мокром полу через неделю, главврач доктор Аслаксен получит письмо от жены с требованием развода, молодой санитар Эрлинг украдёт лекарства из аптечки.

Мелочи. Осколки будущего, недостаточно важные, чтобы с ними что-то делать.

Ингрид приезжала каждую пятницу. Официально – как мой врач и куратор дела. Неофициально – как единственный человек, который понимал, что я не сумасшедший.

Во всяком случае, не в традиционном смысле.

«Как ты себя чувствуешь?» – спросила она в очередной визит, устраиваясь в кресле напротив меня в переговорной комнате.

«Как человек, который застрял между двумя реальностями, пока его накачивают препаратами, стирающими грань между ними», – я попытался улыбнуться, но получилось кривовато.

Она записала что-то в блокнот. За месяцы работы со мной её записи превратились в толстые тома. Иногда мне казалось, что она пишет не медицинскую карту, а исследовательскую работу.

«Доктор Аслаксен хочет добавить новый препарат. Он считает, что галлюцинации усиливаются».

«Это не галлюцинации».

«Я знаю. Но ему-то объяснить невозможно». Она помолчала. «Томас, мне нужно тебе кое-что рассказать».

Что-то в её тоне заставило меня выпрямиться. Туман в голове немного рассеялся.

«Когда мы с тобой познакомились в 2024-м, я сказала, что ты не один. Помнишь?».

«Помню. Ты показывала файлы других людей с похожими симптомами».

«Да. Но я не сказала, откуда я знала, где их искать». Ингрид отложила блокнот и посмотрела мне прямо в глаза. «Потому что я сама одна из них».

Несколько секунд я просто смотрел на неё, пытаясь осмыслить слова.

«Ты помнишь будущее?».

«Нет. Не совсем». Она встала, подошла к окну. За стеклом моросил дождь, превращая залив в серое пятно. «Я помню прошлое. Но не своё».

История Ингрид началась в 2019 году, когда ей было тридцать пять.

Она работала психиатром в больнице при университете Осло, специализировалась на пациентах с диссоциативными расстройствами и посттравматическим стрессом. Успешная карьера, счастливый брак, планы завести детей.

Всё изменилось однажды ночью в октябре.

Она проснулась с абсолютно чёткими воспоминаниями о жизни, которой никогда не жила. О детстве в небольшом городке на севере Норвегии – хотя на самом деле выросла в Осло. О родителях-рыбаках – хотя её отец был инженером, а мать – учительницей. О первой любви, которую звали Ларс, хотя такого человека в её жизни не существовало.

«Сначала я думала, что это сон, – рассказывала Ингрид, всё ещё глядя в окно. – Очень яркий, детальный сон. Но он не исчезал. Чем больше времени проходило, тем отчётливее становились эти воспоминания. Я помнила вкус рыбного супа, который готовила моя "другая" мать. Запах морской соли на причале. Текстуру шерстяного свитера, который связал мне "другой" отец».

«Это воспоминания другого человека?».

«Не знаю. Может быть. Или другой версии меня из параллельной реальности». Она повернулась ко мне. «Через месяц появились новые воспоминания. О жизни в Бергене, где я была художницей. Потом ещё одни – из Тронхейма, где работала медсестрой. Каждый месяц – новый набор».

«Сколько их сейчас?».

«Двадцать три полных жизни. Двадцать три версии меня, которые никогда не существовали в этой реальности».

Я откинулся на спинку стула, переваривая информацию. Моя ситуация казалась мне кошмаром, но хотя бы я помнил будущее – то, что можно было попытаться изменить. А она она несла в себе чужие жизни, чужие судьбы, не имея возможности ни подтвердить их реальность, ни как-то использовать эти знания.

«Почему ты раньше не рассказывала?».

«Потому что боялась, что ты усомнишься в моей компетентности. В моей вменяемости». Горькая усмешка. «Странно, правда? Я помогаю тебе смириться со способностью помнить будущее, но боюсь признаться в собственной аномалии».

«Как это началось? Был какой-то инцидент?».

Ингрид кивнула. «Магнитно-резонансная томография. В октябре 2019-го у меня были сильные мигрени. Врач назначил МРТ. Во время процедуры произошёл сбой в оборудовании – скачок напряжения, что-то с магнитным полем. Я помню только вспышку и разрыв».

«Как у меня. Квантовая лаборатория, вспышка, разрыв».

«Да. Я подозреваю, что это связано. Мощное электромагнитное воздействие в момент, когда мозг находится в определённом состоянии Это как будто открывает дверь. В другие времена, другие реальности».

«Поэтому ты искала других, как мы».

«Я искала ответы. И да, нашла ещё шестнадцать человек. Все пережили подобные инциденты – МРТ, удар молнии, воздействие квантовых систем. У каждого свой паттерн. Кто-то помнит будущее, как ты. Кто-то видит прошлое других людей. Один мужчина в Копенгагене слышит мысли своих "двойников" из параллельных реальностей».

Я задумался. «Ты говорила, что нашла семнадцать человек. Вместе с тобой – восемнадцать».

«Да».

«А сколько их могло быть всего? По всему миру?».

Ингрид медленно вернулась к креслу и села. «Не знаю. Сотни? Тысячи? Большинство, вероятно, скрывают свои способности. Или действительно сходят с ума, не понимая, что с ними происходит. Или их лечат, как пытаются лечить тебя».

Следующие часы мы провели, обсуждая детали. Ингрид рассказала о некоторых "помнящих", которых она нашла. О Пер Ханссене из Мальмё, который после удара молнии начал помнить день своей смерти – 14 июля 2056 года, сердечный приступ во сне. Он жил с этим знанием уже семь лет, каждое утро просыпаясь с мыслью о точной дате своего конца.

О Карен Йохансен из Копенгагена, которая помнила события недельной давности так подробно, что могла восстановить каждый разговор, каждое движение людей вокруг неё. Она работала в полиции, используя свою способность для раскрытия преступлений – но никому не говорила о настоящем источнике информации.

О Микаэле Эриксоне, который после аварии на атомной станции в Швеции видел радиационное заражение – но не в настоящем, а в будущем. Он мог сказать, где через месяц, год, десять лет появятся опасные уровни радиации.

«Они все научились жить со своими способностями, – говорила Ингрид. – Приспособились. Кто-то использует их во благо, кто-то просто прячет. Но никто не пытался понять фундаментальную природу явления. До тебя».

«До меня?».

«Ты первый, кто активно пытается изменить будущее. Экспериментировать с последствиями. Остальные либо принимают неизбежность, либо избегают вмешательства».

«Потому что боятся парадокса», – я понял. – «Боятся, что вмешательство сделает только хуже».

«Именно. А ты ты бросаешь вызов времени. И это либо гениально, либо».

«Безумно».

Она улыбнулась печально. «Ещё не решила».

Дождь за окном усилился, превратившись в ливень. Где-то вдали грохотал гром. Ингрид посмотрела на часы.

«Мне нужно ехать. Дорога до Осло займёт четыре часа».

«Подожди». Я схватил её за руку. «Ты действительно веришь в то, что я делаю? Или просто изучаешь меня, как подопытного?».

Она долго смотрела на меня, и в её серых глазах мелькнуло что-то – боль, сомнение, надежда?

«Я верю, что ты особенный, Томас. Что твои способности – сильнейшие из всех, кого я встречала. Ты видишь дальше, чётче, можешь влиять на события». Она освободила руку. «Но я также боюсь. Боюсь, что однажды ты изменишь что-то настолько фундаментальное, что реальность не выдержит. Что произойдёт Разрыв».

«Великий Разрыв», – прошептал я. – «2041 год».

«Ты помнишь его?».

«Фрагментами. Это сложно описать. Как будто вся реальность раскалывается на осколки. Множественные временные линии, существующие одновременно».

Ингрид побледнела. «Одна из моих "других жизней" в ней я умираю в 2041-м. Причина неизвестна, но это связано с какой-то катастрофой глобального масштаба».

Мы молчали. Гром за окном становился громче.

«Может, это всё связано, – сказал я наконец. – Наши способности. Великий Разрыв. Может, мы – не случайность, а предвестники. Симптомы болезни реальности».

«Или её иммунный ответ, – добавила Ингрид. – Время пытается защитить себя, создавая наблюдателей. Тех, кто может видеть угрозу и предотвратить её».

«Тогда почему мы разбросаны по всему миру? Почему не объединяемся?».

«Может, должны?» Она встала, забрала блокнот. «Я подумаю об этом. А пока – старайся вести себя тихо. Доктор Аслаксен ищет причину выписать тебя досрочно по медицинским показаниям. Ещё три месяца, Томас. Просто продержись».

После её ухода я остался сидеть в переговорной, слушая дождь. Три месяца. Девяносто дней в этой клетке, где единственным развлечением были таблетки и воспоминания о событиях, которых ещё не было.

Но теперь я знал: я не один. Где-то там, по всему миру, были другие "помнящие". Другие, кто видел сквозь завесу времени.

И возможно – только возможно – вместе мы могли понять правила этой игры.

Правила, которые я нарушил, спасая тех девятерых в автобусе.

Правила, которые приведут к Великому Разрыву в 2041 году.

Правила, которые я был обязан изучить, если хотел иметь хоть какой-то шанс предотвратить катастрофу.

Той ночью мне снились двадцать три версии Ингрид. Рыбачка, художница, медсестра, учительница, пекарь, полицейская. Все они стояли на берегу залива и смотрели на меня. И все говорили одновременно разными голосами одно и то же:

«Время – это не река. Это океан. И ты только что нырнул в него, не умея плавать».

Я проснулся в холодном поту, с новым воспоминанием в голове.

Через четырнадцать лет я встречу человека, который изменит всё.

Его звали Эрик Сундт.

И он ждал меня на Лофотенских островах.

Глава 4. Дневники катастроф (2028-2031).

Из клиники я вышел в марте 2028 года – досрочно, благодаря стараниям Ингрид и моему образцовому поведению последние месяцы. Доктор Аслаксен выписал меня с диагнозом "стабильная ремиссия" и рекомендацией продолжать приём препаратов амбулаторно.

Таблетки я выбросил в тот же день, едва переступив порог своей квартиры в Осло.

Мне было двадцать шесть лет, я потерял работу, друзей, репутацию, но зато приобрёл кое-что гораздо более ценное: понимание того, что я не сумасшедший. Были другие, такие же, как я. И если мы действительно были симптомами или иммунным ответом реальности, то должны были существовать правила.

Правила, которые можно изучить.

Систематизировать.

Использовать.

Именно тогда я начал вести дневники.

*1 апреля 2028, вторник*.

Купил двадцать толстых блокнотов в переплёте – классические молескины с кремовыми страницами. Решил, что если уж писать историю будущего, то делать это красиво. Также приобрёл настенный календарь на три года вперёд и коробку разноцветных стикеров.

Ингрид сказала бы, что я схожу с ума по-новому. Возможно, она права.

Начал с простого: записал всё, что помню о ближайших трёх месяцах. Каждое событие, каждую деталь. Получилось сорок три страницы мелким почерком. От незначительных мелочей (соседка Марта сломает каблук 15 апреля, идя на работу) до серьёзных происшествий (пожар в школе в Ставангере 23 мая, трое детей пострадают).

Цветовая кодировка:

– Зелёные стикеры – события, которые можно предотвратить без серьёзных последствий.

– Жёлтые – требуют осторожности.

– Красные – высокий риск парадокса.

Уже к концу дня календарь выглядел как радужная мозаика.

*15 апреля 2028*.

Эксперимент № 1: Попытка предотвратить мелкое событие.

Соседка Марта спускалась по лестнице в 8:43 утра. Я "случайно" встретил её у почтового ящика в 8:35, разговорил. Она опоздала на восемь минут, вышла позже, пошла другим маршрутом.

Каблук остался цел.

Результат: Воспоминание о сломанном каблуке потускнело, но не исчезло полностью. Появилось новое – как она опаздывает на совещание и её выговаривает начальник.

Вывод: Мелкие изменения дают мелкие последствия. Реальность легко адаптируется.

*23 мая 2028*.

Эксперимент № 8: Попытка предотвратить серьёзное событие.

Пожар в школе в Ставангере должен начаться в 14:20 из-за короткого замыкания в электрощитке столовой. Я позвонил в школу анонимно за два дня, предупредил о неисправности проводки. Попросил проверить именно столовую, именно щиток.

Меня послали. Вежливо, но послали.

Поехал в Ставангер сам. Добрался до школы, попытался поговорить с директором. Охранник вызвал полицию – подозрительный мужчина пытается проникнуть на территорию образовательного учреждения.

Пока разбирались с полицией, начался пожар. Ровно в 14:20.

Трое детей получили ожоги и отравление дымом. Могло быть хуже – пожарные прибыли быстро.

Но я провалился.

Результат: Воспоминание осталось неизменным. Я ничего не смог сделать.

Вывод: Знание будущего бесполезно, если тебе не верят. Нужна другая стратегия.

К концу 2028 года я провёл тридцать семь экспериментов. Тринадцать удачных, девятнадцать провальных, пять с неопределённым результатом.

Я научился различать типы событий:

Самым сложным было научиться различать типы заранее. Иногда воспоминания приходили с "привкусом" неизбежности – тяжёлым, давящим ощущением фатальности. Но не всегда.

*17 января 2029*.

Пять лет с момента инцидента в лаборатории.

Встретился с Ингрид в нашем любимом кафе на Грюнерлёкка. Она привезла новости: нашла ещё троих "помнящих". Один в Дании, двое в Финляндии.

«Мы должны собраться все вместе, – сказала она, размешивая кофе. – Обменяться опытом, данными. Понять масштаб явления».

«И что потом? Создадим клуб анонимных провидцев? "Здравствуйте, я Томас, и я помню будущее"?».

Она не оценила сарказм. «Томас, ты не понимаешь. Это может быть больше, чем просто аномалия. Что если это эволюционный скачок? Следующая ступень человеческого сознания?».

«Или деградация. Мутация. Ошибка природы».

«Ты так не думаешь».

Нет. Не думал. Но после провальных экспериментов, после осознания собственного бессилия предотвратить большинство катастроф, циничная позиция казалась безопаснее.

Мы говорили до закрытия кафе. Ингрид рассказала о Пере Ханссене из Мальмё, который разработал математическую модель вероятности изменения событий. О Карен Йохансен, которая помогла раскрыть серию убийств, используя свою идеальную память. О Микаэле Эриксоне, который тайно консультировал службы радиационной безопасности в Швеции.

«Они нашли способы применить свои способности во благо, – говорила она. – Почему ты не можешь?».

«Потому что я помню не прошлое, а будущее. И каждый раз, когда пытаюсь его изменить, оно сопротивляется. Реальность борется со мной».

«Тогда перестань бороться. Работай с ней, а не против».

*3 сентября 2029*.

Эксперимент № 52: Новый подход.

Вместо прямого предотвращения решил попробовать косвенное влияние. Малые изменения, которые накапливаются в цепочку, ведущую к другому результату.

Цель: Предотвратить автомобильную аварию на трассе Е18, 12 сентября, 16:40. Водитель Кьелль Андерсен заснёт за рулём, въедет в отбойник. Серьёзные травмы, но выживет.

План: Не предупреждать его напрямую. Вместо этого:

– 5 сентября: Анонимно отправить в его офис корзину с энергетическими напитками и запиской «Заботься о себе в командировках». Подпись: «От коллег».

– 8 сентября: Позвонить в его отель, якобы для подтверждения брони. Упомянуть, что в номере есть хороший кофе.

– 11 сентября: Оставить записку на лобовом стекле его машины: «Проверь давление в шинах – левое переднее спускает».

Идея: Создать у него ощущение заботы, напомнить о бдительности, дать мелкий повод остановиться и отдохнуть (проверка шин).

*13 сентября 2029*.

Результат: Андерсен остановился на заправке в 16:15, чтобы проверить шины и купить кофе. Отдохнул двадцать минут. Когда снова выехал на трассу, был бодр и внимателен.

Аварии не произошло.

Воспоминание об аварии растворилось почти полностью. Осталась только смутная тень – альтернативная возможность, которая не реализовалась.

Вывод: Косвенное влияние работает лучше прямого. Реальность меньше сопротивляется, если изменения выглядят естественными.

Это был прорыв.

Следующие два года я посвятил оттачиванию метода косвенного влияния. Дневники пухли – к началу 2031-го их было уже двадцать два. Стены моей квартиры покрылись календарями, схемами, цветными нитями, связывающими события.

Со стороны это выглядело как логово маньяка. И в каком-то смысле так и было – я был одержим идеей понять и контролировать время.

Я предотвратил сорок три катастрофы за три года. От мелких (спас кота, который должен был застрять на дереве и сорваться) до значительных (анонимно информировал власти о коррупции в строительной компании, что привело к проверке и предотвращению обрушения моста).

Но за каждый успех я платил.

*14 марта 2031*.

Цена становится всё выше.

После каждого изменения воспоминания раздваиваются. Я помню обе версии реальности – ту, что была, и ту, что стала. Иногда три, четыре, пять версий одновременно, если я вмешивался несколько раз.

Моя голова – это архив параллельных миров.

Сегодня разговаривал с женщиной в магазине. Она спросила, как пройти к молочному отделу. Я начал объяснять, но запутался – в одной версии магазина молочный отдел слева, в другой справа, в третьей его вообще перенесли в подвал после реконструкции, которая то ли была, то ли не была.

Она посмотрела на меня как на идиота и ушла.

Иногда я не могу вспомнить, какая версия реальная. Текущая. Настоящая.

Иногда мне кажется, что все они реальны одновременно. И я существую во всех, разорванный между временными потоками.

*28 марта 2031*.

Ингрид настаивает, что мне нужен перерыв. Говорит, что я выгляжу измотанным. Не сплю нормально уже месяц – боюсь, что проснусь в другой версии реальности.

Она предложила поездку. «Съезди куда-нибудь, где нет людей. Где не нужно ничего менять, ничего спасать. Отдохни от будущего».

Где-то на севере. На островах.

Лофотены.

И вдруг я вспомнил тот сон из клиники. Человека, которого ещё не встретил.

Эрик Сундт. Рыбак. Тот, кто помнит морские катастрофы.

Он там. Ждёт меня.

Или будет ждать.

Времена глаголов снова путаются.

Последняя запись в дневнике № 22 датирована 2 апреля 2031 года.

*2 апреля 2031*.

Завтра еду на Лофотены. Билет куплен на утренний паром из Будё.

Не знаю, зачем. У меня нет воспоминаний об этой поездке – или есть, но они размыты, противоречивы. Будто реальность ещё не решила, как развернутся события.

Квантовая неопределённость применительно ко времени.

Ингрид сказала перед прощанием: «Будь осторожен, Томас. На этих островах есть что-то старое. Что-то, что существовало задолго до нас».

«Ты помнишь это из одной из своих других жизней?».

«Нет. Я чувствую».

Странно слышать от рационального психиатра разговоры о чувствах и предчувствиях. Но за три года работы с «помнящими» она тоже изменилась. Стала меньше верить в науку и больше – в то, что наука ещё не объяснила.

Упаковал дневники в большой рюкзак. Все двадцать два. Они весят почти двадцать килограммов, но я не могу оставить их здесь.

Глава 5. Парадокс Вейланда.

Лофотенские острова встретили меня штормом.

Паром из Будё качало так, что половина пассажиров провела путешествие, склонившись над бортом или туалетом. Я стоял на палубе, цепляясь за поручни, и смотрел, как серые волны размером с трёхэтажный дом обрушиваются на нос судна. Брызги долетали до самой верхней палубы, солёные и ледяные.

Капитан – седой норвежец с лицом, иссечённым морщинами, как скалы ветром – проходил мимо и остановился рядом.

«Безумие выходить в такую погоду, – сказал он, прикуривая сигарету, несмотря на ветер. – Но вы же настаивали».

«Мне нужно туда сегодня».

«Почему? Острова никуда не денутся. Будут там и завтра, и через неделю».

Я не мог объяснить ему, что завтра может быть слишком поздно. Что воспоминания о встрече с Эриком Сундтом начали распадаться ещё вчера вечером – словно реальность пыталась стереть это событие до того, как оно произошло.

«Личные причины», – сказал я.

Капитан пожал плечами и ушёл к штурвалу, оставив меня наедине с бушующим морем.

Рейне – рыбацкая деревушка на острове Москенесёй – выглядел как открытка из туристического буклета, если не обращать внимания на погоду. Красные домики на сваях, вырастающие прямо из серых скал. Сушилки для трески, похожие на гигантские деревянные скелеты. Лодки, раскачивающиеся в крошечной гавани.

И абсолютное отсутствие людей на улицах.

Все попрятались от шторма. Умные люди.

Я шёл по пустынной набережной с рюкзаком на спине, двадцать два дневника били мне по пояснице при каждом шаге. Адрес, который дала мне Ингрид, вёл к самому дальнему дому – небольшой красной хижине на краю скалистого мыса.

Дверь открылась до того, как я успел постучать.

«Томас Вейланд», – сказал человек в дверях. Не вопрос. Утверждение.

Эрик Сундт был невысоким, жилистым мужчиной лет пятидесяти, с выгоревшими на солнце волосами и удивительно молодыми голубыми глазами. Он был одет в толстый шерстяной свитер и потёртые джинсы, и пах рыбой, табаком и морской солью.

«Вы знали, что я приду».

«Помню, как вы пришли. Уже три года помню». Он отступил в сторону. «Входите. Замёрзнете».

Внутри было тепло и тесно. Печь-буржуйка в углу грела комнату до тропической температуры. Стены увешаны морскими картами, фотографиями кораблей, старыми рыболовными сетями. На столе стояла недопитая кружка кофе и лежал блокнот, исписанный мелким почерком.

«Вы тоже ведёте дневники», – сказал я, кивая на блокнот.

«Пытался. Но море оно не даётся записи так легко, как сухопутные события». Эрик налил мне кофе из термоса. «Вы помните будущее линейно. День за днём. Я помню его волнами. Приливами и отливами. Иногда вижу события через десять лет отчётливее, чем то, что случится завтра».

Я сел за стол, скинув мокрую куртку. «Ингрид говорила, что вы помните морские катастрофы».

«Не только катастрофы. Всё, что связано с морем. Шторма, корабли, утонувших людей. Рыбные косяки и миграцию китов. Изменения течений». Он сел напротив. «Море – живое, Томас. Оно помнит прошлое и знает будущее лучше любого из нас».

«Вы говорите как мистик».

«А вы – как человек, который всё ещё верит, что мир можно понять логикой». Усмешка. «Сколько версий реальности вы уже носите в голове? Пять? Десять?».

Вопрос ударил точно в цель. Я замолчал, глядя в кружку.

«Сорок семь, – сказал я наконец. – Сорок семь параллельных версий событий последних трёх лет. Некоторые отличаются незначительно. Другие радикально».

«И вы помните их все одновременно».

«Да».

«Это парадокс Вейланда».

Я поднял голову. «Что?».

«Так я назвал это явление. В вашу честь». Эрик встал, подошёл к книжной полке, достал потрёпанную папку. «Ингрид прислала мне ваши отчёты год назад. Я изучил их. Проанализировал паттерны. И понял: вы попали в ловушку».

Он выложил на стол исписанные листы, схемы, диаграммы.

«Каждый раз, когда вы меняете будущее, ваша память о нём тоже меняется. Но старая версия не исчезает – она остаётся, параллельно. Вы накапливаете воспоминания, как дерево – годовые кольца. Только кольца эти – альтернативные реальности».

«Я знаю это. Поэтому пытаюсь вмешиваться только в критические моменты».

«Но вы не понимаете главного». Эрик ткнул пальцем в одну из схем. «Эти версии не существуют независимо. Они влияют друг на друга. Квантовая интерференция временных линий. Чем больше версий накапливается, тем нестабильнее становится ваша реальность».

Он провёл линию между точками на диаграмме.

«Смотрите. В январе 2024-го была одна реальность. Чистая, стабильная временная линия. В 2027-м, после инцидента с автобусом – две. В 2028-м, когда вы начали активные эксперименты – пять. Сейчас, в 2031-м – сорок семь».

«И что дальше?».

«Дальше – коллапс». Эрик посмотрел на меня серьёзно. «Человеческое сознание не может бесконечно удерживать параллельные версии реальности. Наступит момент, когда вы не сможете отличить, какая из них настоящая. Вы потеряете якорь. Начнёте проваливаться между временными потоками».

За окном завыл ветер. Волны били о скалы с грохотом артиллерийской канонады.

«Вы говорите по опыту?».

Эрик кивнул. «Я однажды пытался предотвратить шторм. Глупость, конечно – море нельзя остановить. Но я был молод и самонадеян. Предупредил рыбаков, убедил их не выходить. Спас семнадцать человек».

«И?».

«И теперь помню четыре версии того дня. В одной они все утонули. В другой – спаслись. В третьей шторма вообще не было, потому что низкое давление сместилось. В четвёртой – он замолчал. – В четвёртой я сам был среди утонувших».

«Как это возможно? Вы здесь».

«Я здесь в этой реальности. Но помню, как умираю в другой. Чувствую холод воды в лёгких. Темноту. Конец». Он потёр лицо руками. «Это сводит с ума, Томас. Помнить собственную смерть и одновременно быть живым».

Мы просидели всю ночь, разговаривая. Эрик рассказывал о своих экспериментах – гораздо более осторожных, чем мои. О том, как научился жить с множественными воспоминаниями. О технике, которую он называл «якорением».

«Нужно выбрать одну реальность, – объяснял он. – Самую стабильную, самую правильную. И держаться за неё. Использовать как точку отсчёта. Все остальные версии – это как сны. Помнишь, но знаешь, что они нереальны».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.