Анна Шоу
Красная Нить Акайто

ГЛАВА 1: НЕВИДИМАЯ ПЕТЛЯ

Комната пахла старым деревом и воском.

Сайори стояла на коленях перед алтарем. Низким, почти детским. Полка из потемневшего кедра была накрыта белой тканью. Никаких божеств. Никаких лиц. Только кусок кимоно, шелк цвета засохшей крови, журавли и пионы, стежки, пережившие чужую свадьбу. В антикварной лавке он лежал среди пыльных поясов и поломанной бижутерии, двадцать лет назад. Тогда Сайори взяла его, как берут то, что уже смотрит на тебя.

Рядом лежали мотки красной нити.

Она выбрала один и разматывала медленно, будто звук мог испортить дело. Нить была грубая, хлопковая, не из тех, что покупают для рукоделия. Такой раньше стягивали похоронную одежду. Теперь её почти не найти, только там, где ещё помнят старые способы связывания.

На ткани ждала соломенная кукла. Маленькая, грубо свитая, без лица. Вместо лица к ней было прикреплено распечатанное фото. Мужчина, молодой, линии четкие, выражение спокойное, как у людей, которым редко приходится оглядываться. Архитектор Ретта Кавасаки, тридцать два, Сетагая, студия Синкай. Открытая страница в сети, несколько снимков, достаточно, чтобы зафиксировать, не раздумывая.

Сайори провела пальцем по бумаге. Она была тонкая и чуть влажная от ночного воздуха.

– Прости, – сказала она шепотом. – Это не жестокость.

Фраза легла на воск и кедр, как пепел. Не для него. Для себя.

Она обмотала нить вокруг шеи куклы. Один виток. Второй. Третий. Туго, но не до хруста соломы. Узел пошёл привычный, петля внутри петли, скользящий, но не отпускающий. Рыбаки вязали так снасти, когда не хотели терять улов. Чем сильнее тянешь, тем крепче держит.

Сайори подняла левую руку. На запястье тянулся тонкий шрам, старый, бледный. Ноготь прошёлся по нему, кожа натянулась, будто помнила другое давление.

Игла лежала рядом. Тонкая, стальная. Сайори проколола подушечку указательного пальца.

Боль была резкая, чистая. Кровь выступила каплей, тёмной в тусклом свете свечи.

Она коснулась нити на шее куклы, оставила красный след. Потом провела окровавленным пальцем по собственному шраму.

Мир качнулся не снаружи, внутри. Словно что-то щёлкнуло и встало в паз.

Сайори закрыла глаза.

Он был там.

Белые стены, минимум мебели, татами под спиной. Ретта спал. Дыхание ровное, спокойное. Лицо расслаблено, будто ему не снились предупреждения.

И на его шее начала проступать красная полоса. Тонкая линия, как след, который рисует невидимая рука. Не царапина. Не ожог. След от нити.

На шее Сайори отозвалось жжение. Лёгкое, но настойчивое, как прикосновение горячей проволоки. Она прижала ладонь к коже. Под пальцами было тепло.

Ретта шевельнулся во сне. Рука поднялась к шее, нашла метку. На лице появилось напряжение, едва заметное, но настоящее.

Сайори открыла глаза. Воздух в комнате казался гуще.

– Это приглашение, – выдохнула она. – Нить уже была. Я только сделала её видимой для тебя.

Кукла лежала на ткани. Нить на её шее тянулась к запястью Сайори, обвивала шрам и исчезала в коже. Не как украшение. Как укол, который не заживает.

Она поднялась. Колени затекли. Эта боль была почти приятной, потому что подтверждала, что тело ещё её, хотя бы частично.

Сайори подошла к окну и раздвинула старую штору. За стеклом узкая улица, крыши с мхом, дождь по черепице, вода в водостоках. Город ещё спал, но сон уже размывало серым.

Она взяла со стола омамори. Оберег, сшитый вручную из той же ткани, что лежала на алтаре. Иероглифы вышиты неровно, но правильно. Снаружи это выглядело как защита.

Ложь.

Внутри была не молитва. Там лежала старая бумага с её словами. Связанные нитью не расходятся. Связанные долгом не забывают. Связанные судьбой не освобождаются.

Сайори спрятала омамори в карман куртки, застегнула молнию и вышла.

Коридор был узкий и тёмный. Пахло плесенью и старым табаком. Половицы скрипели, но она знала, куда ставить ногу. Она спустилась по лестнице и вышла на улицу.

Дождь сразу ударил по лицу, холодный и настойчивый. Зонт она не раскрыла. Шла пешком, через переулки, мимо закрытых лавок и пустых детских площадок.

Камеры не видели её. Не потому, что она исчезала. Просто она знала, где их нет. Слепые зоны города, которые остаются даже в эпоху наблюдения. Старые маршруты, где люди не задерживают внимание.

Сорок минут. Ноги промокли, волосы прилипли к коже. Сайори не останавливалась.

Дом Ретты был новым и чистым. Пять этажей, белый фасад, стеклянные двери подъезда. Кодовый замок.

Сайори знала код. Узнала неделю назад, наблюдая за жильцами. Люди повторяют себя. Нажимают одни и те же цифры, задерживают пальцы на одних и тех же кнопках, будто целуют удачу в лоб.

Она вошла. Лифт не вызвала. Поднялась по лестнице. Пятый этаж. Квартира в конце коридора.

Дверь была закрыта. Сайори достала омамори и положила на порог. Точно по центру. Так, чтобы его невозможно было не заметить, выходя.

Она постояла несколько секунд, прислушиваясь. За дверью была тишина. Он ещё спал.

Жжение на шее усилилось. Красная линия проявилась и на коже Сайори, тонкая, почти невидимая, но ощутимая, как свежий ожог под тканью. Она коснулась её пальцами.

– Первый шаг сделан, – сказала она очень тихо.

Она развернулась и ушла, не оглядываясь.

Дождь не прекращался. Город просыпался. Первые машины ползли по мокрым улицам, фигуры под зонтами стекались к метро.

Сайори шла обратно медленно. Куртка промокла насквозь. Ботинки хлюпали, и этот звук раздражал, как чужое присутствие. Ей было всё равно.

В комнату она вернулась, когда небо начало светлеть. Сняла мокрую одежду, повесила сушиться, села перед алтарем.

Кукла лежала на ткани. Нить на шее держала.

Сайори коснулась запястья. Шрам был горячий, будто под кожей шло чужое движение.

Она знала, что он проснётся скоро. Увидит метку. Испугается. Начнёт искать ответы.

И найдёт омамори.

И прочтёт слова.

Сайори легла на татами и закрыла глаза. Дыхание выровнялось, как у человека, который умеет заставить тело молчать. Но под веками всплывали образы. Ретта у окна. Ретта, касающийся шеи. Ретта, смотрящий на порог.

Она не знала его. Ни тепла, ни злости. Он был выбран.

Так же, как когда-то выбрали её.

Сайори сжала кулаки, ногти впились в ладони. Она помнила свою красную полосу. Помнила утро двадцать лет назад, когда кожа горела от одного прикосновения. Помнила поиск. Помнила того, кто был на другом конце.

Помнила, как он умер. И как нить не оборвалась.

Она просто нашла нового носителя.

И теперь Сайори передавала её дальше.

Не по своей воле. По долгу.

Дождь стучал по крыше, потолок был серый и потрескавшийся. Красная полоса на её шее тускло светилась в предрассветной мутности, как отметина, которой достаточно быть, чтобы всё остальное стало второстепенным.

Петля была затянута.

Оставалось ждать, пока он придёт сам.

Потому что все приходят.

Рано или поздно.

Нить не оставляет выбора.

ГЛАВА 2: СТЕНА ИЗ ВОЗДУХА

Крыша старого дома пахла мокрой черепицей и ржавчиной.

Сайори сидела на краю, ноги свисали над пустотой. Пять этажей вниз, тёмные окна, мокрые карнизы. Ветер трепал волосы, вода стекала по лицу. Она не вытирала. Холод держал голову в порядке.

Внизу стоял дом Ретты. Белый фасад, большие окна, аккуратные балконы. Его квартира на пятом этаже, угловая. Свет горел.

Он проснулся.

Сайори видела, как он вышел на балкон. Постоял, прижимая пальцы к шее, будто надеялся, что след исчезнет от давления. Потом быстро вернулся внутрь и пропал за стеклом.

Она не ждала его решения. Она ждала момента, когда нить потянет сильнее обычного.

В ладони лежал узелок из грубой ткани. Внутри был пепел. Серый, лёгкий, как грязный снег. Не от алтарного кимоно. Его она не трогала. Пепел был от клочка шёлка, который она вчера срезала с подола, там, где журавль был вышит особенно туго. Ей нужен был не огонь ради огня, а след ткани, которая уже видела клятву.

Пепел пах едко и долго, будто не хотел становиться пеплом.

В кармане куртки лежала прядь волос. Длинная, чёрная. Её собственная. Она отрезала её час назад одним движением, острым лезвием, не глядя в зеркало. От мокрой кожи на шее волосы липли, как чужие.

Сайори вытащила прядь и подержала над узелком. Слова пришли сами, старые, не записанные, передаваемые так же, как передают болезнь. Их нельзя было выучить по книге. Их можно было только носить.

– Граница… проснись.

Она не украшала речь. Не просила. Называла.

Сайори обмотала прядь вокруг пальцев. Туго. Кожа побелела, неприятно заныло в суставах. Затем опустила волосы в пепел и перекатила узелок в ладонях, чтобы серые крупинки прилипли к влажным прядям.

– Держи.

Ветер усилился резко, не по погоде. Будто рядом открыли дверь в пустое помещение и воздух хлынул в эту дыру. Дождь на секунду пошёл боком. На краю крыши у Сайори поджались пальцы ног, тело само проверило равновесие.

Она подняла руки и разжала пальцы.

Пепел с волосами подхватило, закрутило в спираль и понесло вниз. Серое в сером растворялось быстро, но след оставался не в воздухе. В ощущении, будто пространство вокруг района стало плотнее.

Сайори увидела мерцание.

Едва заметное, как рябь над горячим асфальтом. Оно пошло от крыши, спустилось вдоль стен, пересекло улицу, охватило переулки и дворики. Не свет, не дым. Сбой, который замечаешь краем зрения, когда оно уже здесь.

Круг замкнулся.

Ровно на расстоянии, которое она измерила ещё ночью шагами и чужими картами. Пятьсот метров от того переулка, где нить впервые натянулась так, что стало трудно дышать. Там, у мусорных баков и луж, где в воздухе жил старый запах железа, Сайори почувствовала привязку. Не увидела, не придумала, именно почувствовала, как чувствуешь занозу ещё до того, как увидишь её.

Граница не была стеной. Она была тонкой мембраной. Внешне ничего не менялось, но пространство начинало сопротивляться тем, кто к нему не относился.

Сайори закрыла глаза.

Печать садилась на район, как влажная ткань на кожу. Тихо. Неприятно. Надёжно.

Она открыла глаза и посмотрела вниз.

– Жди, – сказала она.

Не Ретте. Тому, что лежало под землёй и не торопилось. Тому, что умеет ждать десятилетиями.

Ветер стих так же резко, как начался. Дождь снова стал ровным.

Сайори поднялась. На краю крыши её тело само нашло центр тяжести, как будто высота не про страх, а про привычку. Один неверный шаг был бы концом, но в ней давно не осталось места для лишних реакций.

Она посмотрела на окно Ретты. Свет всё ещё горел.

Не сегодня, подумала бы любая другая. Сайори не подумала. Она знала по опыту, как быстро люди начинают проверять границы, если с ними случается непонятное.

Она спустилась по пожарной лестнице. Металл был мокрый и холодный, ладони скользили, но она шла ровно. Внизу её встретил переулок. Пустой. Здесь камеры не работали, не потому что кто-то их выключил, просто район был слишком старым, слишком неудобным, слишком неинтересным для тех, кто вешает глазки на столбы.

Сайори пошла вдоль невидимого круга.

Она чувствовала его кожей. Лёгкое давление, как когда рядом стоит кто-то большой и молчаливый, и ты не можешь повернуться спиной. Дышалось чуть тяжелее, будто воздух стал влажнее внутри, чем снаружи.

Граница была не для неё. Печать знала её кровь и её голос, знала пепел ткани, которую она носила на алтаре как напоминание. Она могла пройти туда и обратно, и ничего не цеплялось за её тело.

Но для остальных это будет иначе.

Сайори дошла до того самого переулка. Узкий, грязный, лужи и мусорные баки, граффити на стене, ржавые решётки на окнах. Здесь всё началось, хотя она не любила это слово. Начало в таких местах всегда похоже на конец.

Её память давала не события, а фрагменты.

Темнота. Запах крови. Руки, которые держат слишком крепко. Сдавленное горло. Воздух, который не приходит, сколько ни открывай рот.

И красная линия на шее.

Она проступила тогда, когда ей казалось, что тело уже не принадлежит ей. Не как украшение и не как метка. Как факт.

Сайори сжала кулаки. Ногти впились в ладони, и это помогло остаться здесь, на мокром асфальте, а не там, где память любит затягивать.

Лица она не помнила. Имя своё тогда тоже. В памяти осталось только ощущение, что кто-то на другом конце нити существовал. Слишком близко. Слишком реально.

Потом тот человек умер.

А нить не исчезла. Она просто нашла следующего.

Сайори отвернулась от стен и пошла дальше.

Она знала, что Ретта не первый. До него были другие. Кто-то не выдерживал и ломался, кто-то уходил в ночь и не возвращался, кто-то делал то, что делает загнанный в угол. Сайори не хранила их имён. Имена цепляются. Имена мешают.

Ретта был другим по одной причине. Он не жил на нервах. Он жил на структуре. В его окнах всё было выстроено, в его движениях не было лишнего. Сайори видела это ещё до того, как положила омамори на порог.

Она почувствовала, как граница откликается.

Не ярко. Слабо. Как лёгкий толчок в запястье, там, где старый шрам иногда просыпался от сырости. Значит, он подошёл к краю. Значит, проверил.

Сайори закрыла глаза, и картинка пришла сама.

Ретта стоял там, где узкая улица переходит в проспект. Он поднял ногу, сделал шаг и упёрся не в стену, а в воздух. Воздух не оттолкнул. Воздух не ударил. Он просто не пустил, стал вязким, плотным, как вода, в которую не можешь нырнуть, потому что поверхность держит.

Ретта попробовал ещё раз. Сильнее. Снова. Лицо напряглось, линия челюсти стала жёстче. Он не понимал, что это такое, и это было хорошо. Паника приходит позже. Сначала приходит упрямство.

Сайори открыла глаза.

– Хорошо, – сказала она тихо. – Почувствовал.

Она не улыбалась. На лице было то, что остаётся после долгого ожидания и коротких потерь. Тяжесть без театра.

Она развернулась и пошла к своему дому. Шаги были медленные, размеренные. Её движение не было бегством. Ей не от чего было бежать.

Внутри старого подъезда скрипели деревянные ступени. Они жаловались на каждый шаг, как старики, которые любят напоминать, что всё ещё живы. Сайори поднялась на третий этаж и вошла в комнату.

Сняла мокрую куртку, повесила на гвоздь.

Алтарь стоял на месте. Белая ткань, кусок кимоно, который она не сожгла и не сожжёт. Кукла лежала там же. Нить на её шее держалась.

Сайори опустилась на колени и коснулась нити.

Под пальцами было тепло. Тихая пульсация, будто связь дышит.

Она закрыла глаза на секунду, проверяя, не дрожит ли мир.

Ретта будет искать выход. Не потому что все приходят, а потому что человек так устроен, он сначала ломает дверь, а потом начинает смотреть на стены. Он будет спрашивать людей, будет гуглить, будет ходить по кругу и делать вид, что это случайность.

Потом он вспомнит омамори.

И придёт к ней.

Сайори открыла глаза и посмотрела на фотографию на кукле. Её палец задержался на бумаге чуть дольше, чем нужно.

Ей было жаль его. Это чувство не оправдывало её и не делало мягче. Оно просто существовало, как существует холод от мокрой одежды.

– Дойдёшь, – сказала она.

Не как обещание. Как проверку.

На шее красная линия стала теплее, чем вчера. В комнате пахло воском, сыростью и чем-то ещё, что невозможно назвать, но невозможно игнорировать.

Сайори легла на татами. Закрыла глаза.

За окном город жил своей жизнью. Машины ехали, люди шли, вода капала с крыш.

А здесь, внутри невидимого круга, воздух уже был другой.

Он держал.

И ждать оставалось не ей одной.

ГЛАВА 3: ПЯТЬСОТ МЕТРОВ

На рассвете Сайори вышла из дома так, будто её и не было.

Небо стояло серое, молочное. Дождь прекратился, но воздух оставался влажным и тяжёлым, лип к коже. Город просыпался медленно, с раздражённым шорохом шин по мокрому асфальту. Первые машины ползли по улицам, люди в деловых костюмах торопились к станциям метро, прикрывая лица ладонями от ветра.

Сайори шла против потока. Не ускорялась, не оглядывалась. В руках она держала маленький узелок из грубой ткани. Внутри лежали игла, нож и коробок спичек. Не оружие. Не амулеты. То, что помогает оставить на месте след, который уже не вытрешь тряпкой.

Она собиралась пройти круг и закрепить его.

Первая точка была в старом парке, который давно обещали снести. У ржавой ограды нашлась щель, будто кто-то каждый день проверял, не расширилась ли она. Сайори протиснулась внутрь. Ветки ударили по рукавам, царапнули запястья. Она не остановилась.

В центре поляны стоял колодец.

Каменный, старый, с краями, затёртыми до гладкости. Крышки не было. Только круглая пасть, чёрная и слишком спокойная. Оттуда тянуло плесенью и гнилью. Где-то глубоко внизу булькала вода, и этот звук был слишком живым для такой темноты.

Сайори присела у края и посмотрела вниз.

Она не думала слово утонула. Оно было слишком простое. В памяти поднималось другое, неровное, как судорога. Не её личная память, а та, что врастает в тело, когда долго носишь чужой долг.

Руки, толкающие в спину. Короткий крик, который сразу глохнет. Падение. Холодная вода, ломающая дыхание. Глоток, второй. Паника, которая не успевает стать мыслью. Тьма.

Сайори резко вдохнула и почувствовала вкус сырости во рту, как будто стояла не на траве, а по колено в воде. Плечи напряглись сами. Она открыла узелок, достала иглу и проколола подушечку пальца.

Кровь выступила тёмной каплей.

Сайори наклонилась над колодцем и позволила капле сорваться вниз.

– Первая.

Слово прозвучало тихо. Никакой молитвы. Никаких просьб.

Где-то внизу отозвался слабый всплеск. Не громкий, но ощутимый, словно в воздухе рядом что-то сдвинулось, заняло место, которое давно пустовало.

Сайори поднялась. Она не оглянулась. В этом месте взгляд цепляется за край, и тело начинает спорить с волей. Ей не нужен был этот спор.

Вторая точка ждала в соседнем квартале, у входа в старый храм.

Гинкго рос там, как будто держал небо, чтобы оно не упало. Толстый ствол, кора в трещинах, листья ещё зелёные, но уже с лёгкой желтизной по краям. Дерево было живым, и от этого рядом становилось не легче.

Сайори положила ладонь на кору.

Под кожей ладони ощутилась медленная пульсация, не как у человека, как у чего-то, что не торопится ни к чему и переживёт всех. Её горло на секунду сжалось, и перед глазами мелькнуло.

Двое под деревом. Молодые. Он держит её за руку слишком крепко, будто боится, что она исчезнет. На ветке красная лента. Смех, короткий и доверчивый. Обещание, произнесённое так просто, будто ему не нужна цена.

Сайори убрала руку.

Она достала нож. Лезвие было маленькое, складное, острое. Сайори выдернула один волос, обмотала вокруг ствола и сделала неглубокий надрез в коре, только чтобы открыть щель. Вложила волос внутрь и прижала кору пальцами, пока она не сомкнулась и не зажала его, как занозу.

– Вторая.

Дерево не ответило. Листья шелестнули от ветра, и этот звук был слишком обычным, будто всё вокруг продолжало притворяться, что ничего не происходит.

Третья точка была не в парке и не в храме, а между двумя домами, там, где люди проходят мимо и не поднимают глаз.

Небольшая ниша. Каменная статуя Дзидзо, обветренная, с мягко стёртым лицом. Перед ней стояла чашка с водой и тарелка с рисом. Кто-то приходил сюда. Кто-то считал важным, чтобы вода не высыхала.

Сайори опустилась на колени. Она сложила ладони, как делают те, кто умеет просить. Её пальцы не дрожали.

Вспышка пришла без предупреждения.

Та же пара у камня. Они стоят тесно, как будто боятся, что мир раздвинет их плечами. Губы шевелятся, слова не слышны. Просят защиты. Просят будущего. Просят, чтобы всё обошлось.

Сайори разжала ладони. Достала спичку. Чиркнула. Пламя вспыхнуло ярко, неуместно.

Она поднесла огонь к своей ладони и держала, пока кожа не начала гореть. Боль была ясная, без фантазии. Сайори выдохнула через нос, не давая себе ни звука.

Она погасила спичку и прижала обожжённую ладонь к камню. Оставила влажный красный след.

– Третья.

Камень был холодный. След на нём выглядел чужим и живым.

Сайори поднялась. В узелке остались две вещи, которые не любили ждать.

Четвёртая точка была в переулке, где вывеска выцвела так, будто её мыли песком.

Лавка дарумы.

Грязные стёкла. Теснота. Полки, заставленные круглыми красными фигурками с пустыми глазами. Сайори вошла, и дверь скрипнула, как будто предупреждала.

За прилавком сидел старик. Морщинистое лицо, седые волосы, мутные глаза. Он посмотрел на Сайори так, как смотрят на человека, который принёс в помещение сырость с улицы.

– Рано пришла, – сказал он.

Голос был хриплый, усталый. Никаких тайных знаний. Никакой роли. Просто старик, которому не нравится утро.

Сайори не ответила. Она взяла с полки маленькую даруму. Красную, гладкую, с одним закрашенным глазом и одним пустым.

Керамика в ладони была холодная. Её пальцы слегка налипли от влажности, и фигурка чуть скользнула. Вспышка возникла на этом движении, как будто память цеплялась за предмет, а не за слова.

Двое в лавке. Они смеются. Он держит кисточку. Закрашивает первый глаз и говорит что-то про второй, про потом, про когда-нибудь. Она кивает слишком быстро, слишком уверенно.

Второй глаз остаётся пустым.

Сайори поставила даруму обратно на полку. Старик следил за её руками.

– Не трогай товар, если не покупаешь, – буркнул он.

Сайори достала иглу. Проколола палец и коснулась пустого глаза дарумы, оставив на белом кружке тёмную точку крови.

– Я заплачу, – сказала она.

Старик не спросил чем. Просто отвернулся, словно сделал вид, что не видел.

– Четвёртая.

Она вышла, и дверь снова скрипнула, уже ей вслед. На улице воздух показался плотнее, чем раньше, хотя погода не менялась.

Пятая точка была современной и от этого раздражала сильнее всего.

Камера на углу. Чёрная, маленькая, аккуратная. Она смотрела на перекрёсток круглые сутки и делала это без стыда.

Сайори встала прямо под ней и подняла голову. Объектив был тёмным, как зрачок. Секунду ничего не происходило, потом пришла вспышка.

Не старая. Не из тех, что пахнут плесенью.

Двое у этого же угла. Год назад. Голоса рвут воздух. Он хватает её за руку. Она вырывается. Ладонь летит в его лицо. Он толкает. Она падает на мокрый асфальт. Камера всё видит и молчит.

Сайори достала из кармана маленький камень. Острый, тяжелый. Бросила.

Стекло треснуло. Камера дёрнулась и замерла. На секунду показалось, что воздух стал легче, но это была короткая иллюзия.

– Пятая.

Сайори опустила голову и прислушалась к себе.

Боль в ладони от ожога пульсировала тупо. Пальцы саднили от проколов. В груди стояло лёгкое давление, как от тесного воротника. И ещё было ощущение связки между точками, невидимой и строгой.

Пять мест. Пять ран. Пять якорей.

Не красивые символы. Геометрия, которая держит.

Сайори пошла обратно к колодцу.

Ноги стали тяжёлыми, будто на подошвы налипла грязь. Она шла по знакомым улицам и чувствовала круг вокруг района так же отчётливо, как чувствуют границу огня. Снаружи люди спешили на работу, смеялись, ругались по телефону. Внутри этого круга звуки были чуть глуше, будто воздух забирал часть голоса себе.

На поляне колодец стоял так же спокойно.

Сайори подошла к краю.

Тянуло вниз. Не романтично и не красиво. Просто притяжение, упрямое, как привычка. Носок ботинка оказался над пустотой. Ещё шаг, и спор прекратится. Ещё шаг, и вода закроет рот.

Её пальцы в кармане нащупали металл.

Сайори вытащила шпильку. Хана-кандзаси, старая, потускневшая. Серебро с патиной. На конце маленький цветок сакуры, почти стёртый.

Не украшение. Не память. Метка.

Она подержала шпильку на ладони и почувствовала, как холод металла выравнивает дыхание. Это было не утешение, а инструмент. Подсказка для Ретты. Предмет, который он поднимет, потому что заметит, потому что не сможет пройти мимо странного.

Сайори убрала шпильку обратно.

Не сегодня. Сегодня он ещё должен пытаться ломать воздух.

Она села у колодца, спиной к стволу старого дерева, которое росло на краю поляны. Закрыла глаза.

Связь показала Ретту не как видение, а как сухую картинку, будто кто-то включил камеру внутри его квартиры.

Он сидел за столом. Перед ним лежала карта района. Он делал отметки ручкой. Медленно, аккуратно. Проводил линии, прикидывал расстояния. Искал закономерность, как ищут выход из пожара, когда не видно огня.

Сайори не улыбнулась. Её губы только дрогнули, и это движение было почти чужим.

– Ищи, – сказала она тихо, в пустоту. – Рисуй.

Ретта поднял голову. Оглянулся, как будто услышал звук. Лицо стало напряжённым, он нахмурился. Потом снова опустил взгляд к карте, упрямо, как человек, который не позволяет себе паники.

Сайори открыла глаза.

Небо было низким. Серым. Воздух пах мокрой травой и плесенью.

Круг держал ровно пятьсот метров. Не больше. Не меньше. Не потому что так красиво. Потому что так замкнулось.

Сайори провела пальцами по запястью, там, где старый шрам иногда становился горячим от сырости. Это тепло отвечало ей сейчас как слабый ток.

Ретта был внутри. Он отмечал границы, ломал воздух, собирал факты.

Выхода не было.

Была только дверь.

И она знала, что рано или поздно он перестанет искать её в стенах и начнёт искать того, кто поставил круг.

Сайори опустила ладонь на траву и почувствовала влажную землю.

Ей нельзя было прыгать. Ей нельзя было исчезнуть. Пока нет.

Она сидела у колодца и ждала не конца, а первого шага Ретты в правильную сторону.

Там, где он ещё не понимал, что это тоже шаг внутрь круга.

ГЛАВА 4: КАЧЕЛИ

Луна висела низко. Свет от неё был не белым, а грязноватым, как от лампы в подъезде, которую давно не меняли.

Сайори шла по улице без спешки. Ночной воздух был влажным, пах бетонной пылью и чем-то затхлым из ливнёвок. Проезжали редкие машины, фары вырезали на асфальте полосы и гасли. Никто не оглядывался на неё. Так и должно быть.

В ладони лежала шпилька. Хана-кандзаси. Старое серебро, тяжёлое для такой вещи. Металл быстро вытягивал тепло из кожи. На конце цветок, почти стёртый, линии лепестков сгладились, будто его терли пальцами много лет.

Сайори держала шпильку так, чтобы не оставить на ней лишнего. Не из аккуратности. Из привычки.

Детская площадка была в конце квартала, между домами. Днём сюда не приводили детей. Никто не говорил почему. Просто не задерживались. В этом месте всегда хотелось ускориться и уйти.

Песок под ногами оказался мокрым и холодным. Сайори ступила на него и почувствовала, как подошва будто на секунду прилипла. Ржавые цепи качелей скрипнули от ветра, хотя ветра почти не было.

Две качели раскачивались сами по себе. Небольшой ход, ровный, как дыхание того, кто спит и не просыпается даже от шума.

Сайори подошла ближе. Она не смотрела по сторонам, ей и так было ясно, что никто из соседних окон не наблюдает. Люди в таких домах ночью вжимают головы в подушки. Если где-то скрипит железо, они делают вид, что это трубы.

Сайори села на качели. Деревянное сиденье было потрескавшимся, шероховатым. Через ткань брюк чувствовалась влажная заноза, как предупреждение.

Она оттолкнулась ногами.

Вперёд.

Назад.

Скрип цепей стал ровнее. Ритм подхватил тело и упростил мысли. Внутри, под кожей, тянуло тонко и настойчиво, как если бы кто-то держал за нитку.

Сайори закрыла глаза.

Сначала ничего. Только холод на скулах, мокрый запах песка и ржавчины. Потом пришёл первый провал.

Смех ребёнка. Короткий, резкий, как удар по стеклу. Ноги в воздухе, ощущение высоты, ступни в тонких кедах. Свист цепей, быстрый, весёлый. И тут же резкое пустое место, будто кто-то выдернул кадр.

Сайори не открывала глаз. Она качнулась выше.

Вперёд.

Назад.

Второй провал был липким. Голоса взрослых, злые, сорванные. Слова не складывались, но смысл давил на кожу. Пальцы на плечах, слишком сильные, до боли. Плач, сухой, без воздуха. Потом глухой удар, как если бы ладонь попала по щеке. И снова пустота.

Сайори почувствовала, как напряглись её мышцы живота. Тело пыталось остановиться, но она не дала.

Ещё выше.

И на верхней точке пришёл третий провал.

Камень под коленями. Край, гладкий от времени. Запах плесени. Тяжёлый воздух, который хочется оттолкнуть руками. Толчок в спину. Падение, и сразу вода, холодная, жёсткая, режет рот и нос. Воздуха нет.

Сайори открыла глаза.

Качели зависли на мгновение, как на поломанной петле. Потом пошли вниз. Цепи скрипнули протяжно. В груди у Сайори стояло давление, как от тесной ленты под рёбрами. Она сделала короткий вдох, по краю, будто боялась набрать слишком много.

Шаги на песке.

Она услышала их до того, как они приблизились. Чужой вес, чужой ритм. Человек старался идти тихо, но песок выдавал.

Сайори не обернулась.

Её шея стала тёплой под линией, и это тепло было не от крови.

Он пришёл.

Ретта остановился на краю площадки. Сайори чувствовала его, как чувствуют присутствие в комнате, когда кто-то стоит слишком близко, даже если не смотришь.

Он подошёл медленно. Сел на соседние качели. Цепи жалобно заскрипели под его весом.

Несколько секунд они просто качались. В разных ритмах. Не глядя друг на друга. Два тела в ночи, железо, мокрый песок, низкий свет луны.

Ретта заговорил первым.

– Ты.

Сайори продолжала качаться.

– Я видел тебя, – сказал он. – У крыши. У парка.

Она не ответила.

Он сглотнул. Сайори услышала звук, слишком громкий в этой тишине.

– Что ты со мной сделала.

Сайори повернула голову. Посмотрела на него. Лицо бледное, под глазами тёмные круги. На шее, под линией, проступали синяки, как будто он ночью держал себя за горло и не заметил силы.

Ретта выдержал её взгляд не сразу. Отвёл глаза в сторону, будто проверял, не стоит ли кто-то в темноте. Потом снова посмотрел на неё, уже упрямо.

Сайори кивнула на его качели.

– Качайся.

– Зачем.

– Просто качайся.

Он сжал пальцы на цепях. Несколько секунд сопротивлялся так, будто это приказ, который он не собирается выполнять. Потом всё же оттолкнулся.

Вперёд.

Назад.

Песок шуршал под его обувью. Скрип цепей стал вторым голосом.

Сайори не ускорялась. Она держала ровный ход и слушала, как его тело ловит ритм.

– Я не понимаю, – сказал Ретта. – Я ничего…

Сайори не дала ему закончить.

– Не говори.

– Тогда что делать.

Она ответила очень коротко.

– Дышать.

Ретта качнулся выше. Вдох у него стал рваным, как после бега, хотя он сидел. На верхней точке его плечи дёрнулись, будто кто-то потянул за нитку внутри мышц.

Провал пришёл к нему.

Сайори увидела это по тому, как у него изменились пальцы. Они сжали цепь сильнее, до белых костяшек. Колени чуть разошлись, будто он готовился приземляться после прыжка.

Ретта моргнул несколько раз, быстро, как при ярком свете. Губы приоткрылись.

– Это… – выдохнул он. – Я…

Сайори молчала.

Он качнулся ещё раз.

И провал ударил сильнее. Ретта резко подался вперёд, будто его тянуло к земле. Ноги дернулись. Качели пошли не по дуге, а рывком, как если бы цепь за что-то зацепилась.

Ретта попытался остановиться, но не успел. Он сорвался.

Падение было глухим. Песок ударил по спине, хрустнул под плечом. Воздух выбило из него одним коротким звуком.

Сайори сошла с качелей и подошла.

Он лежал, глядя вверх. Лунный свет делал его лицо чужим, плоским, почти бумажным. Он попытался подняться, но снова опустился. Рука дрогнула в воздухе, будто не находила опоры.

Сайори присела рядом.

– Не вставай, – сказала она.

Ретта посмотрел на неё, и в этом взгляде было не доверие и не просьба. Только попытка собрать происходящее в схему.

– Это не моё, – сказал он. – Я этого не…

Сайори протянула руку.

Не к его лицу. Не к шее.

К его ладони.

Она разжала его пальцы. Вложила шпильку, холодную, тяжёлую. Закрыла пальцы обратно.

Металл мгновенно забрал тепло его кожи. Ретта вздрогнул, будто его ударили током.

Сайори увидела, как на его запястье, ближе к внутренней стороне, проступает тонкая красная линия. Не такая, как на шее. Ещё слабая. Но уже есть.

Ретта зажал ладонь, удерживая шпильку, и сдавленно выдохнул.

– Что это.

Сайори поднялась.

– Не теряй.

– Почему.

Она не ответила.

Шум города на секунду вернулся. Где-то хлопнула дверь машины. Вдалеке кто-то засмеялся, будто не здесь, будто в другом городе.

Сайори отступила к краю площадки. Там туман стелился ниже, чем должен был. Молочный, густой, он не поднимался вверх, а лежал на песке, как мокрая ткань.

Ретта сел, опираясь на локоть. Его взгляд цеплялся за Сайори, но он не успевал за ней, как не успевают за человеком, который уже решил.

– Подожди, – сказал он.

Сайори сделала ещё шаг. Туман коснулся её обуви и тут же проглотил её щиколотки.

– Ты не можешь просто…

Она остановилась на секунду. Не обернулась полностью, только повернула голову.

– Можешь не приходить, – сказала она. – Но ты всё равно придёшь.

Это звучало не как угроза. Как констатация.

Она шагнула в туман, и её силуэт распался, будто ночь перестала держать его.

Ретта остался на песке. В руке у него была шпилька, и он держал её так, как держат улику, которая не должна существовать.

Качели скрипели за его спиной. Уже пустые. Но всё ещё двигались.

Ретта медленно поднялся. Плечо ныло от падения. Он не проверял, не сломано ли. Он смотрел на запястье.

Тонкая красная линия грела кожу, как раздражение от металла. На шее синяки ныли тупо, не давая забыть о себе.

Он сунул шпильку в карман и пошёл прочь с площадки. Не быстро. Не уверенно. Но ровно.

Там, за мокрыми улицами и глухими дворами, его квартира ждала.

И стена, которая уже начала что-то писать на себе.

Глава 5: ПО СЛЕДАМ

День. Солнце бьет в окна квартиры Ретты, режет глаза белым светом.

Сайори стоит посреди гостиной. Одна. Тишина плотная, почти осязаемая.

Он на работе. Уехал час назад. Она видела, как он вышел из подъезда, поймал такси, уехал. Усталый, растерянный. С темными кругами под глазами.

Граница для неё условна. Она входит и выходит свободно. Печать знает её кровь, её дыхание, её намерение.

Сайори медленно поворачивается. Осматривает квартиру.

Всё аккуратно. Минималистично. Стол у окна завален чертежами. Карандаши в стакане. Линейка, циркуль, ластик. Инструменты архитектора.

На журнальном столике – чашка. Кофе остыл, на поверхности пленка. Он не допил. Забыл. Или не смог.

Сайори подходит. Касается чашки. Керамика холодная.

Она поднимает чашку к губам. Делает глоток.

Горький, холодный. Противный.

Но она пьет. Медленно. До дна.

Его кофе. Его утро. Его жизнь.

Какая простая, линейная жизнь.

Саори ставит чашку обратно. Вытирает губы рукавом.

Потом идет дальше. К балкону.

Дверь приоткрыта. Ветер шевелит занавески. Запах города – выхлопы, бетон, чужая еда.

На балконе коробки. Старые, картонные. Скотч пожелтел, местами отклеился.

Сайори становится на колени. Открывает первую коробку.

Внутри – детские вещи. Школьные тетради, дневники, значки, игрушки. Память прошлого. Не того прошлого, что ищет она. Этой жизни.

Она перебирает вещи. Аккуратно. Не нарушая порядка.

Под слоем тетрадей – фотоальбом. Сайори открывает. Фотографии выцветшие. Мальчик. Родители. Школа. Улыбки.

Она смотрит на его детское лицо. Другое. Но глаза те же. Чуть грустные даже тогда.

Сайори закрывает альбом. Кладет обратно.

Достает из кармана куртки маленький узелок. Разворачивает.

Внутри – серьга.

Серебро потемневшее, покрытое ржавчиной. Форма колокольчика. Фурин. Маленький, изящный. Когда-то звенел на ветру.

Теперь молчит. Металл мертвый, холодный.

Сайори берет серьгу в руку. Сжимает.

Острая боль в мочке уха. Призрачная, но яркая.

Она вздрагивает. Касается уха. Пусто. Но память кричит.

Эта серьга была на ней. В ночь гибели. В ночь, когда её столкнули в колодец.

Вода смыла вторую. Осталась только одна. Нашли спустя годы. У края канала, куда тело вынесло течением.

Сайори держит серьгу перед глазами. Смотрит на свет. Ржавчина красноватая, местами зеленая.

– Он не узнает тебя, – шепчет она. – Никогда не видел на мне. В этой жизни.

Серьга не отвечает. Холодная, мертвая.

– Но его пальцы должны коснуться ржавчины. Ржавчина – это память воды и времени. Она перенесет его туда. На берег канала.

Сайори достает из кармана маленький пакетик. Соль. Крупная, морская.

Высыпает щепотку на ладонь. Достает иголку.

Прокалывает палец. Кровь смешивается с солью. Темная, густая.

Саори опускает серьгу в смесь. Натирает. Осторожно. Ржавчина впитывает кровь. Становится темнее.

Активация. Проводник памяти.

Серьга теперь не просто предмет. Она – мост. Между прошлым и настоящим. Между её смертью и его забвением.

Сайори вытирает серьгу о ткань. Кладет в коробку. Между тетрадями. Не на поверхности. Глубже. Чтобы он искал. Чтобы наткнулся случайно.

Закрывает коробку. Встает.

Смотрит на балкон. На город за стеклом.

Ветер треплет занавески. Где-то далеко гудит сирена. Жизнь продолжается.

Сайори поворачивается. Идет обратно в гостиную.

Останавливается у стола. Смотрит на чертежи.

Планы зданий. Эскизы фасадов. Точные линии, углы, расчеты.

Он строит порядок из хаоса. Создает структуру. Логику.

– Прости, что я впускаю в твою жизнь гниение и призраков, – шепчет Саори.

Она касается чертежа. Пальцы оставляют едва заметный след. Влага. Соль. Кровь.

Потом уходит. Тихо. Дверь закрывает бесшумно. Замок щелкает.

Коридор пуст. Лифт спускает её вниз. На первый этаж. Наружу.

Саори выходит из подъезда. Солнце слепит. Она щурится.

Идет не домой. Останавливается за углом дома. У старого здания. Подворотня темная, пахнет мусором и сыростью.

Оттуда видно его балкон. Пятый этаж. Окна блестят на солнце.

Сайори прислоняется к стене. Достает сигарету. Не курит обычно. Но сейчас нужно. Чтобы руки были заняты. Чтобы время шло медленнее.

Чиркает зажигалкой. Дым горький, едкий. Она затягивается. Кашляет.

Ждет.

Часы ползут. Солнце движется по небу. Тени удлиняются.

Сайори стоит. Неподвижно. Как камень. Как тень.

Сигарета сгорает. Она бросает окурок. Давит ботинком.

Достает вторую.

Потом третью.

Вечереет. Небо розовеет на западе. Машины включают фары.

И тогда она видит его.

Ретта возвращается. Такси останавливается у подъезда. Он выходит. Медленно. Устало.

Поднимается по ступенькам. Исчезает за дверью.

Саори смотрит на окна его квартиры. Свет включается. Силуэт появляется за стеклом.

Он снимает куртку. Вешает на крючок. Идет на кухню. Наливает воду. Пьет.

Саори видит всё. Не физически. Через связь. Красная нить показывает.

Ретта ставит стакан. Идет в гостиную. Останавливается у балкона.

Смотрит на коробки.

Секунды тянутся. Саори затаивает дыхание.

Ретта подходит к коробке. Той самой. Открывает.

Перебирает вещи. Тетради, альбом, игрушки.

Останавливается.

Достает серьгу.

Вертит в пальцах. Ржавый металл тускло блестит в свете лампы.

И тогда это случается.

Озноб. Резкий, пронзительный.

Ретта вздрагивает. Роняет серьгу. Она падает на пол со звоном.

Он хватается за горло. Дыхание сбивается. Грудь сжимается.

Вспышка.

Не видение. Ощущение.

Запах тины. Густой, удушающий. Вода. Холодная, грязная. Во рту привкус крови. Металлический, противный.

Звук. Падение в воду. Всплеск. Крик, оборванный захлебом.

Ретта падает на колени. Задыхается. Руки скребут пол.

Сайори, стоя за углом, чувствует то же.

Озноб пронзает её. Спина выгибается. Горло сжимается.

Запах тины. Вкус крови. Звук воды.

Сайори хватается за стену. Ноги подкашиваются. Она скользит вниз, садится на асфальт.

Дышит тяжело. Грудь болит. Во рту кровь. Она прикусила язык.

Но улыбается. Слабо. Печально.

– Хорошо, – шепчет она. – Первая волна дошла до берега.

Память живет в мозгу. Не в сознании.

Тело помнит то, что разум забыл.

Ретта там, в квартире, медленно приходит в себя. Дыхание выравнивается. Озноб проходит.

Он смотрит на серьгу. Лежит на полу. Ржавая, неприметная.

Откуда она? Чья?

Он не знает. Не помнит. Но тело помнит. Кожа помнит. Легкие помнят.

Ретта берет серьгу. Осторожно. Как будто она может обжечь.

Кладет на ладонь. Смотрит.

Ржавчина красноватая. Под ней – серебро. Тусклое. На поверхности – гравировка. Почти стертая. Но различимая.

Иероглиф. Старый. Означает «вечность».

Ретта сжимает серьгу в кулаке. Встает.

Идет к окну. Смотрит на город.

Где-то там она. Сайори. Та, что превращает его жизнь в кошмар. Та, что оставляет следы, подсказки, артефакты.

Он не понимает зачем. Не понимает почему.

Но с каждым артефактом – новое ощущение. Новая рана. Новая память, что не должна принадлежать ему, но принадлежит.

Сайори сидит за углом. Прислонившись к стене. Голова откинута назад.

Небо темнеет. Звезды не видно. Город слишком яркий.

Она касается шеи. Красная линия горит. Ярче, чем вчера.

Касается запястья. Вторая линия. Тоже яркая.

Скоро будет третья. После следующего артефакта.

И четвертая. И пятая.

Каждая – как шрам. Как напоминание.

Саори закрывает глаза. Устала. Тело тяжелое, ватное.

Синхронизация забирает силы. Каждый раз, когда он испытывает травму, она испытывает то же. Связь работает в обе стороны.

Она – проводник. Мост. Жертва и палач одновременно.

Сайори открывает глаза. Смотрит на небо.

– Сколько ещё? – шепчет она. – Сколько артефактов? Сколько воспоминаний?

Тишина не отвечает.

Она знает ответ. Пять точек. Пять артефактов. Пять воспоминаний.

Шпилька. Кольцо. Серьга.

Остается два.

Нож. И письмо.

Нож – орудие убийства. То, чем он ударил её в прошлой жизни, прежде чем столкнуть в колодец.

Письмо – её последние слова. Написанные перед смертью. Спрятанные, но не отправленные.

Эти два артефакта – самые болезненные. Самые опасные.

Но без них ритуал не завершится. Без них он не дойдет до колодца. До первого воспоминания. До истины.

Сайори встает. Отряхивает одежду. Идет прочь.

Шаги медленные, тяжелые. Тело еле слушается.

Она возвращается домой. В свою комнату. На третий этаж старого дома.

Заходит. Закрывает дверь.

Алтарь на месте. Кукла лежит на ткани. Нить обмотана вокруг шеи.

Сайори подходит. Садится на колени.

Касается куклы. Солома грубая, колючая.

– Ты чувствуешь? – шепчет она. – Первую волну. Она дошла до тебя. До твоего тела. До твоей памяти.

Кукла не отвечает.

Сайори наклоняется. Прижимается лбом к полу. Дыхание сбитое.

– Ещё немного. Ещё два артефакта. И ты вспомнишь. Ты увидишь. Ты поймешь.

Слезы текут по щекам. Тихо. Незаметно.

– А потом ты меня убьешь. Или простишь. Не знаю, что страшнее.

Она лежит на полу. Неподвижно. Как мертвая.

За окном город живет. Машины гудят. Люди смеются. Жизнь продолжается.

Но здесь, в этой комнате, время остановилось. Или течет вспять. К прошлому. К смерти. К началу проклятия.

Сайори закрывает глаза.

Видит колодец. Черный, зияющий.

Видит воду. Холодную, мутную.

Видит своё тело. Тонущее. Руки бьются о стены. Рот открыт в беззвучном крике.

Видит его. Стоящего на краю. Смотрящего вниз.

Лицо искаженное. Ужас. Раскаяние. Отчаяние.

Но руки не тянутся. Не спасают.

Просто смотрят.

Пока она не исчезает под водой.

Навсегда.

Саори открывает глаза. Дыхание рваное. На щеках слезы.

Она вытирает их рукавом. Садится.

Смотрит на алтарь. На куклу.

– Ржавчина – это память воды и времени, – шепчет она. – Память о том, как я тонула. Как ты смотрел. Как не спас.

Красная линия на шее пульсирует.

– Но скоро ты вспомнишь всё. И тогда выберешь. Спасти меня теперь. Или дать утонуть снова.

Сайори встает. Подходит к окну.

Город внизу. Огни мерцают. Жизнь течет.

А здесь, внутри границы, внутри пентаграммы – только память. Только боль. Только путь к колодцу.

И два артефакта до конца.

Нож и письмо.

Сайори касается стекла. Холодное, мокрое от конденсата.

– Первая волна дошла до берега, – шепчет она. – Скоро придет вторая. И третья.

Она смотрит на свое отражение. Бледное, измученное.

– А потом – шторм.

И в отражении, на мгновение, появляется другое лицо. Молодое. Мокрое. Мертвое.

Та, что утонула.

Та, что ждет под водой.

Та, что требует ответа.

Глава 6: РЖАВАЯ СЕРЬГА

Ретта вернулся в квартиру и долго стоял посреди гостиной, не снимая куртки. Словно ткань могла удержать его в привычных правилах.

Стена напротив дивана была исполосована надрезами. Не глубокими. Одинаковой силы. Линии шли под повторяющимися углами, сходились в узлы, расходились, оставляя пустые треугольники и ромбы. Пять направлений, и в центре место, которое отказывалось быть центром.

Он поднял ладонь, не касаясь. На запястье, там, где после ночи появилась тонкая красная линия, стало теплее. Не кровь. Сигнал.

Ретта отступил на шаг.

Потом на два.

Узор читался странно. Не глазами, а телом, как если бы он когда-то уже стоял перед этим и знал, где будет следующая линия.

Он подошёл ближе и всё-таки коснулся стены кончиком пальца.

Краска была сухой. Пыль лежала ровно. Это не могло появиться за последние минуты. Но вчера стену можно было протереть ладонью и не нащупать ни одной царапины. Он помнил, как прислонялся плечом, когда раскладывал карту района на столе.

Пальцем он провёл вдоль одной линии.

Под пальцем возникла новая тонкая царапина, как продолжение старой. Не от ногтя. Слишком ровная. Слишком точная. Будто поверхность сама дорисовала то, что считала правильным.

Ретта отдёрнул руку.

Где-то снизу, под полом, щёлкнуло. Сухо. Коротко. Как у пластика, который встаёт в паз.

Он замер.

Через несколько секунд щёлкнуло снова. С тем же интервалом. Пауза. Щёлк. Пауза.

Ретта пошёл на кухню, открыл окно. Шум улицы выровнял тишину, но звук снизу не исчез. Он шёл не снаружи. Он шёл из дома.

Ретта вернулся в гостиную и посмотрел на стену так, как смотрят на человека, который не собирается отвечать честно.

Телефон лежал на столе. На экране висел пропущенный вызов с неизвестного номера. Время почти совпадало с моментом, когда он впервые подошёл к надрезам.

Он вспомнил короткую фразу из трубки.

Стена. У тебя дома. Не отходи от неё.

Ретта сел на край дивана и поймал себя на мысли, что сегодня он не будет спать. И завтра, скорее всего, тоже.

Он поднялся и пошёл в коридор, к люку техобслуживания, который видел только один раз, при приёмке квартиры. Серый металл, две петли. Он присел, провёл пальцами по краю.

Щёлк снизу повторился ближе, будто там кто-то повернул корпус устройства, наводясь.

Ретта убрал руку. Выпрямился. Вернулся к стене.

И посмотрел на узор снова, уже не как на чью-то выходку, а как на маршрут.

День прошёл мимо него, как мимо выключенного окна. На работе он отработал только телом. Пальцы нажимали клавиши, он отвечал, подписывал, соглашался. Внутри всё время оставалось ощущение натянутой лески, уходящей домой, к стене. Стоило думать о другом, леска дёргала.

Когда он вернулся ближе к вечеру, подъезд пах пылью и чужой едой. Лифт дёрнулся на третьем этаже и на секунду остановился. Ретта стоял и слушал, как в шахте трётся металл. Сухой щёлк из памяти всплыл сам, без приглашения.

В квартире было светло, солнце било в окна так, что стены казались плоскими. Он снял куртку, повесил, налил воды, выпил залпом. Вода была тёплой, будто текла по трубам слишком долго.

Он вернулся в гостиную.

Надрезы не исчезли. Их стало больше. Не много, несколько новых штрихов в тех местах, где вчера оставались пустоты. Не хаос. Дополнение. Как правка в чертеже, которую не обсуждают.

Ретта остановился, не подходя близко. Достал рулетку и измерил расстояния между узлами. Записал. Попытался перенести узор на бумагу. На листе он выглядел хуже. Просто линии. На стене он был чем-то другим, чем-то, что держит форму без твоего согласия.

Ретта убрал лист и посмотрел на балкон.

Там стояли коробки. Старые, картонные, со скотчем, который пожелтел и начал отлипать. Он собирался разобрать их год назад. Потом ещё раз. Потом перестал замечать.

Сейчас коробки выглядели не как хлам, а как место, где могли лежать ответы, которые ему не принадлежат.

На балконе пахло выхлопами и сыростью. Занавеска шевелилась от ветра, будто кто-то проходил мимо и цеплял ткань плечом.

Ретта присел возле коробок. Скотч отрывался с трудом. Пальцы дрогнули, и его это разозлило.

Внутри лежали тетради, дневники, значки, игрушка с оторванной лапой. Фотоальбом. Он открыл его и увидел себя ребёнком. Другое лицо, но в посадке головы то же упрямство. Родители рядом. Улыбки, которые на бумаге казались честнее, чем в памяти.

Он закрыл альбом.

Пальцы задели что-то маленькое, металлическое, спрятанное глубже между тетрадями.

Ретта вытащил предмет и положил на ладонь.

Серьга.

Потемневшее серебро с пятнами, которые уже не отмыть. Форма маленького колокольчика. Внутри тонкая перемычка. На поверхности сухая шершавость, рыжевато-бурая, оставляющая на коже пыль.

Ему не пришла мысль чья. Она пришла как зуд.

Его.

Не «моё» как вещь из коробки. Его как ошибка, которую ты несёшь и не знаешь, что несёшь, пока кто-то не ткнёт носом.

Ретта повертел серьгу между пальцами, и ржавчина царапнула подушечку так, будто это была не пыль, а соль. От неё пахло водой, которая стояла где-то долго.

Надрезы на стене будто стали резче в периферии. Не двинулись. Просто обозначились, как если бы сейчас у них появилась причина.

Горло сжало.

Не от слёз. От воздуха. Он вдруг стал густым и тяжёлым.

Ретта уронил серьгу.

Она ударилась о пол и звякнула. Звук получился слишком тонким для того, что пришло следом.

Холод накрыл мгновенно. Не кожей. Изнутри.

Запах тины, густой и тёплый одновременно, как от стоячей воды. Привкус металла во рту. Влажная тяжесть в груди, будто он вдохнул не воздух, а грязную воду.

Он упал на колени и упёрся ладонями в пол.

Судороги пробежали по животу. Его могло бы вырвать, но желудок был пустой. Он сглотнул и почувствовал сопротивление в горле, как будто его пытаются заставить проглотить воду.

Перед глазами возник берег канала. Низкая бетонная кромка, грязные камни, водоросли, которые липнут к обуви. Дальше чёрная вода, мутная, без отражений. В ней что-то есть. Не видно, но есть.

Ретта дёрнулся, пытаясь отодвинуться, но колени не слушались. Пальцы скользнули по ламинату, и это скольжение было слишком знакомым. Как будто он уже когда-то пытался удержаться и не удержал.

Когда спазм отпустил, он поднял голову и увидел серьгу на полу.

Обычная вещь. Маленькая. Грязная.

Она не имела права так делать.

Он поднял её двумя пальцами. Поднёс к свету. На поверхности ближе к креплению была царапина, почти стёртая. Знак, который кто-то пытался сохранить, но время срезало половину.

Ретта не смог прочитать, но понял смысл без чтения.

Это не находка. Это возврат.

Он сжал серьгу в кулаке.

На запястье красная линия стала плотнее, будто её подтянули под кожей. Он разжал ладонь и увидел, что рыжая пыль оставила на коже след, как от крови.

Ретта встал.

Подошёл к стене.

Теперь один узел узора совпадал с направлением на балкон. Другой словно указывал вниз, под пол, туда, где щёлкало. Третий тянулся в сторону, где он обычно ставил ладонь, проходя мимо, не думая.

Маршрут.

И ещё одно. Слишком неприятное, чтобы назвать словами сразу.

Эти линии не просили. Они заставляли.

Ретта вернулся на кухню, нашёл маленький пакет, положил туда серьгу и плотно закрыл, как будто пластик мог остановить запах тины.

Потом сел за стол и открыл карту района на телефоне.

Он больше не искал выход.

Он искал воду. Канал. Ливнёвку. Любое место, где запах мог быть адресом, а не галлюцинацией.

Под полом снова щёлкнуло.

Пауза.

Щёлк.

Ретта поднял глаза на надрезы.

Он не спрашивал, кто это сделал.

Он пытался понять, что это делает с ним.

За несколько кварталов от его дома Сайори стояла у окна в своей комнате и держалась за подоконник, как за поручень в движущемся вагоне.

Днём она почти не выходила наружу. Не потому, что боялась людей. Потому что в дневном свете всё выглядело слишком нормальным, и от этого становилось хуже.

Сайори чувствовала, когда Ретта взял серьгу.

Это пришло не картинкой и не словами. В левом ухе кольнуло так, будто металл прошёл сквозь мочку. Сразу же накрыл запах воды и железа. Горло свело, рот наполнился слюной, и на языке возник тот же привкус, который бывает после укуса.

Сайори согнулась, ладонью упёрлась в подоконник. Дышать стало трудно, как если бы грудь затянули мокрой тканью.

Она не выбирала этот момент. Он выбирал её. Сценарий всегда шёл первым.

Сайори выпрямилась медленно. Подошла к алтарю.

Кукла лежала на ткани. Нить держала её шею. Красная линия на собственной коже у Сайори стала ярче. На запястье тоже. Слишком быстро, будто кто-то торопился.

Сайори посмотрела на свои руки и поняла, что сегодня ей придётся сделать ещё один шаг, нравится ей это или нет.

Она достала блокнот. Открыла на странице, где строки были короткими, без объяснений.

Кольцо.

Серьга.

Дальше нож.

Дальше письмо.

Её пальцы дрогнули, и от этого в висках стало больнее. Сайори закрыла блокнот.

Она знала, что Ретта сейчас подойдёт к стене. Он не сможет иначе. Его нынешний ум будет сопротивляться, но тело уже узнало серьгу. Значит, следом узнает и остальное.

Сайори опустилась на колени перед алтарём.

– Не ломайся, – сказала она тихо. Не как просьбу, а как приказ, который она сама ненавидела.

Она не вела его. Она толкала дальше, потому что её толкали раньше. Так работает круг. Так работает место.

Сайори коснулась нити на кукле и почувствовала короткий ответ. Натяжение. Сжатие. Напоминание о том, что свободы здесь нет ни у кого, даже у того, кто первым вспомнил.

За окном город жил, как будто ничего не произошло.

А внутри круга простые вещи снова становились опасными.

Глава 7: ВИДЕНИЕ МЯСНИКА

Ночь держала город на коротком поводке. В окнах то загорались прямоугольники света, то гасли, будто люди просыпались и проверяли, на месте ли их двери.

Сайори шла по пустым улицам ровно. Шаги не спешили и не прятались. В кармане лежала серьга. Холодная, ржавая. Она тянула вниз так, как тянет не вес, а память.

Сюда дороги не было на карте, только в теле.

Их квартиру давно снесли. Её не существовало двадцать лет. Но место осталось, просто на него положили другой слой, как перевязку на грязную рану. Теперь здесь стояло низкое бетонное здание. На первом этаже работала мясная лавка. Ночью. Для ресторанов, которые любят получать мясо к утру, пока оно ещё пахнет жизнью.

Сайори остановилась напротив витрины.

Внутри горел тусклый жёлтый свет. За стеклом висели туши на крюках. Красное блестело влажно, почти красиво, и от этой красоты хотелось отвернуться. В глубине, за прилавком, двигался пожилой мужчина в пятнистом фартуке. Нож в его руке делал всё правильно. Отделял. Складывал. Подравнивал. Без паузы на жалость.

Сайори перешла дорогу.

Дверь была закрыта, на стекле висела табличка. Сайори положила ладонь на ручку и толкнула.

Дверь подалась, будто её никто не запирал.

Мясник не обернулся.

Он продолжал резать, и в этом было что-то хуже, чем угроза. Мир не реагировал на её присутствие, как не реагируют стены на шаги.

Сайори вошла.

Запах крови был густой, металлический. Он оседал на языке. Холод внутри держал кожу так, будто помещение было большим холодильником, а она туда попала без права на возражение. На стенах блестел конденсат.

Сайори прошла вдоль прилавка, медленно, не касаясь витрины. Крючья над головой казались слишком старыми для новой лавки. У основания металла жила ржавчина, как родимое пятно.

Она провела пальцем по одному крюку. Лёд металла ушёл в кожу сразу.

– Здесь умеют разделять, – сказала она тихо. – Всё, что нельзя разделять.

Нож хрустнул по кости. Затем пошёл мягкий, влажный звук, ровный, рабочий.

Сайори подошла к стене и положила ладонь на бетон.

Шершаво. Холодно. Но под этим было другое. Слой, который не признаёт ремонт. Слой, где ещё остались обои, трещина в стекле, стол, две чашки, и их голоса, слишком молодые, слишком уверенные, что у них есть завтра.

Сайори закрыла глаза.

Чайник свистит. В одной чашке плёнка. В другой чай уже горчит.

Они стоят близко, но между ними расстояние. Слова бьют туда, где больно, потому что знают, куда бить.

А потом тишина. Резкая. Не как пауза, а как остановка дыхания.

Сайори открыла глаза. В груди стояло давление, словно кто-то положил ладонь на её ребра и решил держать.

Она достала серьгу и положила её на прилавок. Не на край, а ближе к разделочной доске, туда, где руки мясника ходили чаще всего.

Сайори наклонилась и прошептала слова, которые не живут в нынешнем языке. Они вышли из неё так легко, будто были выучены не мыслью, а тем местом в теле, где копится стыд.

Воздух вокруг серьги уплотнился. Температура упала. Дыхание Сайори стало видимым.

Запах крови усилился, но к нему добавилось другое. Старый страх, который не пахнет конкретно, но меняет вкус воздуха.

Сайори почувствовала, как связь натянулась.

Ретта сейчас спит у себя дома. Его тело пытается отключиться, а круг держит его, не отпуская ни на шаг даже во сне. Линии на шее и запястье – как отметки на чужом контракте.

Сайори не выбирала, что покажут ему. Она могла только открыть ход. Остальное делало место, и это было хуже любого намерения.

Она увидела его не глазами.

Ретта ворочается. Челюсть сжата. Пальцы то разжимаются, то снова собираются в кулак. Лицо напряжено так, будто он держит на себе тяжёлую вещь.

И в следующую секунду он уже был здесь.

Лавка стала другой.

Стены облупленные. Свет тусклее, грязнее. Прилавок деревянный, в трещинах, словно его много раз мыли водой, а не моющим средством. Крючья ржавые, тяжёлые.

И там была фигура.

Не человек. Силуэт, который не берёт на себя лицо.

В руке у неё был длинный нож. Мясницкий. Лезвие чистое, но чистота выглядела не как забота, а как профессиональная привычка.

Ретта подошёл ближе. Ноги двигались сами, будто он шёл не по полу, а по заранее проложенной линии.

Он попытался остановиться. Не смог.

На прилавке лежало не мясо.

Волосы. Длинные, чёрные. Расстеленные на доске, как ткань.

Фигура резала их медленно и аккуратно. Прядь за прядью. Складывала в кучу, будто сортировала товар.

Ретта открыл рот, пытаясь говорить. Звука не было. Воздух поднимался из груди и возвращался назад, не становясь голосом.

Фигура повернулась.

Лица не было. Только провал, который не отражал свет.

Голос прозвучал ровно, хрипло. Без эмоций.

– Молчи.

Ретта отступил, но ноги не слушались.

Фигура снова повернулась к прилавку.

– Исчезнешь.

Нож вошёл глубже. Волосы под лезвием как будто рассыпались, превращаясь в пыль.

– Иначе разделаю.

Ретта пытался бежать. Тело не двигалось так, как он хотел.

Глава 8: КРЫША НАД АДОМ

Сайори сидела на крыше соседнего дома. Ноги свисали с края. Тёмный плащ прижимало к телу ветром, ткань хлопала по коленям, как мокрый флаг

Внизу город светился, как витрина. Машины тянулись по проспектам тонкими дорожками фар. Люди были точками, которые не задерживают дыхание, когда им становится страшно.

Сайори смотрела на дом напротив.

Пятый этаж. Окна Ретты были тёмными. Не потому что он спал. Он сидел в темноте и ждал, что тьма начнёт двигаться первой.

Сайори чувствовала его через красные линии. На коже у неё было тепло, не своё. Не ласковое. Как будто кто-то приложил к запястью раскалённую проволоку и держит, пока ты не согласишься.

Он был на грани. Не ел. Пил через раз. Телефон не отвечал. Работа отвалилась сама, как корка, которую сорвали слишком рано.

И дело было не в его характере.

Место не давало передышек просто так. Если оно отпускало хватку, значит, подводило к следующему удару.

Сайори сидела и ждала не его решения. Она ждала, когда он поднимется.

В какой-то момент в окне напротив мелькнул силуэт. Ретта отдёрнул занавеску, словно проверял, не стало ли воздуха больше. Потом исчез, и через пару минут внизу щёлкнул подъездный домофон, хлопнула дверь. Звук долетел сюда глухо, как через ватный слой.

Сайори не улыбнулась. Просто встала.

На крыше было скользко. Мелкий гравий хрустел под подошвами. Она подошла ближе к краю и увидела, как Ретта выходит из подъезда, оглядывается, будто ожидает, что кто-то окликнет, и снова скрывается внутри, уже в другом подъезде. Он шёл не к улице. Он шёл наверх.

Лифт.

Технический этаж.

Лестница.

Сайори знала этот путь. Она сама поднималась так же в другую ночь, когда ещё верила, что высота – это выход.

Сейчас она просто смотрела.

Через несколько минут дверь на крышу дома напротив распахнулась, и Ретта вышел под ветер. Его повело на первом шаге, будто воздух ударил в грудь. Он остановился, опёрся рукой о бетонный выступ, а потом пошёл дальше, уже увереннее.

К краю.

Он держал руки в карманах, как человек, который боится увидеть свои пальцы. Плечи у него были подняты, шею он втягивал, будто хотел спрятать отметины под кожей.

Ретта дошёл до края и замер.

Ветер бил в лицо, рвал волосы, сушил губы. На высоте всегда кажется, что можно дышать свободнее. Это грязная ложь, но она работает, пока ты в неё веришь.

Ретта сделал вдох. Потом второй, глубже. На секунду его плечи опустились.

Сайори увидела это облегчение даже отсюда. Короткое, как пауза между двумя ударами.

Он стоял и смотрел на город.

Потом его внимание потянуло вниз, во двор.

Сайори заметила это не по глазам, а по тому, как у него застыло тело. Как будто кто-то поставил ему тяжёлую ладонь на затылок и повернул голову в нужную сторону.

В углу двора темнело пятно.

Колодец был засыпан и заколочен. Доски на крышке лежали крест-накрест, почерневшие от воды и времени. Сверху накидали железа и строительного мусора, будто боялись, что оно поднимется само.

Ретта смотрел на эту крышку так, как смотрят на слово, которое нельзя произнести, но невозможно не прочитать.

Он отступил на полшага. Потом снова приблизился, будто проверяя, не исчезнет ли.

Не исчезло.

Дождь начался с одной капли.

Она ударила по его лбу и побежала вниз по переносице. Ретта не вытер. Стоял неподвижно.

Вторая капля. Третья.

Потом вода пошла гуще, и город начал расплываться. Огни стали мягкими пятнами. Крыша зашумела. Вода потекла по парапету, каплями сорвалась вниз.

Ретта поднял голову, подставляя лицо дождю, как будто хотел, чтобы вода выбила из него всё лишнее. Но это не смывало. Это только возвращало.

Он снова посмотрел вниз.

Крышка колодца блестела мокрой доской, и над ней поднялся пар. Не дым. Просто тёплый воздух, как над асфальтом после дождя. Он поднялся и собрался в форму на секунду дольше, чем должен.

Сайори увидела, как Ретта перестал дышать.

Пар у колодца будто стал похож на человека. На женщину. Не белое платье и не красивые складки, ничего такого. Просто светлая вертикаль среди мокрого двора. Рука поднялась медленно, как жест из привычки.

Не зов.

Жест, который остаётся в мышцах после чужих прикосновений.

Ретта сделал шаг к краю крыши.

Сайори резко сжала пальцы на бетоне. Ладонь обожгло холодом и мелким камнем. Ей захотелось крикнуть, но она знала, что голос ничего не изменит. Она не управляет им. Она тоже внутри этого.

Пар внизу распался. Сразу. Будто кто-то выключил картинку.

Остался только колодец, доски, мокрый мусор и вода, которая ползёт по краям.

Ретта стоял на крыше, промокший насквозь. Плечи дрожали мелко, не от холода, от напряжения. Он посмотрел на свои ладони, будто проверяя, не появились ли на них следы. Потом резко провёл рукой по шее, по линии, которая не исчезает ни под душем, ни под дождём.

Он развернулся и пошёл к двери.

Шаги были тяжёлые. Не бег. Не паника. Тупое упрямство человека, который решил, что завтра он будет ближе к ответу, даже если ответ ему не понравится.

Сайори подождала, пока дверь за ним не закроется.

Только тогда она отошла от края.

Спуск по пожарной лестнице был скользким. Металл лип к ладоням. Вода стекала по рукавам внутрь. Сайори двигалась быстро, не потому что спешила, а потому что тело само требовало оказаться на земле, под крышей, где меньше ветра и больше стен.

Она дошла до своего дома и поднялась на третий этаж.

В комнате было душно и сыро, несмотря на дождь снаружи. Алтарь стоял на месте. Кукла лежала так же, как всегда. Нить на её шее выглядела темнее при слабом свете, будто намокла.

Сайори скинула плащ на спинку стула. Волосы прилипли к лицу. Она вытерла щёки тыльной стороной ладони, не проверяя, вода там или что-то ещё.

Под половицей у стены был тайник. Низко. Там, где доска чуть играла, если знать, куда нажать.

Сайори опустилась на корточки и поддела край. Пальцы нашли щель легко. Будто делали это много раз.

Внутри лежало то, что она ненавидела трогать.

Нож.

Лезвие темнело пятнами. Рукоять была стёртая, тёплая от руки, хотя металлу неоткуда брать тепло. На острие сидела тонкая ржавчина, как сухая корка. От ножа тянуло старой водой и железом.

Сайори взяла его и почувствовала, как в запястье стянуло. Красная линия там стала горячее. Нить не радовалась. Нить требовала.

Сайори положила нож рядом с куклой, на ткань.

Посмотрела на лезвие, потом на свои пальцы.

Ей хотелось спрятать его обратно. Заколотить половицы. Перестать дышать. Но круг не отпускает тех, кто останавливается. Он наказывает остановку быстрее, чем действие.

Сайори села на татами, лицом к алтарю.

– Завтра, – сказала она тихо.

Не обещание. Не угроза. Расписание.

За окном дождь продолжал лупить по крышам. Город размазывался, будто его кто-то стёр ладонью.

Сайори закрыла глаза и на секунду увидела тот двор снизу, мокрую крышку колодца и руку из пара, поднятую к небу.

Ретта увидел её. Значит, место отметило следующую точку.

Сайори открыла глаза.

Нож лежал рядом.

И утро уже было ближе, чем ей хотелось.

Глава 9: КАРТА ТИШИНЫ

Ночь была мокрой. Не дождь, а остаток дождя, который держится на досках, на камне, на металле, на коже.

Колодец во дворе выглядел как забытая заплатка. Заколочен. Доски крест-накрест, почерневшие, местами вздувшиеся. Мох на щелях. Ржавые гвозди торчат под странными углами, как зубы.

Сайори стояла рядом, в тени подъездной стены. Плащ тянул воду, тяжёлый по краям. Она не пряталась нарочно. Просто здесь так принято, даже у живых.

Она ждала не потому, что «знала». Потому, что место уже потянуло.

Эта тяга не была мыслью. Скорее привычкой тела, которая не спрашивает разрешения. Внутри у неё тянуло к колодцу так же, как тянуло в ту ночь, когда ноги сами понесли к краю, а разум ещё пытался договариваться.

Шаги послышались поздно, как будто двор сперва не хотел их пускать.

Ретта вышел из подъезда медленно. Неуверенно. Он держал руки в карманах, плечи были подняты, как у человека, который ждёт удара. Он смотрел под ноги, будто боялся наступить на что-то, что откроет новый провал.

Остановился у колодца. Долго смотрел на доски, на мокрый мох, на гвозди.

– Зачем я здесь, – сказал он тихо.

Никто не ответил.

Сайори сделала шаг ближе. Не на свет. Просто ближе. На расстояние, где её присутствие становится ощущением, даже если глазом ничего не поймать.

Ретта вздрогнул и обернулся. Пусто.

Он снова повернулся к колодцу и будто собрался уйти, но остался. Стоял, как на месте проверки, где от тебя ждут правильного ответа.

Сайори вынула из кармана диктофон.

Старый, кассетный. Потёртый корпус, кнопки пожелтели, на крышке царапины, которые не стираются ногтем. Он был тяжёлым и холодным, как предмет, который лежал слишком долго там, где нет воздуха.

Сайори держала диктофон на ладони и на секунду ощутила под пальцами не пластик, а ткань и чужой пот. Пояс. Шов. Карман, в котором он оказался случайно и остался, потому что в ту ночь не было времени проверять карманы.

Она не стала думать дальше. Думать мешает. Место любит, когда ты реагируешь.

Сайори положила диктофон на доски, прямо на влажную черноту дерева. Не прятала. Не подсовывала в руки. Просто оставила там, где Ретта вынужден будет увидеть.

Ретта заметил предмет не сразу. Сначала он смотрел на гвозди, на мох, на край доски. Потом взгляд соскользнул на диктофон, и он замер так, будто в темноте кто-то включил лампу ему в лицо.

– Это… что, – сказал он.

Он наклонился и взял диктофон.

Пальцы сжали корпус слишком сильно. Он словно проверял, настоящий ли он. От диктофона к его ладони пошёл холод, и у Ретты дёрнулась челюсть. На шее, под линией, напряглась мышца.

Сайори почувствовала ответ в своём запястье. Красная полоса там стала горячей, как если бы её подтянули.

Ретта держал диктофон перед собой, не решаясь нажать ни одну кнопку. Как будто боялся, что звук станет доказательством.

– Ты хочешь, чтобы я это включил, – сказал он в пустоту.

Сайори не ответила.

Он всё равно нажал.

Щелчок.

Шипение плёнки. Сухое, неровное. Будто её хранили не в коробке, а в сырости.

А потом тишина.

Не «ничего». Тишина с весом. Тишина, в которой слышишь себя изнутри.

Ретта слушал и не моргал. Голова чуть наклонилась, как у человека, который ловит в шуме один правильный звук.

Первое, что проступило, были шаги.

Лёгкие. Быстрые. По гравию.

Сайори закрыла глаза. У неё в животе поднялась пустота, как перед падением.

Шаги стали ближе, дробнее. Дыхание в записи прерывистое, частое, так дышат, когда горло пересохло от страха. В этом дыхании было слишком много её.

Ретта дёрнул плечом, будто его ударили. Он хотел выключить, но пальцы не двинулись.

Второе дыхание появилось рядом, чуть позже. Мужское. Тяжёлое. Слишком близко.

Ретта резко втянул воздух. И этот звук в настоящем совпал с тем, что было на плёнке, до неприятного.

Сайори почувствовала, как у неё свело горло. Не воспоминанием. Телом. Словно грудь опять стала тесной.

На записи зашуршала ткань. Рывок. Короткий металлический звук, тонкий.

Ретта вздрогнул.

Сайори машинально подняла руку к уху. Там кольнуло так, будто серьга цепанула кожу и сорвалась.

Запись продолжала.

Шаги остановились.

Тишина стала плотнее. В ней было слышно, как кто-то стоит очень близко и не двигается.

Потом прозвучал голос мужчины. Одна фраза.

– Ты не должна была видеть.

Слова были спокойные. Не крик. Не истерика. Рабочий тон, от которого становится хуже, чем от угроз.

Ретта уронил подбородок, словно его удерживал невидимый вес. Он слушал дальше, и его лицо стало бледнее на глазах, будто кровь ушла вниз.

На плёнке раздался короткий звук удара. Не звонкий. Глухой.

Потом дыхание сбилось. Женский звук, который не успел стать криком.

Всплеск воды. Громкий, близкий.

И сразу после этого другое. Бульканье. Захлёб. Пальцы, которые бьют по камню. По стенкам. Быстро, отчаянно, срывая кожу.

Ретта сделал шаг назад и почти упал, но удержался. Колени дрогнули.

Сайори прижала ладонь к груди. Пальцы не нашли там ничего, что можно остановить. Горло сводило так, будто туда залили холодную воду и забыли вылить.

На плёнке звук стал глуше. Как будто всё происходило под водой. Потом всё стихло.

Осталась только вода. Медленная. Ровная. Как будто ничего не случилось.

Плёнка шипела дальше, вхолостую, но Ретта уже не слышал этого шипения. Он смотрел в одну точку и дышал так, будто ему не хватает воздуха.

Потом диктофон выскользнул из его руки и упал на мокрый асфальт.

Ретта опустился на колени.

Не театрально. Просто ноги перестали держать.

– Нет, – сказал он. – Нет.

Он повторил это ещё раз, почти без звука.

Лицо было мокрым. Не от дождя.

Сайори стояла рядом, в тени, и чувствовала у себя в горле ту же тяжесть, что была на плёнке. Воздух не хотел идти в лёгкие. Тело помнило, как оно пыталось вдохнуть воду и не смогло остановиться.

Ей пришлось сделать шаг в сторону, к стене, чтобы не упасть. Пальцы нашли бетон, холодный, мокрый. Она упёрлась лбом в стену, коротко, как удар.

Ретта поднял голову и посмотрел на колодец.

Доски закрывали провал. Но теперь он знал, что под ними есть вода, даже если там давно сухо. Вода не обязана быть настоящей. Ей достаточно быть в тебе.

Он подполз ближе и положил ладонь на каменный край.

Сайори увидела, как он нащупал углубление. Маленькое, неглубокое. Стершееся. Но форма ладони всё ещё была узнаваема. Отпечаток, оставленный когда-то пальцами, которые пытались удержаться.

Ретта обвёл углубление кончиками пальцев.

Его рука была больше, грубее, но движение получилось точным, будто он уже делал так.

Сайори выдохнула. Белый пар вышел из её рта, хотя вокруг не было мороза.

– Это… – сказал Ретта и замолчал.

Он не мог подобрать слово. Любое слово делало бы это «просто событием». А это было не событие. Это было возвращение.

Сайори сделала шаг ближе и заговорила так, чтобы он услышал не ушами.

– Слушай не звук, – сказала она. – Слушай паузу.

Ретта вздрогнул и резко оглянулся.

– Кто здесь.

Сайори не стала отвечать на вопрос. Она знала, что если он начнёт искать её глазами, он начнёт защищаться. А место не любит защит.

– Это место помнит лучше тебя, – сказала она. – Оно не отпустит, пока ты не признаешь.

Ретта тряс головой, будто хотел вытряхнуть запись из черепа.

– Это не я.

Сайори молчала секунду. Потом сказала коротко, без утешения.

– Это ты.

Ретта поднялся, шатаясь. Отступил от колодца, будто от огня.

– Я не хочу, – выдавил он. – Я не хочу знать.

Сайори не подошла ближе. Не тронула его. Она и так чувствовала, как у него дрожат мышцы, как зубы стучат не от холода.

– Уже знаешь, – сказала она. – Просто ещё споришь.

Ретта уставился на доски, и в его лице мелькнуло что-то старое. Не мысль. Реакция. Та самая, которую невозможно притворить.

Он нагнулся, поднял диктофон, выключил. Катушка остановилась.

Тишина стала другой. Пустой. Но после плёнки пустота тоже давила.

Ретта спрятал диктофон в карман, будто боялся оставить его здесь и тем самым «согласиться».

Сайори отступила в темноту двора, к краю света от фонаря. Она не исчезала красиво. Она просто уходила туда, где её меньше.

Перед тем как уйти, она сказала ещё одну фразу. Сухо.

– Завтра будет нож.

Ретта резко поднял голову.

– Что значит будет нож.

Сайори не ответила.

Она повернулась и пошла. Плащ прилипал к ногам, вода стекала с краёв. Двор глотал шаги, и это было почти благодарностью, если место вообще умеет быть благодарным.

Ретта остался один.

Стоял у колодца, рядом с мокрыми досками, с мхом, с ржавыми гвоздями. В кармане у него лежал диктофон, и пластик давил в бедро, как напоминание.

Он не обернулся на колодец, когда уходил к подъезду.

И это было хуже, чем если бы обернулся.

Сайори поднялась к себе. Дверь в комнату закрылась за ней тихо.

Алтарь стоял на месте. Кукла лежала на ткани. Нить на её шее выглядела темнее, будто напиталась ночью.

Нож лежал рядом, там, где она положила его после крыши. В комнате было сухо, но Сайори чувствовала на коже мокрое. Внутри. Как будто вода дошла до костей и решила там остаться.

Горло снова свело. Сайори наклонилась и закашлялась, коротко, резко. Ничего не вышло. Ни воды, ни крови. Только сухая боль и привкус железа.

Она села на татами и посмотрела на нож.

Взяла его осторожно, двумя пальцами, будто он мог оставить ожог. Провела подушечкой пальца по лезвию.

Кожа разошлась тонко, как ткань. Появилась тёмная капля. Сайори опустила палец на металл и оставила след.

Не «активация». Не ритуал в словах. Просто отметка, которую место поймёт.

Сайори положила нож обратно.

Сжала ладонь, чтобы остановить кровь. В запястье тепло красной линии стало гуще.

Она посмотрела на алтарь и сказала тихо, без просьбы.

– Ты услышал.

Кукла молчала.

Сайори легла на татами и долго лежала с открытыми глазами. Слушала, как дом дышит. Как где-то ходит лифт. Как в трубах тихо течёт вода.

Тишина больше не была пустой.

Тишина стала картой.

Глава 10: НОЖ В СТЕНЕ

Ночь в квартире Ретты была не тёмной. Она была выключенной. Как экран, который ещё тёплый, но уже не показывает ничего.

Он спал урывками. То проваливался, то выныривал, будто кто-то дёргал его за запястье изнутри. Одеяло сбилось на бок. На шее под кожей тянуло тупо, а линия на запястье грела, как раздражение от металла.

Ретта проснулся не от звука.

От ощущения, что за изголовьем кто-то стоит слишком близко.

Он лежал и слушал тишину квартиры. Трубам было всё равно. Лифт в подъезде где-то ходил. За окном редкая машина прошуршала по мокрому асфальту.

А из стены за кроватью шло едва заметное, но упрямое дрожание. Не гул, не стук. Как если бы внутри гипса работал маленький мотор, который включают короткими толчками.

Ретта сел.

Повернул голову к стене.

В темноте он видел только гладкую плоскость. Недавний ремонт. Ровная серость. Никаких пятен. Никаких трещин.

Но дрожь не исчезла.

Он протянул ладонь, не касаясь, и почувствовал, как по коже пошла мелкая волна. Запястье стянуло. Красная линия стала горячее.

Ретта отдёрнул руку и выругался шёпотом. Слова прозвучали чужими в этой комнате.

Он встал и включил свет в коридоре. В спальне свет не зажёг. Ему не хотелось видеть кровать и стену ярко. В ярком свете всё становится обычным, а обычность сейчас была ложью.

Ретта прошёл в ванную и включил лампу.

Зеркало поймало его лицо сразу. Бледное, с тёмными кругами. Губы сухие. На языке саднил прикус.

Он наклонился к раковине, открыл холодную воду, умылся. Поднял голову.

И на долю секунды в зеркале отразилось не то, что должно отражаться.

Не чужая женщина в белом, не красивая картинка. Просто другое совпадение деталей.

Мокрая прядь на щеке, которой у него не было.

Тонкая полоска крови у уголка рта, слишком ровная, чтобы быть случайностью.

И рука. Не его рука. Чужая, тоньше, бледнее. Она поднялась и указала куда-то за его плечо.

Ретта резко обернулся.

Ванная была пустая.

Он снова посмотрел в зеркало.

Там было только его отражение и капли воды на подбородке.

Ретта стоял, держась за край раковины, пока не почувствовал, что пальцы затекли от напряжения.

– Что со мной, – сказал он тихо.

Ответа не было.

Он вернулся в спальню, всё же включил свет и сразу пожалел. Гладкая стена выглядела слишком нормальной. Это раздражало сильнее, чем страх.

Ретта подошёл ближе и приложил ладонь к гипсокартону.

Холодно. Ровно. И под ладонью та же дрожь, как у слабо работающего механизма. Её нельзя было объяснить соседями. Нельзя было списать на трубы. Она была точно здесь, за изголовьем, на одном участке.

Ретта отступил. Постоял секунду. Потом пошёл на кухню.

Ящик с инструментами он держал для мелкого ремонта. Молоток, отвёртка, рулетка, плоскогубцы. Он вытащил молоток и вернулся в спальню, не давая себе времени на второй круг сомнений.

Ретта встал перед стеной.

Поднял молоток.

Рука зависла.

Ему вдруг стало ясно, что этот удар будет не про ремонт. Он будет про признание.

Он ударил.

Гипсокартон треснул сухо. В воздух поднялась белая пыль. Ретта кашлянул, но не остановился.

Второй удар.

Трещина пошла шире. Кусок стены просел и продавился внутрь.

Ретта сорвал его руками. Острый край разрезал кожу на пальце. Кровь выступила быстро, тёмной точкой. Он не вытер.

Под гипсом оказалась старая штукатурка, желтоватая, в мелких трещинах. Под ней уже чувствовался другой материал, более грубый.

Ретта взял отвёртку и стал выковыривать штукатурку. Куски падали на пол. Пыль забивалась в горло, делала рот сухим. Он дышал через рот и сразу жалел об этом.

Он работал быстро, будто боялся, что если остановится, всё вернётся на место само.

Штукатурка сдалась.

Под ней открылся кирпич. Старый, красный, с тёмными пятнами. Раствор между кирпичами был рыхлым, как если бы его когда-то намокал и высыхал много раз.

И там была щель.

Узкая. Чёрная. Как карман, который не должен быть в стене.

Ретта включил фонарик на телефоне и посветил внутрь.

В глубине что-то лежало, обмотанное тканью. Красная ткань, потемневшая от времени. Не яркая, не праздничная. Скорее выцветшая перевязь, которую держали руками слишком часто.

Ретта сунул пальцы в щель и зацепил ткань. Потянул.

Сначала не поддалось. Потом вышло рывком, и на пол упала плотная связка, пахнущая пылью и старым железом.

Ткань расползлась в руках, открывая металл.

Нож.

Длинное узкое лезвие, потемневшее. Рукоять деревянная, потрескавшаяся. По металлу шла сухая ржавчина, но кромка всё равно выглядела живой. Не новой. Опасной.

Ретта взял нож в ладонь и сразу понял, что держит его правильно.

Не потому что он знает как. Потому что рука сама легла в привычный угол. Большой палец нашёл место на рукояти. Запястье выстроило баланс.

От этого его затошнило.

Ретта медленно выдохнул и посмотрел на свои пальцы. На кровь от пореза. На красную пыль кирпича, которая смешалась с белой пылью гипса. На нож, который лежал в его ладони так, будто всегда там и был.

Он попытался отпустить. Пальцы не разжались сразу.

Когда разжались, он снова подхватил нож, уже осознанно. Как предмет. Как улику. Как приговор.

Сзади, у двери, послышался короткий шорох.

Ретта застыл.

Не шаг. Не дыхание. Просто звук ткани, которая задела косяк.

Он обернулся.

В спальне никого не было.

Но на полу, ближе к порогу, темнел влажный след. Полукруг ступни. Узкие пальцы. Воды было немного, но достаточно, чтобы след получился отчётливым.

След начинался у двери и обрывался через два шага, как будто тот, кто вошёл, передумал оставаться.

Ретта смотрел на этот след, а потом снова на нож.

Ему не было страшно в обычном смысле. Страх требует ясности, а ясности не было. Было другое.

Тяжесть, от которой не спрятаться даже под одеялом.

Он сел на пол, прямо в пыль, спиной к развороченной стене. Куски гипса лежали вокруг, как обломки чужой защиты. Ретта положил нож на колени и провёл пальцем по рукояти. Осторожно. Так, как трогают вещь, которая может решить за тебя.

Он не задавал себе вопроса кто убил.

Он уже начал задавать другой.

Зачем рука помнит.

Нож холодил ладонь, но не так, как металл. Холод был в жесте. В том, как запястье само выбирало траекторию, если он чуть смещал рукоять.

Ретта поднял нож ближе к лицу. На лезвии, под ржавчиной, была

Глава 11: КРАЖА У САМИХ СЕБЯ

День в квартире Ретты выглядел как плохо настроенный свет. Шторы были задвинуты наполовину, и солнце пробивалось узкими полосами, подсвечивая воздух так, что становилось видно то, что обычно не замечают.

Пыль висела везде. Белая, мелкая, от стены, которую он раскрыл ночью. Она лежала на стульях, на столешнице, на кромке раковины. Попадала на язык и делала кофе ещё противнее.

Ретта сидел за кухонным столом. Перед ним лежал нож, завернутый в выцветшую красную ткань, но ткань не скрывала кромку. Металл тянул к себе взгляд, как тёмная щель.

Рядом были фотографии и распечатки, собранные по чужим статьям и архивам. Размытые лица. Старые дворы. Даты, которые не цеплялись за память. Несколько газетных вырезок, выцветших так, что чернила казались плесенью.

Он смотрел на всё это и не видел. Глаза были красные, опухшие, будто он плакал и не помнил. Вторые сутки без сна делали голову тяжелой. Внутри всё шло рывками, как лифт, который застрял между этажами.

Он потёр лицо ладонями. Щетина оцарапала кожу. Пыль прилипла к влажным пальцам.

Ретта сделал глоток из чашки. Кофе был холодный, горький. Он поставил чашку обратно и посмотрел на нож, как на вещь, которая ждёт не решения, а признания.

Воздух в кухне изменился без холода и без ветра. Просто стал плотнее. Как если бы в комнату вошёл человек и закрыл за собой дверь.

Ретта поднял голову.

В дверном проёме стояла Сайори.

Не в стекле, не в углу отражения. Не в мгновении. Она стояла так, что от неё падала тень на пол. Простое тёмное платье до щиколоток. Волосы убраны в низкий узел, несколько прядей выбились и липли к виску. Лицо бледное, усталое. Под глазами тёмные круги. Губы сухие, почти бесцветные.

Она выглядела не как призрак. Скорее как человек, который пришёл сказать то, что нельзя откладывать.

Ретта не встал сразу. Он сидел и смотрел, будто боялся, что если моргнёт, она исчезнет и придётся снова жить в догадках.

– Ты, – сказал он наконец.

Сайори кивнула.

– Я.

Ретта поднялся резко. Стул скрипнул по полу. Он машинально оглядел кухню, будто искал, где она пряталась, и сам понял, насколько это глупо.

– Ты настоящая?

Сайори смотрела прямо.

– Настолько, насколько мне дают.

Ретта проглотил слова, которые лезли из горла сами. Почему. Как. За что.

Он указал подбородком на нож.

– Это… то самое.

Сайори не посмотрела на нож сразу. Сначала на его руки. На пластырь на пальце. На пыль под ногтями.

– Ты нашёл то, что держали в стене, – сказала она. – Этого было достаточно, чтобы я стала видимой.

– Для чего.

– Чтобы ты перестал говорить с пустотой.

Ретта коротко усмехнулся, без облегчения.

– Мне нравится моя пустота. Она хотя бы молчит.

Сайори сделала шаг в кухню. Осторожно, как будто проверяла пол.

Она посмотрела на разбросанные бумаги.

– Ты собираешь это как проект.

– Я пытаюсь понять, – сказал Ретта. – Я пытаюсь не сойти с ума.

Сайори опустила взгляд на одну фотографию, где был двор и тёмное пятно колодца в углу.

– Ты уже внутри, – сказала она. – Тебя просто ещё держат за горло не до конца.

Ретта резко вдохнул. Провёл рукой по шее.

– Тогда говори, – выдавил он. – Раз уж пришла.

Сайори не торопилась.

Она достала из кармана маленькую пластиковую карту, потёртую, без логотипов, с царапиной на углу. Положила на стол рядом с ножом, но не касаясь ткани.

Ретта посмотрел на карту, потом на Сайори.

– Это что.

– Ключ, – сказала она. – От комнаты, куда сложили то, что у тебя отняли.

– Где.

Сайори помолчала секунду, будто решала, сколько можно сказать, не распоров воздух до крови.

– Здание Кодзима, – сказала она. – Ты ходил туда так часто, что ноги помнят маршрут. В подвале есть хранение. Сектор D. Третья дверь слева. Там коробка с твоей фамилией.

Ретта напрягся.

– Откуда ты знаешь.

Сайори подняла запястье. На коже был тонкий белый шрам, ровный, как от верёвки. Не свежий. Старый.

– Оттуда же, откуда ты нашёл нож в стене, – сказала она. – Это не знания. Это возврат.

Ретта машинально тронул своё запястье. Под рукавом была полоска, которую он раньше считал следом от часов. Сейчас она казалась слишком правильной.

Он уставился на карту.

– Я должен пойти и украсть… что.

Сайори ответила коротко.

– Себя.

Ретта покачал головой.

– Ты понимаешь, как это звучит.

– Я устала заботиться о том, как это звучит, – сказала Сайори. – Идёшь или нет.

Ретта сглотнул. Его взгляд упал на нож. Потом на пыль, на развороченную спальню, которую он видел краем мысли. Вся квартира выглядела как вскрытая рана.

– Сейчас, – сказал он. – Я пойду сейчас.

Сайори кивнула.

– Днём проще. Ты там свой.

Ретта пошёл в ванную. Умылся холодной водой. Поднял голову к зеркалу и увидел себя таким, каким не хотел быть. Небритым, измождённым, с красными глазами. Он надел джинсы, рубашку, куртку. Вернулся на кухню.

Сайори стояла у окна. Не прижималась к стеклу, не всматривалась. Просто слушала улицу, как будто ловила ритм.

– Я готов, – сказал Ретта.

Она обернулась.

– Я снаружи. Внутрь не зайду.

– Почему.

– Там барьер, – сказала Сайори. – Для таких, как я. И для таких, как ты, когда тебя окончательно отрежут.

Ретта взял карту.

– Если меня остановят.

– Не остановят, – ответила Сайори. – Ты сам открывал эту дверь.

На улице было слишком солнечно для того, что происходило. Люди шли по делам, кто-то смеялся у автомата с напитками, у кого-то звенели ключи. Они не смотрели на Ретту так, как он сам смотрел на себя.

Метро пахло железом и влажной резиной. В вагоне было полупусто. Ретта сидел и держал карту в ладони, чувствуя пластик кожей, будто это могло помочь не рассыпаться.

Сайори сидела напротив. Тень под её ногами была. Это бесило сильнее, чем если бы её не было. Тень означала, что всё это происходит на самом деле.

Они вышли в деловой район. Стекло. Бетон. Сухие углы. Здание Кодзима поднималось вверх ровной серой плитой. Внутри было прохладно и слишком чисто.

Сайори остановилась у входа.

– Я здесь, – сказала она. – Иди.

Ретта шагнул к турникету.

Охранник поднял глаза и кивнул, даже не задержав взгляд. Как будто видел его каждый день. У Ретты от этого под кожей поползло неприятное.

Лифт. Подвал. Коридор. Свет тусклый, белый, без тепла.

Сектор D он нашёл не по табличкам. По ногам.

Третья дверь слева.

Считыватель мигнул зелёным. Щелчок был сухой, уверенный. Дверь открылась.

Комната хранения пахла картоном и пылью. Стеллажи, коробки, наклейки. Всё подписано, всё разложено, как будто порядок способен удержать то, что не удерживается.

Ретта шёл вдоль полок и читал фамилии. Чужие. Чужие. Чужие.

Потом увидел свою.

Коробка была старой, но аккуратно заклеенной. На углу отметка бурым пятном, как отпечаток пальца.

Он открыл.

Внутри лежали фотографии. Чёрно-белые. Он молодой, улыбается иначе, чем умеет сейчас. Рядом Сайори. Живая. На одном снимке они стоят близко, так близко, что это не изображение, а доказательство.

Под фотографиями был конверт, перетянутый красной ниткой. Не завязанной бантом. Тугой, грубой, с узлом, который делают, когда боятся, что письмо уйдёт.

И ещё одна вещь.

Плотная карточка с восковой печатью. Воск потемнел, потрескался. В печать были вдавлены две параллельные полосы, похожие на их отметки на коже. Под печатью два слова, выведенные иглой, не ручкой: отрезано, хранить.

Ретта держал карточку и чувствовал, как пальцы становятся чужими. Не от страха. От узнавания, которое нельзя объяснить.

Он поднял конверт. Нить царапнула кожу. Под ногтем остался красный ворс.

Ретта закрыл коробку и поднял её, прижав к груди, как щит, который не спасёт, но хотя бы занимает руки.

Он вышел в коридор. Лифт. Вестибюль. Охранник снова кивнул, не спрашивая.

На улице Сайори стояла у стены, в тени козырька. Она не ходила туда-сюда. Она ждала так, как ждут не человека, а исход.

Ретта подошёл и показал коробку.

– Нашёл, – сказал он.

Сайори смотрела на его руки.

– Открывал.

– Да.

Она кивнула один раз.

– Тогда идём.

Ретта посмотрел на неё.

– Ты знала, что там будет.

– Я знала только, что ты это видел, – сказала Сайори. – Это разные вещи.

Он хотел спросить про «отрезано». Про «хранить». Про печать. Про того, кто это делал. Хотел спросить про себя, который улыбается на фото.

Но спросил другое.

– Что теперь.

Сайори ответила так же коротко.

– Теперь письмо.

И они пошли обратно через шумный, живой город, держа при себе то, что принадлежало им обоим.

Глава 12: БЕГСТВО ВНУТРЬ

Подвал Кодзима пах картоном и сухим металлом. Кондиционер гудел ровно, будто хотел заглушить любые мысли. Ретта шёл между стеллажами с коробкой под мышкой и чувствовал, как пыль из архива садится на язык.

Он уже мог уйти. Подняться наверх. Выйти на улицу, где люди несут пакеты и ругаются из‑за парковки. Но коробка тянула вниз, как якорь. И не только весом.

Ретта остановился у развилки, где коридор уходил к служебному лифту. Он смотрел на табличку «персонал» и понимал, что это не желание. Это тяга, которая не объясняется.

Пластиковая карта в ладони была тёплой от кожи. Он провёл ей по считывателю. Щёлкнул замок.

За дверью оказался узкий коридор с низким потолком. Трубы над головой, серый бетон, редкие лампы. В дальнем конце стояла кабина лифта. На панели был сканер ладони.

Ретта подошёл и замер.

Ладонь чесалась, как от соли. Линия на запястье стала плотнее, будто под кожей подтянули ремень.

Он приложил руку к сканеру.

Зелёный сигнал загорелся без паузы. Двери разошлись тихо.

Ретта вошёл. Коробка ударила его по ребру, он перехватил её удобнее. Кабина поехала вниз.

Ниже было холоднее и тише. Не мистикой. Простой разницей между этажами, где нет людей и нет дневного воздуха.

Двери открылись. Коридор оказался ещё уже. На полу тонкая влажная полоса, где‑то капала вода.

Ретта сделал пару шагов и остановился.

Рядом, в стороне от света, будто что‑то сгустилось. Не фигура и не тень. Скорее присутствие, которое держится, пока ты не повернёшь голову.

– Сайори, – сказал он почти без голоса.

Ему не ответили сразу. Потом с той стороны пришла короткая фраза, как будто её сказали не ртом.

– Дальше.

Ретта не оглядывался. Он пошёл.

У стены была дверь без таблички. Металлическая. На ней ещё один сканер ладони. На этот раз Ретта приложил руку быстрее, словно боялся передумать.

Щелчок. Дверь приоткрылась.

Комната была маленькой. Стол, стул, сейф в углу. Никаких окон. Воздух здесь был другим, будто его не меняли годами.

Сейф выглядел новым на фоне бетонных стен. На дверце сканер и механический диск.

Ретта положил коробку на стол и подошёл к сейфу. Приложил ладонь.

Внутри что‑то щёлкнуло, коротко и уверенно. Диск сам провернулся на пол-оборота. Сейф открылся.

Внутри лежали две вещи.

Папка, толстая, с серой обложкой. На ней не было печати, только слово, процарапанное иглой, без чернил.

ликвидировано

И конверт. Белый. Перетянутый той же красной ниткой, что была в коробке наверху. Узел тугой, злой.

Ретта сел за стол, открыл папку.

Фотографии. Не те, что он уже видел. Другие.

Он и Сайори возле старого дома. Крыша с черепицей, кривой забор, двор, где в углу темнеет заколоченный колодец. На снимке он улыбается так, как будто ему не нужно ничего доказывать.

Следующее фото было хуже.

Ретта стоит рядом с мужчиной в строгом костюме. Рукопожатие. На заднем плане тот же логотип компании. Мужчина смотрит в камеру спокойно, как человек, который привык решать.

Ретта узнал его. Внутри всё сжалось, и он понял, что видел этого человека много раз. Просто не связывал.

Под фотографиями лежала плотная карточка. Воск на ней потемнел и потрескался. В печать были вдавлены две параллельные полосы, похожие на отметки на коже.

Под печатью иглой были выведены два слова: отрезано, хранить.

Ретта положил карточку на стол и перевернул следующий лист.

Это не был договор. Не было штампов и длинных формулировок. Был один абзац, написанный коротко, почти бытовым языком. Под ним пустое место для подписи и рядом круглый бурый отпечаток ладони.

Текст был такой:

я, ретта кодзима, подтверждаю

я не держу в памяти имя сайори мизуки

я не стану искать

я не стану говорить

я не стану мстить

если вспомню, снова подтвержу

Ни угроз. Ни обещаний. Только ровное «не стану», повторенное как удары.

Под текстом была его подпись. Неровная, будто руку держали не за плечо, а за запястье. И рядом отпечаток ладони.

Ретта смотрел на отпечаток и понимал, что это не подделка. Это его кожа. Его линии.

Он закрыл глаза и попытался вдохнуть. Воздух не стал легче.

Ретта потянулся к белому конверту и развязал нитку. Узел поддался не сразу. Пальцы дрожали, и от этого злость внутри росла.

В конверте были листы, сложенные втрое. Бумага тонкая, уже мягкая от времени, но чернила держались.

Почерк был женский. Местами ровный, местами сбитый. Будто первые строки писали за столом, а последние на коленях.

Ретта начал читать.

…если ты открыл это, значит, у тебя ещё остался кусок упрямства.

они будут говорить, что ты выбрал сам.

я не знаю, что хуже, выбрать или согласиться, когда тебя загнали.

ты всегда хотел доказательства. ты прятал их так, будто от этого мир станет честнее.

ниже было подчёркнуто.

диктофон. плёнка.

ты сунул его ко мне, а потом сказал, что это случайность.

я спрятала его там, где никто не полезет руками.

в колодце, под крышкой, в банке, в глине.

если ты слушаешь запись, значит, круг снова держит тебя.

Ретта перевёл дыхание и продолжил.

не верь бумаге. верь своему телу.

если ты читаешь это и у тебя дрожат пальцы, значит, не всё отрезали.

если ты читаешь это и тебя тянет вниз, значит, я рядом, даже если ты меня не видишь.

Последняя строка была выведена криво, словно чернила закончились.

не пытайся быть чистым. просто дойди.

Ретта опустил листы на стол.

Ему хотелось ударить кулаком по бетону. Хотелось закрыть сейф и сделать вид, что ничего не было. Хотелось исчезнуть из собственного имени.

Из темноты у стены шагнула Сайори.

Не как в кухне, не так плотной. Здесь она была тоньше, будто воздух держал её на честном слове. Но её было видно. Платье, волосы, бледная кожа на запястье.

– Ты видел, – сказала она.

Ретта поднял на неё лицо.

– Это моя подпись.

Сайори молчала секунду, потом сказала сухо.

– Да.

– Меня… купили.

– Тебя оставили жить, – ответила Сайори. – Это не одно и то же.

Ретта взял карточку с печатью и сжал её. Воск впился в кожу ребром.

– Зачем ты показала мне это.

Сайори посмотрела на конверт, на листы.

– Я не показываю. Это место возвращает. Я только рядом, чтобы ты не остановился.

Где‑то над ними раздался короткий сигнал. Не сирена. Один резкий писк, как у системы, которая заметила то, чего не должно быть.

Потом второй. Дальше пошло чаще.

Сайори повернула голову к двери.

– Пора, – сказала она.

– Куда.

Сайори кивнула на коридор.

– Не наверх.

Ретта схватил конверт и карточку, сунул в папку, папку под мышку. Коробку с фотографиями он на секунду поднял, понял, что не утащит, и оставил. Только красную нить с узла забрал в карман, сам не понимая зачем.

Они вышли в коридор.

Сигналы стали громче. Где‑то наверху хлопнула дверь. Потом ещё одна. Послышались голоса.

Ретта побежал за Сайори, не задавая вопросов. Здесь вопросы отнимают скорость.

Они свернули в служебный проход, где трубы висели низко. Ретта задел плечом металл, содрал кожу через ткань куртки, но не остановился. Сзади голоса стали ближе.

– Кто там.

– Стоять.

– Вызови пост.

Сайори не отвечала. Она шла впереди, будто знала каждый поворот.

На перекрёстке коридоров навстречу вышел охранник. Он поднял руку, в ней была рация.

– Стоять, – сказал он.

Сайори подняла ладонь, не касаясь его.

Лампа над охранником лопнула сухо. Стекло посыпалось вниз. Охранник вскрикнул и закрыл лицо руками. Этого хватило.

Ретта проскочил, прижимая папку к груди, и почувствовал, как под мышкой мокнет бумага от собственного пота.

– Не часто, – сказала Сайори коротко, на ходу. – Ниже я слабее.

Дальше был люк с решёткой. Ржавый, тяжёлый. За решёткой тянуло сыростью.

Ретта навалился плечом. Решётка не поддалась. Сайори тоже упёрлась, ладонями в металл. Её руки выглядели нормально, но Ретта увидел, как пальцы у неё дрожат.

Решётка скрипнула и пошла.

Они пролезли вниз.

Вода внизу была мутная, тёмная, пахла гнилью и моющим. Ретта шагнул и сразу промок до бёдер. Холод ударил в ноги так, что он на секунду потерял ориентацию.

Сайори уже шла впереди по каналу, держась ближе к стене.

Ретта поднял папку над водой, но нижний край всё равно намок. Бумага начала тяжело тянуться вниз. Конверт внутри стал мягче.

Они шли по воде, пригибаясь под низким потолком. За спиной всё ещё слышались голоса и шаги, но дальше, приглушённо.

Через несколько минут впереди показался свет. Тусклый дневной квадрат.

Ретта вылез первым, ободрал ладонь о бетон. Вытащил папку и сел на камни, дрожа, как механизм, который вытащили из морозилки.

Сайори выбралась следом. Оперлась о стену. Платье липло к ногам. На щеке у неё потекла тёмная дорожка, не похожая на воду.

Ретта посмотрел на неё и не спросил, что это. Он уже понял, что в этом мире вопросы не дают облегчения.

– Почему ты не оставишь меня, – сказал он вместо этого. – После… после подписи.

Сайори ответила ровно.

– Потому что только ты можешь закончить.

Ретта опустил глаза на папку. На конверт, который держал форму через силу. На слова «отрезано» и «хранить».

Он встал, шатаясь.

– Тогда веди, – сказал он.

Сайори кивнула и пошла вдоль канала, туда, где вода уходит к реке.

Ретта пошёл за ней.

Он не убегал наружу.

Он убегал внутрь.

Глава 13: ЗОНА МОЛЧАНИЯ

Ночь. Заброшенный двор. Пустой. Мертвый.

Колодец в центре. Круг из старого камня. Черный. Зияющий.

Портал вниз. И в прошлое.

Вокруг тишина. Гнетущая. Неестественная.

Звуки города не долетают. Машины. Голоса. Жизнь.

Здесь только тишина. Плотная. Живая. Голодная.

Ретта стоит у края колодца. Смотрит вниз. Темнота бесконечная.

От колодца веет запахом. Влажная земля. Ржавый металл. Гниль.

В руках водонепроницаемый футляр. Металлический. Потертый.

Капсула. Выкопанная у корней старого дерева. Час назад.

Внутри – диктофон. Тот самый. С пленкой.

Сайори стоит рядом. У колодца. Неподвижная.

Больше не выглядит живой. Или призрачной.

Похожа на ритуальную куклу. Восковая кожа. Стеклянные глаза.

Взгляд прикован к колодцу. Не моргает.

Ретта смотрит на неё. Потом на колодец.

– Что внизу? – спрашивает он. Голос тихий. Хриплый.

Сайори не оборачивается. Продолжает смотреть вниз.

– Правда.

Пауза.

– И голод, что её поглощает.

Ветер шевелит волосы. Холодный. Пронзительный.

– Там меня превратили в тень. Там тебя сделали пустым.

Сайори делает шаг ближе к краю. Камни под ногами крошатся. Падают вниз. Не слышно удара.

– Там обитает хозяин проклятия. Тишина, что научилась жрать.

Ретта сжимает футляр. Металл холодный. Режет пальцы.

– Твой отец?

Сайори качает головой. Медленно.

– Его творение. Его вина, материализовавшаяся.

Голос без эмоций. Констатация.

– Он думал, что контролирует его. Но оно контролирует его.

Поворачивается к Ретте. Глаза пустые. Мертвые.

– Оно питается забытым. Нерассказанным. Непрощенным.

Шаг ближе.

– Наша история застряла у него в горле. Не проглотить. Не выплюнуть.

Сайори протягивает руку. Касается футляра.

– Включи диктофон. Здесь. Сейчас.

Смотрит в глаза Ретте.

– Голос разрывает молчание. Слово разбивает проклятие.

Пауза. Тяжелая.

– Или… накормит его окончательно. И мы растворимся навсегда.

Ретта смотрит на футляр. На колодец. На Сайори.

Руки дрожат. Открывает футляр. Щелчок замка.

Внутри диктофон. Старый. Знакомый. Тот, что записал её голос.

Достает. Холодный. Тяжелый.

Пальцы находят кнопку воспроизведения.

Колеблется. Секунда. Две.

Нажимает.

Щелчок.

Шипение пленки. Старой. Поврежденной.

Потом голоса.

Мужской. Молодой. Испуганный.

– …я не могу. Он все контролирует. Деньги. Связи. Если откажусь – уничтожит. Нас обоих.

Женский голос. Сайори. Живая. Полная боли. Гнева.

– Ты выбираешь чертежи вместо нас?

Звук удара. Ладони по столу.

– Прячь этот диктофон. Если струсишь – он будет твоим приговором. Если останешься человеком – доказательством.

Пауза. Дыхание. Тяжелое. Рваное.

– Выбирай.

Длинная тишина. На пленке. В воздухе.

Потом звук поцелуя. Долгий. Отчаянный.

Шепот. Мужской. Сломленный.

– Прости.

Щелчок. Пленка заканчивается.

Колодец дрожит. Стены трясутся.

Из глубины поднимается вой. Нечеловеческий.

Место услышало. И не может больше молчать.

В момент, когда последнее слово звучит, колодец меняется.

Каменное кольцо начинает светиться. Тусклым багровым светом. Изнутри.

Из глубины доносится не звук. Ощущение.

Давление на барабанные перепонки. Нарастающее. Болезненное.

Глухой рев. Абсолютной тишины. Парадокс. Невозможный. Реальный.

Ретта падает на колени. Роняет диктофон. Хватается за голову.

Давление разрывает изнутри.

Сайори кричит. Беззвучно. Рот открыт. Но звука нет.

Хватается за голову. Тело дергается. Конвульсии.

Форма начинает рассыпаться. Как помехи на экране. Пиксели. Искажения.

Через неё видно небо. Звезды. Двор.

Она исчезает.

Саори пытается говорить. Губы шевелятся. Но голос пропал.

Потом возвращается. Искаженный. Эхом.

– Оно идет! Оно хочет эту запись!

Ретта поднимает голову. Смотрит на колодец.

Из глубины поднимается нечто.

Не фигура. Не существо.

Искажение пространства.

Слепое пятно. Пожирающее свет. Звук. Воздух.

Зона Молчания обретает форму.

Тьма поднимается. Растет. Заполняет колодец. Выходит за край.

Ретта пытается встать. Не может. Давление слишком сильное.

Инстинкт кричит. Беги. Беги. Беги.

Но он видит Сайори.

На коленях. Рассыпается на части. Разрывается изнутри.

Её слова. В памяти. Четкие.

«Ты – единственный, кто может меня отпустить».

Ретта упирается руками в землю. Толкается. Встает.

Ноги подкашиваются. Давление давит. Вниз. В землю.

Делает шаг. Не назад. Вперед.

К краю колодца. Навстречу поднимающейся пустоте.

Тьма ближе. Холодная. Всепоглощающая.

Ретта кричит. Голос рвется. Чужой.

– ТЫ! ТЫ ХОЧЕШЬ ПРАВДУ?

Наклоняется. Хватает диктофон с земли.

– ЗАБЕРИ!

И швыряет. В раскрывшуюся багровую бездну.

Диктофон падает. Вниз. Исчезает в тьме.

Всё замирает.

Свет гаснет. Багровое свечение исчезает.

Давление пропадает. Мгновенно.

Тишина становится обычной. Ночной. Городской.

Сайори поднимает голову. Медленно.

Тело цельное. Плотное. Больше не рассыпается.

Смотрит на Ретту. Стоящего. Дрожащего. Но на ногах.

Из глубины колодца звук. Один. Единственный.

Далекий. Финальный. Щелчок ленты.

Конец записи.

Пауза.

Потом новый звук. Слабый. Тонкий.

Детский плач. Оттуда же. Из глубины.

Сайори замирает. Глаза расширяются. Ужас. Понимание.

– Это… не конец, – шепчет она.

Медленно встает. Смотрит на колодец.

– Это только дверь. И мы её открыли.

Плач продолжается. Тихий. Жалобный. Беспомощный.

– Внизу… не просто память.

Сайори делает шаг к колодцу. Осторожный. Испуганный.

– Там оно. Наше забытое дитя.

Оборачивается к Ретте.

– Наша самая большая тайна.

Глаза встречаются. Его и её.

Молчание. Понимание.

Бегство закончилось. Погружение началось.

Сайори протягивает руку. Ладонь вверх. Открытая. Приглашение.

– Чтобы спуститься вниз, – голос тихий, – нам нужно взяться за руки.

Ретта смотрит на руку. Бледную. Холодную. Мертвую.

Смотрит на колодец. Черный. Бездонный. Полный тайн.

Слышит плач. Детский. Их.

Протягивает руку. Берет её ладонь.

Холодная. Но реальная.

Пальцы смыкаются. Крепко.

– Вместе, – говорит Ретта.

Сайори кивает.

– До конца.

Они поворачиваются к колодцу. Стоят на краю. Рука в руке.

Смотрят вниз. В темноту. В прошлое. В правду.

Плач тише. Затихает. Ждет.

Ретта делает глубокий вдох.

– Прыгаем?

Саори сжимает его руку.

– Прыгаем.

Шаг вперед. Вместе. Одновременно.

Глава 14: СИНЯКИ НА ШЕЕ

Рассвет. Двор. Они снова на поверхности.

Но мир не вернулся в норму.

Воздух мерцает. Дрожит. Как над раскаленным асфальтом. Но холодно.

Граница. Невидимая. В 518 метров от переулка. Их тюрьма.

Дала трещину.

Из трещины сочится что-то. Не видимое. Ощутимое.

Чужая тоска. Детская. Беспомощная. Голодная.

Ретта идет. Нет. Шатается. Как пьяный.

Лицо бледное. Глаза красные. Губы искусаны до крови.

Видит мусорный бак. Ржавый. У стены сарая.

Пинает. Резко. Сильно.

Бак переворачивается. Грохот. Мусор рассыпается.

Недостаточно.

Бьет кулаком по стене сарая. Деревянные доски трескаются.

Боль в костяшках. Острая. Режущая.

Притупляет боль внутри. Ненадолго.

Бьет снова. Кожа лопается. Кровь на досках.

– Всё! – кричит он. Голос рвет горло. – Всё было ложью!

Еще удар. Доска раскалывается.

– Карьера? Забвение?

Разворачивается. Хватает камень с земли. Швыряет в окно сарая.

Стекло взрывается. Звон. Осколки падают.

– Нет! Они украли у нас ребенка!

Голос срывается. Хриплый. Надломленный.

– И сделали меня соучастником!

Крик рвет утреннюю тишину. Эхом отдается от стен.

В окнах дома напротив зажигается свет. Одно. Второе. Третье.

Тени за занавесками. Люди смотрят.

Ретта не замечает. Или плевать.

Падает на колени. Руки в крови. Трясутся.

Дышит тяжело. Рвано. Всхлипывает.

Сайори стоит в стороне. У края двора. Неподвижная.

Наблюдает за его мятежом. За его яростью. Отчаянием.

В глазах нет осуждения. Только усталое понимание.

Ждет. Молча.

– Снова убежишь? – продолжает она. Шаг ближе.

– Согласишься забыть?

Еще шаг.

– Скажешь: «Ладно, похоронили ребенка без меня, вычеркнули жену, давайте забудем и дальше строим ваш чертов район»?

Ретта оборачивается к ней резко. Встает. Шатаясь.

Глаза налиты кровью. Лицо искажено.

– А что МОЖНО сделать?

Голос надрывный. Отчаянный.

– Он призрак! Его, возможно, и в живых-то нет!

Саори останавливается. Два метра между ними.

– Значит, и нам тут делать нечего?

Смотрит прямо в глаза.

– Мятеж на краю пропасти – это не про ломку вещей.

Голос тверже. Холоднее.

– Это про выбор: прыгнуть или отступить.

Пауза. Тяжелая.

– Отступить – значит принять их правила. Согласиться, что наши жизни, наша любовь, наш ребенок – были ошибкой, подлежащей удалению.

Саори делает шаг ближе. Лицо в полуметре от его лица.

– Ты готов на это?

Ретта молчит. Дышит. Как загнанный зверь. Тяжело. Хрипло.

Руки сжаты в кулаки. Кровь капает с костяшек на землю.

Саори не отступает. Смотрит. Ждет.

– Хочешь знать, что можно сделать? – продолжает она.

Голос тише. Но четче.

– Можно перестать бегать.

Шаг в сторону. К колодцу. Смотрит на него.

– Можно найти тех, кто стер.

Оборачивается к Ретте.

– Не отца – он пешка. Тех, кто стоит за ним. Систему.

Пауза.

– Найти их архив. Их «комнату стирания».

Саори подходит ближе. Голос становится жестче.

– И посмотреть, куда они дели детей от «неудобных» пар.

Смотрит в глаза Ретте.

– Может, наш… не первый.

Молчание. Долгое. Тяжелое.

Ретта смотрит на свои руки. Окровавленные. Дрожащие.

Потом на Сайори.

Открывает рот. Ответить.

Воздух меняется.

Из мерцающей границы выходит фигура.

Не идет. Проявляется. Из воздуха. Постепенно.

Старик-дарума. Согнутый. Морщинистый. Лицо серьезное.

Останавливается между ними. Смотрит на обоих.

– Шум сделали, – голос скрипучий. Недовольный.

Кивает в сторону домов с зажженными окнами.

– Разбудили не только соседей. Стражей тоже.

Ретта хмурится. Напрягается.

– Каких стражей? – шипит он.

Старик поворачивается к нему. Глаза узкие. Темные.

– Тех, что следят за целостностью Зоны.

Указывает вверх. На воздух. На невидимую границу.

– За тем, чтобы стираное – не всплывало.

Смотрит на колодец. Потом на них.

– Вы разворошили гнездо. Теперь вам двоим нужно исчезнуть.

Пауза.

– Или найти то, что они охраняют. Слабое место системы.

Саори делает шаг ближе к старику.

– И где оно?

Старик поворачивается. Указывает пальцем. Не на здание. Не вверх.

Вниз. Под землю.

– Коллектор. Под районом.

Голос тише. Серьезнее.

– Там, где сливают не только воду.

Смотрит на Ретту. Потом на Саори.

– Туда ведет старая ветка от колодца.

Кивает в сторону каменного круга.

– Там есть комната. Комната, где нити не вяжут, а рвут.

Молчание.

Ретта смотрит на колодец. Потом на старика.

– Что в этой комнате?

Старик качает головой.

– Не знаю. Туда не хожу. Живым оттуда не возвращаются.

Пауза.

– Или возвращаются не живыми.

Сайори и Ретта смотрят друг на друга.

Молчат. Оценивают. Решают.

Мятеж в глазах Ретты гаснет. Медленно.

Сменяется чем-то другим. Холодным. Целенаправленным.

Решимость.

Он кивает. Саори. Старику.

– Хорошо.

Голос твердый. Без дрожи.

– Не убежим. Пойдем рвать.

Старик кивает. Достает из кармана что-то.

Маленький компас. Старый. Латунный. Потертый.

Протягивает Ретте.

– Он поведет вас к слабому месту.

Ретта берет компас. Открывает крышку.

Стрелка внутри. Не указывает на север.

Дергается. Беспокойно. Тянется в сторону.

К люку. Канализационному. В углу двора. Железному.

– И к вашей гибели, – добавляет старик.

Смотрит на них обоих.

– Или к ключу. Как повезет.

Ретта сжимает компас в руке. Стрелка продолжает дергаться. Жадно.

Тянется к железу люка.

Саори медленно поворачивается. К колодцу.

Смотрит на черное отверстие. Долго.

Делает шаг ближе. Останавливается у края.

Шепчет. Тихо. Нежно.

– Прости.

Голос дрожит.

– Подожди еще немного.

Пауза. Тяжелая.

– Мы идем за ответом.

Смотрит в темноту колодца.

– Или… чтобы присоединиться к тебе.

Молчание.

Плач оттуда не доносится. Тишина.

Но Сайори чувствует. Присутствие. Ожидание.

Оборачивается. К Ретте.

Он стоит у люка. Компас в руке. Смотрит на неё.

Протягивает вторую руку. Приглашение.

Сайори подходит. Берет его руку. Крепко.

Окровавленные пальцы смыкаются с её холодными.

Ретта наклоняется. Хватает край люка. Тянет.

Металл скрипит. Ржавый. Тяжелый.

Поддается. Открывается.

Под люком темнота. Лестница вниз. Железная. Мокрая.

Запах поднимается. Сырость. Плесень. Гниль.

Ретта смотрит вниз. Потом на Саори.

– Готова?

Саори сжимает его руку.

– Готова.

Ретта ставит ногу на первую ступеньку. Холодная. Скользкая.

Спускается. Медленно. Осторожно.

Саори следует за ним. Рука в руке.

Темнота поглощает их. Постепенно.

Голова Ретты исчезает. Плечи. Тело.

Сайори последняя. Оглядывается наверх.

Рассвет светлеет. Небо розовеет.

Последний взгляд на мир. На поверхность.

Потом вниз. В темноту. В коллектор.

В комнату, где рвут нити.

Глава 15: МЯТЕЖ НА КРАЮ

Колодец. Дно. Они все еще внизу.

После признания Сайори воцарилась тишина. Гробовая. Давящая.

Ретта стоит. Смотрит на фреску. На детские рисунки.

Три фигурки. Мама. Папа. Ребенок посередине. Солнце сверху.

Простые. Наивные. Жуткие.

Ярость внутри него. Кипит. Рвется наружу. Не находит выхода.

Руки сжаты в кулаки. Дрожат. Ногти впиваются в ладони.

Дышит тяжело. Рвано. Хочет кричать. Бить. Разрушать.

Но стоит. Смотрит на рисунок. Застыл.

Внезапно фреска шевельнулась.

Не ветер. Не иллюзия.

Солнце на рисунке пульсирует. Как живое. Как язва. Раздувается. Сжимается.

Средняя фигурка. Ребенок.

Начала расползаться. Медленно. Линии теряют форму.

Чернильные потеки. Черные. Густые. Стекают по стене. Вниз.

Ретта отступает. Резко. Спина к противоположной стене.

– Что это?

Сайори смотрит на фреску. Глаза широко открыты. Ужас.

– Он здесь, – шепчет она. Голос дрожит.

Указывает на расплывающуюся фигурку.

– Он не просто призрак.

Оборачивается к Ретте.

– Он стал местом. Этот колодец – его тело.

Пауза. Тяжелая.

– А мы внутри.

Стены начинают капать.

Не вода. Что-то другое.

Теплое. Соленое. Как слезы.

Капли падают на пол. На их плечи. Волосы.

Ретта касается лица. Ладонь мокрая. Липкая.

Смотрит на потолок.

Он опускается.

Не физически. Пространство не сужается. Но давит.

На психику. На разум. На восприятие.

Воздух сгущается. Тяжелый. Душный.

Ретта смотрит на фонарь в руке.

Тень от него падает на пол.

Но не в сторону. Не от источника света.

К центру комнаты. Тянется. Как живая.

Тень Саори тоже. И от мусора. От стен.

Все тени сползаются. К центру. Сплетаются в клубок.

Темный. Плотный. Растущий.

Сайори смотрит на клубок теней. Голос странный. Далекий.

– Он хочет, чтобы мы остались. Навсегда.

Оборачивается к Ретте. В глазах что-то меняется.

Покорность. Смирение.

– Может, это и есть справедливость?

Делает шаг к клубку теней.

– Мы его забыли. Теперь мы станем его памятью.

Еще шаг.

– Частью этого места.

Ретта хватает её за плечи. Резко. Сильно. Тормошит.

– Опомнись!

Трясет её. Смотрит в глаза.

– Ты говоришь как безумная! Мы должны выбраться!

Сайори смотрит на него. Пустой взгляд. Потом смеется.

Звук жуткий. Звон разбитого стекла. Осколки в горле.

– Куда?

Голос истеричный. Высокий.

– Наверх? В мир, который согласился нас стереть?

Вырывается из его хватки. Разворачивается.

– Здесь хоть есть боль. Настоящая.

Смотрит на стены. На потеки. На тени.

– А там… там пустота, которую ты выбрал.

Ретта шагает к ней. Хватает за руку. Разворачивает.

– Я НЕ ВЫБИРАЛ ЭТОГО!

Рычит. Голос звериный. Надрывный.

Эхо ударяется о стены. Отскакивает. Возвращается.

Искаженное. Изменившееся.

Детский плач. Тонкий. Жалобный. Беспомощный.

Саори замирает. Слушает.

Плач усиливается. Громче. Ближе.

Из темноты. За грудой хлама. Что-то движется.

Скребется. Шуршит.

Выползает игрушка.

Плюшевый мишка. Маленький. Грязный.

Мокрый. Шерсть слипшаяся. Гнилая.

Тащится по полу. К ним. Медленно. Упорно.

Оставляет за собой след. Слизкий. Блестящий.

Стеклянные глаза сверкают в темноте. Мертвые. Пустые.

Ретта смотрит на мишку. Отвращение. Ужас.

Делает шаг. Замахивается ногой.

Пинает игрушку. Сильно.

Мишка летит. Ударяется о стену.

Взрывается.

Облако пыли. Труха. Гниль.

В облаке что-то мерцает. Светлячки. Тысячи.

Крошечные точки. Ядовито-зеленые. Яркие.

Кружат в воздухе. Хаотично. Потом складываются.

Воронка. Вращается. Медленно. Затягивает.

Воздух. Звук. Свет.

Ретта чувствует тяжесть. В голове. Пустоту.

Мысли расползаются. Как вода сквозь пальцы. Утекают.

Имена забываются. Лица размываются.

Кто он? Где? Зачем?

Саори кричит. Прикрывает лицо руками.

– Он ест наши воспоминания!

Голос испуганный. Отчаянный.

– Не только старые! Сейчашние тоже!

Воронка вращается быстрее. Затягивает сильнее.

– Он оставит нас пустыми оболочками!

Ретта борется. Сопротивляется. Цепляется за мысли.

Её имя. Саори. Жена. Ребенок. Колодец.

Смотрит вниз. Лужа на полу. Грязная. Мутная.

Видит отражение. Не свое.

Детское лицо. Но его глаза. Его черты. Младенческие.

Смотрит на него. С укором. С болью.

Рот на отражении открывается. Шевелится.

Голос Саори. Но слова чужие.

– Папа, почему ты меня не искал?

Удар. В грудь. В разум. В самое сердце.

Что-то внутри ломается. Рушится.

Не ярость. Не отчаяние.

Слепая животная потребность. Выжить. Бороться.

Ретта оглядывается. Ищет оружие.

Видит. Лом. Ржавый. Валяется у стены.

Хватает. Тяжелый. Холодный.

Разворачивается к фреске. К расплывшейся фигурке ребенка.

Черное пятно. Пульсирующее. Живое.

Замахивается. Широко. Сильно.

С диким криком вонзает лом в стену. В самый центр пятна.

Металл входит в камень. Глубоко. Раствор трещит. Крошится.

Раздается звук.

Не крик. Не удар.

Глухой хлопок. Вакуум. Воздух втягивается внутрь.

Светлячки гаснут. Мгновенно. Все сразу.

Темнота полная. Потом фонарь снова светит.

Давление исчезает. Спадает. Воздух легче.

Ретта тяжело дышит. Смотрит на лом в стене.

Тянет. Выдергивает. Раствор осыпается.

В стене дыра. Не маленькая. Широкая.

Из неё хлынул воздух. Ледяной. Свежий. Чистый.

За стеной темнота. Тоннель. Узкий. Низкий.

Которого не было на их схемах.

Саори подходит. Смотрит в дыру. Потом на Ретту.

– Что ты наделал? – шепчет она.

Ретта смотрит на лом в руке. Окровавленный.

Но не кровь. Что-то темное. Волокнистое.

Как старая ткань. Или высохшая пуповина.

Смотрит на Саори. Глаза горят.

– Проложил новый путь, – голос хриплый. Твердый.

Указывает на тоннель.

– Он не хочет отпускать? Хорошо.

Шаг к дыре в стене.

– Мы не убегаем. Мы идем вглубь.

Оборачивается к Сайори.

– В самое сердце его боли. И разрываем его изнутри.

Пауза.

– Или становимся его пищей. Другого выхода нет.

Поворачивается. Пригибается. Входит в тоннель.

Темнота поглощает его. Фонарь светит впереди. Слабо.

Саори стоит. Колеблется. Секунда.

Смотрит на колодец. На фреску. На расплывшееся пятно.

Потом на тоннель. Куда ушел Ретта.

В глазах что-то вспыхивает.

Не призрачный свет. Человеческий огонь.

Огонь матери. Идущей за своим ребенком.

Даже если это ведет в ад.

Даже если это конец.

Она наклоняется. Входит в тоннель. Следом за ним.

Темнота смыкается.

Колодец остается позади. Пустой. Молчаливый.

Только капли стекают по стенам.

Только тени сползаются к центру.

Только плач. Тихий. Далекий. Бесконечный.

А они идут дальше.

По узкому тоннелю. Вглубь.

Туда, где нет карт.

Туда, где нет света.

Туда, где ждет сердце боли.

Их боли. Его боли.

Ретта впереди. Лом в руке. Фонарь светит.

Сайори позади. Рука касается его спины. Ориентир.

Идут молча. Дышат тяжело.

Тоннель узкий. Стены каменные. Влажные.

Потолок низкий. Приходится пригибаться.

Пахнет сыростью. Землей. Чем-то старым. Забытым.

Глава 16: КРОВЬ ИЗ УШЕЙ

Тоннель за проломом не похож на коллектор.

Не бетон. Не кирпич. Не камень.

Живой.

Стены пульсируют. Медленно. Ритмично. Как вены под кожей.

Покрыты влажной пленкой. Блестящей. Липкой.

Воздух густой. Сладковатый. Спертый.

Как в легких. Как внутри чего-то дышащего.

Ретта идет первым. Фонарь в руке. Лом в другой.

Сайори держится за его куртку. Сзади. Крепко.

Фонарь выхватывает детали. Жуткие.

В стенах что-то замуровано.

Игрушки. Плюшевые. Пластиковые. Гнилые.

Детская одежда. Распашонки. Ползунки. Грязные.

Бутылочки. Соски. Погремушки.

Как в гигантской утробе. Гробнице.

Ретта останавливается. Смотрит на стену.

Плюшевый заяц торчит из пленки. Наполовину. Один глаз отсутствует.

Протягивает руку. Касается.

Стена теплая. Влажная. Дрожит под пальцами.

Отдергивает руку. Отвращение. Ужас.

– Идем дальше, – шепчет Сайори.

Они идут. Молча. Медленно.

Тоннель узкий. Извилистый. Спускается вниз.

Сначала заложило уши.

Ретта трясет головой. Давление. Неприятное.

Потом звенит. Тихо. Высоко.

Звон нарастает. Громче. Пронзительнее.

Превращается в визг. Режущий. Невыносимый.

Исходит не извне. Изнутри. Из черепа.

Ретта останавливается. Роняет фонарь. Хватается за голову.

– Перестань! – кричит Саори. Падает на колени.

Держится за голову. Качается. Стонет.

Ретта смотрит на неё. Сквозь боль.

Из её ушей течет что-то. Не кровь.

Черный песок. Блестящий. Мелкий.

Сочится каплями. Стекает по шее. По плечам.

Как измельченный уголь.

Ретта касается своих ушей. Пальцы мокрые.

Смотрит. Алая кровь. Настоящая.

Боль не физическая. Глубже.

С каждым ударом сердца в голове вспышки.

Воспоминания. Чужие. Не его.

Солнечный луч в окне. Яркий. Теплый.

Мамин голос. Нежный. Поющий колыбельную.

Вкус молока. Сладкий. Знакомый.

Потом резкая боль. Темнота. Падение.

Глубокий колодец. Бесконечный. Холодный.

Вспышка. Другое воспоминание.

Игрушка в руках. Плюшевый мишка. Любимый.

Смех. Детский. Радостный.

Потом крик. Чужой. Взрослый. Злой.

Удар. Темнота. Падение. Снова колодец.

Еще вспышка. И еще. И еще.

Разные дети. Разные моменты. Одинаковый конец.

Боль. Темнота. Забвение.

Ретта падает на колени. Рядом с Саори.

Кровь течет из ушей. Горячая. Липкая.

– Он не один, – скрипит зубами. Шепчет.

Смотрит на Саори. Черный песок на её лице.

– Здесь их много. Всех, кого стерли.

Голос надрывный. Хриплый.

– Всех забытых детей. И наш… он здесь главный.

Сжимает кулаки. Ногти впиваются в ладони.

– Самый первый. Самый сильный.

Сайори поднимает голову. Смотрит на него. Понимание в глазах.

– Он их собрал, – шепчет она.

Черный песок стекает по шее. Блестит.

– Он не хочет быть один в своей боли.

Голос дрожит.

– Он создал семью. Из таких же, как он.

Смотрит в темноту тоннеля.

– И теперь он хочет нас в свою семью.

Визг в ушах внезапно меняется.

Становится тише. Мягче.

Превращается в шепот.

Тысячи голосов. Детских. Тонких. Нежных.

Нашептывают. Одно и то же. Хором.

«Останьтесь. Будьте нашими папой и мамой. Здесь не больно. Здесь тихо. Здесь мы все вместе».

Шепот сладкий. Убаюкивающий. Теплый.

Ретта чувствует, как воля тает. Сопротивление слабеет.

Хочется лечь. Закрыть глаза. Отпустить.

Позволить этой темной плоти обнять. Укрыть. Успокоить.

Смотрит на Саори.

Она улыбается. Сквозь слезы из черного песка.

Глаза закрываются. Тело расслабляется.

Она поддается.

Ретта встряхивает её. Резко. Сильно.

– Нет!

Голос хриплый. Отчаянный.

– Это ложь! Они не живые!

Трясет её. Смотрит в глаза.

– Они – эхо боли! Мы должны разорвать это!

Сайори открывает глаза. Медленно. Улыбка не исчезает.

– А если не можем? – голос детский. Обиженный.

Смотрит на него. Пусто.

– Если единственный способ быть с ним – это стать как они?

В этот момент тоннель меняется.

Стены сдвигаются. Смыкаются. Образуют круглую камеру.

Не большую. Тесную. Душную.

В центре лежит кукла.

Огромная. В человеческий рост.

Точная копия той, что была у Саори в алтаре.

Из груди торчит нож. Тот самый. Ржавый. Окровавленный.

Вокруг куклы сидят силуэты.

Полупрозрачные. Размытые. Детские.

Обнимают колени. Качаются. Тихо.

Один силуэт четче других. Поднимает голову.

У него глаза Саори. Цвет. Форма. Взгляд.

Смотрит на них. Губы шевелятся. Беззвучно.

– Мама. Папа. Играйте с нами.

Саори делает шаг вперед. Как загипнотизированная.

Рука тянется к силуэту. Медленно. Неотвратимо.

Ретта понимает. Мгновенно. Ясно.

Если она коснется – останется здесь навсегда.

Действует не думая. Инстинкт.

Выхватывает из кармана зажигалку. Дешевая. Пластиковая.

Срывает с шеи шарф. Пропитанный кровью. Потом.

Поджигает.

Огонь вспыхивает. Не желтый. Не оранжевый.

Зеленый. Ядовитый. Яркий.

– ТЫ БОИШЬСЯ ОГНЯ? – кричит Ретта.

Размахивает горящим шарфом. Факелом.

– ТЫ БОИШЬСЯ СВЕТА?

Шагает к кукле. К силуэтам.

– ТЕБЯ УБИЛА ТЕМНОТА, НО ТЫ СТАЛ ЕЮ САМ!

Детские силуэты завизжали. Высоко. Пронзительно.

Отпрянули. Отползли к стенам. Дрожат.

Стены камеры затрепетали. Пульсация ускорилась. Хаотичная.

Пламя лижет куклу. Зеленое. Жадное.

Кукла начинает плавиться. Медленно. Ткань чернеет. Дымится.

Запах. Сладкий. Тошнотворный.

Паленая вата. И что-то еще. Детские волосы. Горелая плоть.

Сайори очнулась. Отдергивает руку. Смотрит на неё. Ужас.

– Веди! – кричит Ретта.

Смотрит на неё. Глаза горят.

– Веди к нему! К настоящему!

Указывает на стены.

– Ты же чувствуешь его!

Саори закрывает глаза. Концентрируется.

Красная нить на мизинце. Невидимая для других. Натягивается.

Как струна. Тугая. Дрожащая.

Рывок вперед. Указывает направление.

Одна из стен. Справа. Пульсирует сильнее.

Саори открывает глаза. Указывает.

– Там!

Ретта бросается к стене. Факел в руке. Пламя зеленое.

Ударяет огнем по пульсирующей плоти.

Стена вскрикнула. Человеческим голосом. Детским.

Разверзлась. Разорвалась. Края трепещут.

За ней шахта. Узкая. Почти вертикальная.

Уходит вниз. В кромешную тьму. Бесконечную.

Оттуда запах. Озон. Электричество. Одиночество.

Ретта хватает Сайори за руку. Крепко.

– Вниз. Только вниз.

Смотрит в её глаза. Последний раз.

– Вместе.

Сайори сжимает его руку. Кивает.

– До конца.

Они прыгают.

В черную пасть. В шахту. В тьму.

Зеленое пламя факела мелькает. Гаснет.

Тьма поглощает их.

Падение.

Долгое. Бесконечное.

Ветер свистит в ушах. Холодный. Режущий.

Стены шахты мелькают. Близко. Опасно.

Ретта держит Сайори. Не отпускает.

Падают вместе. Вниз. Глубже.

Глава 17: УЗОР ИЗ ТОЧЕК

Падение было недолгим.

Приземлились во что-то мягкое. Холодное. Вязкое.

Как груда мокрых осенних листьев. Прелых. Скользких.

Темнота абсолютная. Глухая. Слепая.

Фонарь разбился при падении. Стекло звякнуло. Погасло.

Только тлеющий кончик шарфа в руке Ретты. Зеленое свечение. Жуткое.

Хватает на пару метров. Не больше.

Ретта поднимается. Медленно. Осторожно.

Под ногами что-то хрустит. Шуршит. Проваливается.

Сайори рядом. Встает. Держится за его плечо.

Смотрят вокруг. Насколько позволяет свет.

Огромный подземный зал. Нет. Не зал.

Гнездо.

Сложенное из всего, что связано с детством.

Истлевшие коляски. Колеса ржавые. Ткань гнилая.

Поломанные кроватки. Прутья погнутые. Матрасы в плесени.

Горы книжек-раскрасок. Страницы размокшие. Слипшиеся.

Тысячи плюшевых игрушек. Сшитых вместе. В одну массу.

Гигантскую. Бесформенную. Ужасающую.

В центре гнезда, под куполом из сплетенных корней и проводов, висит нечто.

Ретта поднимает руку с тлеющим факелом. Выше.

Свет падает на центр.

Не призрак. Не ребенок.

Кокон. Из мертвой кожи. Серой. Пергаментной.

Пульсирует. Дышит. Живет.

Оплетен красными нитями. Тысячами. Как корни проросли сквозь плоть.

Тянутся в потолок. В стены. В пол. Паутиной.

Внутри кокона плавает тень. В густой темной жидкости.

Человеческая форма. Скрюченная. Нерожденная.

Но огромная. Как ребенок, который рос тридцать лет. Внутри мертвой утробы.

Сердце бьется. Где-то внутри. Медленно. Глухо.

С каждым ударом нити вспыхивают. Красным. Как кровь по венам.

Сайори выдыхает. Голос дрожит.

– Он здесь. Весь. Целиком.

Смотрит на кокон. Не отрывая взгляда.

– Он не умер. Он… застрял. Между рождением и смертью.

Шаг ближе.

– И теперь он ловушка. Для всех, кто не отпустил.

– Это его настоящее тело.

Ретта поднимает руку с факелом. Выше. Осматривает стены.

Зеленый свет дрожит. Мерцает. Выхватывает детали.

Узоры. На стенах. На потолке. На самой плоти гнезда.

Не нарисованные. Выжженные. Или выросшие.

Тончайшие. Паутинообразные. Рисунки из трещин. Прожилок. Плесени.

Повторяют что-то знакомое.

Ретта всматривается. Щурится.

Карта. Района.

Улицы. Дома. Парки. Переулки.

Все точно. Детально. Безошибочно.

В пяти ключевых точках узоры сходятся. Особенно густо.

Образуют темные звезды. Плотные. Пульсирующие.

– Он картограф, – шепчет Ретта.

Голос хриплый. Пораженный.

– Он не просто страдал. Он… запоминал. Всё.

Обводит факелом стены.

– Каждый дом, откуда забрали ребенка. Каждое место боли.

Смотрит на узоры. На карту.

– Он рос и рисовал карту своей тюрьмы. На своей шкуре.

Сайори медленно подходит к висящему мешку-плоду.

Не боится. На лице гипнотическая жалость.

Протягивает руку. Почти касается.

– Это… наш сын.

Голос тихий. Нежный. Материнский.

– Не его дух. Его незаконченное, неотпущенное тело.

Смотрит на нити. На вспышки по ним.

– Они не убили его. Они… превратили.

Оборачивается к Ретте.

– В якорь. В живую петлю проклятия. Он держит здесь всех, кто забыл своих детей.

Слезы на щеках. Черные. Как песок.

– Он питается забвением других, потому что сам стал воплощенным Забвением.

Ретта смотрит на свои руки. Крошечные синяки. Точечные.

Появились после колодца. Не заметил тогда.

Теперь горят. Слабым синим светом.

Подносит руку к узору на стене. Ближе.

Синяки совпадают. С точками схода линий. С темными звездами.

Он не был отмечен. Он был ключом.

Живым ключом к этой карте.

Плод в мешке внезапно шевельнулся.

Медленно. Плавно. Жидкость внутри заколебалась.

Большие мутные глаза открылись. Глаза Саори. Цвет. Форма.

Уставились на них. Неморгающие.

Рот, похожий на щель, открылся.

Звука нет. Тишина.

Но в сознание прорвалась волна.

Не боли. Не гнева.

Немой вселенский вопрос. Полный тоски. Недоумения.

«ПОЧЕМУ?»

Одно слово. Громовое. Детское. Безутешное.

И вместе с вопросом – предложение.

Образ. Яркий. Теплый. Манящий.

Они трое. Здесь. Вместе. Навсегда.

Он будет их оберегать. Они будут его целовать на ночь.

Семья. В вечной теплой темноте.

Без боли. Без прошлого. Без мира, который предал.

Сердце Саори дрогнуло. Лицо смягчилось.

Протягивает руку. К мешку. Чтобы коснуться.

– Нет, – говорит Ретта.

Не ей. Плоду. Твердо.

– Это не жизнь. Это мумия в банке.

Смотрит на мешок. На глаза внутри.

– Ты не ребенок. Ты – его надгробие.

Голос жестче.

– И мы не будем твоими жрецами.

Смотрит на свою руку. На горящие синяки-точки.

Потом на пять темных звезд на карте-узоре.

Понимание. Мгновенное. Ясное.

Чтобы освободить сына, нужно не разорвать нить.

Нужно сжечь карту. Уничтожить узор боли.

Который он выткал вокруг себя.

Ретта смотрит на Саори. Последний раз.

– Прости.

Ударяет тлеющим факелом по ближайшей стене.

В самое скопление узоров. В темную звезду.

Зеленое пламя вспыхивает. С жадным шипом.

Побежало по линиям карты. Как по фитилю. Быстро.

Комната осветилась. Адским мерцающим светом.

Плод в мешке затрепетал. Дернулся.

Не от боли. От страха.

Его творение. Его мир. Уничтожают.

– Что ты делаешь?! – кричит Саори.

Голос отчаянный. Испуганный.

– Даю ему выбор! – кричит Ретта в ответ.

Поджигает еще одну стену. Факелом. Яростно.

– Остаться в своей боли или уйти с нами!

Огонь разрастается. Жадно. Зелено.

– Но уйти по-настоящему!

Смотрит на плод. На дрожащий мешок.

– Вспомнить, что значит быть сыном, а не богом забвения!

Огонь пожирает узор. Линии чернеют. Осыпаются.

Гнездо начинает рушиться. Игрушки падают. Коляски переворачиваются.

Мешок-плод сжимается. Медленно. Болезненно.

Испускает звук. Тихий. Похожий на писк мыши.

В этом звуке не укор. Не гнев.

Просьба. Детская. Беспомощная.

Сайори рыдает. Подбегает к трепещущей оболочке.

Прижимается. Обнимает мешок. Нежно.

– Я здесь. Мама здесь.

Голос сквозь слезы. Дрожащий.

– Идем домой.

Ретта объят пламенем. Зеленым. Жарким.

Сжигает карту. Детского ада. Узор боли.

Видит, как нити, связывающие плод с потолком, отваливаются.

Одна за другой. Сухие. Ломкие. Мертвые.

Мешок сморщивается. Темнеет.

Из него вырывается что-то. Крошечное. Яркое.

Сгусток света. Похожий на падающую звезду.

Устремляется к Сайори. Быстро. Прямо.

Она раскрывает объятия. Принимает.

Свет касается её груди. Входит. Растворяется.

Пустое запястье Сайори, где была красная нить, вспыхивает.

Тонкая золотая полоска обвивает его. Теплая. Живая.

Потом обвал.

Крыша рушится. Корни падают. Провода рвутся.

Тьма поглощает все.

Ретта падает. Сайори рядом.

Обломки сыплются. Гремят. Погребают.

Тишина.

Не мертвая тишина Зоны.

Тишина после бури.

Живая. Дышащая. Свободная.

Глава 18: ЗАСЫПАННЫЙ КОЛОДЕЦ

Ретта открыл глаза в темноте.

Не стерильной. Не пустой.

Настоящей. Сырой. Давящей.

Во рту вкус земли. Ржавчины. Крови.

Лежит на груде щебня. Сверху сыплется песок. Медленно. Постоянно.

Не может вдохнуть полной грудью. Что-то давит на ребра.

Шевелит пальцами. Левая рука. Правая. Ноги.

Всё работает. Болит. Но работает.

Последнее, что помнит – обвал в гнезде. Крик Саори. Падение. Свет.

Потом темнота.

– Сайори? – голос хриплый. Шепот. Темнота поглощает звук.

Тишина. Долгая. Тяжелая.

Потом стон. Справа. Слабый.

Ретта ползет на звук. По щебню. Острому. Режет ладони.

Руки нащупывают ткань. Холодную кожу. Волосы.

Она лежит. Придавлена чем-то. Тяжелым.

Ретта ощупывает. Обломок дерева. Бревно. Поперек её ног.

Упирается. Толкает. Тяжело. Не сдвигается.

Еще раз. Сильнее. Мышцы напрягаются. Дыхание рваное.

Бревно поддается. Скользит. Падает в сторону. Грохот.

– Жив? – её голос слабый. Но ясный.

– Жив. – Ретта садится. Тяжело дышит. – Где мы?

– В настоящем колодце. Том самом.

Пауза. Кашель.

– Только… его засыпало. После обвала.

Ретта ощупывает пространство вокруг.

Каменные стены. Влажные. Холодные. Узко.

Потолка не чувствует. Высоко. Или завалено.

Сверху не видно света. Ничего. Глухая темнота.

Воздух спертый. Пахнет гнилью. И чем-то еще.

Сладковатым. Как разлагающиеся цветы. Приторным.

Помогает Саори встать. Она стонет. Хватается за ногу.

– Больно?

– Терпимо.

Стоят рядом. В темноте их лица не видны. Только близость чувствуется.

– Он здесь, – говорит Саори негромко. – Чувствуешь?

Ретта замирает. Прислушивается.

Не холод. Наоборот. Духота.

Как в детской комнате. С закрытой дверью. Без окон.

Тишина. Густая. Плотная.

В ушах начинает звенеть. От тишины. От давления.

Внезапно в углу что-то шевелится.

Не крыса. Больше.

Раздается звук. Тяжелое мокрое дыхание. Хриплое.

Ретта замирает. Сайори хватает его за руку. Крепко.

Из темноты выползает что-то.

Игрушка. Плюшевый мишка.

Но размером с собаку. Большой. Мокрый.

Шкура блестит. Как покрытая слизью. В полной темноте видно.

Тащится к ним. Медленно. Упорно.

С каждым движением из рта капает черная жидкость. Густая.

– Это не он, – шепчет Сайори. – Это его боль. Материализуется.

Мишка подползает ближе. Метр. Полметра.

Ретта отшатывается. Спиной к стене. Камень холодный.

Пути назад нет.

– Что делать? – голос срывается.

– Говори с ним.

– С игрушкой?!

– С тем, что за ней!

Ретта смотрит на приближающуюся тварь. Горло сжимается.

Нервы сдают.

– Отстань! – кричит он. Голос громкий. Резкий.

Мишка останавливается. Замирает.

– Мы пришли тебя искать! Мы не враги!

Стеклянные глаза отражают что-то. Бледное пятно. Его лицо.

Голова игрушки поворачивается. Неестественно. Резко. На сто восемьдесят градусов.

Из горла вырывается звук.

Не рык. Не писк.

Детский плач. Искаженный. Замедленный. Жуткий.

Из темноты за игрушкой выходит фигура.

Маленькая. Ростом с ребенка.

Совершенно черная. Вырезанная из мрака.

Без лица. Только два провала. Угольные. На месте глаз.

– Мама? – раздается голос.

Не из фигуры. Отовсюду.

Из камней. Из воздуха. Из их голов.

– Папа?

Сайори ахает. Рука дрожит.

– Мы здесь, – выдыхает она. – Мы пришли.

Черная фигура делает шаг вперед.

Игрушка-мишка разваливается. Лужа черной жижи. Растекается.

– Почему вы меня забыли? – спрашивает голос.

Без злости. Без гнева.

Только обида. Бесконечная. Детская.

– Я так долго ждал. Здесь. В темноте.

Пауза.

– Я звал. Вы не слышали.

Ретта чувствует влагу на щеках. Теплую. Соленую.

Слезы. Но он не плачет. Не сознательно.

Что-то внутри плачет. Само.

– Нас заставили забыть, – говорит он. Голос срывается. – Это не наша вина.

– Всякая вина – ваша, – отзывается голос.

Холодный. Ровный. Детский и старый одновременно.

– Если любили по-настоящему – не забыли бы. Никто не заставил бы.

Фигура протягивает руку. Черный бесформенный отросток. Тянется.

– Останьтесь со мной. Навсегда. Тогда я прощу.

Стены колодца шевелятся. Живые.

Из щебня ползут другие игрушки.

Куклы с выколотыми глазами. Машинки со сломанными колесами.

Все мокрые. Все тянутся к ним. Руки. Колеса. Части.

Сайори делает шаг вперед. К черной фигуре.

– Нет, – говорит она твердо. – Мы не останемся.

Голос сильнее. Увереннее.

– И ты не останешься. Мы выведем тебя отсюда.

– Нельзя, – просто говорит голос. – Я – часть этого места.

Фигура неподвижна.

– Я и есть этот колодец. Если я уйду – он рассыплется.

Пауза.

– И вы рассыплетесь.

Ретта смотрит на Сайори. В темноте не видно глаз. Только силуэт.

Но чувствует её решимость. Жесткую. Непреклонную.

– Тогда мы разгребаем завал, – говорит он. – Не сверху. Изнутри.

Наклоняется. Хватает камень. Острый. Тяжелый.

– Мы раскапываем этот проклятый колодец камня за камнем.

Швыряет камень вверх. Слепо. В темноту.

– Пока не увидим небо.

Камень ударяется о черную фигуру. Проходит насквозь.

Фигура дрогнула. Как мираж. Как рябь на воде.

– Ты не можешь тронуть то, чего нет, – говорит голос. – Я – тень. Воспоминание о боли.

– Тогда мы дадим тебе другую память! – кричит Сайори.

Подходит ближе. Почти вплотную к фигуре.

– Я отдаю тебе свое обещание.

Прижимает руку к груди. К сердцу.

– То, которое дала, когда носила тебя под сердцем.

Голос дрожит. Но не слабеет.

– Обещание любить. Даже если ты его не слышал.

Протягивает руку к фигуре. Раскрывает ладонь.

На ладони ничего нет. Пусто.

Но в воздухе что-то меняется.

Запах. Другой. Теплый. Чистый.

Молоко. Детская присыпка. Свежее белье.

Черная фигура отпрянула. Резко.

– Не надо… – голос дрожит. Впервые. – Это больно.

– Любовь иногда болит, – говорит Ретта.

Встает рядом с Саори. Плечом к плечу.

– Я отдаю тебе свой страх.

Выдыхает. Медленно. Полностью.

– Страх стать отцом. Страх не справиться.

Дыхание в холодном воздухе превращается в туман. Серый. Легкий.

– Я держал его в себе. Он съел меня изнутри. Забирай.

Туман обвивает черную фигуру. Окутывает.

Фигура начинает меняться.

Чернота слезает. Как старая кожа. Лоскутами.

Из-под неё проступает что-то бледное. Полупрозрачное.

Не мальчик. Не ребенок.

Очертание младенца. Крошечного. Не рожденного.

Игрушки вокруг замирают. Потом рассыпаются. В пыль. Тихо.

– Небо… – шепчет видение. Голос тонкий. Слабеющий.

– Я хочу увидеть небо.

Сверху, сквозь завал, пробивается луч.

Тонкий. Как нить. Слабый.

Падает прямо на фигуру младенца.

Он поднимает лицо. Размытое. Неясное.

На миг Ретта видит черты. Свои скулы. Глаза Сайори.

– Простите, – шепчет голос.

И растворяется в луче. Медленно. Полностью.

Луч гаснет.

Темнота снова полная. Глухая.

Но тишина другая. Не давящая. Пустая. Спокойная.

Сайори опускается на колени. Рыдает.

Тихо. Беззвучно. Тело содрогается. Спазмами.

Ретта стоит над ней. Смотрит в темноту. Видит её силуэт.

Усталость чудовищная. Облегчение странное.

Они дали ему уйти. Не привязали. Отпустили.

Сверху сыплется земля. Песок. Щебень.

Завал осыпается. Сам. Медленно.

Света становится больше. Серого. Тусклого.

Где-то высоко виднеется клочок неба. Далекий.

– Пора выбираться, – говорит Ретта хрипло.

Помогает ей подняться. Она тяжелая. Обессиленная.

– Пока это место не решило, что мы слишком ему понравились.

Они начинают карабкаться. По осыпающемуся склону.

К далекому недостижимому свету дня.

Руки скользят. Камни острые. Кровь на ладонях.

Но идут. Вверх. К небу. К жизни.

Глава 19: СТЕНА ИЗ ЛИЦ

Они выползли из колодца не в том дворе.

Вокруг не знакомые дома. Заброшенные корпуса. Старая больница.

Высокие здания с выбитыми окнами. Заросшие диким виноградом. Плющом.

Колодец зияет посреди парка. Заросшего бурьяном. Крапивой.

Утро. Туманное. Сырое. Серое.

Они сидят на земле. Отдышаться. Одежда в грязи. В черных подтеках. Странных.

Ретта тяжело дышит. Руки трясутся. Ладони в крови. Порезы от камней.

Сайори рядом. Голова опущена. Волосы грязные. Спутанные.

– Где это? – спрашивает Ретта.

Голос хриплый. Сухой.

Сайори поднимает голову. Смотрит на больничные корпуса.

– Периферия зоны. Но не физической.

Пауза. Кашляет.

– Той, что в голове. Место общих кошмаров.

Указывает на ближайшее здание.

– Смотри.

Ретта следует взглядом.

На стене, на уровне второго этажа, лица.

Не рисунки. Не граффити.

Настоящие. Будто люди вмурованы в кирпич.

Десятки лиц. Мужчины. Женщины. Разного возраста.

Все с открытыми глазами. Все смотрят на них.

Не моргают.

Ретта вскакивает. Резко. Отшатывается.

Хуже, чем в колодце. Хуже, чем плод в мешке.

– Что это?

Голос срывается. Ужас.

Сайори медленно встает. Смотрит на стену.

– Те, кто не смог уйти.

Голос ровный. Усталый.

– Чьи дети – их боль, вина, страхи – оказались сильнее.

Шаг к зданию.

– Они стали частью пейзажа. Вечными наблюдателями.

Одно из лиц на стене шевелится.

Пожилая женщина. Морщинистая. Серая.

Губы двигаются. Медленно. Неестественно.

Шепот. Сухой. Как шелест листьев.

«Бегите… пока можете…»

Звук доносится не из стены. Из воздуха. Из их голов.

Ретта хватает Сайори за руку. Тянет назад.

– Пошли отсюда! Немедленно!

Сайори вырывается. Резко. Смотрит на него.

– Мы не можем их оставить.

– Ты сошла с ума? Мы еле сами выкарабкались!

Сайори качает головой. Смотрит на стену. На лица.

– Он отпустил нас не просто так.

Касается своего запястья. Золотая полоска еще видна. Тусклая.

– Он дал пропуск. Через свою территорию.

Смотрит на Ретту.

– Мы можем пройти там, где другие застряли. Мы можем… вытащить кого-то.

Ретта хочет спорить. Орать. Тащить её силой.

Но смотрит на лицо женщины на стене.

В её глазах нет надежды. Только тоска.

Глубокая. Застывшая. Мертвая.

Та самая, что была в глазах Сайори. Когда он впервые увидел её. В баре.

– Как? – спрашивает он. Тихо.

Сайори оборачивается к зданию.

– Нужно найти их ядро. То, что держит здесь.

Сжимает кулаки.

– И разбить его. Но будь осторожен.

Смотрит на него серьезно.

– Если тронешь чужую боль – она может прилипнуть к тебе.

Они входят в здание.

Дверь ржавая. Скрипит. Еле открывается.

Внутри пахнет плесенью. Формалином. Гнилью.

Стены исписаны детскими каракулями.

Но рисунки шевелятся. Перетекают друг в друга. Живые.

Коридор длинный. Узкий. Темный.

Вдоль стен стоят больничные койки. Старые. Ржавые.

На каждой лежит бесформенная масса. Темная. Пульсирующая.

Постанывает. Тихо. Жалобно.

Ретта старается не смотреть. Идет за Сайори.

Она идет как сомнамбула. Ведомая чем-то невидимым.

Останавливается у двери. Табличка на ней: «Ординаторская».

Буквы выцветшие. Кривые.

– Здесь, – шепчет Сайори. – Её боль.

Ретта смотрит на дверь. Не хочет открывать.

Но Сайори уже толкает её.

За дверью не кабинет.

Детская комната.

Игрушки на полках. Кроватка в углу. Погремушки. Мобиль.

Все покрыто толстым слоем пыли. Паутиной.

В центре комнаты кресло-качалка. Старое. Деревянное.

В нем сидит женщина. Та самая. Со стены.

Настоящая. Из плоти. Но полупрозрачная. Как проекция.

Качает на руках сверток. Из окровавленных пеленок.

– Моя девочка, – бормочет она. Монотонно. Бесконечно.

– Моя маленькая. Я не уберегла. Не уберегла.

Сайори стоит в дверях. Тихо спрашивает:

– Что случилось?

Женщина поднимает глаза. Пустые. Мутные.

– Больница. Ошибка.

Голос механический. Заученный.

– Они сказали – мертворожденная. Забрали. Не дали посмотреть.

Качается сильнее.

– Не дали попрощаться. А я чувствую, что она дышала.

Прижимает сверток к груди. Крепко.

– Что они её…

Из пеленок сочится кровь. Алая. Свежая.

Капает на пол. Но лужицы не образуются.

Кровь исчезает. Впитывается в доски. Мгновенно.

Ретта смотрит на сверток. На пеленки.

– Она держит не ребенка, – говорит он тихо.

Смотрит на Сайори.

– Она держит свою вину. И свою ярость.

Сайори кивает. Медленно подходит к креслу.

Встает на колени перед женщиной.

– Дайте мне её, – говорит мягко.

Женщина вздрагивает. Прижимает сверток сильнее.

– Нет! Вы заберете! Как они!

Голос резкий. Испуганный. Детский.

– Я не заберу, – говорит Сайори. Терпеливо.

– Я помогу вам её отпустить.

Протягивает руки. Открытые ладони.

– Ей больно. Вам больно. Так нельзя вечно.

Женщина смотрит на неё. Долго. Неподвижно.

В глазах проблеск. Понимания. Или надежды.

Очень медленно, дрожащими руками, протягивает сверток.

Сайори принимает. Осторожно. Бережно.

Он легкий. Ужасающе легкий. Почти невесомый.

Разворачивает пеленки. Медленно. Слой за слоем.

Внутри нет тела. Нет младенца.

Только инструменты. Хирургические. Ржавые.

Зажим. Ножницы. Скальпель.

Покрыты засохшей кровью. Коричневой. Старой.

Сайори поднимает взгляд на женщину.

– Видите? Это не она.

Голос тихий. Твердый.

– Это то, что её забрало.

Разворачивает пеленки полностью. Показывает инструменты.

– Вам нужно простить не себя. Вам нужно проклясть их.

Смотрит в пустые глаза.

– И тогда это отпустит вас обоих.

Женщина качается. Сильнее. Быстрее.

Слезы текут по щекам. Медленные. Густые.

– Проклясть… да.

Голос меняется. Крепнет. Наполняется яростью.

– Я проклинаю. Я проклинаю их холодные руки.

Руки сжимаются в кулаки.

– Их лживые речи. Пусть их инструменты обратятся против них.

Голос громче. Резче.

– Пусть их боль будет в десять раз сильнее моей!

Как только слова произнесены, инструменты в руках Сайори дрогнули.

Начали рассыпаться. В пыль. Рыжую. Ржавую.

Комната задрожала. Стены затряслись.

Игрушки падают с полок. Превращаются в труху. В прах.

Кроватка разваливается. Прутья гнутся. Ломаются.

Женщина в кресле меняется.

Обретает цвет. Плотность. Четкость.

Больше не призрак. Почти живая.

– Спасибо, – выдыхает она.

Голос человеческий. Настоящий.

– ТеперЬ я могу пойти искать её по-настоящему.

Смотрит куда-то вдаль. Сквозь стены.

– Не здесь. Там.

Встает из кресла. Медленно. Неуверенно.

Делает шаг к двери. Потом еще.

Проходит мимо Сайори. Мимо Ретты.

Выходит в коридор.

Растворяется в тумане. Постепенно. Полностью.

Ретта выглядывает в коридор. Смотрит на стену снаружи.

Лицо женщины на кирпичах треснуло. Осыпалось.

Осталась только чистая стена. Пустая.

– Один, – говорит Сайори, поднимаясь.

Смотрит на коридор. На другие двери.

– Остались еще десятки.

Ретта смотрит на неё. Долго.

Странное чувство охватывает его.

Не страх. Не ужас.

Уважение. И ледящая мысль.

Что если их ребенок в колодце не был уникальным?

Что если этот мир – братская могила неотпущенных мук?

Материнских. Отцовских. Детских.

Всех, кого стерли. Забыли. Похоронили живьем.

Сайори идет к следующей двери. Не останавливается.

– Пойдем, – говорит она.

Ретта следует за ней.

За дверью ждет новая комната. Новый кошмар. Новая боль.

Но теперь они знают ритуал.

Слушать. Принимать. Помогать проклясть виновников.

И отпускать.

С каждой освобожденной душой стена из лиц теряет черты.

Тускнеет. Осыпается.

А вместе с ними тает граница их личной тюрьмы.

Они не просто спасают других.

Они разбирают по кирпичику сам ад, который их держит.

Комната за комнатой.

Дверь за дверью.

Глава