# Бездна

Марк Витт

Настоящий ужас не бежит за тобой в ночной тьме, не вгрызается гнилыми зубами в пульсирующую артерию, не гремит давно иссохшими костями.

Нет, истинный ужас просто незаметно высыпается в твою маленькую кастрюльку и варится там вместе с радужными пони наивного счастья и единорожками беззаботности, постепенно отравляя содержимое – твою способность радоваться и жить.

Реальный ужас бесплотен, беспощаден и неистребим. Потому что он в твоей голове – в твоей маленькой кастрюльке. Значит, ты и есть ужас – та пугающая Бездна, что заставляет выпрыгивать сердце, леденит кровь и сжимает всё твое крохотное человеческое естество до размера Ничто.

Будь внимательнее! Бездна уже заметила тебя! Она обязательно сожрёт всё, что варится в твоей глупенькой кастрюльке…

## Пролог

Хочешь больших проблем? Тогда просто поверь, что Судьба зависит только от тебя…


Деревянный пол комнатушки был загажен мусорными пакетами и их омерзительным содержимым. Бомжи тащили всё это дерьмо будто с распродажи.

Нестерпимо несло гнилью. Илья задрал ворот футболки на переносицу, чтобы продышаться: одежда хотя бы дезиком пахнет. Он брезгливо осмотрелся и переступил через аккуратную горку сплющенных в пятаки алюминиевых банок.

– Обрубыш бизнес мутит, – перехватила вопросительный взгляд Ильи вроде молодая, но уже потухшая девка. – Сдает алюминь в цветмет.

– А чё, мля, – емко подтвердил сам седой Обрубыш, большой и грязный, как зоопарковский медведь. На вид ему было ближе к шестидесяти, но поход к барберу и горячий душ легко скинули бы ему лет десять.

В этой полусгнившей шпальной заброшке Квас никогда не бывал, хотя казалось, что почерневший гроб древнего советского рабочего барака торчал в «Холодных ключах» еще до рождения первых советских рабочих. Столетнее здание вросло просмоленными стенами в жирную землю, да так и застыло, задушенное обильной зеленью разнолистного кустарника. А вокруг… вокруг кипела девятиэтажная жизнь типичного микрушного человейника. «Холодные ключи», северная окраина неулыбчивого городка.

– Ты Обрубыш, потому что руки нет? – догадался Илья. Он не нашел ничего лучше, чем пристроить рюкзак с аппаратурой на растрескавшемся ящике радиоприемника на шатких ножках, похожем на здоровую допотопную музыкальную колонку.

– В натуре, ага, – показал бомж ужасную перемотанную культю. – Зимой. Почернела. Врачи, суки, отняли…

Девка с интересом наблюдала, как Илья устанавливает на штативе кольцевую лампу и смартфон.

– Он Обрубыш. А ты тогда кто?

– Кто хочешь, – резко, с холодным вызовом отсекла молодая и ухмыльнулась, показав ровные, но сильно испорченные курением зубы. – За бабки хоть Маруся, хоть Марго.

– А по паспорту?

– Шалава она, – засипел сожитель. – Вокзальная. Хоть по паспорту, хоть по жизни. Ее ж убили почти. Дружки-то еёные. На путях. Между товарняками. Хрипеть начала даже. А я услышал! Ну, и туда!.. Мне тоже баба нужна. Башку первому гаду булдыганом! На, нах! – бессвязно, но понятно принялся объяснять Обрубыш. – Другому, маленькому, по яйцам… Хуякс! Нож у него выпал… от боли-то… Визжит, вертится на щебне, как сучка. Ну, я его и…

– Закрой-ка, дебил, пасть, пока новое дело себе не пришил, – со злой усмешкой посоветовала подруга.

Обрубыш закряхтел, неодобрительно покачал косматой не расчёсанной гривой, но притих.

– Весело тут у вас, – оробел Илья.

– Обхохотались. Ну, что, готово? – девица вопросительно-завистливо уставилась на айфон в ярком ореоле подсветки. – Дорогой, наверное.

Она дрожащими заскорузлыми пальцами потянулась к камере смартфона. Илья дернулся, чтобы остановить ее порыв:

– Дорогой. Очень. Так что лучше не трогай. Давайте по сценарию пробежимся.

– Ты че в кино нас показывать будешь? – обиженная недоверием как-то нервно засмеялась все еще безымянная собеседница. – Не, я в порнухе не договаривалась.

– Хорошо, без сценария, – вздохнул Илья. – Просто скажу, что и как нужно будет сделать, кнопку нажму и понеслись родимые.

– Дык жрать всякую ссанину добазаривались! – напомнил Обрубыш. – Чё там… как там?.. Особо-то и не нужно ж… Всё ж понятно.

– Не ссанину, а сюрстремминг. Шведская квашеная селедка. Национальная еда, или типа того. Говорят, вонючая, капец! Ее только шведы есть соглашаются, и то по большим праздникам. Я еще сам не нюхал.

– Один хер – ссанина! – взбрыкнула задетая за живое молодая. После инцидента с айфоном она смотрела на Илью уже не так дружелюбно.

Квас достал из накладного кармана рюкзака ярко-желтую, с кроваво-красными блямбами, консервную баночку и продемонстрировал ее будущим героям своего проекта.

– Во! Вы будете хавать, я снимать. Отворачиваться нельзя, выплевывать тоже, даже если тошнить начнет. Блевать можно. Но только на камеру.

– На камеру? – ошалел Обрубыш, явно имевший за плечами продолжительный арестантский опыт.

– На пол рыгай, дебил, – гаркнула молодая. – Вон в тот глазок в телефоне смотри, под себя гадь!

– А мож я не захочу… гадить! Тут жратвы-то – с гулькин нос, одна-единственная килька в томате! – приуныл Обрубыш, пропустив обидную реплику сожительницы мимо ушей. – Как в песок уйдет.

– Тебе чё в натуре реально больше заняться нечем? Или душевнобольной? – непонимающе уставилась на Илью бомжиха. – Ты видишь, – она кивнула в сторону Обрубыша, – у нормальных пацанов твоя извращенская хрень в логическую картину мира без литра даже не встраивается!

– Фига се! Ты, оказывается, нехило задвигать умеешь!

– Короче!

– Короче, у меня просто канал такой на ютубе. Гастро-трешевый. «Квасим с Квасом» называется, Квасцов – я, потому что. С челланджами канал. С соревнованиями, если по-русски. Фрики всякие, например, перец там жрут супер-острый на скорость без запивона. Про Каролину Риппер, слышала, сорт такой. Или молока пять литров с солеными огурцами и селедкой – бабах! А потом терпят. Кто первым обосрется, то и лох. Победителю – чистые трусы и пять кусков от меня. Или шипучку на одном дыхании, чтобы потом хлестало, как из…

– Понятно. Урод, короче, ты, Квас, а не больной, – недобро вдруг подытожила девка.

– Чё сразу урод?! – насупился Илья. – Я вообще-то вам заработать помогаю! Ну, не хотите, как хотите, дело ваше. Я других бедолаг найду без бэ.

– Да погоди ты! – вскинулся безрукий. – Давай сюда свой стрём, щегол! Захаваем, чё добру пропадать? Ты ж нормально заплатишь, да?

– Не буду я! – уперлась подруга.

– Чё, мала́я, малахолишь? Давно мохнатую барыню на вокзале не выгуливала? Разбогатела что ли? Вроде не замечал, с утра еще в мусорном баке кверху жопой торчала, – засмеялся бомж.

– Пасть захлопни, а то вторую руку оторву, – посоветовала ему девушка и, поколебавшись, выдернула банку сюрстремминга из руки опешившего Ильи. – Включай свою камеру или как там!

Илья засуетился с пультом, поглядывая на экран айфона. Пожилой бомж приосанился и даже пригладил клочкастую бородищу растопыренной пятерней.

– Да красавчик, ваще, урод, – хмыкнула молодая. В отличие от сожителя, она не собиралась прихорашиваться. Квасу не нравились ее то ли дреды, то ли просто спутавшиеся в кошму кучеряшки, – они портили кадр, постоянно закрывая довольно миловидное лицо, но делать замечания этой богине заброшки он поостерегся.

– Открывайте банку! – деловито скомандовал Илья и нажал на «запись».

Обрубыш торопливо выудил из кармана складишок и с одного уверенного удара всадил его в жестяную крышку шведского деликатеса. В потолок с шипением выстрелила мутная жижа. В комнатенке, и без того переполненной канализационными «нотками», будто прорвало фекальный ад. Илья в панике схватился за рот, сдерживая рвотный позыв; он совершенно не ожидал такой убойной эффективности от небольшой и внешне безобидной банки с квашеной селедкой.

– Чё за нах…?! – заорала девка, но тут же заглохла, сложившись пополам. Рвотные массы густо шлепнулись под ноги «актрисы». Коричневые желчные густые слюни беспрепятственно капали с ее обветренных губ на засаленный пуловер. – Чё за?.. Уэ-э-э!!! – ее снова согнуло в рвотном реверансе.

– Всё нормально! Так и должно быть! Хватайте по кусмяре рыбы! – пряча лицо за футболкой и стараясь не дышать носом, скомандовал Илья. Сюжет треш-ролика и без сценария развивался куда более чем успешно. – Пять штук тому, кто первый схавает свою рыбу первым! И еще штуку сверху тому, кто выпьет жижку прямо из банки!

Обрубыш, морщась, потянулся пальцами за рыбой, но молодая с чувством сильно ударила его по запястью:

– Ты чё, терпила? Мы же сдохнем! Он с тухлятиной специально что-то сделал!

– Да ничё я не делал! Это еда такая! Национальная. Она шестьдесят баксов стоит, вообще-то!

– Не свисти! – заорала девка и снова зашлась в рвотном клёкоте: вдохнула новую дозу невыносимого зловония от шведской дохлятины.

– Не… ну, правда, щегол, – то и дело покашливая в бороду от накатывающих позывов, решил поддержать любимую Обрубыш, – ты свою кильку в говне что ли замочил на месяцок. Типа, бродяги – не человеки? Еще и в кино своем нас показывать на весь мир… Не по-пацански, в натуре.

Илья начал стремительно собирать штатив. Облеванная бомжиха подалась вперед, ткнулась в его грудь острым, бо́льным плечиком и, оттеснив собой, выхватила заветный гаджет из крепления трипода.

– Ты чё, охренела? – сверкнул глазами Квас. – Айфон на базу! Или я в ментовку сейчас пойду!

– Завали его, – приказала молодая Обрубышу, не сводя яростного взгляда с Ильи. – В шею ему ткни, сучаре! – Бомжи не смекнули, что айфон в ладони воровки продолжал записывать происходящее.

Страх будто выключил обоняние. Вместо вони от сгнивших останков рыбы в нос ударил нашатырный запах свежей крови – по телу молнией разбежался адреналин. Сердце гулко и тревожно застучало по барабанным перепонкам. Квас сглотнул, но во рту оказалось невыносимо сухо. Обоняние вернуло в сдавленный мозг стелющийся тошнотворный запах рыбьего тлена. В мыслях зачем-то промелькнуло: вот так, наверное, будет вонять и он, когда менты раскопают в мусоре его останки…

Илья попятился и уперся задом в громоздкий советский радиоприемник, на котором оставил рюкзак. Тяжелый аппарат покачнулся и с грохотом свалился на пол. Динамик мерно зашипел и зацокал, будто транслировал пролетающих мимо фантомов в мертвой пустоте вечности.

– Нихэ себе! Работает! – забыв на миг про конфликт, упал на колени перед бандурой Обрубыш. – А как так? – он перевел на Илью непонимающий взгляд. – А, щегол? Оно ж… сломанное… и без розетки стоит тута. Не подключенное! А ты его, хуякс! И врубил! Гляди, горит что-то! Лампочка светит!

Старик прикоснулся к большой шайбе на допотопной панели слева, крутанул ее до упора. Мутный «глаз» разбитой, но тускло мерцавшей лампы стал ярче. Из тела покойного советского радиоприемника, вместе с «белым шумом» пустых радиочастот, потёк красный, весь в прожилках сгустков, туман. Как щупальца, он расползался по комнатке, заполняя собой все пространство; осторожно, будто живой, тыкался в стены и мусор, менял форму и плотность, обнимал фигуры замерших людей. Старик как подкошенный рухнул на пол.

– А чё у меня ноги не шевелятся?! – заорал перепугавшийся Обрубыш. – Эй, пацан! Ты чё, падла, натворил? Ноги делай обратно! Вырубай свою бандуру! Или я тебя на лоскуты порежу, мамой клянусь!

Но Квас не отвечал, он завороженно, с тупым выражением обреченности, безотрывно пялился за спину беспомощно елозившего по полу Обрубыша. Старик обернулся и обомлел: его полупустой рот заходил ходуном, быстро и старательно пережевывая воздух…

Довольно миловидное запрокинутое лицо подруги кровило по линии медленно рвущегося рта; казалось, кто-то удерживал ее слабые девчачьи челюсти, как тугие дуги капкана, и неумолимо разводил их в стороны… Раздался звонкий щелчок, захрустели кости. Из разорванного лица вывалился длинный бесполезный язык. Беспорядочно мельницей замелькали руки бомжихи, пальцы лихорадочно ощупывали то, что осталось от головы…

– А-а-а-а!!! – безумно, на одной истерической ноте, завопил Квас и обмочился.

«Страдание одного – есть дверь для страданий другого. Дверь – есть… ш-ш-к-к-х-ш-ш-ш…, – изрёк сквозь шипение дребезжащий меланхолический голос из порванного динамика странного радиоприемника. – Смерть – есть дверь, есть рождение; бесплодная родит себе мать»…

С силой засвистел воздух, вбираемый разорванной гортанью каким-то чудом все еще державшейся на ногах бомжихи. На миг Илье показалось, что тело несчастной мгновенно, будто резиновое, надулось, заполнив собой всё видимое пространство комнатенки, а в следующую секунду уже раздался гулкий громоподобный хлопок.

Квас и старик закашлялись, отплевываясь от кровавой кашеобразной массы, мгновенно забившей рты, уши и носовые проходы. Она была повсюду. Молодую воровку размазало по поверхностям идеальным одинаковым толстым слоем, будто масло по нарезному батону.

У Кваса отказали ватные ноги; он попытался подняться, но подошвы ехали по склизкому ковру из останков.

– Ты!!! – в тупой безумной ярости завопил валяющийся старик. – Ты – сатанячий раб! Она ж мне, как… баба моя любимая была! Сука ты! Падла сатанячья! За телефон вонючий порешить решил ее, гнида! Не жить тебе, чёрт!

Обрубыш заскрежетал зубами и попытался опереться на культю, но тут же заскользил и распластался, больно ударившись искалеченным, свёрнутым носом о пол, залитый густой кровавой жижей.

Илья, сидевший все это время в оцепенении, стал, будто конь, мотать головой. В его засыпающем от ужаса мозге боролись две реальности: нестерпимо хотелось проснуться, выскочив из кошмара и, одновременно, не потерять сознание, то и дело уносящееся куда-то за завесу принятия той невозможной сцены, в которой ему приходилось играть не последнюю роль. Поймать обморок в двух метрах от беснующегося деда виделось Квасу жуткой перспективой!..

Обрубыш снова попытался поднятья; он зарычал и будто какое-то животное – с четверенек – бросил непослушное тело в сторону Ильи. На этот раз его бордовая, измазанная в фарше голова оказалась возле ноги Кваса. Обрубыш с яростным наслаждением вцепился в оголенную щиколотку парня, давя почти что беззубым ртом так сильно, как только мог. Илья завопил и стал отбрыкиваться, стараясь пяткой угодить в распухший от недавнего падения нос старика.

Красный плотный сетчатый туман рвался на лоскуты, застилал глаза, рывками всасывался в раздувающиеся от ярости ноздри дерущихся…

«Боль потери – больше, чем боль физическая. Это боль начала нового – самая желанная боль… Боль боли», – снова задребезжал голос из радиоприемника.

Хриплый динамик будто жил самостоятельной жизнью; будто злой и мстительный гном сидел внутри этого деревянного корпуса с облупившимся еще миллион лет назад, лаком и насмехался над жалкими людишками…

Большой и тяжелый Обрубыш оказался сильнее. Он хоть и получил от Кваса несколько оглушительных ударов по лицу, но это не сильно утихомирило его; старый искалеченный уличный пес был привычен и не к таким истязаниям. Через минуту возни он подмял извивающееся, скользкое тело Ильи под себя и уже тянулся здоровой рукой к валявшемуся на полу ржавому полуметровому обрезку трубы. Оставалось достать его и покончить с пацаном…

Новый хлопо́к оглушил до резкой звенящей боли в ушах – лопнула культя Обрубыша. Тут же последовала канонада из трех последовательных взрывов.

«Ярость, рожденная болью, есть семя отца», – подытожил голос из потрескивающего динамика радиоприемника.

Четвертованной гигантской серой мухой Обрубыш навсегда затих в центре комнатенки. Взбитые в густую мясную дисперсию его руки и ноги, вместе с тряпьём перемешались с останками так любимой им избранницы. Они снова были вместе.

В проеме давно снятой с петель двери вместо прохода колыхалась пелена: бесконечно-глубокая, мертвенно-безжизненная, пульсировавшая расползающимися нитями кровавых щупалец тумана и ужасом Ильи, покалывавшим сознание несильными треугольными разрядами, будто подталкивавшими его к краю, за которым простиралась она – та самая Бездна. Бездна, которую он только что впустил в свой внутренний космос – Бездна, которая гнездилась в нем еще до рождения его Вселенной…

…Квас застонал и открыл глаза. Кажется, он все-таки потерял сознание.

Лишенное членов грузное тело старика уже лежало не в центре комнаты, а поперек двери – там, где только что в его видении колыхалось марево Бездны.

Как тело Обрубыша «переползло» к двери?.. Или его кто-то перенес?!

Квас заскулил: неужели и он сейчас взорвется?.. Илья прикусил губу и, собрав последнюю волю в кулак, поднялся…

В дверях труп. Неизвестно, что еще может поджидать за дверью – на прогнившей лестнице. А ведь впереди весь первый этаж!

А окно?.. Вот оно, совсем рядом! Пустой зев сломанной оконной рамы затянут мутной целлофановой пленкой.

Второй этаж… Всего лишь второй этаж! Невысоко, есть шанс спастись!..

Илья истошно заорал, пробуждая все спящие внутренние силы, и бросился к окну…

## Глава 1. Егор. Первый разрыв

Каждому родившемуся в качестве обязательного бонуса полагается смерть


Небо вдруг содрогнулось и всколыхнулось разноцветным покрывалом; по засверкавшим облачным кучам разбежались красные ветвящиеся прожилки молний. Егор вжал голову в плечи, но громового удара не последовало.

Он никогда не видел северное сияние, но представлял себе его именно таким – набегающими друг на друга, переливающимися электричеством волнами на гладких просторах потемневшего небосвода. Только без этих неестественных алых вспышек, то тут, то там загоравшихся в пышном месиве из необычных пирамидальных облаков.

– Тут какая-то хрень творится.

– Какая? – голос Марины в динамике смартфона стал глуше, зато каждый звук начал сопровождаться неприятным громким треском.

– Не знаю. Связь с помехами. И небо блестит. Так мощно! Но чёт ссыкотно. И дым носится… Будто красный… Но это вроде и не дым, а какие-то сопли густые. В общем, сложно всё! Может, америкосы ядеркой по нам бабахнули, а мы тут не в курсе?

– Соснин, ты там точно в поряде? – заволновалась подруга.

– В поряде. Сама в окно че́кни.

Егор продолжал следить за тем, как над головой растекаются цветные переливы. Теперь они обзавелись зубцами, походившими на небесную кардиограмму.

В висках застучало, внезапная боль разлилась откуда-то изнутри: от коренных зубов, прокатилась по нёбу и уколола кончик языка острыми широкими, будто треугольными, шипиками. Соснин даже причмокнул, пробуя странное послевкусие на языке.

– Чё за мутотень? Во рту привкус… боли. Да и вообще… Как в аномалии. Может, так радиация долбашит?

– Чего? – недопоняла трещащая и заикающаяся подруга в трубке. – Какая радиация, ау, Сосенка! Совсем зацвел?

Егор не ответил, он завороженно наблюдал, как грузные тела облаков чудесным образом продолжали строиться в конусы лишь только их пронизывало кроваво-алыми нитями загадочной субстанции, хаотично носящейся по небосводу взбесившимися горящими мухами.

– У меня нормальное небо, – подала разочарованный голос Марина, не дождавшись реакции Егора. – Тучи. Дождь, наверное, пойдет. Ты в каком районе вообще шаришься?

– За электрозаводом.

Корпус смартфона нестерпимо обжег пальцы, Егор ойкнул и инстинктивно отбросил мобильник. Аппарат вспучило и с щелчком вывернуло; из-под крышки повалил плотный дым, показались язычки пламени.

– Серьезно?!

Телефон был свежим, неплохо «прокачанным», хоть и бюджетным. Не яблофон, конечно, но всё же!

Егор принялся топтаться по мобильнику, пытаясь сбить огонь:

– Чё за опыты над людьми?! – Он зыркнул вверх: на сгрудившиеся пульсирующие разноцветом облака. – А кто мне мобилу возмещать теперь будет?! А с Маринкой объясняться? Хрен она поверит, что трубку не кидал!

Обгоревший смартфон выглядел плачевно; Егор зло что было сил саданул носком кроссовки по обуглившемуся куску бесполезного теперь пластика и зашагал прочь.


Квасцов появился на тропинке неожиданно. Он шел навстречу. Ноги, кремовые бриджи, белоснежная футболка с принтом – всё в крупных потеках крови. Увидев знакомое лицо, Квас с нескрываемым облегчением зарыдал и потянулся к Егору:

– Спасай, Сосна!..

Движения Кваса казались неестественно вычурными, будто он двигался на шарнирных ходулях, заправленных в ноги. Егор присмотрелся и обомлел – из-под разорванных шорт, чуть выше коленей, у Кваса кровоточили вывернутые наружу раны, в них виднелись желтоватые куски с острыми зубчатыми сколами. Егор не сразу поверил глазам, но это торчали сломанные кости; пробив мышцы бедняги, они довольно сильно, сантиметров на десять, выглядывали наружу!

Соснин непроизвольно попятился, но обессилевший Квас рухнул перед ним прямо на дорожке и запричитал:

– Братик! Сосна! Ну, ты чего? Не узнал? Это я – Илюха Квас! Одиннадцатый «В»!

– Да узнал я…

Егору казалось стыдным выдавать то, что его мутит от одного взгляда на Кваса. Егор часто задышал, лоб пробила крупная испарина. Мышцы, сухожилия, осколки гладких, с желтизной, будто отполированных, костей!.. Он никогда в своей жизни не видел человеческое нутро… так по-настоящему!..

– Это всё они! – плакал, как ребенок, изуродованный Квас. – Бичи! Они хотели меня грохнуть, потом сами!.. Взорвались! Видишь? Я весь в бомжатском мясе! – Илья брезгливо стал счищать с рук невидимые ошметки. Квасцов городил полнейшую чушь: если он и был вымазан, то только в собственной крови.

– А ноги почему у тебя… такие?..

– Я из окна нахрен выпрыгнул!.. – взвыл Квас. – Чтобы меня не разорвало вместе с ними. На меня в комнате уже полезла какая-то штуковина бордовая… Типа, паутины!.. Ну, я и ломанулся в окно – там всего второй этаж. Мне еще повезло, я на ноги приземлился!.. – продолжал наяву галлюцинировать пострадавший. – А мог бы на голову упасть! Позови врачей, Сосна! У меня внутри всё горит! Бичи меня траванули! У меня полный рот всякого дерьма оказался… когда бомжиха взорвалась!.. И в носу… – его передернуло от отвращения. – Еле просморкался! Это из-за нее так кишки крутит теперь!

– Квас, живот у тебя болит, потому что ты отбил себе всё к хренам собачьим! – опешил Егор. – И ноги напрочь выломал! Обе!

– Да фиг с ногами! – заверещал Квас. – Они вообще отлично! Нормально спрыгнул, говорю же! Зато внутри!.. Ой… Я сдохну сейчас!.. Клянусь, сдохну, я прямо чувствую уже, как там всё шевелится! Тоже взорвусь, как те чмори! Мне капельницы нужны, или что там делают смертельно больным для прочистки?!

Егор с подозрением уставился на Кваса. А может этот долб просто чего-нибудь обожрался? Он мог. Сам постоянно кормил народ всякой дичью на камеру, ну, и ради контента, тоже мог накидаться. Тем более, от недоблогера несло свежей мочой, а мокрое пятно на бриджах лишь подтверждало, что Квас в абсолютнейшем неадеквате.

Егор знал Кваса по школе: оба учились в двадцать третьей школе, в одиннадцатых параллелях – Егор из «А», Квас – «Вэшник». Поэтому хочешь-не хочешь, пересекались.

С Квасцовым мало кто был на одном вайбе из-за его токсичности. Этот лох «подкармливал» свою ютубовскую подписоту, в основном малолетнюю, дешманскими призами, за счет широкого папашкиного кармана, на том и стоял. В общем, оплачивал мнимую популярность рублем, но в школе выдавал это за собственные успехи в блогосфере.

Егор его презирал, но тайком завидовал: шмот, «заряженный» батей «пластик», яблофон, дачка в Турции. А еще Квас форсил подгоном на недавнее восемнадцатилетие – недвижкой в Новой Москве. Скулил у себя на канале в инете, что сейчас дотянет выпускной класс, и свалит покорять столицу.

А Егор? А что Егор?.. Как был простым нищебродом, которого кое-как тянула нищебродка-мать, так им и ходит. Он пробовал держаться пацанов, но бить чужие пятаки пришлось недолго, пока его самого не замесили на соседнем микрике – в «Клестах». Он с братиками, конечно, порешал – отомстил, но на следующий день его выловил участковый с реальным «макаром» в кобуре и, как самого рослого и крайнего, взял и поставил на учет: склонен к серьезным правонарушениям… И на этом спасибо, хоть из школы не выпнули. А ведь могли.

Маринка неделю даже не общалась, а потом простила, но сказала, что, если он на зону загремит, ждать не станет. А он загремит, если сейчас же не исправится. Вот, теперь Егор исправляется ради нее… ходит, как чибис какой-то – даже уроки не пропускает, и к психологу школьному – раз в неделю, на беседы.

– Ты чё, мне не веришь? – заскулил лежащий в пыли Квас, и Егор был вынужден вернуться к проблемному Квасцову. – Я могу доказать! Бомжары у меня айфон подрезали, включенный! Когда я ролик начал снимать! Сто шесть процентов там ульта́, как девку в атомы разносит! И рюкзак еще мой в заброшке остался! С ноутом… дорогим!..

– В заброшке? – в голове Егора мгновенно созрел план.

– Да, – мучительно жмурясь, кивнул за плечо Квас. – На рабочем поселке которая.

– А ты точно ничего не жрал со своими бомжами? Мухоморы с солью там какие-нибудь?

– Гонишь что ли?! Я им просто сюрстремминг притащил! Они даже попробовать его не успели, как там такое началось!.. – заблестели испуганные глаза Кваса.

– Соснин, что это у вас тут происходит?

Егор вздрогнул. Подошел Маргазов, их историк. Полшколы в сборе. Зашибись, сбегали за рюкзачком!

– Бог мой! Квасцов! Тебя машина что ли сбила?! – искренне ужаснулся учитель.

Маргазов скинул пиджак, засучил рукава рубашки и стал подкрадываться к Квасу, как охотничий спаниель к замершей в камышах утке. Он не знал, что следовало делать в таком экстраординарно-чудовищном случае, поэтому просто скрывал панику неуклюжим топтанием вокруг Квасцова.

– Лежи и не шевелись! Возможно, пострадал позвоночник, – наконец выдавил историк, сглатывая тошноту. – Соснин, ты вместе с ним был?

– Нет. Он вон оттуда шел. Меня заметил, стал орать.

– Шел?! – аж вскрикнул историк. – Но как? – он с содроганием, через силу, снова пробежался быстрым взглядом по торчавшим из мяса костям.

– Не знаю. У Квасцова спрашивайте.

– У меня живот! – заскулил Квас. – Вы на ноги не смотрите, Николай Валерьевич! Я больше всего сейчас взорваться боюсь!

Несмотря на предупреждение историка, Квас стал неловко сучить сломанными конечностями, пытаясь продемонстрировать их полную работоспособность.

– Вот! Шевелятся! Видите? Всё в… – Он не успел закончить, как из ран под давлением, будто из шприца, стала выстреливать густая с черным отливом кровь. Маргазов охнул, отпрянул, скривился и выхватил платок; кровь дебила-Квасцова попала ему на лицо.

– Остановись, Квасцов! – тщательно вытираясь, запричитал историк; его голос звучал уже не так авторитетно, Маргазов был на грани.

Егор нарочито показушно усмехнулся, демонстрируя пренебрежение к трепету уже немолодого – где-то за пятьдесят – учителя перед какой-то там кровью, хотя сам тоже боролся с тошнотой.

Квасцов испуганно затих, прекратив махать ногами:

– Извините, Николай Валерьевич…

– Соснин, почему до сих пор не вызвал карету скорой помощи?

– Телефон сломался… С пальца, что ли, звонить?..

Маргазов отошел и, торопясь, выудил из кармана старенький кнопочный мобильник.

– Алло, «Скорая»? У нас экстренный случай! Перелом ног! Обеих! – повысил голос учитель. – Кости торчат! Открытый, наверное, перелом! Нет, не у меня! У учащегося! Кто я? Я – учитель! Да, парень в сознании. – Маргазов отстранился, закрывая динамик ладонью, обернулся. – Квасцов, сколько полных лет?

– Мне?.. – растерялся Квас. – Мне… полных? Это как?

– Полных, значит, не худых, гонза! – съязвил Егор, не выдержав. А чего не приколоться? Квас на мученика не похож. – Ты днюху недавно праздновал. Цифры на торте запомнил?

– Восемнадцать…

– Полных восемнадцать, – доложил историк в трубку. – Хорошо, ждем. Ах, да! Улица Тихая. Мы в районе бывшего электрозаводского рабочего поселка строителей.

Маргазов вернулся к Егору и стонущему Квасу.

– Николай Валерьевич, а Вы северное сияние видели?

– Нет, Соснин, у меня оклад не позволяет путешествия в Заполярье. Да и о чем ты? Какие сейчас сияния, когда тут такое?!

– Да нет! У нас на районе! Только что было! Всё небо мигало! Вы разве не заметили? Может Квасцов под его излучение попал? Я даже думал, что нас америкосы – того… ядеркой накрыли.

– Ты точно в компании с Ильей не был, когда тот ноги переломал? – как-то странно прищурился учитель.

– Вы что, думаете, что мы тут на пару обдолбались?! – даже обиделся Егор. – Вот только не надо меня приплетать! Он сам ко мне приперся! – стал отступать Егор.

– Соснин, стой! – приказал Маргазов. – Сейчас приедет бригада «Скорой», расскажешь всё, как было.

– Еще чё! – сдерзил Егор. – У меня свидание! Вы вызвали врачей, вот сами их и ждите! А то еще, походу, сюда полиция притащится! Не-не-не!.. Они меня сразу упакуют.

– Да за что, Соснин?!

– Будто не знаете! За красивые глаза!

Егор развернулся и бодро зашагал по тропинке.

– Соснин, вернись!

– Я сделал для Квасцова всё что мог, Николай Валерьевич!

– Спасибо, Сосна!.. – всхлипнул в спину уходящему Квас.


Егор сделал большой круг.

Маринка еще немного подождет, а ему предстояло реализовать план, тот самый – внезапно вспыхнувший в голове, лишь только Квас сболтнул про оставленный в заброшке рюкзак.

Совесть Егора не терзала – с мажорика не убудет, папаша всё возместит. А вот для Егора, только что спалившего свою трубку, дорогие мобила и ноут – отличный подарок Судьбы. Он в предвкушении аж потер руки, даже шаг прибавил.

Бомжей Егор не особо опасался – четыре года самбо любому добавят «плюс стопицот» в карму к уверенности. На крайний случай можно забрызгать бичей «перцем». Уже на подступах к заброшке потянуло дерьмом. Егор закинулся подушечкой ментоловой жвачки и, стараясь дышать преимущественно ртом, осторожно вошел в высокий проем выбитой входной двери.

Остановился, чтобы привыкли глаза, заодно, прислушался. Гул. Жуткий монотонный гул здоровенных мух. Сколько их внутри? Миллиард? Натуральная помойка. Сюда даже по нужде не заворачивают, брезгуют.

Егор ловко поддел ногой подвернувшуюся пустую поллитровку и метнул ее в ближайшую стену. Бутылка громко брызнула разлетающимися осколками. Никакой реакции; барак пустовал.

Егор помнил, как Квас упоминал про второй этаж, откуда он сиганул от обидчиков. Вот и лестница: шаткая и щербатая, с затертыми до тупого тусклого блеска перилами. Егор привычно потянулся за телефоном, чтобы включить фонарик, но, вспомнив про потерю, выругался:

– Кабздец!.. Ну, Квасёныч, буржуйская харя, только насвисти мне насчет рюкзака!

Кроме оконного проема, с неряшливой бахромой разорванного полиэтилена, источником света в бомжатской берлоге была еще древняя музыкальная бандура. Ее индикаторы мерцали красным, будто на командном пульте в подземном бункере из «Сталкера». Егор видел похожую штукенцию на даче прабабки. Как же она называлась? Радиона? Радиоля?

«Радиола «Урал-112»: белел верный ответ на фронтальной планке приемника.

«Точно!» – удовлетворенно кивнул Соснин. – «Урал. Как советский велик с той же прабабкиной дачи».

На радиоле обозначились очертания оставленного Квасом рюкзака. Егор сразу узнал его по здоровенной нашивке «Квасим с Квасом». Этот придурок облепился собственным мерчем, как сбежавший псих, и в таком виде разгуливал по «Холодным ключам». Этот испанский стыд видел каждый удод из двадцать третьей школы. А может даже и из соседней девятнадцатой.

Бомжар в комнате не оказалось, их взорванных кусков тоже. Если тут что-то и взорвалось, то только мозг заглючившего Квасцова, злорадно усмехнулся Егор.

Он еще раз, насколько позволял полумрак, осмотрелся: горы мусорных пакетов, грязь, продавленные, зассанные лежаки бичей в углу. И мухи, гудевшие как вертолеты. Повсюду мухи…

А вон и айфон валяется! Иди к папочке! Что нашел, то не украл! Может вообще, он не у Кваса выпал? – Соснин поднял аппарат. – А теперь ноут.

Егор шагнул к радиоле. Чтобы отсечь последние колебания, резким движением схватился за лямку Квасцовского рюкзака и потянул на себя. Да, вор. Плевать!

Улов был приличным, судя по тяжести: внутри точно лежал ноутбук. Егор крутанулся на пятках и, сделав движение, тут же впечатался носком кроссовки в твердую чавкнувшую тьму.

Что за нафиг?.. Во что он там въехал?

Голова Обрубыша мотнулась от пинка и вернулась на исходную позицию. Егор вытаращил глаза – бородатый трупешник бича! Кто его замочил?! Неужели, поплывший кукухой Квас?! Вот это поворот!

Но даже дохлый бомж не оставит его без навара! – Егор в горячем азарте закинул лямку рюкзака на плечо и, перепрыгнув через мертвеца, стремглав бросился к двери.

В воздухе просвистел крюк: толщиной в палец, с привязанной к головке льняной веревкой. Острие на лету точно вонзилось сбоку, в шею Соснина. Веревка натянулась, Егор покачнулся и раскинул руки, будто пойманный ёрш – плавники, попытался сопротивляться натяжению. Но крюк, подсекая, резко и сильно дернулся назад, и его блеснувшее жало тут же вылезло из горла пойманного, чуть ниже подбородка.

«Гхы-хы-хы-ы!..» – нечленораздельно засвистел Егор и упал на карачки. Крюк потащил его за собой по полу. Соснин безвольно упал, поволокся, безуспешно пытаясь ухватиться за натянутую веревку…

«Урал-112» просипел дребезжащим динамиком: «…разрыв… …боль… …лишь эхо падения… в бездну…».

Веревка чуть ослабла. Егора больше никуда не тащило; он скосил глаза: пол под прижатым головой ухом окрасился кровью. Мертвый старик, оказавшийся сейчас с Егором нос к носу, вызывал одновременное смешанное чувство омерзения и ужаса – громадный бородатый пузан без единой конечности; вывалив распухший язык, даже мертвым он хранил в себе ощущение смертельной опасности. Егору показалось, что тот самый нитчатый туман, который он двадцать минут назад видел в облаках над головой, сейчас выползал из заросших и нечистых ноздрей уличного бича.

Кожа лица старика мелко-мелко зашевелилась. Будто тысячи тараканов, забравшихся под дряблую кожу мертвеца, деловито упираются и топочут своими мерзкими лапками изнутри, создавая эту жуткую рябь на щеках и лбу покойника.

Егор замычал от нестерпимого ужаса, перевернулся на спину и зажал пальцами дыру в горле с торчащим из нее жалом крюка. Другой рукой ловко – в два оборота – он обмотал веревку вокруг кулака и что было сил рванул на себя, гася натяжение. Веревка подалась, ее конец хлестко шлепнулся о пол.

Свободен! Он обернулся к зиявшему проему в выбитой раме окна. Ну, нет, он не повторит ошибку Кваса: будет пробивать себе дорогу к спасению только через лестницу!..

Егор вскочил. На плечи тяжело навалились, колени на миг подогнулись, но помогло спортивное прошлое – устоял. Ухо обожгло раскаленным металлом. Соснин охнул. Краем глаза он увидел, что каким-то чудом на его загорбке оказалось все, что осталось от опухшего от смерти Обрубыша. За неимением конечностей старик вцепился в верхнюю часть уха Егора острыми, как у собаки, зубами.

Соснин обезумел: он заорал во все горло и рванул из комнаты, запинаясь, падая и тут же вскакивая, влетая головой в косяки; не разбирая ступеней, в кромешной тьме лестниц и узкого коридора. Его гнал животный первобытный ужас. Но что было еще ужаснее – седок ловко держался на его спине, не желая слетать на пол, как бы Егор ни старался.


Микрик. Родненькие «Холодные ключи». Прохожих почти нет, а те, что попадаются, шарахаются от Егора, как от чумного.

А что, если это глюки? Нет, не может быть! Ведь он чувствовал в своем горле громадный крюк, а на плечах – вес культястого бича. Соснин кожей ощущал щетку чужих топорщившихся усов, мокрые, липкие губы и смрад нечищеной пасти, смешавшийся с жуткой болью его изжеванного хряща уха.

Возле подъезда на лавочке дремлет БабКлавка с шестого этажа, старушенция-сплетница; обзывает Егора недоразвитым гопником, а Маринку гулящей из-за того, что она только в десятом классе, а уже с мальчиком тусит.

Сейчас БабКлавка увидит и крюк, и бича. Это хорошо! Она заорет, и соберется народ; люди сами решат, что делать с Егором и дохлым бомжом… Главное, раньше времени самому не загнуться.

Клавдия Ефимовна с нескрываемым пренебрежением уставилась на бегущего Егора. Его, будто пьяного, болтало из стороны в сторону, лоб алел здоровенной кровоточившей ссадиной.

– К Маринке снова приперся? Или просто в подъезде нагадить решил, гопник несчастный?

Егор молча рухнул на колени перед остолбеневшей старухой и схватился за подол ее выцветшего домашнего халата:

– Баб Клава, спасите!.. – умоляющим громким шепотом попросил Егор, с надеждой заглядывая в выпучившиеся глаза восьмидесятилетней подъездной активистки. – Позовите кого-нибудь, чтобы отцепили бомжа со спины!.. Пока он мне всё ухо не откусил нахрен!..

Старуха истошно заорала и саданула Соснина по затылку, но зарычавший бич его уха изо рта не выпускал. Краем глаза Егор заметил, как в их сторону в замызганном оранжевом жилете спешит дворник. Слезы счастья брызнули сами: лишь бы успел… Бич тоже заметил подмогу; затрепыхался на шее и воинственно замычал, больно пережевывая трещащий хрящ. Сука, поглубже заглатывает, чтобы покрепче присосаться, догадался Соснин и, кажется, отключился.


По крайней мере, он совершенно не помнил, как очутился в своей комнате…

За плотно закрытой дверью бубнили. Егор приоткрыл глаза – за окном догорал закат, значит часов десять вечера. Прислушался. Мать истерит, отчим ей в ответ что-то выкрикивает, но не оправдывается, а тоже – так воинственно – бу-бу-бу! Значит, не насчет пьянки ругаются – значит, ор, насчет него, Егора…

Соснин боязливо прикоснулся к шее – ни крюка, ни раны, ни крови. И калека испарился, ухо на месте, даже не болит. Егор с чувством глубокого облегчения выдохнул. Ну, и что это было? Хапнул радиации? Кто такому бреду поверит?..

Дверь в комнату распахнулась, электрический свет садистски полоснул по глазам, Егор прикрылся рукой.

– Выспался, гаденыш?!

Растрепанная, сердитая мать маячила в проеме, как ангел возмездия. За ее спиной злобной горой сопел отчим.

– Ты хоть помнишь что-нибудь, наркоман паршивый?!

– Я – не торчок!

– А кто?! – выступил вперед Женька. Егор про себя называл отчима по имени. – Это тебе еще повезло, что я мимо проезжал!

– Ты зачем с дворником дрался? Зачем старушке халат задирал, идиот? – завизжала мать.

Шаг за шагом взрослые заполнили собой всю комнату.

– Где твой телефон?

– Потерял…

– Не потерял, а променял на дозу, нарколыга!

– Нет!!!

– Заткнись! – затрясся отчим. – Лучше заткнись, или я тебя сам!.. Своими руками!..

Женька щелкнул в комнате выключателем, теперь прятаться от его ярости было совсем негде. Мать схватила ладонь Егора и с силой дернула его руку на себя, в поисках «дорожек» от уколов.

– Что это? – она с брезгливым ужасом разглядывала ожог на ладони, оставшийся от сгоревшего мобильника. Ожог был странным до невообразимости – будто всю ладонь часто-часто прижигали крохотным треугольным тавром…

– Не знаю, – пожал плечами, растерявшийся Егор.

– А я знаю! Это метки! Потому что ты в секте! А чтобы был послушным, вас там пичкают специальными таблетками! Волю подавляют!

– Ну, какая ему секта?! – не выдержал отчим. – Дебилу этому! Ему лишь бы ширнуться! А это у него просто кожа слезает! Из-за химического ожога! Наверное, хотел свои отпечатки серной кислотой вытравить!

– Зачем?.. – задрожала мать.

– Затем что уже грохнул кого-то! – не жалея, впечатывал сучок-Женька. – А теперь следы заметает! Он – не просто нарк, он еще и убийца, Надя! Как папаша его покойный! Ты только погляди на него! Он же весь в ссадинах! Синий весь! Ну, явно после замеса!

Мать зарыдала: совершенно неожиданно и бурно. Будто на суде, где Егору только что зачитали приговор о пожизненном.

Отчим грубо притянул мать к себе и жестко, ненавидяще зыркнул на Егора.

Ну, что, ты этого добивался?! – вопили его глаза, но побелевшие губы были плотно и некрасиво сжаты. Хмырь наказывал Егора оглушительной тишиной своего глубокого презрения.

А Егору плевать на презрение того, кого он сам презирал! Соснин упал на подушку и отвернулся.

Свет в комнате погас…


Утром запиликал будильник.

Егор с трудом разлепил веки. Голова раскалывалась. Кажется, вчера ему хорошо досталось. Сколько раз он долбанулся, только пока из заброшки сваливал?.. А потом еще этот дворник драться полез… Интересно, кто кого?..

Пиликанье будильника нарастало. Егор не глядя стал шарить по полу. Мобильник никак не хотел попадаться в руки.

Гадина, – выругался Егор и свесился с кровати. Дзыньканье лупило по мозгам отвратительной незнакомой мелодией.

Стоп! Его же труба вчера сгорела!

Сон слетел, как трусы комсомолки. Соснин свалился на пол и со страхом заглянул под кровать – там пищал рюкзак Кваса!

– Охренеть! – выдохнул Егор. – Он здесь?

Пилимкающий айфон оказался внутри, рядом с ноутом придурковатого блогера.

Егор отключил будильник; половина восьмого. Руки дрожали от накатившего прилива возбуждения. Неужели никто не запалил, что у него с собой был чужой рюкзак?! Ошалеть! Вот это удача! Теперь нужно смотаться к мамкиному брату, он перепрошьет мобильник. И пароль с ноута скинет, если потребуется.

А потом бегом в школу: узнать, как там Квас и Маринка? С Маринкой тяжелее всего: наверняка в ее домовом чате кто-нибудь из соседей уже запостил видос, где Егор глючил и бросался на бабку и дворника. Вот как теперь с Маринкой объясняться? Рассказать правду? Или только хуже будет?

– Фигня-война! – Егор подкрался к двери и прислушался: мать с отчимом должны были на работу свалить. Так и есть.


Официально Костя-Смарт считался родным дядькой Егора. Младший брат матери. Кажется, ему было тридцать или около того. Мать его не очень жаловала, когда вспоминала, то сразу начинала про дерьмо в проруби: и на дно не шел, и эволюционировать не торопился; жил один, без семьи – не пришей кобыле хвост.

А Егору дядька нравился: весь деловой такой, на постоянной движухе. И с мозгами, что важно – любую мертвую мобилу воскресит за вечер.

У Кости своя точка была в местном торговом центре, типа, ремонт сотовых – такой уютный закуток на первом этаже, возле туалетов, зато аренда ниже. Дядька мобильники ремонтировал, легально. Но от полукриминальных делишек не бегал. Егор сам лично ему парочку левых аппаратов приносил, очень удобно родственника в этом бизнесе иметь – лишние вопросы не задает. И на бабло не кинет.

Костя сидел за прозрачной стеной из оргстекла, обклеенной собственной рекламой, на привычно захламленном месте, склонившись над большой лупой с подсветкой; ковырялся в плате разобранного девайса. Нос дразнил приятный аромат канифоли.

– Дядь Кость, здаров! – сдержанно улыбнулся Егор.

– О пельменяш объявился! – обрадовался Костя. – В гости, или «квакушка» сдохла?

– Типа того, – уклончиво ответил Егор.

– Понял – не дурак.

Костя отодвинул лупу и поднялся навстречу Егору, чтобы обнять племянника.

– Снова вышел на большую дорожку? – без наездов пожурил дядька. – Ай-ай-ай! За батей на шконку торопишься? А как же твое последнее ментовское предупреждение? Смотри, там у них не шутки шутят. Залетишь, щегол.

– Я нашел…

– А кто бы сомневался. – Костя стал рассматривать синяки на лице Егора. – Пока находил, сколько раз по морде получить успел?

– Нисколько. Я споткнулся…

– Тоже понял – тоже не дурак. Ну, давай показывай, что ты там нашел?

Егор протянул дяде плотный непрозрачный пакет.

– Там внутри, – воровато оглянулся Егор, и только потом передал пакет, – айфон и ноут.

Костя потрепал племянника по волосам:

– Поглядим-покумекаем. А ты иди, ищи пока бабки, с тебя поляна в бургерной.


По расписанию у десятого «А» алгебра в сорок шестом кабинете. Егор ждал Марину. Хотя, если честно, просто распирало выловить Саню Кочанова – уже невозможно носить в себе весь груз случившегося за вчерашний день. Сашка Егору точно поверит – в их дружбе чего только ни случалось. Саня знает: если Егор скажет, что не свистит, значит, точно не свистит.

– Сосна, чё торчишь? – остановился Пахомов, одноклассник. – К Маринке?

Егор лениво кивнул, крепко пожал протянутую ладонь.

– Про Кваса слышал?

– Чё там? – постарался не выдавать волнение Егор.

– Как чё? – Пахом запрыгнул на подоконник. – Квасу какие-то бандосы ноги выламывали, чтобы он батины дохулионы им из хаты вынес. И код от сейфа сказал. А Квас, он нихрена не знал, вот и попал – ему ноги из жопы выкрутили, до костей. А спас его Морг случайно. Он, оказывается, до того, как историком в нашу школу пойти, в чем-то секретном работал. Говорят, он одного бандоса голыми руками завалил.

Егор не выдержал, нервно рассмеялся – знал бы только Пахом, с чем пришлось столкнуться Квасу… Вот Егор, мать его, узнал на свою голову.

– Чё щеришься? Чё щеришься? Иди, у любого спроси! – оскорбился Пахомов. – А Кваса в психушку забрали! Он от пыток поехал. Теперь ему и ноги, и голову лечат. Говорят, что может навсегда в психе остаться. У него батя свой завод продавать хочет, чтобы в Индию Кваса отвезти. К одной ясновидящей…

Мелькнуло Маринкино платье, забыв про Пахомова с его бреднями, Егор бросился к двери кабинета:

– Мариша!

Путь перегородила очкастая матичка:

– Куда, Соснин?! Ты вроде в десятом классе уже учился? Минута до звонка, а ты всё по коридорам болтаешься! Марш на свой урок!

Егор ловил взглядом фигурку; Марина даже не обернулась. А ведь слышала, как он звал!.. Значит, всё, значит, редфлаг.

Зазвенел звонок на урок. Пахом сполз с подоконника и выжидающе уставился на Егора.

В конце коридора маячила шевелюра дохлого бомжа, она болталась над потоком голов спешащих учащихся, как унесенный волнами мяч. Егор покрылся мурашками, непроизвольно отступил, но лишь одним усилием воли заставил себя остановиться. Он уйдет, но уйдет тихо, хватит уже привлекать к себе внимание.

– Я сегодня свалю с уроков, – нервно махнул Егор Пахому. – Чё-то не в ресурсе.

– С химии свалишь? – с уважением хмыкнул одноклассник. – Ну, ты монстрила!

Пахом поспешил вместе с остальными опаздывавшими. Вот его голова промелькнула в метре от распухшего кочана бича и скрылась за углом. Егор попятился – занятия на сегодня закончены, потому что никто и ничто не заставят его приблизиться к калеке, пускай даже воображаемому и мертвому.


Перед лестничным маршем застряла мелюзга с бинтиками – зацепилась косичкой за дверную ручку.

– Ну, че встала?! – нетерпеливо прикрикнул Егор. – Дерни башкой!

Девочка послушно мотнула аккуратной головкой и оставила косичку, висящей на ручке.

– Ты чё?!.. – ошалел Соснин. – Я ж… просто так сказал!..

Девочка повернула к нему улыбающееся сияющее личико ангела:

– А ты убьешь Маринку?

Егор оттолкнул почти невесомое тельце третьеклассницы и скатился вниз по лестнице. За спиной послышался детский плач и ропот толпы.


Трамвай звенел и звякал. Егор, забившись в угол на задней площадке, прикидывал: Маринка возвращается из школы после часа, значит ему кататься по маршруту еще круга два. Благо проездной в кармане, торчи тут среди вспотевших дедов и их беззубых подруг с авоськами хоть до вечера, только сидячие места не занимай, а то такая вонь поднимется…

Когда кто-нибудь из пассажиров пытался поймать взгляд Егора, он тут же отворачивался – боялся, что нервишки снова выдадут какой-нибудь глюк, как с той девчушкой-младшеклассницей, которую он столкнул с лестницы…

Зачем ты это сделал, Егор?!

Соснин мотнул головой: не виноват! И вообще, это была не девочка, а демон в человеческом обличье!

Что ты несешь, Егор?! Ты сам в это веришь?

Над пассажирами ожил динамик: «Остановка «Кладбище». Следующая остановка – «Библиотека Бажова».

Изумленный Соснин уставился в мутное стекло вагона: какое нахрен кладбище? Всю жизнь эта остановка называлась «Электрозаводская»! Но за посадочной платформой, действительно, топорщились холмики могил и напирали друг на друга, как на майской демонстрации, разномастные памятники с портретами хозяев. В первом ряду чернела провалом свежевыкопанная могила; в ее основании торчала простенькая плита с гигантской фотографией Маринки на всю ширину!..

Егор закрыл лицо руками, и, тут же возле уха услышал заботливое женское, возрастное: «Молодой человек, Вам плохо?». Не открывая лица, он мотнул головой. «Ну, тогда убей ее или умри сам, идиот», – почти с материнской лаской приказало женское, возрастное.

Егор тихо, поскуливая, сильно зажмурился. Чтобы ничто, ничто и никто не смогло разлепить его век.

«Ну? Убьешь?» – с настойчивой нежностью поинтересовалось женское, возрастное.

– Неа, тварь, – упрямо мотнул тяжелой от морока головой Егор. – Ни за что! Я ее очень сильно люблю! Поняла, стерва? Чупакабра штопаная!

«Ты в панике. Это так прекрасно, так волнительно! – восхитилось женское. – Значит, ты страдаешь. Нужно страдать! Обязательно нужно страдать!.. Ведь ты страдаешь?».

– Очень! – что есть мочи заорал Соснин и с ненавистью взглянул в перекошенное от недовольства лицо водительши остановившегося трамвая. – И что? Что тебе с того?!

– А ты не ори, гнида малолетняя! На мамку так орать мне будешь, понял?! – возмутилась тетка высоким визгливым голоском, совсем не похожим на материнско-женское, возрастное. – Выгребайся отсюдова! Уже сто пятый круг нарезаешь! Или всех никуда не повезу!

– Вы лучше от него подальше держитесь, – посоветовало общее трамвайное вече ближайшим соседям Соснина и водительнице. – Такие с собой в платочке шприцы со спидозными иглами возят. И колют всех в ногу или руку. Доживешь тут до пенсии, с такими!..


Маринка долго не открывала, хотя Егор слышал, что она внутри.

Он притащился к ее квартире уже в третьем часу – возвращался пешком, избегая любого сближения с людьми. Глюки отпустили, и больше никто не просил о том невыразимо-чудовищном одолжении… на которое Егор никогда бы не согласился.

По дороге он сломал веточку только набиравшей цвет сирени; бабок на розы не было от слова «совсем»… Теперь он тычет этой веткой в дверной глазок и мычит оправдания. Крепость Марины не собирается сдаваться.

– Мариш, я тебя люблю, – негромко, будто стыдясь, сообщил Егор, тыча губы трубочкой в замочную скважину.

– А я тебя – нет, – после долгого молчания, вдруг резануло тихое глухое признание из-за металлической двери. – Уходи, я все равно тебе не открою. И в школе ко мне не подходи.

– Я… умереть за тебя готов, лишь бы!.. – задохнулся Егор.

– А я за тебя – нет! Между нами всё кончено!

Соснин услышал сдерживаемые рыдания, Марина плакала – где-то совсем рядом, за относительно тонкой полоской жести, но он не мог обнять ее, не мог прижать к себе и рассказать всё-всё-всё!..

– Тебя полиция ищет. Говорят, ты Квасцова ограбил и избил почти до смерти, – тревожно и приглушенно зазвенел отчаянием голос любимой девушки. – Что ты наделал, Егор?.. Зачем?!

– Я… Я… Я… – Егор стал хватать губами воздух. – Квас докажет, что это не я!

– К нему в больницу сегодня полицейские приходили. Он сказал им, что это ты избил…

В груди больно сжалось сердце. Егор впервые в жизни почувствовал его: вот оно – дрожит и неистово колотится, будто хочет выскочить и броситься наутек, навсегда оставив тело своего ненадежного хозяина.

– Маришка, я могу всё объяснить!

– Прощай…


Егор бросился вниз, он буквально падал, перемахивая через две-три ступени: сейчас следовало самому разыскать участкового. Пускай снова допрашивают Кваса! Только при Егоре! И Маргазова! Историка тоже нужно притащить! Он нормальный мужик, он докажет, что Квас гнал, как ололо! А Егор этому дебилу только помочь хотел!

Внизу что-то зашумело, будто прорвало речную дамбу. Егор свесился с перил, вглядываясь в проем между лестничными маршами. Виднелась блестящая, колышущаяся рябью поверхность. Она приближалась, вода наполняла подъезд с неимоверной скоростью. Нифига себе! Авария?! Трубы, что ли, прорвало?

Егор спустился еще на этаж и остановился. Снова свис, всматриваясь. Пугал вид поднимавшейся воды – бордовый, тягуче густой, непрозрачный.

Кровь, – догадался Егор. – Снова глюки. Снова, мать их, глюки!

А что, если?.. – Егор отчаянно ощерился и стал ждать.

Кровь хлынула на ступени, накрыв кроссы. Егор не шевельнулся – сейчас всё исчезнет! Вынырнет какой-нибудь хмырь и попросит замочить Маринку, а потом исчезнет!.. – Егор победоносно сплюнул в кровавую муть, вихрившуюся мелкими бурунчиками на неспокойной замусоренной окурками поверхности.

Кровью захлестнуло уже по грудь. Егор поднял руки и почувствовал, как тело неприятно покачивается под тугими и мощными струями подводного течения, будто желавшими утащить его в свой темный омут. Сейчас Егор между пятым и четвертым этажами, это ж какая там глубина до дна?..

Кровавый напор усилился, забурлил то здесь, то там, вздыбливаясь фонтанчиками, игриво поглаживавшими колени оцепеневшего Соснина.

Первый удар волны, добравшейся уже до задранного носа, отрезвил Егора, заставил его закашляться.

Захлебнулся! Натурально! По-настоящему! Если он продолжит торчать так и дальше, то просто утонет!

Ужас и бурный поток погнали Егора обратно, наверх. Замелькали коробки дверей чужих квартир. Егор на ходу обернулся, поймав взглядом то, как под кровавой толщей скрываются блеснувшие медью цифры. «27». Это же квартира Маринки! Всё кончено! Утонула!!!

Егор заорал страшным нечеловеческим криком.

Мокрые кроссовки предательски скользили. Егор срывался и падал на очередном повороте лестничной площадки, с головой бултыхался в кровавый бассейн, выныривал и, кое-как нащупав перила, тянул изнеможденное тело наверх; силы стремительно покидали его.

Вертикальная металлическая лестница и открытый люк на крышу возникли вдруг, как чудесное спасение! Единственное спасение!..


Участковый Крыгин торчал перед накрытым телом Соснина.

Из-под окровавленной простыни виднелись ноги Егора; в стоптанных ноунейм кроссах они покоились на сером щербатом асфальте тротуара как-то обыденно и совсем нестрашно. А покрытое с головой тело разбившегося парня находилось прямиком в центре громадной лужи, которая сейчас, по стечению обстоятельств, превратилась в жуткий кровосборник. Но перемещать труп Крыгин до окончания формальных процедур права не имел.

Рядом крутился высокий и худой, как смерть, пес с седым топорщившимся загривком. Он то и дело прикладывался языком к луже, но Крыгин шикал на него, отгоняя оборзевшую скотину, совершенно бессердечную и глухую к свершившемуся человеческому горю.

– Ну, пшёл! – замахивался Крыгин, и пес на время отступал, но уходить насовсем не собирался.

Стоявший рядом старший по дому – мелкий старикашка в майке-алкоголичке и больших очках, спущенных на нос, вздохнул. Крыгин вспомнил, что прервал опрос, когда отвлекся на псину.

– Так говорите, видели всё «от и до»?

– От и до, – с готовностью закивал старший, обрадовавшись, что про него наконец вспомнили. Он задрал голову и ткнул на крышу девятиэтажки. – Во-о-н оттуда он выскочил… И руками так… – старший по дому как смог изобразил гребки, – поплыл-поплыл будто. Как по воде! А сам – вниз пикирует, значится… А я обмер весь и гляжу! А он падает и грести все равно продолжает. Махает-махает! До самой земли грёб… И всё потом… Приземлился…

– И больше не шевелился? На асфальте?

– Парнишка-то? Не, не двинулся даже, – замотал головой старший и вздохнул, будто извиняясь за Егора. – Молча всё. Как шмякнулся – головой в лужу, ногами туда вот – так и замер. Мамки с колясками завизжали на детской площадке, я им крикнул, чтобы не подходили сюда. Они по домам разбежались.

Участковый невесело вздохнул. Старший кивнул и тоже за компанию вздохнул. Выдержав паузу вежливой скорби, он откашлялся:

– Паренек не из этого дома. Он сюда к девчушке приходил. К Мариночке. Григ ее фамилия. Из очень приличной семьи девочка. Двадцать седьмая квартира. А он – не наш.

– Да знаю, что не ваш, – вздохнул участковый. – С Сосниным мы хорошо знакомы… Были… На исправление шел парень. Жаль. Очень жаль.

Звенящий в ушах визг заставил Крыгина пригнуться. Старик-собеседник и вовсе козлом подскочил на месте, взбрыкнул тощими ногами в трико. Крыгин резво обернулся.

– Нельзя! – завопил он и бросился к воющей Марине, ничком лежащей на Егоре, спрятанном от этого, уже чужого для него мира, окрасившейся алым простыней. – Не положено!

Крыгин подхватил Марину под руки, бесцеремонно рванул на себя; она тут же обмякла тряпичной куклой.

– Губы побелели! Без сознания! – сообщил он растерявшемуся старшему. – Тащи быстро нашатырь!

– Не держу…

– Хоть что-нибудь тащи! – гаркнул Крыгин. – Мать твою! Сейчас еще одна загнется!


Испуганный старик убежал. Дрожащей рукой Крыгин снял фуражку, оттер пот; ухо словило хлюпанье.

Снова этот пес у лужи – вернулся и лакает кровь, да так жадно! Будто несчастный паренек только и ждал, чтобы принести себя в жертву! Будто жил лишь для того, чтобы утолить жажду какой-то безродной шавки! Которая даже не представляет, насколько всё сейчас плохо и неправильно! Насколько извращено и отторгаемо живой душой!

Они… эти птенцы… – У Крыгина выступили крупные слезы. – Они ж… по всем законам этого мира… должны были опериться и быть счастливы… Должны… просто обязаны были прожить долгую, непростую, но прекрасную жизнь! Вдвоем! Прожить! Обязательно! А не вот так!.. На прокорм псам!!!

Крыгин вскочил:

– А, ну, сука, фу, сказал! Или пристрелю! – он метнул в дворнягу здоровый камень. – Не приближайся к пацану, он и так намучился!

Пес дернул бежать. Крыгин торопливо оттер блестевшие глаза краем рукава и обернулся к бесчувственной Марине. Девушки на месте не оказалось.

– Господи!.. – всем телом вздрогнул полицейский, прикоснулся к кобуре зачем-то проверяя табельный пистолет.

Крыгин перекрестился, хотя всегда считал себя атеистом.

## Глава 2. Голоса. Страдания не должны прекращаться

Нет страшней того чёрта, которого видишь только ты


Кочанов боялся. Но Егор был спокоен и светел: даже смерть не слишком жадно пожирала его, теперь уже вечную, молодость. Казалось, что друг просто ради хохмы забрался в корыто простенького гроба и вот сейчас подпрыгнет, усядется, свесив ноги, и засмеется, хитро поглядывая на Сашку.

Одет-то как по-дурацки… Пиджачок, рубашечка. Галстук еще этот у него идиотский! Директор овощебазы на минималках. Егорыч!.. Ты чё это? Совсем охренел умирать?..

У Кочанова по щеке скатилась щекочущая слеза. Хорошо, что тут многие плачут. Ну, кроме дебилов из Егорычевской школы. Для них тусовка в прощальном зале – это такой аттракцион “Похорони одноклассника”. Хотя, как лучший друг, Сашка знал, что у Соснина в классе ни с кем не было особого коннекта. Зато с Сашкой он был…

Они как сцепились с Егором за домом из-за рогатки, так после вместе и держались. Саня на три года старше, и тогда он здорово напихал нахальному шестилетке по пузу и “фанере”. Хотя драку закончили, потому что проигрывавший Егор вдруг заорал, пошел вперед “мельницей” и, удачно попав кулачком, тут же расквасил Сашке нос. Бились до первой крови, поэтому тут же прекратили. А на следующий день уже на крови (да, снова на крови) поклялись друг другу в вечной дружбе. И больше никогда не дрались. Никогда.

– Ой, Егорушка! – завопила мать покойника, и Сашка тут же опустил глаза.

Невыносимо видеть почерневшее лицо тёть Нади. К ней подошел сожитель. Ему будто стыдно за нее. Егор говорил, что Женёк – чморь. Оно и видно: кажется, даже не расстроился, что пасынок умер. Может, даже рад…

У Сашки до хрустнувшей боли сжались челюсти. Зачем вообще в прощальные залы впускать тех, кому всё равно? Это нужно запретить! Запретить здесь любое безразличие!

Орущая тёть Надя пауком вцепилась в край гроба, и Сашка боялся, что она сейчас вывалит Егора на кафель. Как безголовую куриную тушку.

Кочанов решил, что на кладбище он не поедет. Закапывать друга? – Ну, уж нет! Егор для него навсегда останется здесь, на земле, а не под ней.

Сашка подождал, пока полусумасшедшую от горя мать оттащат на кресла для “провожавших”, чтобы ваткой с удушающим нашатырем попытаться на время заткнуть ее фонтанировавшее горе.

Кочанов робко приблизился к мертвецу. Нужно было прощаться и валить. Начальник в СТОшке отпустил на час, не больше. Ему похер кто там сдох, когда коробка у “Патрика” до сих пор в разборе, а недовольный клиент их контору уже неделю фаллосами обкладывает, так и сказал.

Сердце предательски зашлось, и ком, тягучий и болезненно-громадный, подступил к самому горлу – вот и всё, Егорыч. Кочанов несмело прикоснулся к покоящейся восковой ладони друга, прикрывавшей другую, будто Соснин всем своим видом показывал, что хранил там какую-то большую тайну.

– Прощай…

Егор открыл мутные отсутствующие глаза. Они смотрели сквозь Кочанова: безразлично, неузнавающе, холодно; прожигая нестерпимой пустотой и противоестественностью. Сашка дернулся, сильно подавшись назад, да так, что случайно двинул локтем по ребрам какого-то охнувшего Соснинского одноклассника.

Школота, что потупее, не удержалась, загыгыкала. Кочанов молча развернулся, оттолкнул сморщившегося от боли пацана и почти выбежал из-под давящего пресса торжества монументальности мертвого над эфирной зыбкостью живого.

На крыльце зала прощаний дымил Костя-Смартфон. Сашка хотел прошмыгнуть мимо, но Смарт его уже заметил.

– Вот так вот, брат, – тускло констатировал дядька Егора, вместо приветствия.

– Да уж, – согласился Сашка.

Смарт приглашающе махнул рукой с сигаретой – потрындим о том о сем, но Кочанов мотнул головой:

– Отпросился. Вместо обеда. Не могу. Штрафанут.

Смарт понимающе кивнул:

– Скотины буржуйские… Ничего человеческого.

Костя затушил бычок, сплюнул под ноги и ушел в зал.

Сашка в последний раз коротко взглянул на видневшийся отсюда кусочек гроба на мраморном основании с кляксами пошлых умирающих гвоздик: лежит, Егорыч? Лежит… А куда он теперь денется?..


Костя отыскал глазами сестру: Надя, с красными, будто надорванными, белками глаз, не мигая полулежала в кресле. Ее взгляд был прикован к матовому лицу Егора.

Снова истерила, – догадался Костя. – Снова откачивали.

Вот, может, поэтому у него нет и не будет семьи. Не нужно умирать вместе со своим мертвецом. Родители их с Надькой ушли рано, как-то кучно получилось, успело отболеть, поэтому Костя не боялся будущего, каким бы оно хреновым ни грезилось. Вместе с крышкой гроба Смарта просто схлопнется его крохотная вселенная. Как крышка чехла. Хлоп! И всё…

Надька всегда говорила, что он равнодушный. Да и поебать… Будто сеструха не равнодушная! Притащила Женька́ на хату, положила в кровать под бочок: слушай сыночек, как мамашка по загнувшемуся на зоне папашке скорбит! Может, племяш именно из-за этого на учет мусорской загремел? Ведь нормально же двигался пацан! Костя ему даже мозги пару раз вправлял, на правах дядьки, когда тот повадился левые мобилы к нему в каморку таскать. Прислушался пацан: с девчонкой задружил. Красиво задружил: розы-мимозы, селфи-шмелфи, по кафешкам целовались, он жениться даже собрался сразу после армии…

– Вот так вот, брат, – снова невольно вырвалось у Смарта. – Не фартануло.

Подошел Женёк. Своей этой шаркающей походочкой, будто в штаны наложил. Видел себя жиганом, хотя по природе своей таксист обыкновенный, из тех, которые “я за баранкой чисто для души”.

– Щас малого закопаем, пойду – наведу шуму, – вальяжно процедил он, не переставая лапать глазами сгрудившийся у колонны табунчик кобылок из класса Егора. Типичная мразь. – Разборки у меня тут с одними нарисовались…

Смарт безучастно кивнул: балаболу балаболово.

– Я считаю, что из-за девахи этой своей Егор того… тапки скинул… Точнее, по ее прихоти, или как там правильней выразиться… Короче, Маринка его на слабо взяла, чтобы он с крыши дернул… Ну, типа, доведение до этого… ну, самоубийства… намеренного.

– Не нашлась девочка?

– Нет, конечно. Родичи ее где-нибудь на съемной хате затарили, чтобы я не выловил. Но ты же меня знаешь! Я ж бультерьер! Если схватил – отпущу только с мясом. Так что, прячь – не прячь.

Женёк вальяжно приземлился на кресло, совершенно позабыв о том, где и зачем он находится; потянул за руку и Смарта:

– Падай.

Костя не стал сопротивляться, присел, не выпуская из вида окаменевшее лицо сестры; пускай побудет одна, если что, он рядом.

– Я уже пересёкся с папанькой. Такой пухлый дядя. Бородатый, как козёл. Вроде как ученый какой-то. Бездарь, в общем. Только книжки свои читает.

– О чем базарили?

– О бизнесе, – надменно процедил Женёк и осклабился. – Я ему сразу предложил деловое предложение: он мне бабосики, а я делаю так, что Надька шум не поднимает. И пускай они свою дочку на хату обратно тащат. А чё? Все равно Егора не воскресишь уже.

– А ты уверен, что Марина эта вообще при делах?

– Конечно, – таинственно хмыкнул Женёк. – На записи с домофона все доказательства! Хоть жопой жуй!

– Какие? – заинтересовался Костя.

– Егор на видео есть, а девки нет. Будто ее специально стерли!

– В смысле? – недопонял Смарт.

– В коромысле! – передразнил ликующий хахаль. – Девчонка эта на камере домофонной засветилась только когда из школы пришла! И на внутриподъездной камере она есть – там, где в лифт заходит! А дальше – типа, мистика! – скривил харю Женёк, всем своим видом показывая презрение к дешевым уловкам. – Нет ее ни на одном кадре больше! Тогда как же она из хаты выбралась, чтобы пропасть? Тоже следом спрыгнула? – Женёк кивнул на гроб. – Не вариант. Вон, один уже лежит.

Костя чуть не заехал мудаку по челюсти, но сдержался.

– Может переоделась?

– Думаешь, менты тупее тебя?

– А Егор? Светанулся на внутриподъездной камере ?

– Лично не видел, но Надька опознала его, когда в полицию вызвали: бегал, сказала, как шибзданутый по ступенькам. Вниз, вверх. Орал что-то, падал, кувыркался, все ноги расхерачил до крови…

– Совсем один бегал?

– Говорит, совсем.

Костя вздохнул, Женёк остановился, чтобы переждать, и снова затарахтел:

– А я Надьке сразу сказал, что сынок её сторчался. Ну, в каком угаре нужно быть, чтобы бабуське в труселя полезть, Костян? Еще и на меня бросался, обезьяныш. Я его притушил маленько, на хату отвез, чтобы Надька своими глазами посмотрела в каком он виде на районе шараебится. А она обиделась сначала даже. Прикинь? Думала, что его отравили, а я на него гоню! Ага, печенькой отравился, конечно!

– Да, уж… – пробурчал Костя. Было тошно слушать, как этот по сути посторонний хмырь сливает его племяша, его родную кровь… Как там говорят? – О покойниках или хорошо, или ничего, кроме правды. А правдой в Женьковском пиздеже и не пахло. – Значит, думаешь, прячут родичи подружку Егорки нашего? – съехал с неприятной темы Смарт.

– Да сто баллов! Профессор бабла тележку завёз куда следует! Чтобы улики потерли! Вот и вся фентази.

– Странно как-то. Ну, а ты-то что своему учёному хочешь предъявить?

– Имеется идея одна. Я чую! Там что-то такое было… компроматное на хате у подруги, что дочка эта профессорская на “малолетку”, как пить дать, у меня заедет! Жека-бультерьер всё разнюхает, а потом компромат – в Следственный комитет, Бастрыкину. Если, конечно, папанька не выкупит. По ночному праздничному тарифу. А может на тачку его махну. Я еще думаю.

“Ну, давай, разнюхивай, ушлепок. Только отвали уже, бультерьер, мля. Инвалид мозга”.

– Слушай, а ведь Егор в тот день и к тебе заходил? – встрепенулся Женёк.

– Было дело, – смутился Костя. – Забегал после школы, баблишко на “Колу” просил.

– Так он в тот день в школе не был, – впился испытующим взглядом Женёк.

– А я чё знал что ли? Он сказал “в школе”, мне пох, – отсек нахмурившийся Смарт. – В школе, значит, в школе. Это вообще-то твоя обязанность была – проверять, где пацан. Или ты решил только Надьку драть, да домашние пельмени жрать?

– Чё ты, – сразу отстал хмырь.

– Ничё, – поднялся Костя. – Я тебе не профессорская дочка, чтобы мне на хвост падать. Я ментам всё сказал, что знал. У них ко мне вопросов – ноль! Ты единственный доебался!

– Да я чисто для общей картины, – стал оправдываться смутившийся Женёк.

– Да пошел ты со своей картиной в щель!..

В воздухе зашипело. Это голос – переломанный, в каждой интонации, в каждом звуке, будто жертва аварии на высокогорном серпантине – прорывался сквозь мембрану динамика под сводом просторного гулкого зала.

“Уважаемые скорбящие, – глухо и монотонно заскрипел голос. – Если вы желаете присоединиться к покойному, то следуйте за…”, – фраза оборвалась внезапно, оставив после себя звенящую тишину смолкшего, как один, собрания.

Костя перевел ошарашенный взгляд на сестру, та уже впившись в него ненормальным взглядом помешанной, как рыба – пусто и беззвучно – одними губами кричала: “ЭТО ЖЕ ОН!”. Да, Смарт и сам услышал.

Голос, только что смолкший над головами собравшихся, без сомнения принадлежал Егору…


Чья это была дебильная шутка, так и не узнали. На поднявшийся шум в зал выскочила администратор, и стала орать в ответ, что морг тут ни при чем, у них в фонотеке только утвержденные руководством записи траурных мелодий, и проверяйте лучше вашу оскотинившуюся молодежь со своими пранками, и всё в таком духе.

Наде совсем сделалось плохо, и вместо кладбища, ее экстренно увезли на “Скорой”.

После похорон Костя хотел нажраться, но помянул племяша “на сухую” и быстро свалил из кафешки: что-то злое и недоброе сидело на плече и не хотело стряхиваться, как бы Смарт ни пытался затерять свое поджарое тело в толчее вечерней суеты.

Голова раскалывалась от бессмысленного неоправданного ничем отчаяния: неужели тебе так жалко Егора?! Да, несомненно, жалко. Но терзало совсем не то…

Костя отчетливо понимал, что ядром его чувства являлась не горечь утраты, а, напротив, страдание от того, что случившаяся трагедия с племянником, приоткрыла незаметную доселе дверь, за которой стоял гость. Пугающий и непрошеный, наглый и неотвратимый, как сама Смерть. Но он не был Смертью. Тогда кем или чем?! Что могло пугать больше Смерти?!

Боже, что я такое думаю?! Наверное, так и сходят с ума?!

Смарт резко остановился, тут же получил толчок от врезавшегося курьера с громадным синим коробом за спиной, промолчал в ответ на брошенное извинение и стал пристально вглядываться в лица спешащих пешеходов – таких разных, и одинаковых одновременно.

Неужели они ЭТОГО совсем не чувствовали?!

Неужели им не хотелось, как ему, прямо сейчас утонуть и дохлому залечь в самом глубоком омуте под замшелой корягой, чтобы потом покрыться илом и тиной, безвестием, что сможет растворить в вечности, спрятав от так напугавшего его гостя?

Расталкивая пешеходов, Костя, как шальной, рванул по тротуару.

Пускай думают всё, что им влезет. Сейчас, главное, добраться до кухни – все-таки придется нажраться до потери пульса. А утром отпустит. Обязательно отпустит! Потому что после того, как Костя форматнётся, будет тошнить и трясти. Еще башня отвалится, и это хорошо. Такая башня, какая сейчас сидит на плечах, Косте нахрен не нужна. В ней что-то завелось…


…В руках Кости оказался мобильник; он пьяно скорчил мордочку, пытаясь сфокусироваться на айфоне: уже звал всех своих баб на потрахушки?.. Стоп! Бляха-муха! Это же Егоркин девайс! Который он притащил на разблокировку. Сука-а…

Костя заплакал. Не стесняясь, не пытаясь вытирать капавшие на клеенку крохотного кухонного столика слезы. Железяка осталась, а человек уже на минусовом уровне в горизонтальном положении.

Смарт замахнулся, чтобы швырнуть мобильник в открытое, почерневшее от ночного часа, окно. Экран вспыхнул ярким, магнитным, алым.

– Нихэ себе, – удивился Костя, вытер глаза и вгляделся в появившееся изображение.

На экране мельтешили двое – грязная замшелая девка и бородатый урод с культей. Они морщились и смешно уэкали, с трудом сдерживая рвоту.

“Не… ну, правда, щегол, ты свою кильку в говне что ли замочил на месяцок?” – мычал дедок.

– Это что еще за поеботина? – пьяненько хмыкнул Костя и пристроил айфон к пустой бутылке на столе…


… Прятаться лучше всего оказалось под пледом. Он плотно накрывал по всему периметру, поэтому присутствие незваного гостя хоть и просачивалось сквозь ткань, но зато его главные – самые чувствительные и пугающие – вибрации не касались липкой, потной кожи.

Смарт задержал сбивавшееся дыхание, чтобы прислушаться.

Проклятье! Так и есть, стоит! Стоит прямо перед его носом, в кромешном мраке!

Их разделяла лишь ткань пледа. Костя слышал тяжелое, злое сопение. Егор? Почему-то представлялся оживший труп племянника. Тогда зачем он дышал? Чтобы притвориться живым? Выманивает!.. – промелькнула судорожная мысль.

– Егор, если это ты… пожалуйста, уходи к себе… – дрожа шепотом попросил Костя и зажмурился.

Тишина продолжала вибрировать острыми волнами угнетающего сиплого клекота, но ответа не последовало. Зато под шагами неизвестного защелкал пол, скрипнул передвигаемый стул, тонко звякнули ложки, зашелестела сталь поварского ножа.

Смарт завизжал, как жертвенный козел и вынырнув из-под пледа, бросился бежать, намереваясь выскочить во входную дверь. Ударился лицом, обожгло нестерпимой болью. Плевать! Однако на ходу в мыслях вспыхнуло чудовищное: это же не моя квартира! Боже, где я?! Где?!

В очертаниях чужого, резко раздавшегося в стороны, коридора скрывалось что-то узнаваемое, но высокие стены, потолок и пол, пульсировавшие вывернутой наизнанку плотью, скорее походили на громадную кишку или то, что Костя вдруг увидел на экране украденного племянником смартфона – взрыв, превративший живого секунду назад человека в однородную мясную массу…

Коридор показался бесконечным. Костю никто не преследовал, но от того спокойнее не становилось. Ноги то и дело скользили по густой красной субстанции. В легких заканчивался горячий режущий воздух. Наконец Смарт застонал и бессильно плюхнулся на грудь, тяжело поводя боками, как загнанная лошадь.

В воздухе нестерпимо воняло болью.

Он отчетливо это отметил в своей всё еще хмельной, кружившейся голове, хотя оцепеневший от паники мозг был до макушки забит мусором лихорадочных оборванных мыслей. К панике примешалось еще одно пугавшее, неожиданное чувство – хотелось страдать. Непременно страдать так, как это случилось тогда – в спрятанном и запрещенном самому себе же прошлом. Когда ножом по ране – до сладостного исступления; когда кулаком о камень в надежде, что сломан еще один палец; когда жизнь – вакуум, в котором тут же задыхаешься, лишь стоит погрузиться в глубины намеренно стертой памяти… Смарта преследовал не Егор…

– Юлька!!!


…Костя залюбовался: какая же Юлька все-таки у него конфетка. Бирюзовые плавочки любимой съелись упругими, оголившимися булочками, и она это чувствовала. Но ей нравилось знать, что Смарт не сводит с них завороженных, пьяных от страстного вожделения глаз.

– Прекрати пялиться, – кокетливо попросила она, но продолжила красоваться, даже не прикоснувшись к попке.

Она сделала уверенный шаг, в глубину, и плавки вместе с булочками, к досаде Смарта, скрылись под юрким течением протоки.

Сейчас Юлька сделает грациозный взмах руками, оттолкнется и бросит в волны свое идеальное молодое тело, будто выточенное из загорелого мрамора. Потом Смарт замрет, выискивая ее появившуюся над водой головку, где-нибудь там – вдалеке, на течении, и с облегчением выдохнет.

В отличие от Юльки, он совершенно не умел плавать. А она была настоящей наядой, говорила, что вода – ее стихия, здесь она чувствовала свою силу и превосходство даже над Костей. Юльчик хотела как-то научить его держаться на воде, это же так просто, но Смарту было неловко признаваться: он до смерти боялся заходить в воду даже по колено.

С приходом жарких дней они бывали здесь, на берегу дикой не затоптанной Быстрянки как только выдавался удобный случай. Это был их маленький никем не обнаруженный рай… Вдали от бумажных стен в картонных квартирах, скрипящих пружин разбитых любовными баталиями диванов, бдительных соседей и патриархальных родителей, не разделявших идей свободной любви своих двадцатилетних, по уши влюбленных друг в друга, чад, переполненных гормонами и большим-пребольшим чувством, которое некоторые пошляки пытались засунуть в шаблон, который они называли любовью. Но Костя и Юлька в шаблон не помещались, и отказывались признаваться друг другу в любви. Потому что между ними искрило нечто большее, так они договорились.

– Если тебя не станет, то я умру в ту же секунду. Упаду и больше никогда не поднимусь, – жмурилась от удовольствия, целуя его лицо она. – А ты?

– А я… Я вспыхну, сгорю, и стану печальным пеплом Костей! И меня разнесет ветром прямо над Быстрянкой.

– Вау! У тебя круче. Ну, ладно. Да будет так! – она притянула Костю за шею, приглашая лечь рядом в травяное ложе…

…Юлька нырнула, как профессиональный пловец, даже Смарта, оставшегося ждать на прибрежных камнях, не забрызгала.

Река только чужаку кажется степенной и безопасной. Но внутри нее бушует скрытая сила, мощные течения разгоняются в ее чреве из-за резкого перепада глубин. Недаром Быстрянка, норовистая река, холодная, зато кристально чистая, честная.

А вон и Юлька появилась! Головка крохотная, болтается поплавочком. Как же он ее любит… нет, не любит, а гораздо больше – он ей искрит!

Над волнами засигналила ее рука-спичка. Отсюда с берега Юлька казалась совсем игрушечной.

– Куколка моя!.. – разулыбался Костя.

Он замахал ей в ответ:

– Эге-гей!

Кажется, она тоже что-то прокричала.

– Не слышу! – сложив ладони рупором, заорал счастливый Смарт.

– По… м… ги!..

Костя обомлел – послышалось?

– То…ну!.. Помо… ги…

Костя видел как ее голову всё чаще захлестывает с верхом, как бьет она руками по волнам, будто пытаясь выбраться из воды, как из тягучего болотного клейстера.

Обессилившую Юлю начало сносить вниз по течению, туда, где на излучине река сужалась практически вдвое. Костя побежал, сопровождая. Он видел ее отчаянные рывки, но верил – Юлька выберется, она же настоящая русалка! Тем более сейчас ей оставалось проплыть всего-то пять-шесть метров.

– Греби! Греби! – приказал Костя. – В мою сторону! Энергичнее! Сносит!

– Судорога! – крикнула в ответ Юля и сморщилась, показывая всю палитру терзавшей ее боли. Она не договорила, течение потянуло за собой, и коварная волна впечатала русую головку в торчавший из воды драконьим зубом кусок скалы. Костя видел, как сразу же остекленели Юлькины глаза, замер – еще миг и она отключится!

– Держись, Юлька!

Девушка лишь чудом зацепилась задрожавшими от болевого шока пальцами за склизкий выступ своего невольного палача, повернулась. Костя ужаснулся – она глубоко рассекла кожу над бровью, рассечение змеилось куда-то к уху, глаз мгновенно ослеп – его залило липкой кровью. Юлька дрожала – то ли от холода, то ли от сакрального ужаса перед Старухой, вдруг промелькнувшей перед ее глазами.

– Голова сильно кружится!.. – лишь сипло выкрикнула она и впилась умоляющим взглядом в Костю. – Костик, меня сейчас смоет!..

Смарт рванул в воду, она обожгла кожу и сжала грудь давящим обручем боли. Стало тяжело вдыхать, совсем невозможно, будто заткнули пробкой. Костя схватился за горло, засипел. Застучало в висках, пульсирующий, почти мистический ужас, обуял сознание, и Смарт, сам того не желая, выскочил на берег, пуча на слабеющую любимую шальные глаза. Обернулся, ища спасения. Но разве это не он искал самое глухое и уединенное место на десятки километров вокруг?.. Вот, получил – рядом ни души!

– Вернись! – закричала Юля, перехватываясь пальцами, заскользившими по вылизанной течением поверхности камня. – Здесь не глубоко, всего по шею! Я ухвачусь за тебя!

Костя сделал шаг, поскользнулся, плюхнулся, тут же погрузившись по шею, волна ударила в нос, Смарт захлебнулся, дернулся; как кузнечик, оттолкнулся – вывалился задом на берег. Отполз и виновато затих, тяжело переводя шумное дыхание.

– Трус! Ну, пожалуйста!.. Ради меня!.. Предатель! Костенька!

Смарт будто в помешательстве замотал головой – нет, нет, нет, он… не может!..

Потеряв сознание, Юля закатила глаза и упала лицом в красную воду. Ее пальцы разжались. Течение тут же подхватило будто невесомое тело, а бурлившие на узкой излучине волны бережно накрыли добычу прозрачным саваном.

Смарт – как в лихорадке, трясущийся всем телом, осторожно, будто боясь, что кто-нибудь разгадает его подлость, подвывая, задом попятился к старенькому “Марку”, припаркованному на поляне…

… Костя задрожал. Какое же ни с чем не сравнимое мучение – через столько лет вспомнить тот день.

– Почему у тебя не хватило смелости даже на то, чтобы рассказать о том, что я утонула? – неожиданно под ухом Смарта зазвенел яростью давно позабытый голос. – Или о том, что ты был в тот день рядом со мной! Меня ведь до сих пор ждут! До сих пор надеются, что я вернусь! Мразь! Как ты смеешь еще дышать?!

Смарт, весь сгорбившись, не смея поднять головы, крупно затрясся от переполнявших грудь рыданий.

– Посмотри на меня! – потребовал голос. – Посмотри, как сгнило и разлезлось мое тело! Как раки выели мои глаза и губы! Отгрызли нос! Смотри, трус!!! – гремел негодованием голос. – Смотри, что ты наделал, дерьма кусок!

– П-п-п-прости… – Смарт крепко-крепко зажмурился, обхватив голову обеими руками, и замотал головой. – П-п-прости!..


… Тугой луч мощного фонарика уперся в мокрый взопревший затылок.

– Тут Костя-Смартфон. … Через дверь, наверное. … Разбил! Она ж у нас стеклянная все-таки. … Да, сигналка сработала. … Щас узнаю.

Охранник наклонился над дрожавшим, совершенно нагим телом, исполосованным длинными извилистыми порезами:

– Костян, слышишь? Ты зачем в ТЦ забрался? Дверь зачем разбил? Вон порезался весь.

Руки сжали уши еще сильнее, голова Смарта провалилась куда-то под грудь.

– Это Гена-охранник, Костян. Слышь, алё, братан?

Охранник недовольно крякнул, отстал и, перехватив мобильник, вернулся к разговору:

– Не отвечает. … Просто лежит молча и трясется. … Нет, ничего не украл. Он только по коридору шарился, тут всё в его крови… Да точно, Игорь Саныч, он голый совсем. Изрезался… Куда ему прятать-то? В жопу что ли? Может он хотел просто в свою мастерскую попасть? Он мобилки чинит. … Да я понимаю, что не просто!… Просто что с ним делать, он наглухо молчит? … Принял, вызываю…

Гена-охранник закинул телефон в нагрудный карман формы и присел на корточки, подсвечивая фонарем глубокие порезы на Косте:

– Эге, да тут не менты, тут больничка поскорее нужна. Будем звонить.

– П-п-прости… – выдавил Смарт и снова зарылся с головой в себя, будто найденный в траве ёж.

– Бывает, – вздохнул Гена. – Ты полежи. Щас какую-нибудь тряпку найду, накроем тебя. А то совсем маньяк.


– Ольга Андреевна, я могу Вам чем-нибудь еще помочь?

– Нет… – мотнула головой Ольга. – Ты и так молодец, Зоенька. Мариночка должна гордиться такой подругой.

– Марина обязательно найдется! Вот увидите! Сегодня иду в девятнадцатую школу, расклею объявления. У нас там тоже друзья.

– Спасибо, моя девочка, спасибо. Ты тоже, пожалуйста, береги себя, – тускло улыбнулась Ольга и закрыла входную дверь.

– Кто это? – весь сжавшийся Эдуард сидел за столом и нервно щелкал ногтем по золоченому ободку опустевшей рюмки.

– Зоя Пущина приходила.

– А-а-а, Зоечка. Что она говорит?

– Говорит, что хватит тебе уже к бутылке прикладываться.

– Я просто нервничаю!

– А я не нервничаю!?

– Не знаю! Вон ходишь себе спокойная, будто ничего не произошло!

– А Вы не забываетесь, Эдуард Валентинович?!

Ольга села напротив мужа, придвинула красивую покатую бутылку с бренди на свой край стола, сняла очки, помассировала веки и пытливо всмотрелась в некрасивое бородатое лицо мужа.

– О чем вы беседовали с отчимом погибшего мальчика? Я с лоджии видела, он к тебе вчера подходил во дворе.

– Ни о чем, – заерзал на стуле Эдуард.

– Ложь! Он знает, где пасынок спрятал тело?! Говори, не молчи, я всё выдержу!

– Что ты такое несешь?! Марина жива! – перекосило Эдуарда. – Да и вообще, кто бы нам рассказывал такие вещи?!

– Тогда что ему от нас нужно?!

– Он думает, что это Мариша заставила парня спрыгнуть. А мы ее теперь от всех прячем.

– Он что, сумасшедший?! – задохнулась Ольга. – Его пасынок!.. Этот малолетний ходячий криминал!.. Сначала зверски искалечил паренька! Потом напал на Клавдию Ефимовну! На Заурбека! Разнес весь подъезд! В этом всем тоже наша Мариночка виновата?!

– Оля, пожалуйста! Не кричи! У меня сейчас лопнет голова! Это же не моя версия!

– Если он явится еще раз, не смей открывать рта! Слышишь? А лучше!.. – Ольга, демонстрируя, пихнула мягким кулаком воздух. – Дай ему в рожу!

– Там такой, что сам кому хочешь даст… – приуныл Эдуард.

– А я всегда знала, что ты трус! Самый натуральный трус! У тебя дочь единственная пропала, а ты сидишь тут, наклюкиваешься! Ждешь чего-то, в то время, как Зоя!.. Ничем не обязанная нам девчонка уже оббежала “Холодные ключи” вдоль и поперек! Она даже в “Клестах” на остановках объявления расклеить успела!

– Молодец, Зоя!.. – уязвлено опустил глаза муж. – Может ей от этого легче. Только всё это бирюльки.

– А вдруг Марина ждет нашей помощи?! В эту самую секунду! – заорала Ольга, продолжая сверлить взглядом увальня-мужа. – Вдруг этот мальчишка – не мальчишка вовсе, а сексуальный маньяк?! Запер ее где-то, а сам с крыши свалился?! Случайно! Ты об этом не подумал?

– Подумал! И что с того? Полиция работает. Я звоню в отделение каждый день!

– Не надорвись! – Ольга замолчала, ее губы скривились о омерзения. – Мешок ты, Эдик, все-таки. Импотент натуральный, по всем статьям!

Побуревший Эдуард вдруг гулко шибанул волосатым кулаком по столешнице, выпуская, так и просившегося наружу, демона:

– “Тюфяк, мешок, импотент”! – начал перечислять задетый за живое Эдуард. – Кем я еще сегодня был? А ты сразу пидарасом назови, не стесняйся! Чего мелочиться?!

Ольга даже не вздрогнула:

– Ну, давай еще начнем сквернословить ко всему прочему!

– А и давай! – кривляясь, ехидно заулыбался Эдуард. – Пиз…

– Ну? – задергалось лицо Ольги. – Ну! Продолжай! Ты же у нас мужик! Ох, какой сразу мужик!

Эдуард весь трясся, ему была непривычна новая для него роль бунтаря. Он ежился и топорщился, будто примеряя ее, одновременно сгорая от неловкости и наслаждения неизведанным чувством вседозволенности.

Ольга обожгла мужа уничижающим взглядом, откупорила бренди и сделала долгий глоток прямо из горлышка, поперхнулась, но выдержала, поймала недоуменно-брезгливый взгляд мужа.

– Что уставился?! Материться, как сапожники научились. Теперь будем учиться пить! Ты уже практикуешь, а я, вот, приобщаюсь!

– Может еще налево пойдем?

– Девочки – налево, мальчики – направо! – захохотала Ольга, довольная удачным каламбуром.

Пунцовый Эдуард вскочил с места, но нелепейшим образом зацепился объемным брюшком за край столешницы, отчего пуговица на растянутой, как по глобусу, рубашке тут же отстрелилась. Она юлой закрутилась по лакированной поверхности дубового стола, бегая между хохочущей Ольгой и и выпиравшим животом Эдуарда.

– Сука! Сука! Сука! – не сдержался взбешенный Эдуард.

– Прекрасно! – картинно, будто на театральной сцене, зааплодировала Ольга. – Да Вы, Эдуард Валентинович, сегодня просто в стахановском угаре!

Губы ее задрожали и не в силах больше сопротивляться, она выхватила полупустой блистер, выдавила на ладонь сразу три крохотные таблетки.

– Оля! – испугался Эдуард, и попытался выбить их.

– Это успокоительное, дурак, – злобно осадила супруга и горстью закинула таблетки в рот. – Неужели, ты думаешь, я смогла бы прожить без этого хоть минуту?! Я-то в отличие от некоторых за воротник не закладываю!

Отходчивый Эдуард виновато опустил глаза, потоптался, и, решившись, сделал первый шаг навстречу к жене.

– Даже не вздумай, – холодно предупредила Ольга. – Ты мне категорически противен после своих этих скабрезных откровений!

Она взглянула на большие напольные часы “под антиквариат”.

– Куда-то торопишься? – ревниво зыркнул Эдуард.

– В школу.

– Зачем тебе?

– Затем! Марина – не иголка! Я буду беседовать со всеми, кто в тот день пересекался с Егором! Он мог проговориться насчет нее.

– Оленька, делом занимаются профессионалы! – примиряющимся тоном попытался снять напряжение Эдуард. – Мы можем только помешать!

– Ну, конечно, дорогой! Как только я начну лазать по всем подвалам и чердакам в поисках своего ребенка, полиция тут же впадет в ступор!

– Какие подвалы? О чем ты вообще говоришь, Оля?! Это небезопасно!

– А я тебя и не зову присоединяться. Систематизируешь шишки, или какой ерундой вы так увлеченно занимаетесь в своем лесном институте, вот и продолжай их систематизировать! Не буду отрывать тебя от великих научных открытий.

– Какая же ты мерзкая, когда пытаешься уколоть! – снова помрачнел Эдуард. – Не хотел снова начинать, но… Хуже деревенской бабы в базарный день, честное слово!

– А знаешь почему ты не торопишься? – Ольга выдержала сокрушительную паузу, дождавшись пока муж растерянно пожмет плечами. – Потому что как вбил когда-то в свою чугунную голову, что Маришка – от Кривовича, так и продолжаешь в это тихонечко верить!

Признание произвело на Эдуарда ошеломляющее действие: он буквально подлетел к опешившей Ольге. Его взгляд, прямой и, вдруг жестокий и кровожадный, говорил сам за себя: Эдуард Григ в эту секунду был готов на многое… даже на убийство… Но Ольга с достоинством выдержала взгляд.

– И?.. Это так? От Кривовича?! – сипло, тяжело дыша, выдавил Эдуард.

– Не знаю…

– Что?! – взвизгнул разъяренный мужчина, так, что зазвенел один из хрустальных фужеров в серванте.

– Не ори на меня! – грозно приказала Ольга.

Она обошла фигуру онемевшего униженного мужа и вышла из гостиной, оставив его наедине с этим зловещим и таинственным “Не знаю”.


Школьный историк не соглашался на приватную встречу, зазывая Ольгу в учительскую. Она понимала: Маргазов чувствовал себя в чужой тарелке, вдруг оказавшись в самом центре странной и трагичной истории. А такие встречи – с глазу на глаз – могли стать благодатной почвой для всяческих пересудов среди его коллег. Но Ольга была настроена решительно. Поэтому пришлось подгадывать время и караулить Маргазова на школьном крыльце.

– Николай Валерьевич!

Маргазов вздрогнул и нехотя остановился, Ольга понимала: он давно ее заметил и лишь делал вид, что не признал.

– День добрый, Ольга Андреевна, – он скользнул невольным взглядом голодного холостяка по ее груди и лишь после поднял смущенные глаза. – Только поскорее, я тороплюсь.

– Как скажете. Говорят, что мальчик… Которого избил Егор… Соснин…

– Это непроверенная информация, – сразу прервал Маргазов, не желая даже начинать про Квасцова. – Непроверенная, что именно Соснин избил, – поправился историк.

– К-как же? – растерялась Ольга. – Квасцов же показания дал.

– Квасцов находится в психиатрическом диспансере, Ольга Андреевна. Вы понимаете, что он там не из-за сломанных ног. Давайте подождем его возвращения. Делать какие-то однозначные выводы слишком рано.

– А лично Вы?.. Что думаете? Вы же рядом были! И с Сосниным, и с Квасцовым!

– Лично я не видел страха у Квасцова. Напротив, он не раз благодарил Соснина за участие и помощь.

– А может Соснин его просто запугал?

– Всё возможно, но я не оперативник, а Егор, – Маргазов искренне вздохнул, – к сожалению погиб… Узнать не у кого.

Маргазов замолчал. Вдруг, опомнившись, даже прихватил Ольгу за руку:

– Простите, что сразу не осведомился о судьбе Мариночки… Что говорит полиция? Удалось хоть за что-нибудь зацепиться?

– Нет… Ничего, – замотала головой Ольга. – Старший по дому видел какую-то девчушку возле тела Егора. Они с участковым даже подумали, что это Мариночка, но… В общем версия не подтвердилась, там одежду другую описывали, да и вообще… дочь из квартиры не выходила. В полиции разводят руками – пока ни одной зацепки. Будто Мариши никогда не было. Вы понимаете как это чудовищно?! – задрожали губы Ольги.

Собеседники остановились. Ольга достала носовой платок, промакнула уголки накрашенных глаз. Маргазову стало неловко, его что-то терзало, но он будто никак не решался.

– Чудовищно – это не то слово, – наконец доверительно сообщил историк, наклонившись к Ольге и понизив голос до предельно возможного. – У меня просто мурашки по телу от всего происходящего. У нас тут одиннадцатый “А”… Не знаю даже сказать, чтобы Вы не подумали чего…

– Да говорите же!

– Все ученики, кто пришел попрощаться с Егором, как один утверждают, что слышали его голос в прощальном зале. Чертовщина какая-то! Чистой воды!

– Вы что верите в мистику? Вы же современный учитель, Николай Валерьевич!

– А Вы – директор художественной школы, Ольга Андреевна! И что? Неужели Вам в голову залетают только материалистические мысли?

– Конечно, – уверенно кивнула Ольга. – Исключительно!

– А вот мне уже нет… – поежился Маргазов.

– Что значит “уже”?

– Вы не представляете в каком состоянии я встретил Квасцова! Там… – загадочно указал кивком куда-то в сторону Маргазов. – Это же не подвергается никакому научному или логичному объяснению! Представляете, он шевелил сломанными ногами, совершенно не чувствуя дискомфорта! Я – взрослый мужчина – и то, чуть сознание не потерял от всего этого дикого зрелища!

– А Егор?

– А что Егор? Он кажется рядом стоял. Успокаивал Квасцова.

– То есть, его ничего не смущало?

– Я не помню, если честно. Признаюсь, пребывал в таком шоковом состоянии, будто это мне кости переломали!

– Ну вот видите! Разве это не подозрительно?! Мальчишка!.. А сохранял такую исключительную стойкость духа! Это возможно лишь в одном случае! – Если увечья Квасцова – его рук дело!

– Ну, прекратите, Ольга Андреевна! Он же не мясник с большой дороги! Да и как это могло сказаться на фокусах, которые вытворял Квасцов?

– Скажите, а Соснин, он был всё время рядом с вами до самого приезда “Скорой”?

– Нет, ушел. Не захотел пересекаться с полицией из-за прежних проблем, как он выразился.

– Сбежал! Еще одно доказательство! Значит, точно это он избил Квасцова!

– Не знаю, не знаю. Пока мы ждали “Скорую”, Квасцов рассказал мне, как на него напали бездомные. Там было много бреда, но это и понятно – переносить такую чудовищную боль без наркоза!

– А где на него напали, указал место?

– Он упоминал, что это произошло в районе бывшего городка строителей Электрозавода. В уцелевшем бараке.

– Вы знаете, где он?

– Полиция уже всё там прочесала: ни вещей, ни грабителей. И Марину Вы там не найдете, если Вы об этом.

– Я всё равно пойду! Перепроверю лично! Возможно, Егор и этот пострадавший Квасцов вообще могли оказаться заодно! Поэтому Вы их вдвоем и застали!

– Даже если они были заодно, то при чем здесь Марина?

– Барак мог являться точкой сборов банды Соснина! А все эти байки про грабителей – для отвода глаз! Егор целое утро охотился за Мариночкой, есть масса показаний свидетелей! А после его смерти она бесследно исчезла! Возможно, я смогу найти в бараке хоть что-то, принадлежащее дочери! Поймите, я не могу не пойти туда, Николай Валерьевич! – на глазах Ольги выступили слезы, она часто-часто заморгала, сгоняя их с ресниц.

– А я чувствую, что с Мариночкой всё в порядке! – заторопился Маргазов. – Возможно она тяжело перенесла утрату, и не хочет ни с кем общаться. Все-таки между молодыми людьми были чувства, как ни крути. Мне кажется, Вашу дочь укрывает одна из преданных подруг. И тут ищи-не ищи, Вам не выдадут тайну, пока этого не захочет сама Мариночка!

Ольга обнадежено закивала и всхлипнула. Маргазов неуклюже прижал ее голову к своей груди:

– Ну-ну, не плачьте. Если хотите, я могу сопроводить Вас к заброшенному бараку, покажу, где он. Мне все равно по пути. Да и вообще… Это место – магнит для маргиналов, Вам одной там точно делать нечего.


Бомжиха появилась за их спинами, будто спустилась с закопченного потолка на паутине, дав возможность незваным гостям пройти подальше вглубь темной комнатенки, все так же заваленной мусорными пакетами с догнивающим содержимым.

Полицейский рейд не сильно изменил обстановку, комнатенка не вызывала у проверявших никаких подозрений – типичная брошенная лёжка бичей. Наверняка кишащая вшами и гонореей. Ни крови, ни фарша, о котором так яростно живописал подросток со сломанными ногами. Бомжарню на всякий случай заскотчили полосатой лентой, больше для отпугивания молодняка, и на этом про заброшку забыли, в связи с ее бесперспективностью на предмет каких-либо реальных улик.

– Эй, сучка! – позвал неожиданный прокуренный сип, и Ольга громко вскрикнула. Не удержался и охнувший Маргазов.

Бомжиха за их спинами упала плечом на косяк, довольная произведенным эффектом:

– Есть сиги?

– Что?.. – опешила Ольга, пребывавшая в тревожно-возбужденном тумане после случившегося испуга.

– Мы не курим, – вместо нее извинился Маргазов, напряженно изучая внезапную девушку.

– А что Вы тут делаете?.. – не удержалась Ольга.

– Я-то? Я тут живу, вообще-то. А вот что ты тут, овца, потеряла?

– Мы ищем дочь! Точнее, ищу я, а Валерий Николаевич мне помогает.

– Ого, целый Валерий Николаевич! – как-то неприятно засмеялась незнакомка, так, что у Маргазова прошел по спине холодок. “Сейчас выйдет какой-нибудь хрен с ломом и наебнёт обоих за двести рублей одной бумажкой. Вот смерть-то дурацкая будет. На Дарвинскую премию потянет”, – поёжился он.

– Не наебнёт, – успокоила бомжиха.

Маргазов вытаращил глаза, Ольга заметила реакцию спутника, перевела на него непонимающий взгляд, но продолжила, обращаясь к молодой бродяжке:

– Может Вы видели?.. Дочь моя пропала. – Ольга вытащила сложенную вдвое самодельную листовку, распечатанную на домашнем принтере, и протянула бомжихе. – Я бы заплатила! За любую информацию. Очень хорошо бы заплатила!

– Ну, откуда тут может… – начал было не до конца пришедший в себя историк, но бомжиха безапелляционно его перебила: – Конечно видела.

– Нехорошо наживаться на чужом горе! – вступился Маргазов, предчувствуя банальный развод. – Наверняка она просто хочет подзаработать! – объяснил он Ольге, и без особой надежды громко позвал в гулкую темноту барака: – Марина! Марина, ты нас слышишь?!

Бомжиха заржала, подождала, пока Маргазов успокоится, подошла к завалившейся набок видавшей виды советской радиоле и поставила ее на шаткие ножки. Повернула шайбу, будто настраивая нужную частоту. Наконец динамик перестал шуметь, поймав относительную тишину.

Оставшись довольной, девица повернулась к Ольге:

– Слушай сюда, овца. Внимательно только слушай. Два раза повторять не буду.

Эфир как по команде затрещал и будто с усилием выплюнул бесцветный звук: “Ма-а-а-а-а”, потом подумал и выплюнул звук еще раз: “Ма-а-а…”.

– Узнаешь? – хмыкнула бомжиха. – “Ма-Ма”, – будто передразнивая, позвала она, неумело копируя слабый голосок Марины.

Ольга часто-часто закивала, ну, конечно, она узнала!

– Так! – разволновался Маргазов. – Или мы обращаемся в полицию, или Вы немедленно сообщаете, где девочка!

Экспрессивность гостя всерьез разозлила хозяйку барака. Она резво метнула в его сторону измятую жестяную банку из-под краски, переполненную окурками. Банка с щелчком врезалась о голову Маргазова. Пепел рассыпался по груди и плечам историка, испачкав пиджак. Маргазов ойкнул и схватился за ушибленный лоб.

– Ну, уж, нет! – взвился он. – Я это так не оставлю!

– Да остановитесь Вы уже! – психанула Ольга.

– Или платите, или уходите, – совершенно спокойно продолжила бомжиха, будто не было никакой банки и здоровой шишки на лбу гостя.

– За что платить?! – снова не удержался Маргазов. – Где девочка? Сначала показывайте!

– Ну, не хочешь, как хочешь, муфлон, – подвела итог несговорчивая девушка и развернулась, всем своим видом демонстрируя желание покинуть гостей. На ее волосах сверкнула заколка.

– Это же Маришкина! Заколка дочкина! – вскрикнула Ольга и покачнулась. Лишь благодаря реакции Маргазова, она смогла удержаться на подкосившихся ногах.

– Наконец-то, – хмыкнула девица. – Заметила, овца слепошарая. Ну, что, платим?

– Платим! – с жаром кивнула Ольга. – Сколько нужно, девушка?!

– Хочу твой телефон, кобыла.

Будто не слыша оскорблений, осчастливленная успехом переговоров, Ольга без раздумий протянула айфон. Бомжиха с видимым интересом схватила его и стала вертеть в руках:

– Чё тут, как тут? Чё не работает? – в нервном азарте, как обманутый ребенок, засуетилась она, безуспешно пытаясь совладать с сенсорами и кнопками аппарата. – Наебать меня решила, сучка?!

– Что Вы себе позволяете?!– нахмурился Маргазов. Если бы не уязвимое положение Ольги, он бы давно вызвал наряд полиции – пускай разбираются откуда у этой чучундры украшение пропавшего ребенка?

– А вот раз не знаешь откуда, так стой тихо и клюв в тряпочку засунь, очкар! – сверкнула глазами на историка бомжишка.

Маргазов натурально закашлялся от очередной неожиданной и пугающей оплеухи. Если в первый раз он еще мог списать комментарии странной помойной идиотки на совпадение, то сейчас… сейчас эта стерва смотрела так, будто копалась в его мозгах, как в своём кармане… Ольга перевела на замершего Маргазова непонимающий взгляд.

– Вам плохо, Николай Валерьевич?

– Не знаю…

– Хочу фильм снимать, – емко обозначила свои требования бомжиха и протянула айфон Ольге. – Как тут?

– Прямо сейчас? – опешила Ольга. – Фильм?

– А чё?

– Да нет, ничего…

Ольга включила камеру, передала телефон бомжихе:

– Вот. Там на красную нажмете, и снимайте на здоровье…

– Заткнись, сама знаю! – отфутболила странная бродяжка, и с азартом поймала в видоискатель смартфона Ольгу и будто пришибленного Маргазова. Не сводя взгляда с экрана, она махнула рукой: – Теперь трахайтесь! Снимаю! Начали!

– Нет, ну, это за пределами моего терпения! – взорвался Маргазов и сделал решительный шаг к бомжихе, намереваясь отобрать у нее смартфон.

“Больно!!!” – на предельных децибелах взвыл голоском Марины динамик “Урала-112”.

Ольга завизжала и схватилась за уши. Маргазов затряс оглохшей головой – он почувствовал, как звук будто раскаленный гвоздь через уши прошил мозг и ушел жжением куда-то в шейный позвонок. В голове не успокаивался противный тончайший, как игла, писк. Маргазов провел пальцем по мочке, на пальце осталась кровь.

Ольгу перекосило, будто на самом деле больно было ей, а не закричавшей дочери. Она побледнела и крепко схватила Маргазова за обе руки; болезненно морщась, заглянула в его потрясенные глаза:

– Делайте, что она говорит!.. Я разрешаю!

– Я… Я не могу! – покраснел Маргазов. – Ее могу вот так! По команде!.. Я ж не собака!..

– Ты ей еще возле школы все сиськи засмотрел! – укоряюще пожурила бомжиха. – А сам не можешь! Ипантент что ли, гы-гы-гы?

Маргазова бросило в жар:

– Этого не может быть… Какой сюр!..

– Меньше пиздим, больше делаем, – приказала бомжиха. – Или девчонку щас завалят. Слышишь, кобыла? А, овца?! Ну, пощекочи своему дяде яйки, чё учить что ли?!

Ольга наклонилась к уху Маргазова, зашептала срывающимся голосом:

– Вы помните про недавнюю беседу? Про чертовщину и всё такое?

Маргазов бросил на Ольгу деланно недоуменный взгляд.

– Теперь я тоже во всё верю… – продолжила Ольга, будто стараясь баюкающими интонациями не спугнуть готового сбежать напарника. – Николай Валерьевич, пожалуйста, не бросайте меня! И ей не перечьте. Это был голос Мариночки! И заколка ее! Вне всякого сомнения! Нужно обязательно выполнить все требования ненормальной. Я понимаю, что не Афродита, но, пожалуйста, абстрагируйтесь…

– Ольга Андреевна!.. – разволновался Маргазов, зашептал в ответ. – Вы просто великолепны!.. И если бы не… принуждение это! И Ваш брак!.. Вы думаете, я бы тут ломался?! Но она нас еще и снимает!.. Ну, это… это физиология!.. Понимаете? Я не могу по щелчку пальца!..

– Мариночке очень больно, – вклинилась бомжиха, но на этот раз ручку радиолы крутить не стала.

Ольга крепко схватилась за ремень на брюках Маргазова и горячо убеждающе зашипела:

– Я всё сделаю сама. Я – ради дочери. А Вы… Вы можете думать, что ради спасения человеческой жизни! Плевать на камеру. В конце концов мы взрослые люди. Вы же не ходите по улице и не порицаете людей, снимающихся в порнофильмах?

– Н-нет… Я их вообще никого не знаю.

– Ну, вот! И нас никто не узнает. А я, так вообще, художник! Я даже натурщицей в молодости подрабатывала!.. Ну, пожалуйста, Николай Валерьевич! Расслабьтесь. Ради спасения ребенка! – появились истерические нотки в голосе Ольги. – Или я Вас… заставлю!..

– Ну, если только… – задохнулся Маргазов, – ради спасения Мариночки…

Звякнула расстегнутая пряжка. Не в силах превозмочь невыносимое чувство стыда, историк закрыл глаза.

## Глава 3. Григ. Дихлофосный трип

Сброшенный в пропасть, какое-то время думает, что он летит…


Школьный коридор гудел, как раскуроченная пасека.

Завидев Элеонору, школьники приветствовали завуча настороженно. Мерцали экраны смартфонов, которые тут же надежно прикрывались от любопытного взора живым щитом переплетенных рук, ног, тел…

“Боже, эти дети мелькают перед глазами, будто на сломанной карусели!, – ужаснулась Спорышева. – Ну, что? Успели спрятать? Вот и хорошо, вот и не доставайте, черт вас всех подери!..” – негодовала завуч, продираясь сквозь колыхавшийся хаос будто сошедших с ума школьников.

– Здрасьть, Эленорсильевна!.. Драсьте, Эленора Васильнна!

– Здравствуйте! Михайлов, не задирай Юрцеву… Добрый день! Здравствуйте, девочки!..

За спиной Элеоноры снова вспыхивали экранчики, слышались приглушенные возгласы, смешки, а то и несдержанный гогот. Нервное возбуждение витало в каждом квадратном кубе школьной рекреации, переполненной детьми, окунувшимися в общую тайну.

– Это какая-то катастрофа, – обреченно шептала Спорышева.

Она была бессильна, однако продолжала делать вид, что все еще контролирует этот ералаш. А что оставалось? Попробуй-ка разом заставить всех учащихся расстаться с мобильниками! Тут же начнутся препирательства, в духе: “Вы не имеете права!” или любимого: “Дома забыл”. И так будет с каждым вторым индивидуумом. А их в школе больше тысячи! И все, практически все, сейчас пялятся на одно и то же!.. Ей ли не знать?

Благо, педсостав еще среагировал: оперативно изолировали крыло начальных классов и в принудительном порядке изъяли телефоны у малышни! Собрали перепуганных родителей, проинструктировали… распустили по домам, к радости детворы… Но учебный процесс-то уже нарушен! Родители – “на ушах”!

А что делать вот с этими оболтусами постарше? Таких уже в шеренгу не выстроишь. Тут тактика требуется, а не тирания.

– Поклонов, с подоконника спрыгнул! … А ничего! Будешь оговариваться – в следующий раз придешь в школу с отцом!

Ну, и как у таких телефоны отбирать?.. Господи! Ну, Маргазов! Ну, дебил!.. Хоть всю школу на паузу теперь ставь!

– Ребята, дайте пройти! Не толпитесь перед учительской! Знаю, что английский! Вот и стойте рядом со своим кабинетом, а не подпирайте двери!

Спорышева протиснулась в учительскую. За столом, тесно упершись плечами, торчали физик и физрук. С заговорщицкими полуулыбками они бодались головами, склонившись над экраном мобильного, утонувшего в большой ладони физрука Вадима.

– И вы туда же, – с негодованием выдохнула Элеонора. – Лучше бы помогли навести порядок! Девушки наши там грудью на амбразуры ложатся, чтобы остановить этот ужас, а вы на чужие титьки пялитесь! Тьфу! Даже обидно! Дома недодают что ли?

– Да ладно тебе, Норочка, – отмахнулся Вадим, большой и симпатичный. – Такое уже не остановить.

– Цепная реакция, – подтвердил физик Клюквин. – Тем более, мы не на грудь, а на Валерьича смотрим.

– Докатились Вы, конечно, Юрий Аркадьевич, – грустно покачала головой Спорышева под заливистый смех физрука. – До опасной черты докатились.

– Я не то хотел… – проблеял опростоволосившийся Клюквин.

– Не, ну, Маргазов, конечно, отжег! На такое грех не глянуть! – из чувства солидарности поддержал его физрук, хотя смеяться не перестал.

– Он работу потерял, а не отжег! Вместе с совестью и стажем! Из Департамента образования уже к нам собираются! Теперь иметь нас будут… почище, чем!.. Кхм…

– Что? Опять проверка? – сделал страшные глаза Клюквин. – Заколебали! До полуночи снова торчать!

– Благодарите Маргазова, товарищи-педагоги! И выключите вы уже эту свою пошлятину!

– Мы же без звука… – отшутился физрук, но Клюквин благоразумно отошел от товарища, делая вид, что непотребности с участием коллег его больше не интересуют.

– Выключите, сказала, и живо в коридор! – рявкнула Элеонора нетерпеливо. – Дежурьте, пока перемена, чтобы никто эту гадость смотреть не мог! И из туалетов самых умных повышибайте! Вадим, займись, ты это умеешь. А то понабилось там, наверное, как “зайцев” в товарный вагон!

Мужчины подчинились, вышли, оставив Элеонору в опустевшем кабинете. Она взглянула на часы – еще четыре минуты оборону держать. Целая вечность! Ну, Маргазов! Ну, Квасцов! Вот как?!


– Вот как Квас смог развести Морга на такой видос, а, пацаны?!

Мальчишки лишь пожали плечами. Какая им разница? Главное, контент годный! На зашкварном канале Кваса историк пердолил какую-то тетюндию. Ничего не видно: одеждой завесились, и темнота. Но всё равно! Это же в реале, а не на студии, там, за донаты! Их Морг – звезда Ютуба! Имба имбовая!

– А просмотров видали сколько?!

– Уже около двухсот тыщ!

– А тетку кто-нибудь знает?

– Жена, походу.

– Даун? Морг один! У него только матушка старая, и всё. Даже собаки нет.

– Ну, значит, подруженция.

Дверь охнула от пинка и резко распахнулась, ввалился Вазелин. С физруком дерзко не потокаешь, он мужик четкий, разборок с предками не боится, может и мобилу сломать, если записать попытаешься.

Вазелин схватил свисток на шнурке и громко свистнул. Оглохли все, включая довольного эффектом физрука.

– Запор, молодые люди? – зыркнул Вазелин по рукам, прячущим мобильники. – Быстро сдрыснули из туалета, если не в процессе декакации. И чтобы закончили мне тут эти свои сходки. Вы чё, голого мужика не видели?

– Вы о чем, Вадим Кириллович?

– О том самом! Думаете, я не знаю, что вы там палите всей школой? Хватит уже Маргазова унижать. Вы же сами говорили, что его уважаете!

– А чё, если смотрим, то не уважаем сразу?

– А что, нет, Мальков? Ну, давай, доставай карандаш свой, сфотаю, вечером посмеемся всем педсоставом.

– А чё сразу карандаш?! – под звенящий хохот смутился покрасневший, в тон узбекскому помидору, мальчишка, маленький, как пичуга, – под стать фамилии.

– Заканчиваем, ребята, – уже без официоза попросил физрук. – Историка и так уволят. Так что печали не добавляйте. Вы, кстати, не в курсе, кто его подставил? Ну, не Квасцов же эту байду вывалил в интернеты? Он вроде ещё в больнице.

– Мог и Квас, – авторитетно заявил Конопля – паренек с выбритым виском. – Отложенная публикация называется. Квас в “психе” лежит, а ролики, уже загруженные на серваке, по расписанию публикуются. Непонятно только, как ему удалось фильтр с цензурой обойти?

– Чего? – непонимающе уставился Вазелин. – Коноплин, ты же знаешь, я ваш этот компашный язык не андэрстэнд.

– Модеры такой контент не пропускают, – попытался объяснить другой. – Сразу в бан улетишь. А тут всё норм.

– А-а-а!.. Норм, говоришь, – все равно ничего не понял Вазелин.

Прозвенел звонок – разговор окончен, учащиеся бросились из туалета. Вазелин тоскливо посмотрел им вслед, почесал затылок:

– Бан-жбан-норм. Лучше бы подтягиваться нормально учились.


Обрубыш, будто никогда не умирал: примостившись на подножке, подпирал спиной дверь новехонького апельсинового “Танка”. В его громадной руке, грязной, будто от копоти, как воробышек, лежал смартфон. Обрубыш участливо покряхтывал, не сводя насмешливого взгляда с экрана.

Подошел Эдуард, перехватил пузатый пакет с продуктами, недобро взглянул на старика:

– Это моя машина, – предупредил он бомжа.

– Повезло, братан, – похвалил Обрубыш, не отрываясь от сеанса.

– Тут вообще-то стоянка гипермаркета, люди автомобили свои паркуют. Хотите сидеть – вон скамейки имеются.

Бомж отмахнулся, не желая покидать насиженное место.

– Мне ехать надо, – чуть струхнув, объяснил Григ. – Вы заблокировали мой автомобиль. Освободите проход, или охрану позову.

Бездомный поднял на него мутные от выпитого за сегодня глаза и, кряхтя, поднялся на ноги. Попёр, приставив рогами ко лбу указательные пальцы:

– Му-у-у!!!

Эдуард вздрогнул и попятился, не готовый к театральной импровизации непредсказуемого товарища, которому едва доставал до плеча своей редеющей макушкой. Бич ощерился черным беззубым зевом, небрежно шлепнул дорогим телефоном по блестевшему новеньким лаком капоту “Танка” и, покачиваясь, побрел куда-то в сторону гипермаркета.

– Телефон! – вскинулся Эдуард и схватил аппарат.

Что за странный чудила? Сам бомж бомжом, и разбрасывается топовыми моделями. Точно такую же Эдуард подарил несколько месяцев назад Ольге…

То, что происходило на экране смартфона, заставило Грига мгновенно выкинуть из головы придурковатого старикана. Секунд двадцать Эдуард, как идиот, просто пялился на незамысловатое действо спаривания двух особей, не в силах оторвать недопонимающий взгляд от женской особи… Как так могло получиться, что баба, которую покрывал сутулый престарелый очкарик, слабо бликовавший белизной незагорелой кожи во мраке неосвещенного помещения, была поразительно похожа на его Ольгу? Так невероятно похожа, что Эдуарду даже начало казаться, что это она и была!..

Бабенка амплитудно подмахивала задом с механическим рвением и тупым безразличием, будто опытная проститутка на последнем клиенте в смене. Ее подрастянувшиеся груди – “срисованные” вместе с родинками с бюста супруги! – болтались и иногда литаврами, со шлепком, наталкивались друг на друга.

Эдуард осмотрелся, но бомж будто испарился.

Где этот старый черт раздобыл телефон? Украл?! У кого? Разберемся! – решил он. – Но с этим позже!

Взволнованный Эдуард спрятал чужой мобильник во внутренний карман пиджака и трясущимися руками набрал номер жены. Карман завибрировал: получалось, что оставленный айфон все-таки принадлежал Ольге.

– Вот же ж сучье отродье! – со стоном выдавил новоявленный рогоносец.

Эдуард с грохотом швырнул пакет на асфальт, сочно звякнуло стекло, по черному парковочному прямоугольнику, разогретому майским солнцем, растеклась лужица – ароматно-пьянящая, дубового колера.

Эдуард торопливо оттолкнул носком туфли брошенные продукты, открыл водительскую дверь, поймал осуждающий взгляд азиата в форме сотрудника гипермаркета, кивнул ему:

– Там только коньяк харамный разбился. Остальное всё упаковано. Забирай… те… в счет компенсации.


Ольга успела закрыться в ванной комнате. Эдуард слышал, как она перебирает мелочевку в органайзере, и злобно ухмылялся, прекрасно зная, что ножницы она не найдет – буквально вчера он так удачно поленился вернуть их на место.

– Открой, – приказал он и сильно дернул ручку двери. Крепление не выдержало, и латунная рукоятка осталась в сжатых, побелевших от напряжения пальцах. Эдуард попытался приладить ее, но, безуспешно провозившись с минуту, отбросил в сторону. Теперь выцарапывать неверную жену оказалось не так просто. – Открой, тварь! – приказал мужчина.

– Нет, – отказалась Ольга, голосом, приглушенным плотным дверным полотном, отделявшим ее от разъяренного рогоносца. – Я сделала это…

Не дослушав, Эдуард в бессильной ярости шибанул пухлым кулаком по двери.

– …Ради Мариночки, – продолжил срывающийся голос, – но ты ничего не поймешь и не примешь.

– Конечно, не приму! – злобно ощерился Эдуард. – С кем ты трахалась?

– Прошу, не вмешивай этого человека, я сама попросила его об этой услуге… об этом акте, – тут же поправилась она.

– Я тебя убью! И его… как только разыщу! – заорал Эдуард. – А ты – мразь! Ты – хуже мрази! Хуже шлюхи! Подстилка!

Послышались рыдания, зашумела вода из включенного крана – Ольга не хотела, чтобы муж слышал, как ей больно.

– Где Мариночка?! Где моя дочь, если ты сказала, что сделала это ради нее?

– Меня обманули!

– Ах-ха-ха!!! – лающе зашелся Эдуард в недобром хохоте. – Отодрать отодрали, а ириской угостить забыли?!

Он снова набросился на дверь, но та хоть и ходила ходуном, но не поддавалась: все-таки перед ней “плясал” запустивший себя пузан, а не какой-нибудь жилистый молотобоец с буграми каменных мышц.

– Мы разводимся! – послышался будто чужой голос Ольги. – Пожалуйста, дай мне выйти и я уеду к маме! Мне ничего не нужно, квартира останется за тобой и Мариночкой!

– Даже так?! – взорвался Эдуард. – Ну нет уж! Никуда ты отсюда уже не уйдешь!

Через минуту он сидел на корточках и узким овощным ножом расковыривал дыру на месте оторванной дверной ручки.

Ольга заволновалась, в ее тоне скользнула тень обреченности:

– Эд, прекрати! Мы цивилизованные, адекватные люди!..

– По статистике, каждое восьмое убийство совершается в порыве ревности, – холодно отметил Эдуард, не прекращая работать лезвием. Кусочки спрессованного картона засыпали пол, налипли на измятые черные брюки одуревшего от ярости мужчины.

Когда отверстие расширилось до размеров дверного глазка, Эдуард заглянул в ванную комнату: Ольга пряталась за стеной. Он точно знал это: слышал ее напряженное, сдерживаемое шумное дыхание.

– Страшно? – остался доволен Эдуард. – А говорила, тюфяк.

– Я буду защищаться, – предупредила Ольга.

– Имеешь полное право.

Глаз Эдуарда исчез, и вместо него в отверстии появился носик дозатора, раздалось шипение, одновременно с ним крохотное помещение мгновенно наполнилось туманом от распыляемой аэрозоли.

Ольга закашлялась до рвотных спазмов.

– Животное!.. – сквозь кашель сипло прокричала она и рванула с крючка полотенце. Торопясь, смочила его край, полностью обмотала лицо.

– Выходи, или как таракан тут сдохнешь! – заколошматил ногами по двери с той стороны бесновавшийся рогоносец.

Ольга ничего не ответила. Воздух вокруг нее стал настолько концентрированно-ядовитым, что начал проникать и под защиту. Маска из полотенца была лишь временной мерой. Ольга снова закашлялась: до одури, до головокружения; что было сил, прижала полотенце к лицу, затаила дыхание.

Носик дозатора опять показался в отверстии, зашипел безжалостной змеей: ш-ш-ш-ш-шшш!

Ольга подползла к шипевшей дыре и буквально наощупь с силой прихлопнула ее ладонью, выталкивая сопло баллончика прочь.

– Ах ты, стерва! – глухо из-за преграды заорал уязвленный ее находчивостью Эдуард.

В следующую секунду ладонь Ольги обожгла резкая электрическая боль. Она громко вскрикнула: ладонь была в крови, а в ее центре – прямо на перекрестии линий ума и сердца – алела тонкая, но глубокая, почти насквозь!, ножевая рана.

В отверстии двери – туда-обратно, туда-обратно – запрыгал острый окровавленный кончик хищного лезвия.

– Вот так ты с ним ЭТО делала?.. – исступленно визжал невидимый муж, весь превратившись в непристойный акт. – Вот так? – продолжал он орать, неистово насилуя острой полоской заточенной стали ножа быстро расползавшуюся под напором щель.

У Ольги обильно побежали слюни, будто у борзой, загнанной старым умелым зайцем. Ее вырвало прямо в полотенце, после – на пол; на шашечки кафеля полетело то, что осталось от утреннего круассана.

Зловещий неугомонный носик распылителя выплюнул новую струю. Ольга отшатнулась, закачалась и рухнула без сознания, опрокинувшись спиной в скользкую, мокрую ванну. Маска из полотенца сползла ей на шею…


… Эдуард вынес бесчувственную Ольгу в спальню, где уже предварительно были настежь распахнуты все окна.

Остальная квартира погрузилась в сонно-паралитическую кому. С потолка то и дело валились “засыпавшие” насекомые, обманутые магнетическим зовом электрического света, призывно лучившегося из смертельной квартиры номер двадцать семь.

Эдуард плотно закупорил дверь спальни, основательно подоткнул щели сорванным с кровати покрывалом и вернулся к лежавшей на своей стороне Ольге.

“Что ты наделал? – пронеслось в разуме. – Ты же свою жену убил!”.

– Убил… Жену… Женоубийца… – будто попробовал на язык слово-клеймо трясущийся и жалкий мужичонка, явившийся на смену испарившемуся рогоносцу: яростному и опасному.

Эдуард присел на колени, прямо на прикроватной мягкой ворсистой дорожке, наклонился над безмятежным, будто спящим, лицом Ольги и заскулил. Как койот. Теперь его жизнь разделилась на Жизнь и Убийство. И этого уже нельзя было исправить.

Будто страшась разбудить, он почти невесомо прикоснулся к щеке супруги. Показалось ли ему, или это было так, но кожа Ольги продолжала сохранять живую упругость и цвет. Хотя цвет… Говорят, что погибшие от химического отравления имеют очень здоровый и пышущий вид – “наливные” щеки, красные “звездочки” разорвавшихся сосудиков. Может быть, это оно?

Как же от Ольги воняло дихлофосом! Эдуарду казалось, что ее тело, впитавшее яд, теперь медленно отравляло воздух, предоставляя покойнице последнюю возможность добраться до своего обидчика.

“Это ты правильно придумала, – похвалил Эдуард. – Так мне и надо… Сдохну, вот и хорошо!..”.

Он обошел кровать и, не разуваясь, прямо в костюме пристроился рядом с женой, прижавшись к ней спиной.

Через несколько секунд дыхание Грига сделалось ровным и глубоким: невыносимые душевные муки вычерпали колодец его сил до самого дна. Эдуард громоподобно захрапел, он глубоко спал.


Ночью Эда разбудил звук: удар… или хлопок? Он подскочил на кровати и резко сел, спустив ноги на пол: шкаф напротив медленно плыл к двери. Эдуард мотнул тяжелой, будто хмельной головой, взглянул снова: шкаф переместился обратно, в свой привычный угол.

Место Ольги пустовало, дверь в спальню была приоткрыта, покрывало на полу откинуто в сторону. Григ сорвался с места.

Ольга нашлась на кухне – копалась в домашней аптечке. Ее болезненный, измученный вид до глубины души ужаснул Эдуарда: эти иссиня-черные, набрякшие блямбы под глазами, пожелтевшая кожа, красные, будто залитые перцовкой, глаза с взрывами кровоизлияний, расплывавшихся по склере. Она выглядела страшнее покойницы!

Заметив мужа, Ольга сжалась и схватилась за первую подвернувшуюся вещь – небольшой молоток для отбивания. Замахнулась, дрожа всем телом. Следы размазанной по лицу туши превратили ее лицо в маску печального уличного арлекина.

– Лучше не приближайся!.. – с отчаянной решимостью прошептала она. – Я ударю!

Эдуард видел: действительно, ударит.

– Жива! – с благодарностью заголосил он и бросился в ноги к зарыдавшей в голос Ольге.


Утром Ольга застала Эдуарда возле ванной комнаты: он обложился инструментами и задумчиво вертел в руках новый дверной комплект.

Приветствуя жену, Эд смущенно пояснил:

– Хотел починить, пока спишь…

– Брось, ты всё равно не умеешь, – разрешила Ольга.

Обрадованный Эдуард стряхнул с себя инструменты:

– Ты голодна?

– Очень…

Эдуард вскочил:

– Завтрак уже на столе!

Он ввел ее в гостиную, бережно поддерживая под руку и всё заглядывая в ее осунувшееся, будто перекосившееся после отравления, лицо.

На столе, предусмотрительно покрытом нарядной скатертью, в большой вазе красовался свежий букет белых роз. Возле вазы, на круглом блюде, приличной горкой возвышались фаршированные блинчики.

– Твои любимые! С творогом и манго! А эти – с грибочками и фаршем!

– Сам, что ли, готовил? – удивилась Ольга, усаживаясь на заботливо подставленный стул.

– Заказал, – виновато признался Эдуард.

– А вот это правильно, – похвалила она. – А то получилось бы как с замком.

– Ну, Лёлик… – попросил о пощаде Эдуард. – Наливочки? – он с готовностью потянулся за графином.

– Наливай наливочки, – одобряюще махнула Ольга слабой рукой. – Буду выводить токсины народными методами.

Эд бросился исполнять желание, наполнив два бокала “с горкой”.

– Ты и себя, смотрю, не забыл?

– Ну, так… – смутился Эд.

– Конечно-конечно! Давай отметим! Ведь не каждый день собираешься убивать жену.

У Эдуарда задрожал подбородок, он отставил наливку и грохнулся перед Ольгой на колени.

– Это было помутнение! Я должен был тебя выслушать!.. Но ревность!.. Ее же невозможно контролировать!

– А сейчас? – испытующе взглянула жена.

– Я пытаюсь!..

Эдуард поднялся, робко начал:

– А ты… ты расскажешь, что это было?.. Зачем ты… – он не решался произнести страшные, неприятные, неприличные слова вслух, которые только вчера с такой легкостью выплевывал, будто из заклинившего пулемета.

Ольга молчала, пауза затягивалась, Эдуард решил сдаться:

– Ты говорила, что пыталась спасти Маришку… Это… правда? – зашел он с другого бока и, без разрешения, торопясь, опережая ее признание, влил в глотку полный бокал наливки, крякнул, ощутив ее уносящейся теплым паровозиком вниз – к самым-самым пяткам.

– Да, это так. Пыталась спасти, – благосклонно проигнорировала Ольга жадность мужа к алкоголю. – Но меня обманули… Одна очень странная дама… У нее оказалась заколка нашей дочери.

Эдуард выпучил испуганные глаза, но промолчал, ожидая объяснений.

– Она откуда-то знала, что Мариша исчезла. Пообещала рассказать.

Ольга испытующе вгляделась в страдающее лицо Эдуарда.

– Продолжай, – разрешил он, мучительно пытаясь не взорваться от нового, уже накатывавшего вала закипавшей внутри ревности.

– Эта женщина заставила нас с… – запнулась Ольга, – с этим товарищем вступить в связь, в обмен на информацию. Но… как только всё закончилось, она пропала!

Эдуард вцепился в свои волосы, неистово рванул, будто в измене Ольги была их неопровержимая вина.

– С тобой был учитель?.. С которым ты встречалась по поводу Марины, да? Просто ответь!

– Учитель, – опустила глаза Ольга. – Но это был вынужденный физический контакт. Я тебе не изменяла…

Эд закрыл лицо ладонями и затих. Ольга пригубила наливку из своего бокала, промокнула губы салфеткой и положила руку на плечо мужа:

– Ты должен знать кое-что еще.

– Еще?! – ужаснулся Эдуард.

– Марина действительно родилась от Кривовича, – не стала медлить супруга. – Как ты и подозревал.

Эдуарду показалось, что Ольга специально так изощренно издевается над ним. Наверное, она хотела, чтобы у него просто не осталось выбора, как схватить ее сейчас за горло и жать, пока не хрустнут хрящи, чтобы наконец заткнуть эту бесовскую, иерихонскую трубу чудовищных и злых откровений, в один миг уничтоживших весь мир, в котором он жил до этой самой секунды. Теперь ему негде жить!

– Ну, почему?.. – сипло застонал Эдуард. – Почему ты глумишься надо мной?! Будто мстишь! Будто надеясь, что я не прикоснусь к тебе после того, как хотел убить…

– Прости, – искренне попросила Ольга. – Для меня это очень важно. Или ты услышишь это сейчас, или не услышал бы никогда. Если тебе станет легче: и эта моя связь оказалась без взаимности – Кривович просто изнасиловал меня за день до нашей с тобой свадьбы.

– Что?! – вскинулся Эдуард. – Что ты сказала?! – вдруг без стеснения заорал он во все горло.

– Кривович рассчитывал на то, что я буду молчать. Кому нужна невеста, переспавшая с лучшим другом накануне регистрации, даже против своей воли, верно? – Ольга невесело усмехнулась. – Эд, я не знала, что забеременею именно от него. Считала, что у нас с тобой в медовый месяц было намного больше шансов… Да, я обманула. Но лишь потому, что очень сильно тебя люблю…

Эдуард вскочил, не в силах бороться с накатывающими волнами чувства полного и безграничного отчаяния. Казалось, что в затылке образовалась щель, в которую беспардонно просунули острие лома, и теперь раскалывают его голову пополам, вместе с последней надеждой еще хоть что-то исправить…

А ведь неделю назад у него была крепкая семья, дочь-красавица, жена-умница, дачка на берегу водохранилища, кредитный, здоровенный, полноприводный “китаец” и тайная мечта о смерти Рогова от инфаркта, чтобы возглавить институтскую лабораторию вместо него, не дожидаясь, пока этот плешивый черт сам не додумается о заслуженном отдыхе…

И что Эдуард имеет сейчас?! Да ничего! Это его имеют! И если так продолжится, то он сдохнет гораздо раньше семидесятилетнего Рогова…

Эдуард выбежал из-за стола.


Ольга нашла мужа в спальне. Эдуард лежал на боку, нелепо поджав колени к большому шарообразному животу, и, как мог, обхватывал их руками. Он плакал будто ребенок: обиженно, громко, всхлипывая, не таясь.

Ольга встала перед ним, молча скинула халат, оставшись совершенно нагой. Схватилась за ремень на брюках мужа, вытянула: одним рывком, нетерпеливо и безапелляционно. Бросила на простыню перед лицом Эдуарда.

– Свяжи меня, – приказала она. – Уничтожь! Унизь!

– Зачем?.. – всхлипнул Эдуард, однако в его глазах уже запылал огонь внезапно овладевшей им похоти.

– Потому что ты должен наказать меня! Думаешь, я не знаю, как ты этого хочешь?!

Возбуждение разлилось одновременно с закипавшим гневом. Эдуарду вдруг страстно захотелось покрыть эту распутную самку, эту роковую пиковую даму, будто демонстрируя, что в его партии – в партии Грига!, сколько ни бросай на нее валетов, но лишь он один здесь – Туз! И лишь он придавит сверху, лишь над ним в этой срамной колоде не будет никого!

Ни-ко-го!!!

Эдуард утробно зарычал и нарочито грубо завалил Ольгу на живот. Резко заведя ее руки за спину, стянул их ремнем на уровне сведенных вместе локтей. Взобрался сверху, не сводя яростного взгляда с ее большого призывно откляченного зада.

– А-а-а!.. – заорала Ольга, то ли от долгожданной тягучей неги, то ли от боли, выкручивавшей суставы в локтях.


Утро нового дня Эдуард встретил уже ближе к обеду. Что они творили?! Что творили?..

Ольга еще спала. Он решил не тревожить сон любимой женщины, до краев наполненной его маскулинной энергией. Воспоминания о пролетевшей ночи отпустили пульс в галоп. Эдуард блаженно зажмурился: как же давно он не был так приятно опустошен… Лет десять?..

В дверь позвонили. Эдуард вздрогнул. Из спальни высунулась взъерошенная простоволосая голова заспанной Ольги.

– Кто там? Может быть, что-нибудь про Мариночку?

Эдуард почувствовал, как сердце вновь сжимает тисками. Теперь любое упоминание о Марине – будто удар битой.

Марина Кривович. Не Григ, нет! Именно Кривович!

Получается, он недаром всю жизнь подозревал, что она ему чужая, улавливая в ее чертах сходство с физиономией так называемого лучшего друга? Так вот почему девчонка так тянулась к малолетнему преступнику, этому своему взбесившемуся Егору?.. И к учебе была неспособна, тоже теперь понятно, почему. Не его семя, не Григовское! Нелепая подделка Кривовича!

Эдуард открыл дверь, строго взглянул на Зою, оказавшуюся на пороге:

– Чего тебе? – вместо приветствия недобро скривился он.

– Здравствуйте, Эдуард Валентинович, – опешив, все же поздоровалась Зоя, со страхом глядя на всклокоченного, обросшего многодневной щетиной отца Марины. Она никогда не видела его в таком состоянии. Кажется, он был пьян. – Вот, зашла узнать насчет Марины. Продвигаются… поиски?

– Продвигаются, – недобрым тоном подтвердил Эдуард.

Он уловил движение, обернулся: это Ольга, почти полностью “выпавшая” из спальни, будила фантазию покатыми обнаженными бедрами: что-то важное, милый? Эд качнул головой: нет, дорогая. Супруга послала воздушный поцелуй и скрылась в комнате.

Эдуард вернулся взглядом к робеющей гостье и совсем уже враждебно уставился на девчушку.

Зоя заметила, что деловой костюм Эдуарда Валентиновича, в котором тот почему-то разгуливал по дому, был неприлично измят и покрыт опилками вперемешку со свежими пятнами, возможно, от еды.

– У Вас всё в порядке? – попыталась смягчить гнетущую паузу Зоя, но вместо ответа Эдуард с силой захлопнул входную дверь, выбросив из недр квартиры плотный тошнотворный смрад. Зоя сморщилась, прикрылась рукавом, невольно закашлялась и испуганно попятилась, не сводя ошарашенного взгляда от мелькавшего дверного глазка – Эдуард следил за ней из квартиры. Девушка бросилась вниз по ступеням.


Зоя боялась ошибиться. А вдруг показалось? Вдруг это был запах из-за давно забытого мусорного ведра?! Наверняка, Эдуард Валентинович не просыхает с самого момента исчезновения Марины. Это сколько? Уже шесть дней. Сегодня седьмой! Ольга Андреевна не выдержала и ушла, вот он и превратился в свинью!

Или холодильник сломался, разморозился, мясо гниет. А пьяному море по колено…

А раз море по колено, так Эдуард Валентинович может взять и убить!.. Только кого?

Как это кого? Того, кто пропал! – Маришку! Поэтому ее следов и не найдут нигде, раз она никуда из квартиры не выходила!..

Зоя замотала головой: какой только бред ни лезет в голову!

Нет, нужно пойти и сообщить в полицию! Даже, если бред!

А если не поверят? Может, бабушке сначала всё рассказать, с ней посоветоваться?

Зоя остановилась, прикидывая: бабушка сейчас на работе, она в молочном отделе, тут рядом, в микрушном мини-маркете на “Холодных ключах”. Нужно к бабушке!

Зоя свернула с тротуара и отправилась наперерез через пустырь – так быстрее.


– Зойка-зараза!

Зоя остановилась. Молодая, но изрядно испитая женщина деловито подскочила к ней.

– Ну-ка, чё там?

Без зазрения совести женщина запустила руки в карманы джинсов Зои. Та даже не сопротивлялась, хотя тщедушная, худая, как ворона, женщина едва доставала макушкой ей до переносицы. Такую толкни – сама развалится.

– Где бабки? Бабки где, спрашиваю? – разочарованно выкрикивала обнаглевшая дама, продолжая досмотр. – Чё сжалась? Затарила бабки? Руки расставь!

Зоя вздохнула, раскинула руки. Тетка залезла в карманы худи, выудила старенький смартфон с треснувшим экраном.

– Во, хоть мобильник есть! – торжествовала разбойница.

– А мне что делать?

– Новый купишь! Посмотри, какая уже тётя вымахала! У тебя станок волшебный! – женщина бессовестно хлопнула Зою тыльной стороной ладони по паху. – А ты всё не пользуешься!

Назойливая алкашка вдруг отлетела в сторону, будто ее смахнули веником. Она упала на асфальт и испуганно заохала. Сашка Кочанов наклонился и подал Зое оброненный телефон, обернулся к вымогательнице:

– Я те щас башку проломлю за такое! Поняла?

Сашка вернулся к Зое:

– Она только телефон забрала?

– Зойк, эт чё пацан твой? – поднялась “дама”, будто только что ничего и не было.

– Ты что, знаешь эту синячку? – вытаращил глаза Кочанов.

– Знаю, – опустила глаза Зоя.

– И ничё я не синячка! – начала кривливо кокетничать баба, хотя стойкое тяжелое амбре не позволяло ей скрывать крепкого пристрастия к некачественным спиртосодержащим жидкостям.

– Родственница, что ли? – скосил глаза на Зою Кочанов, все так же игнорируя сигналы заинтересованности со стороны пьянчуги. – Сеструха?

– Мать, – глухо, но совершенно спокойно призналась Зоя. – Ты бы мог занять мне пару сотен? А то она не уйдет.

– Да, конечно! – Сашка выудил первую попавшуюся пятисотенную.

– Давай эту, – алчно кинулась на добычу тетка.

Сашка отдернул руку, взглянул на кивнувшую Зою и только после разжал пальцы. Выпивоха выхватила купюру и, деловито семеня, побежала к дверям магазина.

– А где “спасибо”? – крикнул ей вслед Кочанов.

– Спасибо, Саша, – поблагодарила Зоя.

Они были немного знакомы. Сашка – лучший друг Егора. Зойка – лучшая подруга Маришки. Виделись на общих тусовках, хотя больше общих точек для пересечения не находилось.

Кочанов после происшествия выглядел немного смущенным: будто в уличной обуви – да в чужую квартиру, без приглашения. Зоя заметила его скованность.

– Мама родительских прав лишена. Давно уже. А деньги я тебе отдам.

– Забудь про бабки. Считай, что ничего не должна, – успокоил Кочанов. – Бухает по-серьёзке?

– Там… всё на свете, – неопределенно кивнула Зоя. – Мы насчет ее жизни не сильно общаемся. В основном, ее финансовый вопрос интересует.

– Так вы не вместе живете, получается?

– И не жили никогда. Она родила меня, сразу бабуле скинула. Потом Захара притащила, оставила. Захар – это мой брат. Она – сама, мы – сами. Вот, встречаемся иногда.

– Вот же ж… с… – начал было Сашка, но благоразумно заткнулся.

– Маме с похмелья тяжело, поэтому она и чудит. На всё готова. И лечить ее уже поздно, к сожалению… Только пожалеть.

– Понятно…

Кочанов поймал себя на мысли, что ему хочется рассматривать лицо Зои. Такое чистое. Не на предмет там угрей всяких, нет! – Взгляд у Зойки такой… будто у какой-нибудь святой, как с иконы! Спокойный, ласкающий, будто уже любит Сашку сто лет, а сама просто не признается.

И вся такая на чилле, немного блаженная, что ли? Тут, казалось бы, после встречи с такой долбанутой матушкой, у кого хочешь знатно подгорит, а Зойка, вон, стоит, улыбается даже. Мать свою, идиотку спившуюся жалеет, которая хотела ее мобильник рублёвый подрезать, на пузырь поменять. Странная она, конечно, Зойка. И красивая очень…

– Про Маринку выяснилось что-нибудь?

– Нет, – покачала головой Зоя. – Я сегодня заходила к ней. А там… – внезапно ее светленькое личико будто потемнело, глаза сделались испуганными. – Там что-то не так. В квартире. Но это неточно…

– Что? – не понял Сашка.

– Я бы хотела… если тебе нетрудно… Или ладно! Забей! – замотала головой Зоя, отгоняя назойливую мысль. – Вдруг я ошибаюсь?! Это будет лютый кринж. – Она заторопилась. – Мне пора! Спасибо, что выручил.

– Не-не, погоди, – не желал так быстро расставаться Кочанов. – Гоу в тачку, я подвезу. Ты же домой? По пути расскажешь, что за кринж. У тебя кофе хоть есть? – как бы между прочим заранее напросился в гости Кочанов и, приглашая, кивнул на свой припаркованный неподалеку ржавенький “Пассат”.

– Кофе нет, – извинилась Зоя. – Есть чай.

– Люблю чай, – улыбнулся Кочанов. – А кофе, хрен с ним, все равно горькое.

– Горький.

– Да хоть Достоевский, – заржал Сашка.

Зоя улыбнулась в ответ, смущаясь, одной линией губ. И как же он не замечал раньше, что Зойка такая особенная. Оказывается, она ему нравится. Сильно нравится.


Вошли на крохотную, шестиметровую кухоньку. Кочанов осмотрелся, даже присвистнул: не ожидал увидеть, что в наше время можно жить так бедно.

– А твоя бабуля совсем, наверное, старая? – посочувствовал Сашка.

– Нет. Ей недавно только пятьдесят исполнилось. Чего смотришь? Меня мать в семнадцать родила. Вот и считай. А бабушка – она мне как мама. Даже лучше. Я ее мамой и зову.

– А мать? Ну, та, которая настоящая, биологическая…

– А она просто Даша. Как сестра старшая. Ой, ладно! – засуетилась Зоя. – Чай давай пить.

Сашка будто невзначай накрыл ее руку ладонью.

– Саша, ты меня неправильно понял, – напряглась Зоя, но голос ее оставался спокойным и уверенным. – Я пригласила тебя на чай. И только.

Кочанов ухмыльнулся, помятуя о том, что “все телки сначала должны поломаться”, но Зоя ждала. Она внимательно посмотрела в его наглые глаза:

– Думала, ты другой.

– Я – другой! – Сашка и сам не понял, как отдернул ладонь и будто отличник бухнулся на табурет. – Прости! Ты не думай. Я бы ни за что!.. Это шутка такая!

– Ладно, успокойся, прощаю, – как-то сразу, легко и без условий, пошла на мировую Зоя. – Сушки будешь? С маком. Где-то есть. Если Захар не схрумкал.

– Буду, – с облегчением кивнул Сашка. Кочанову стало невероятно стыдно за свой нелепый финт. Он только что чуть всё не испортил!

Кочанов залюбовался хлопотавшей у старенького кухонного пенала девушкой: конечно, она, прекрасно сложенная, вызывала в нем то естественное влечение, которое и должна была вызывать. Но кроме этого, он снова ощутил идущее от нее чарующее девичье тепло; Зойку захотелось оберегать и не давать никому в обиду; захотелось непременно вытащить из нищеты и увезти на побережье океана, к большим пальмам, непременно с кокосами; захотелось шептать ей приятные нежности и читать вслух стихотворения о любви. Но он ничего этого не мог или не умел…

Зоя села напротив, пододвинула соломенную корзинку с сушками и желейными конфетами. Сашка подул на кипяток, сделал глоток и решился:

– А у тебя парень есть?

– Нет, а у тебя?

Кочанов поперхнулся. Зоя расхохоталась, только сейчас осознав, что сморозила глупость:

– Я хотела спросить, а у тебя есть кто-нибудь?

– Были там… отношения типа, – замявшись, соврал Сашка. Не было у него никогда отношений. Ходит, будто проклятый. Один. Только это его страшная тайна. – Но сейчас я в поиске.

– А я вот никого не ищу, – улыбнулась Зоя, и у Сашки от ее бархатистого мурлычущего голоса по холке побежали мурашки. – Мне кажется, что любовь приходит сама. Вот как у Маришки с Егором. Знаешь, как она его любила?.. – предательски дрогнул голосок Зои. Она надолго замолчала. – А это правда, что на похоронах Егора кто-то принес запись с его голосом?

– Правда, – нехотя кивнул Сашка. Ему совершенно не улыбалось вновь окунаться в прорубь леденящих воспоминаний. Ведь он не только слышал голос лучшего друга, он никогда не забудет его мертвый взгляд…

– Слушай, если ты не против, я бы не хотел сейчас про Егора…

Зоя отвела взгляд – испугавшись, что увидит мужские слезы, потом и вовсе поднялась, делая вид, что хочет подлить чай в кружку.

– Он мне как брат был, – услышала она глухой голос Сашки.

– И мне Маришка – как сестра, – поддержала Зоя. – Я очень боюсь, что ее найдут… – она осеклась, но Кочанов и без слов понял, что она имела в виду: “Найдут мертвой”.

Зоя вернулась за стол, села напротив Сашки и очень серьезно спросила:

– Ты можешь проникнуть в квартиру к Марине?

– Это как? Замок что ли вскрыть? – испугался Кочанов. – Зачем тебе?!

– Вскрывать ничего не требуется. Требуется войти. Найти повод, чтобы войти внутрь, и всё.

– Для чего?

– Мне кажется, что там кто-то умер. Очень пахнет… А Эдуард Валентинович ведет себя странно.

– Ты думаешь, он убил Марину?

Зоя испуганно дернулась: разлившийся чай стремительным горячим потоком хлынул из перевернувшейся кружки на клеенчатую скатерть.


В подъезде дома, где жила Маришка, решили подниматься по лестнице, не пенсионеры же. Шестой этаж – пустяки. Тем более, нужна пауза, чтобы собраться с духом.

Зоя боязливо осматривалась и старательно переступала через пятна на затертом от времени бетоне ступеней. Переступала через каждое: будь оно крохотное или большое.

– Ты был здесь когда-нибудь?

– Нет, чё мне тут делать было? – пожал плечами Сашка. – А ты чё так смешно шагаешь, будто наступить боишься? Фобия что ли какая-то?

Зоя промолчала, но по ее лицу пробежала тень.

– Можешь не говорить, – не унимался Кочанов, хотя сгорал от любопытства. – Бактерий боишься? – попробовал угадать он.

– Здесь отмывали кровь Егора, – наконец тихо произнесла Зоя. – Мне… страшно и больно от этого. Я не хочу наступать на его кровь, даже если ее стерли.

Пораженный Кочанов заткнулся, остановился столбом – большим, плечистым, тупым столбом.

– Я… – он умоляюще взглянул в глаза Зои. – Я ж не знал!..

Дальше поднимались молча. Кочанов совсем расклеился. Увидев это, Зоя взяла его под руку.


Ольга села за стол и голодным взглядом обвела блюда:

– Пельмени, суши и лазанья? Оригинальный ужин!

– Заказал всё, что ты любишь. Сегодня день заказов! Гуляет заслуженный гуляка Российской Федерации Эдуард Григ! – Эдуард залихватски рванул на груди надоевший, вконец заляпанный галстук и схватил полную рюмку. Под коньячок всегда хочется в цыганский табор, к степному костру и кибиткам полукругом. И петь под гитару!

– Эдик, пожалуйста, ты же обещал не напиваться! – Ольга со вздохом покачала головой, скуксила умоляющую мордочку и молитвенно сложила ладони.

– Хорошо, – Эдуард отодвинул рюмку. – Всё для тебя, как говорится.

Он и так уже успел ополовинить графин, бодрости хватит на час, а там… Разберется.

– Сильно не наедайся, – предупредил Эд, глядя, как Ольга жадно накладывает сочащиеся бульоном пельмени. – Скоро будет солянка с красной рыбой. По-Петровски! Твоя любимая!

– Маришкина любимая… – Ольга обернулась. Комната дочери была скрыта за стенами гостиной, но жена смотрела так, будто видела насквозь. – Кажется, что она сейчас у себя…

В дверь позвонили. Эдуард вскочил, незаметно от Ольги прихватил на ходу наполненную рюмку:

– Курьер!


Кочанов очень волновался, готовил в мыслях, так сказать, приветственную речь, обдумывал все возможные исходы: от благополучной разведки до возможной драки с папашкой Марины.

Никто не открывал, хотя Сашка слышал, что за дверью что-то происходит. Он обернулся к Зое, спрятавшейся за мусоропроводом, на лестничный пролет выше площадки с квартирами.

– Позвони еще раз, – практически беззвучно попросила Зоя.

Сашка нажал и долго держал белый квадратик дверного звонка, пока наконец не послышался легкий щелчок открываемого замка.

– “Эдуард Валентинович”, – шепотом напомнила Зоя и юркнула за трубу мусоропровода.

Дверь приоткрылась, и на Сашку уставились осоловевшие от выпитого глаза; еще виднелись заляпанные чем-то жирным губы и борода клочками, с застрявшими в ней хлебными крошками и веточками мелко нарубленного укропа. – Курьер? – послышался сиплый запинающийся голос Эдуарда.

На Кочанова сразу пахнуло тяжелым едким потом, давним перегаром, покрытым сверху похмельной дозой хорошего коньяка. Но самое невыносимое было то, что из чрева жилища действительно тянуло убойной вонью. Чудовищной вонью разлагающихся на жаре свиных внутренностей, которые Сашкина прабабка вымачивала в громадном чане под развесистыми яблонями в дальнем уголке своего деревенского двора. Сашка вспомнил, как пятилетним голопузым головастиком стрелой прошмыгивал мимо, как с ужасом замечал ее сморщенные и негнущиеся пальцы, измазанные в зеленоватой жиже, которые безбоязненно рвали и давили безобразного вида, вонявшие, казалось, на всю деревню, потроха…

– Курьер? – снова потребовал отчета мужик сквозь щель. Кажется, он начинал выходить из себя, пьяные глаза его сверкали негодованием. – Принес солянку? П-по-Петровски! Солянку мою!

– Сначала оплатите, – брякнул Сашка.

В щель просунулась рука с пластиковой картой.

– У нас только наличка, – продолжил импровизировать Кочанов.

Эдуард прорычал что-то нечленораздельное и исчез, предусмотрительно прикрыв дверь.

Зоя выглянула и молча кивнула Сашке: ну, что ты думаешь?

– Нужно входить, – решительно, совершенно не таясь, ответил ей, ставший вдруг серьезным и сжавшимся, как пружина, Кочанов. – Из квартиры несет тухлятиной. Очень сильно… Боюсь, что там… – он осекся, благоразумно решив не продолжать, лишь заметив, как мертвенно побелело лицо Зои.

– Позвонить в полицию?

– Да, звони. Оставайся здесь, а я войду.

– Саша!.. – вскрикнула не на шутку перепугавшаяся Зоя. – Давай подождем!

– А вдруг там кто-то всё еще жив?..

Зоя почувствовала: он не сильно верит в благополучный исход. Просто нечего такой хрупкой и нежной девчонке смотреть в глаза смерти, особенно если у них может оказаться взгляд ее лучшей подруги…

– И не вздумай входить следом! – строго запретил Сашка. – Что бы ни случилось!

– Береги себя! – крикнула Зоя, лишь Кочанов прикоснулся к дверной ручке.

Кочанов польщено усмехнулся:

– Да чё со мной будет? Я ж терминатор.

Сашка браво ткнулся плечом и ввалился внутрь.


…– Ты представляешь, этот хам-доставщик хочет только наличку? – копался в добротном кожаном портмоне Эдуард. В его руке оказались четыре сотенные купюры, он продемонстрировал их Ольге: – Вся наличка! У тебя нет?

Ольга отставила бокал с вином, вытерла пальцы о салфетку и указала на каминную полку:

– Кажется, в шкатулке пятитысячная.

Обрадованный Эдуард бросил портмоне на стол и развернулся:

– Я поставлю им одну “звезду” за доставку! И никаких чаевых курьеру!..

Хлопнула входная дверь. На пороге появился паренек. Растерявшись на мгновение от такой наглости курьера, Эдуард замер.

– Это что еще за самодеятельность, молодой человек?! – взорвался он, отойдя от первого шока.

– Тихо, дядя, – попросил Сашка и заглянул за спину хозяина квартиры.

Длинный массивный стол в гостиной был завален продуктами. Здесь концентрировалось, наверное, все содержимое холодильника: потрошеные куриные тушки соседствовали со свежей клубникой; котлеты, буквально вырванные из герметичных упаковок, оказались разбросанными по полу; почерневшая телятина в центре стола накрывала собой блюдо с фаршированными блинами. В красивой пузатой вазе, ручками вниз, будто в букете, торчали мохнатые разноцветные головки пипидастров. И прочее, прочее, прочее…

– Вы сошли с ума?.. – вырвалось у Сашки.

– Хам! – завопил трясшийся от негодования Эдуард.

Сашка сделал пару шагов: теперь он мог рассмотреть всю гостиную. Кочанов остолбенел: за самым дальним от двери краем стола сидела совершенно обнаженная женщина. Ее отекшее лицо вспучилось и посинело, глаза были неестественно широко открыты, но смотрели, как у куклы – бессмысленно, насквозь; ресницы бедняги были приклеены к верхним векам, не позволяя покойнице окончательно “уснуть”. Между обнаженных, покрытых большими трупными пятнами, грудей, на манер автомобильного ремня безопасности, виднелся кожаный жгут. Сашка пригляделся: кажется, это был ремень от брюк; он глубоко впился в синюшную кожу, удерживая стянутые воедино тело женщины и высокую спинку стула.

– Дорогая, не бойся, я с ним разберусь!

– Ты чё наделал?! – взорвался Сашка и, будто волк, бросился на грудь опешившего Эдуарда.

– Оля, помоги! – падая вместе с Кочановым, заорал безумец.


Полицейские перевернули всю квартиру Григ. Марины в квартире не оказалось. Осталось дождаться заключения экспертов: на всякий случай всё мясо из страшной квартиры было отправлено в криминалистическую лабораторию.